Ледария. Терновая корона

Пролог. Огонь

Не осталось звуков, во тьме плавали какие-то силуэты, тело одеревенело и не получалось шевельнуть даже пальцем. Боль съедала левое плечо и руки, мысли путались. Адемар горел в лихорадке и смотрел над собой, не различая небо.

Гедарт! Где он?

Адемар дёрнулся, но ни один мускул не подчинился, и он остался лежать. Они должны быть здесь вместе, в овраге, куда он смог дотащить сына из огня.

Огонь! В путаном сознании ожила картина: в воздухе взрывается огонь, окружает высоченной стеной, жжет, как в преисподней. Но сейчас огня нет. Ничего нет.

Адемар попытался обшарить землю вокруг себя, но не знал, двигаются ли его руки. Гедарт должен лежать где-то рядом. Он здесь, он спасён, он близко. Он здесь?

«Гед!» Его губы не двинулись. «Гедарт!»

Тишина залепила уши. Глаза не видели того, на что смотрели. Сейчас все ещё ночь? Или он ослеп в том демоническом огне? Даже те, кто его зажег, боялись приближаться к пламени высотой до неба. Только голос вдали, локтей за тридцать, кричал: «Ищите их, ищите Саврайсов!»

Адемар вкладывал всю волю в то, чтобы перевернуться — раз за разом, еще раз, и еще. Но все так же лежал на спине.

«Гед!»

Когда круг пламени стал сужаться, его люди и монахини из Гудама заметались внутри, ища выход. Ни одну лошадь не подтащить было к ревущему огню ни на шаг, латники спешно прыгали с седел. Но каждого, кто пешим бросался через полосу огня, невидимой силой сбивало с ног, и несчастный горел заживо.

«Мой принц!» — подскочил к ним с Гедартом капитан охраны. Стражи взяли их в кольцо, Адемар втянул внутрь монахинь. «Прорываемся!» Толща огня уже набрала шагов семь, они ринулись туда, где горела телега, надеясь укрыться за ней от взора неизвестного врага.

Отряд пробился через жар дальше одиночек, казалось, что двое даже вырвались наружу. Но что-то надавило сверху, потянуло к земле. Если не отступить, их прижмет прямо в пламени.

«Назад!» Невидимая сила потащила и обрушила всех на землю, пятеро упали внутри огня, крича от боли. Адемар поймал пожилую монахиню, чувствуя, как жжет сгоревшие брови и волосы, а Гедарта ударило виском о колесо телеги, и он упал без движения. «Гед!»

Металл доспеха раскалился докрасна и размяк, тело внутри жгло, как в печи. Адемар выхватил нож и принялся лихорадочно срезать все ремешки креплений у себя и у сына. Там, где наруч касался голого запястья, кожу прожгло до кости. Это был не обычный огонь.

Сердце Гедарта билось, он дышал, Адемар обернул его плащом и взвалил на плечо. «Все разом! Быстрее!» У них был шанс только вместе. Что бы ни делали эти демоны, они не могли так легко повалить их всех.

Оставшихся в живых монахинь взяли в середину и отряд вновь бросился вперед, через жар и боль, под дьявольскую давящую силу. Адемар почувствовал, как его стража, его верные люди, давят ему всей массой в спину, как падает один, но руки другого упираются в плечи и толкают наружу. Он схватил кого-то за рукав и потащил за собой. Все разом! Вместе!

Их выплюнуло из огня, всего нескольких человек, на голую землю — снег растопило на милю вокруг. Кожа рук пузырилась, поддоспешник прогорел насквозь, но еще боли не было — она придет позже. Адемар заворочался, стягивая горящий плащ с сына, не видя, что с ним — перед глазами все мерцало, как после яркого солнца. Латник рядом сумел подняться на колени. Что-то свистнуло и с чавком попало в его тело. Это был арбалетный болт, это были люди, связавшиеся с демонами.

Тела вокруг лежали без движения, Адемар пополз, обхватив Геда под мышками. Еще несколько болтов чавкнули в землю рядом с мертвым латником. Не видят. Они толком ничего не видят и стреляют с другой стороны огня.

Шатаясь, Адемар поднялся, крепко сжимая бесчувственного сына, и нетвердыми шагами побежал к деревьям. Удар о ствол, другой — он не видел дороги и едва держался на ногах, качаясь под драгоценным грузом. Через десяток шагов земля вдруг ушла вниз и они покатились по склону.

Внизу был ручей. Вода спасет, на воде нет следов. Он еще мог оценивать реальность, хотя она сыпалась, как песок под пальцами.

Адемар поднял Геда на плечо — красное и мокрое от кровавого ожога — и тяжело зашагал по каменистому руслу. Упал, успев подставить под голову сына ладони, поднялся, заковылял дальше.

Вперед. Вперед. Уйти как можно дальше. Спрятаться, забиться в любую щель. Спрятать Геда. А самому идти. Возможно, идти назад, если погоня близко и это единственный способ спасти мальчика.

Мысли ходили по кругу, сил оставалось всё меньше. Вперед, вперед, ты же силён! Ты гроза хальтов, ты не можешь быть так слаб! Но силы уходили, как из проколотого пузыря. Он зашарил свободной рукой по спине, боясь найти то, что искал. Да, вот он, вот хвост болта с оперением, прошил бок, торчит из поясницы. Кровь пропитывает стеганую ткань и уносит жизнь.

Адемар дошагал до оврага, неглубокого, но темного, заваленного буреломом. Продрался вглубь. Бросил Гедарта под ветви. Теперь он должен выползти отсюда и слушать погоню. Он должен встать с колен и сделать шаг. Он попытался, но упал, и тьма, не дававшая видеть, скрыла и его сознание.

Теперь он чувствовал. Он снова был. Тело мучила жестокая лихорадка, но тьма и тишина не изменились. Где Гедарт? Уцелел ли кто-нибудь? Погас ли проклятый огонь?

Словно откликаясь на его мысли, сбоку зажегся огонек — неясный, маленький, как лампа или факел. Сердце застучало быстрее. Неужели их нашли? А он не может даже сдвинуться с места!

Огонек приблизился, осветив приземистую комнатушку. Кто-то был рядом, но Адемар не слышал ни единого звука. Четыре стены и низкий потолок — большего он не мог разобрать сквозь щелку приоткрытых век. Кто-то склонился над ним — черная фигура с белой головой — и провел мокрой тканью по обожженному плечу. Боль ударила по нервам, но тело даже не дернулось. Вода струйками потекла под спину. Колючие морщинистые руки касалась груди и живота, вода холодила кожу. На нем уже нет обгоревшей одежды, он наг и этот беловолосый старик обмывает его тело. Сердце подскочило к горлу. Он мертв? Он умер там, в овраге? А Гедарт? Гедарт должен быть жив!

Старик промокнул ожог на шее. Светлое пятно его лица, окруженное белыми волосами и бородой, плавало над лицом Адемара. Отец? Это отец? Они в крипте, в этом семейном склепе под собором Сошествия?

«Отец!»

Король осторожно приподнял его голову и обтер затылок. Мутный взгляд успел пробежать по очертаниям собственного тела с красными пятнами ожогов, и наткнулся на узкие низкие стенки с четырех сторон. Где он лежит? Это гроб?

«Отец!»

Грубое полотно укрыло его, как одеяло, движения короля стали быстрыми, он спешно потянул что-то большое, загораживающее свет.

«Отец, я жив!»

Вторая фигура возникла сверху, по-юношески тонкая. Скользнула на его тесное ложе, прижалась и замерла.

«Гед?!»

Король тянул над ними глухую крышку, отрезая от мира и света.

«Забери его! Он жив, жив! Что ты делаешь?! Гедарт жив!»

Адемар кричал, но тишина не нарушалась ни единым звуком, крышка опустилась, свет погас, и они остались одни.

Сын под боком дышал быстро и неглубоко — тревожился, — но не шевелился. Его нужно вытащить отсюда. Любой ценой. Мысли кипели, наскакивая одна на другую, жар в теле пульсировал волнами, ломил кости. Он мертв. Конечно, мертв, иначе что он делает в могиле? Но даже мертвый, он должен спасти сына. Он будет пытаться встать — каждое мгновение. Если не встать, то хотя бы поднять руку и скинуть эту проклятую крышку.

А Гед? Почему Гед не сделает этого? Лежит, как ягненок, покорный злой судьбе. Кто обманул его? Кто сказал быть рядом с погибшим отцом, которого он не любил? Горячечное сознание не находило ответа.

Время текло невыносимо медленно. Тюрьма оцепенелого тела сводила с ума. Гедарт заворочался, сопя. Живым трудно без движения. А сын и так никогда не мог сидеть на месте — юный, энергичный, всегда готов куда-то сорваться и что-то делать. Маленький постреленок. Нет, нет, уже давно не маленький — шестнадцать лет, взрослый человек — но для родителей ведь все иначе. Для него и для Гвенет. Она так мало его видела большим. Слишком мало. Чертов монастырь так далеко! И мальчик не прощает разлуки, уже не простит. Но все же Гед здесь, у него доброе сердце матери, он хранит его умершее тело, отец смыл с него кровь, но сам он не может сказать им ни «спасибо», ни «прости». Что это, его личное Лишение? Или он застрял между Покоем и Лишением — где-то, где душам еще не определили место? Тогда он навечно останется здесь. Душа его не заслужила увидеться с Гвенет, грехи держат на земле. Он сомневался в ней, он обвинял ее, он сгубил ее жизнь. Но не сломил ее дух, она всегда была сильнее его. Благороднее и великодушнее.

Он готов быть здесь. Но только не Гедарт. Нет.

Адемар собрался и вложил в рывок все свои силы. Ничего.

Хорошо, он попытается еще раз.

Старик укутал ноги подолом монашеской рясы, но холод все равно пробирался сквозь ткань. Маленькая лампа освещала строки Писания, старые глаза читали давно выученные слова, сухие губы шептали историю жизни Девина Айста. Чтение дарило покой растревоженной душе, молитвы занимали ум — он надеялся постепенно прийти в себя.

На огне зашипел котелок.

— Сидите, святой отец. Я сам. — Юноша с опаленными бровями и ресницами подскочил с пола и снял их обед с подвеса. Засиделся. Прыгает, как кузнечик, не может сидеть спокойно. Это можно понять.

Юноша разделил жидкую кашу на три миски и одну поставил перед стариком.

— Прочти три раза «Наш хранитель» и «Воззвание». Замедлись.

— Да, святой отец. Обязательно.

Старик знал, что он не прочтет, мальчик не находил себе места. На улицу ему было нельзя, а в доме все мысли занимала беда.

— Как я тебя прокормлю, такого шустрого?

Тот натужно улыбнулся — по-доброму, но совершенно измученно. Взял вторую миску, разбавил кашу водой до состояния полной баланды и задержался у ряда пузырьков на столе.

— А этого, — он указал на склянку с опием, — больше не нужно?

— Нет. Пока нет.

Он сел с миской обратно на пол, показывая старику, чтобы не вставал.

— Сам? Только голову поверни на бок. Еще.

Юноша аккуратно наклонил голову своего отца и влил ему в рот порцию баланды. Под бинтами было видно, что глаза его чуть приоткрыты, и мальчик заглянул в них с такой надеждой, что у старика закололо в груди.

— Дай ему время.

Молодой человек кивнул, взял свою миску и через край — ложка в отшельническом жилье была только одна — выпил ячменную кашу. Потянулся к хлебу, но вдруг замер, обратив ухо к дверям.

— Что, мальчик?

— Кто-то идет! — он бросил свою пустую миску в ноги отцу, начатую аккуратно поставил у стенки погреба и сам скользнул внутрь, в узкую, низкую яму, где едва помещался принц Адемар. Старик приподнял сколоченные вместе доски, мальчик помог надвинуть их на погреб, и пол стал цельным. Теперь только бросить сверху циновку из рогоза, подвинуть колченогий столик — и они готовы.

В дверь постучали.

— Иду, иду.

На пороге стоял мокрый неприметный человек в одежде землистых оттенков. С неба падал редкий снег и впервые оставался на земле, а не таял непостижимым образом, как в дни после пожара .

— Вечер добрый, святой отец.

— Храни тебя Единый.

— Не поможете путнику? Совсем вымок.

Старик отступил внутрь домика.

— Проходи.

Это был уже третий путник за два дня — в иное время столько и за год не пересекало Гудамский перевал.

Человек вошел, невзначай оглядывая каждый угол единственной комнаты.

— Разделишь со мной трапезу?

— Спасибо, отец. Держите, — незнакомец выложил на стол сушеную рыбу и сухари.

— Зубы уже не те, — улыбнулся старик, показывая желтые пеньки во рту, и путник тоже улыбнулся — открыто, дружелюбно.

Возможно, так улыбались и те, кто запалил проклятый огонь, напомнил себе старик. Гость черпнул железной плошкой воды, поставил на угли и бросил туда кусочки рыбы с сухарем.

— Размокнут.

В маленьком доме воцарилась тишина. Путник почесал щетину.

— Звать меня Колан, иду я по очень важному делу.

Он замолчал, ожидая, вероятно, ответной вежливости.

— У меня уж не осталось имени. Потерялось с годами. Но дело важное тоже.

Гость кивнул, глядя на открытое Писание.

— Простите, тревожить отшельника нехорошо, знаю.

— Единый простит.

— Святой отец, — незнакомец подхватил плошку из очага и выложил в миску мокрый мякиш и напитавшееся рыбье мясо, — четвертого дня был тут пожар, большое несчастье.

— Слышал.

— Товарищей я там потерял. Но смириться не могу — вдруг кто-то выжил?

Старик пожевал губами. Мальчик говорил, что хорошо знает каждого, кто путешествовал с ним в эти два месяца, и, уж конечно, узнает по голосу. Под полом было тихо.

— Хвала Единому, если так.

— Может, вы кого заметили в округе?

— Нет. Куда мне тут ходить, — развел руками старик. — Никуда не хожу.

Гость помолчал.

— Вы там были. Я вас видел. А вы — меня, в валленийском отряде.

Старик пожал плечами. Что он видел? Тела, тела и тела.

— Глаза не те. Не те, нет.

Они с незнакомцем какое-то время смотрели друг на друга.

— Если к вам выйдет кто-то, нуждающийся в помощи, отправьте весточку в монастырь. Я возвращаюсь туда за новостями.

— Угм, — кивнул старик.

Повисла тишина. Старик знал, как хотелось бы мальчику прямо сейчас вылезти из погреба, явить свое царственное лицо и довериться этому человеку. Но он не мог. В лесу ходили чужаки, кем назывались — дело одно, а кем были на самом деле — то ведомо лишь Единому.

— Пора мне. — Гость поднялся, запахнул мокрый плащ.

— Доброй дороги. — Старик не спрашивал, почему тот уходит в ночь, когда обычные люди ищут приюта.

Свежий снег подсветил лес под луной, и через оконце с мутной слюдой было видно, как незнакомец поднял у дерева что-то длинное, с перекладиной, как у креста, спрятал под плащ и пошел прочь. Старик прикрыл обратно глухую ставню. Про глаза он солгал, глаза его были хороши, иначе не увидел бы он два дня назад, как что-то большое, непохожее на человека, мелькает в лесу — урывками, то двигаясь, то припадая к земле; и удаляется от хижины, незаметной, обросшей кустарником, как древний валун. Непохожее, а все-таки человек, упорный и нескладный, не как зверь. Так он встретил мальчика, сил которого уже едва хватало, чтобы волоком тащить отца через лес.

Когда мальчик узнал, что днем ранее отсюда уехал дворянин в синих одеждах, то чуть не пустился за ним бегом — так хотел нагнать и просить о помощи. Но конных не догонишь. Отца не оставишь, куда старику с ним — ни повернуть, ни приподнять. Так и сидел весь день, рассуждал сам с собой — кто враг, кто не враг — и до того это печально было видеть, что впору заново утвердиться в желании отшельничать и к мирскому отношения не иметь.

Старик произнес краткую молитву над миской с сухарем, прося у Единого очищения от злых дум и дел. Кажется порой, что пища из недобрых рук встает поперек горла, но это всего лишь плоть земли, одинаково дарующей и злым и добрым. Он принялся есть. Еще час или два погреб останется закрытым, пока чужак не уйдет совсем далеко.

Гед лежал в темноте, считая про себя. Пахло сырой землей, вяленой рыбой в свертке под головой и сукровицей, пропитавшей бинты отца. Их нужно будет снять, не обращая внимания на прилипшие лоскутки кожи, выстирать и снова повязать. Гедарт вжимался в стенку погреба, чтобы не давить всем весом отцу на ребра — сейчас он, такой высоченный, широкий и могучий, казался неимоверно хрупким.

Прошло уже восемь тысяч мгновений.

Старик постучал ногой в пол, и Гед легко поднял крышку погреба. Наконец-то свежий воздух! Бросил тревожный взгляд на отца — в прошлый раз, когда они пролежали в укрытии три часа, глаза того были полны слез.

Надо все-таки споить ему до конца эту кашу. Гед сел на край пола и достал початую миску — не пролилось, хорошо. Руки делали все суетливо, будто он куда-то торопился. Последний незнакомец взволновал своими словам и поколебал уже принятое решение.

— Святой отец, этот человек… Вы помните его?

— Нет, мальчик, да ты и не видел, что там было, на костре этом. Себя не упомнишь. Все, как в тумане.

— Как он вам показался?

Старик собрал остатки каши хлебным мякишем и прожевал.

— Что-то в дом не понес. Знаешь же, что нельзя в монастырь да к монахам. Оружие. Вот думай.

— У меня тоже было оружие, это ничего не значит. Если только… Это был благородный меч или какой-нибудь рабочий топор, дротик?

Старик устало отложил миску.

— Большой крест.

Гед нахмурился, глядя на обломок болта, вытащенный из мышцы на спине отца.

— Арбалет. Этому веры ни на шенк. А другим? — Он оглядел перевязанное тело. — Боязно без помощи. Вдруг… — но договорить не смог.

— На все воля Единого.

— Сейчас его жизнь зависит от моей воли.

Старик лишь посмотрел на него, как смотрят все старики — тепло, но со снисхождением к возрасту.

Гед сжал кулак.

— Поступлю, как решил — отправлю голубя из монастыря, а после рискну с перевалом. Выйду завтра. По-моему, жар уже спадает.

Старик наклонился, потрогал лоб и шею отца там, где бинты оставляли кожу голой. Поджал губы.

— Не очень-то похоже. Завари еще липы и шиповника.

Гед послушно прополз к очагу, поставил в угли воду и бросил нужные цветки и ягоды. Если грядущая ночь будет облачной, он покинет хижину и пойдет в сторону Гудама. Пешим за двое суток должен добраться — днем прятаться, ночью идти. Тут он, конечно, немного сомневался в том, что сумеет делать это скрытно, и не мог не думать о «путниках», ищущих его в лесу. У них было оружие, а у него ничего не осталось, только охотничий нож, спрятанный под камнем снаружи.

Но другого выхода не было. Довериться обманщику значит встретить смерть. Сидеть на месте — терять шансы на спасение. Помощи он может просить либо в монастыре, либо за перевалом, в Берении, — и тут одно другого не лучше, а все вместе в разы опасней пряток в хижине. Да и кого просить, неясно.

Все, что сказал отец, когда они сорвались из монастыря, — измена; и они не знали, один ли Годрик поднял бунт или в войсках теперь смута. Гед верил в валленийцев так же, как отец, но гнаться вслед за графом по земле врага ничем не лучше, чем пробираться к Гудаму. И это все не говоря о том, что перевал был узок и открыт, а сторожат ли тайное ущелье, о котором рассказал старик, никто не знает. Засада у любого горного прохода — это верная смерть, бесславная и глупая.

Так что он выбрал Гудам. Для голубя путь до столицы займет дня два или три, король отправит гонцов на север, и на исходе третьей недели здесь будут гвардейцы.

За стенами монастыря, конечно, могут наблюдать, но он пойдет через лес, а маленький участок открытой местности перебежит. Времени должно хватить, чтобы отправить послание, а после будь что будет. Если поймают — он будет говорить, что выжил один, если будут пытать — выдержит. Обязан выдержать. На крайний случай поможет нож.

Гед взглянул на свои чуть подрагивающие ладони. Нож с резной рукоятью, пара к тому, что у Ганахана, а тот уж точно не отступил бы перед любой угрозой. Гед тоже не отступит. Почтовый голубь это не просто надежда, это почти успех, голубь ведь не человек, его не подстережешь на дороге, да и не поставишь сокольничих сторожить небо с хищными птицами. Он отправит послание и быстро уберется из монастыря, чтобы не причинить сестрам еще больше бед, чем уже принесли им Саврайсы.

Мурашки побежали по спине, когда он вспомнил добрых женщин в рясах, погибших в первой волне огня. Дальше он не помнил ничего и стыдился, что не смог приложить силы для помощи оставшимся. Большой синяк над виском сообщал, что в какой-то момент он получил удар и потерял сознание, но что это за причина для воина — упасть без чувств? Теперь он будет действовать.

Старик смотрел на него своими печальными глазами, и Гед понял, что последнее сказал, наверное, вслух, и что сидит, сжав кулаки, а отвар уже давно булькает на углях. Он встряхнулся, сбросил груз дурных мыслей и принялся за насущные дела. Каждому времени — свое дело, говорил отец. Сейчас не время грызть себя тревогой, сейчас он возьмется за бинты, потом поможет старику убрать золу, потом… Потом он ляжет спать. Казалось невозможным спать, когда все вокруг угрожало жизни, но стоило прилечь, как усталость тут же брала свое.

Завтра. Завтра будет время для других дел и он все сделает правильно.

Глава 1. Черные дни

Фронадан не спал уже больше двух суток. Первые он провел в седле, вторые — за бесконечными допросами. В тяжелом воздухе тюрьмы кружилась голова, но он не хотел отпускать мятежников под стражу в их богатые комнаты. Пусть получают то, что заслужили. Тело Сейтера он оставил в камере напротив допросной, прямо так, как принесли: в доспехах, залитое кровью и вымазанное жирной землей. Время почестей умершим еще не пришло, а на заключённых это производило должное впечатление.

— Я ничего не знал о том, что готовилось в Хаубере, — голос сира Леонарда был еле слышен, он бросил взгляд на мертвого принца и сгорбился, уставясь себе под ноги.

Третий сын короля лежал на полу, как преступник, но какой-то добрый айстианин сложил ему на груди руки. Фронадан с трудом держался, чтобы не раскинуть их в стороны — изменник и отцеубийца, Сейтер не заслужил, чтобы всеблагой Девин Айст вознес его в свое царство. Красный бархат на пластинчатом доспехе почернел от крови, а золотой лев королевского рода стал багровым. Коротко стриженые волосы не закрывали рану на шее. Нож уже вытащили.

Фронадан прикрыл глаза, с шумом выдыхая воздух. Он не успел спасти короля, и даже этот нож вонзил не он, а Бренельд. Ни помощи, ни отмщения. Хотел бы он увидеть лицо ублюдка, когда тот получил сполна и наглотался собственной крови.

— Клянусь вам, я не знал.

Сир Ольмерт, подпиравший спиной дверной косяк, презрительно фыркнул. От него за милю разило вином, а весь вчерашний день он пролежал без сознания среди пустых бутылей. Фронадану говорили, что на этого рыцаря можно положиться, но теперь тот потерял его доверие. Сейчас Ольмерт сверлил взглядом Дора Гранджа и держался от того как можно дальше, хотя в допросной было тесно, как в шкафу.

Воздуха не хватало. Фронадан расстегнул еще одну пуговицу на вороте рубахи, но она и так уже липла к телу и пахла не лучше конской попоны.

— Вы мчались сюда, загоняя лошадей. Зачем?

— Мы узнали, что королю стало хуже, — бесцветно проговорил Леонард. — И принц Сейтер опасался, что его лишат трона.

Не он один пел эту песню — все люди Сейтера твердили нечто подобное. Ольмерт снова фыркнул, заводясь с полуслова, но Фронадан вскинул руку, требуя тишины. Что ни говори, а сир Леонард был похож на человека, который надеется только на правду, пусть ей никто и не верит. Но как же не хотелось миловать кого-то из прихвостней Сейтера!

— Поэтому вы встретили меня с оружием? — спросил Фронадан, полагая, что именно его принц выставил врагом в глазах своих подданных. Честолюбивый кузен, подобравшийся слишком близко к трону после смерти старших принцев — такую наживку легко проглотить.

Леонард оглядел стоящих вокруг рыцарей:

— Вы напали, а мы защищали свою жизнь.

— На то были причины.

Сказать по правде, причина была одна — ярость. Нет, еще страх. Вчера ночью Хаубер был похож на взятый штурмом замок: везде стража, суета, мечи наголо, а люди Сейтера атакуют всех, кто не носит его золотую звезду. Все, чего боялся Фронадан, вершилось прямо на глазах: убрав братьев с дороги к трону, Сейтер и не подумал дожидаться смерти отца. Чтобы спасти короля, Фронадан был готов на все, даже убить его сына, и если бы оказался неправ, если бы Вилиам потребовал возмездия — что ж, он сам взошел бы на эшафот и даже влез бы в петлю, как крестьянин. Пусть так, но в ту ночь он был уверен — Сейтер убьёт отца, и каждый, кто носил его знак, был врагом.

Леонард проследил его взгляд, снял с камзола золотую звездочку и отвел глаза. Фронадан поморщился — здесь побывали и те, кто топтал свои звезды в грязи, но это ничего не значило, ведь до того они носили их с гордостью.

— Когда кричат хвалу изменнику, других причин не нужно. Вы прочили на трон отцеубийцу.

Сир Леонард беспомощно развел руками:

— Вы сами в это верите? Зачем ему брать грех на душу? Он бы все равно короновался!

Фронадан откинулся на спинку стула. Как просто все выглядело для рыцарей Сейтера! Он был их господином, победоносным и неприкосновенным наследником. Они считали, что их не ждет ничего, кроме славы, но Вилиам не позволил бы сыну раздать беренские земли сообщникам, а его грязную победу объявил бы позорной. Репутация Сейтера полностью зависела от политики короля. Бунт был бы подавлен, но победителя отстранили бы от победы. Чтобы сохранить достигнутое, Сейтер должен был совершить переворот. Быстро. И без пощады. Фронадан снова невольно покосился через коридор на тело принца. Мятежную душу всегда ждет ранний конец.

— Короновался или нет, его судьба сложилась бы иначе, если бы король остался жив, — проговорил он наконец.

В том, что Сейтер сам подначил Берению к бунту, он уже не сомневался, хотя Леонард и другие мелкие сошки все отрицали. Где, как не на войне, устроить ловушку для братьев? Фронадан смотрел на мертвеца с нескрываемым гневом, но на самом деле смотрел на себя. Он не допускал такого варианта. Тщеславный и безрассудный, Сейтер никогда не вел себя иначе, всегда шел напролом и ни с кем не считался — ничего необычного. А в Берении был чистой воды бунт, возглавляемый Берегом. Да он, наверное, и был тем звеном, что связал Сейтера с Годриком. Кто смог бы понять это до того, как умер Адемар? Отец, упокой Единый его душу?

Фронадан нахмурился и слишком резко подхватил со стола кубок — вино плеснуло через край.

— Как, по-вашему, он ожидал бы трона? После резни в Берении? Осуждаемый отцом и церковью, отлученный от двора. Невозможно. Не для него. И потом… — Говорить было сложно, но Фронадан заставил себя вытолкнуть слова наружу. — Я лично положил бы жизнь на то, чтобы всем стало ясно — оба старших брата встретили смерть не в бою.

Под сердцем противно засосало от одного только воспоминания: Лотпранд, лежащий под темным небом со стрелой в горле, и Адемар, надежда королевства, от которого остался лишь пепел.

— За Адемара король не пощадил бы никого, даже младших сыновей. Будь Вилиам жив, Сейтер так и лежал бы в этой камере!

Сир Леонард поднял на него ошеломленный взгляд, а Фронадан не мог понять, что говорило в нем: ярость, винные пары или все-таки разум.

— Злой рок, — проговорил Леонард, царапая ногтем край золотой звездочки. — Злой рок толкнул его спешить, когда он мог бы просто подождать… И мы бы с вами здесь не говорили.

Волна холодного гнева окатила Фронадана — этому человеку было плевать на то, что случилось в Берении, его заботило лишь то, как выйти сухим из воды. Рядом раздался какой-то звук, дохнуло кислым вином, и сир Ольмерт, качнувшись, навис над Леонардом:

— Не рок, а всеблагой Единый воздал мерзавцу по заслугам! Как бы ни пытались ему помешать! — На этих словах он наградил Дора Гранджа гневным взглядом, и Фронадан не удержался от того же. Гвардейцы защищали интересы Сейтера до тех пор, пока не стало известно, что он мертв. Где они были, когда он пронзил кинжалом сердце Вилиама?

Капитан пробасил без всякого выражения:

— Гвардия клянется охранять наследника. И я бы не нарушил клятву из-за каких-то подозрений.

Глядя, как лицо Ольмерта идет красными пятнами, Фронадан приподнялся и потянул того за рукав. Ольмерт потратил два часа на тирады о том, что Гвардия прогнила и продалась изменникам, но все это требовало куда более тонкой работы, чем вопли посреди тюрьмы. Четыре валленийца, поймав взгляд графа, подвинулись ближе к Ольмерту и Гранджу, Эван положил руку на пояс с мечом. Ольмерт закатил глаза, всем видом показывая, что не намерен драться, как простолюдин, но Фронадан мог поспорить, что если бы они с капитаном остались одни, то сразу вцепились бы друг другу в глотки.

Леонард бросил на пол свою золотую звезду. Фронадан откинул ее носком сапога подальше.

— Вы видели, как Сейтер встречался в Берении с наместником Луганом?

— Нет. Ни разу. Я прошу вас… — заговорил сир Леонард уже просительным тоном, — нельзя ли рассмотреть обстоятельства… — Но его прервал раздавшийся в коридоре лязг доспехов, а Фронадан поневоле вздрогнул — со времен ловушки в Берении эти звуки вызывали острое желание выбраться на место попросторней.

Ольмерт посторонился, и через миг в камеру заглянул граф Хеймдал. Он снял броню, но окружил себя латниками — никто не передвигался по замку без охраны. Не столица, а змеиное гнездо. Фронадан с неприязнью смерил тагарца взглядом — он привык видеть это белое, бескровное лицо зеркально отражающим усмешки Сейтера. Все знали об их дружбе с принцем, однако именно Хеймдал заключил под стражу сторонников Сейтера и встретил Фронадана, как лучший друг. Фронадан ничего так не желал, как отправить графа за решетку, но никаких доказательств измены у него не было.

— Все пытаете заключенных? — Лучезарно улыбнулся Хеймдал. — Я готов продолжить это увлекательное занятие. К замку движется отряд, у передовых знамена Ригебальда и Гронарда.

Риг! Впервые за долгое время на душе посветлело. Фронадан поднялся и кивнул Дору Гранджу на Леонарда:

— Обратно под стражу.

Он не стал слушать рыцаря — никакие отговорки тут уже не помогут. Суд лордов вынесет свой приговор, и если все они остынут к тому времени, то Леонарду и его дружкам повезет. Но, будь на то воля Фронадана, он оставил бы эту шайку без земель и без шенка в кармане — как они хотели оставить беренцев.

Разминая затекшие плечи и не глядя больше на Сейтера, он прошел к узкой лестнице и взбежал наверх, оставляя позади гнилой тюремный воздух. Эван, Стерлис и еще дюжина латников безмолвно поспешили следом и окружили его плотным кольцом. Никто никому не доверял, что поделаешь. Хуже, чем в осажденной Берении!

Средний двор шумел и волновался морем конских и человеческих голов. Шетридские лучники забили площадь между храмом и конюшней — сотня форменных накидок разом — и их граф потерялся в зеленой массе. Фронадан взглянул по сторонам над потоком, текущим из ворот в конюшню и из конюшни в казармы, чуть приподнялся на носках, оказавшись уже на целую голову выше других, и наконец заметил фигуру в полных латах — это был Ригебальд. Он махнул рукой и поспешил навстречу другу, опережая свою стражу.

Лицо Рига, наверное, было отражением его собственного: черные круги под глазами, изрезанный складками лоб и хмурый, напряженный взгляд. Он смотрел вокруг с опаской и подозрением — редкость для столь добродушного характера. Что ж, на то были все основания.

— Риг! — Фронадан сжал протянутую ладонь и потряс ее обеими руками.

Тот окинул его внимательным взглядом, похлопал по предплечью и толкнул в бок.

— Ну, я рад, — привычная улыбка вернулась на его лицо.

— Чему это? — Фронадан отпустил его, хотя и сам был рад, и даже какое-то подобие улыбки на миг растянуло его губы.

— Что ты цел. Чего мы только не наслушались в предместьях!

Фронадан устало отмахнулся. В какие истории выльется вчерашний бой в замке, можно только гадать. Уже здесь, во дворе, слышались рассказы один нелепей другого: Сейтер штурмовал все три стены Хаубера, Фронадан штурмовал все три стены Хаубера, с каждым было по полтысячи солдат, а всех изменников повесят, даже дворян.

Нет, конечно, солдат такими сказками не возьмешь. Два штурма в ночь! Но если слуги замка болтают такое, о чем говорят за стенами и в городе?

— Гронард здесь?

— Поднимается, — Риг кивнул на ворота, за которыми уже мелькали желтые накидки людей герцога. — Что с Вилиамом?

Фронадан не знал, что было страшнее: самому увидеть короля в луже крови или рассказывать об этом другу. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы вывалить все, как есть, когда вдруг маленький грум, тянувший за поводья лошадь, пискнул в ответ какому-то солдату: «Да! Кинжал прямо в сердце!»

Улыбка сошла с лица Рига.

— Так это правда? — спросил он тихо, а когда Фронадан кивнул, не смог найти слов, только выдохнул: — Кто?

— Сейтер. Или кто-то из его людей.

Гомон сотни людей поглотил ругательства в адрес принца, а Фронадан почувствовал, что безмерно устал. Так, как не устаешь и за неделю, и за две самых тяжких переговоров — там хоть есть, на что надеяться. Сейчас надежда на силу престола Саврайсов едва теплилась — Ганахан, сын Сейтера, слыл толковым парнем, но Фронадан его почти не знал. Собственно, его никто не знал, мальчику едва исполнилось четырнадцать, он редко появлялся при дворе и только начал выезжать из Гретта. А теперь он, согласно очередности, примет корону Саврайсов.

Гул во дворе нарастал, все новые лучники подходили к конюшням и задавали одни и те же вопросы. Фронадан потер виски — он будто опьянел от свежего воздуха, а может быть, и правда слишком много выпил. В сотый раз слушать о смерти короля было тошно, и он тронул Рига за стальной налокотник:

— Пойдем. Ты нужен мне наверху.

Они пробрались к воротам, к охране Фронадана присоединились шетридские латники, и на мосту через ров загрохотали полсотни ног.

Риг напряженно думал о чем-то, пока не спросил, глядя в сторону:

— Сейтер мертв? — Судя по тону, в случае обратного он был готов это исправить.

— Заколот в саду королевы. Собачья смерть — нож в горло.

Риг наконец обернулся:

— Ты? — в голосе его послышалась нотка восхищения.

Но все было куда безумнее, чем можно себе представить.

— Младший.

— Бренельд? Шутишь! — Риг остановился, неверяще приподняв одну бровь. — Да он боялся и слово Сейтеру сказать, не то что ножом замахнуться. Ты видел? Сам?

Еще одна загадка была лишней, но разум точила наравне с остальными. Как слабый и безвольный Бренельд, зареванный, скуливший рядом с телом брата, мог сделать это? Как удалось ему остановить того, кто взбирался к престолу по трупам?

— Нет. Но я видел их лежащими без чувств, вместе. Нож — с пояса Бренельда, его рука — в крови по локоть. У Сейтера был меч. Кто, ты думаешь, мог подобраться к нему, кроме брата? Он любого зарубил бы на месте. Нападавших было мало. — Несколько выживших людей Хеймдала, исполнявших приказ остановить принца, как один твердили, что удар нанес Бренельд. Но поверить в это было сложно. — Если Сейтера окружили, кто-то мог оказаться так близко, чтобы ранить его. Но отнять перед этим нож у Бренельда? Не знаю, Риг. Чем больше деталей, тем меньше ясности, но что бы там ни случилось, они были рядом до последнего. Если Бренельд наконец пришел в себя, нужно с ним поговорить. Присмотрись к нему. К нему, и к Хеймдалу — с этого проклятого тагарца вы с Гронардом должны спросить все, как есть. Я не могу давить на него, он встретил меня здесь, как союзника.

— Хеймдал? — Усмешка Рига была предсказуема. Кого угодно можно было ожидать в союзниках, только не Хеймдала.

Фронадан понизил голос, чтобы его не услышали латники — ни к чему лишние толки, и без них туго.

— Он засадил в тюрьму две дюжины изменников, а скольких убил — то знает лишь Единый. Понимаешь?

Риг смотрел на него мгновенье или два, потом молча кивнул и пошел дальше. Мертвых уже не допросишь.

— Дай мне снять железо, глотнуть вина и я готов расспрашивать кого угодно, — сказал он, звякая латными ботинками по мостовой верхнего двора. Из замка навстречу вышли гвардейцы, и Фронадан предупредительно шепнул:

— Тихо.

Как бы ни было отвратительно подозревать королевскую стражу, нельзя отрицать очевидное. Кто-то расправился с усиленной охраной короля, а оставшиеся гвардейцы сражались за Сейтера. Защита наследника — их долг, но не сами ли они решили сменить одного господина на другого? Риг проводил солдат взглядом, поднимаясь по ступеням в холл. Вокруг стало слишком людно и до самых гостевых покоев он не проронил ни слова.

— Жду тебя у комнат принца, — Фронадан указал на королевский этаж и свернул к себе. Освежиться — это то, чего ему не хватало еще полдня назад.

Вода приятно холодила кожу, прогоняя усталость. Фронадан плеснул на шею, обтер спину мокрым полотенцем. Одного кувшинчика для умывания явно мало, но на бегу сойдет.

— Рубашку. Вон там.

Два пажа завозились среди разбросанных по кровати вещей. Пергамент, чернила с перьями, печать, кости, гербовая цепь, кошель и никакой одежды, — маленький багаж для графа, сущая ерунда, уместившаяся в две седельные сумки. Последняя чистая рубаха — и то не своя, ведь с того пепелища, где погиб Адемар, он ринулся в столицу, не заезжая в лагерь.

Надел — короткая. Манжеты не доставали до запястий, однако по росту быстро не найдешь. Камзола тоже не было — только стеганый поддоспешник, — но не ходить же по замку, как в тюрьме, с засученными рукавами.

— Акетон.

Мальчишки принесли поддоспешник, показательно сдувая с него пылинки. Что ж, заработали пару монет — на шелковой обивке не осталось ни следа от кольчуги. Фронадан подбросил в воздух по шенку — пажи ловко поймали их на лету — и глянул в металлическое зеркало. Тьфу! И ради чего все это? Ради встречи с Бренельдом? Который как заперся вчера в своих покоях, так ни разу оттуда и не вышел? Когда его приволокли из сада королевы, он был вялым, как кукла — лекарь здорово опоил его какой-то дрянью. Безмолвно рыдал у постели короля, а потом с трудом дотащился до своей кровати и так бы и свалился в доспехах, если бы не слуги. Пришел в себя только днем, но какие там вопросы — мятый, нечесаный, лежал, уставясь в потолок, и ничего не слышал. Немудрено, конечно, если опустошить все бутылки, валявшиеся у кровати — маленький нытик и не пытался взять себя в руки. Когда к нему пришли второй раз, дверь уже была закрыта, и никакие просьбы и увещевания не возымели ответа.

Застегивая тяжелый пояс, Фронадан машинально проверил, как выходит из ножен меч, и поймал настороженный взгляд пажей. Нет, с таким настроем далеко не уедешь. Что сказал бы Вилиам! Но Фронадан заводился от одной мысли о плачущем принце и не мог — не хотел! — ничего с этим поделать. И главное — он не сомневался, что сам король ощущал бы себя так же. Слабость — позор в династии Саврайсов.

Пажи удалились зарабатывать шенки у других измотанных дорогой лордов, а в дверь проскользнул один из соглядатаев графа, неприметный и тихий, формально — один из безродных латников.

— Узнал у лекарей. С королем были двое: Ремигий, Симель. Мужчина мертв, женщины нет.

— Ищи. Она могла что-то видеть. А старик Эно?

Шпион развел руками:

— Нигде нет. На его месте я тоже бы залег на дно.

— Если он еще жив. Продолжай.

Плеснув вина в кубок, Фронадан залпом осушил его и вышел за дверь. С лестницы доносились странные звуки, потом послышались шаги и с верхнего пролета выглянул Риг.

— Сюда! — Он махнул рукой и скрылся.

Фронадан взлетел наверх, не представляя, что еще могло случиться в этот злополучный день. Шум доносился из спальни короля — Гронард ругался на чем свет стоит и, судя по всему, не жалел королевскую мебель. Мигом пробежав коридор с гобеленами, Фронадан застал его за методичным разрушением деревянной ширмы. На ней уже была неровная дыра от удара ногой, а кулак герцога оставил несколько проломов выше. Он не слушал Рига и не остановился, даже когда Фронадан встал рядом, подхватив готовую упасть загородку.

— Прекрати.

— Она и до меня никуда не годилась!

— Прекрати шуметь и иди с нами. Ты нужен у Бренельда.

Гронард выдохнул, потом вдруг еще раз ударил по ширме и наконец отошел. Та, тонко скрипнув, медленно свалилась на пол.

— Полегчало? — спросил Фронадан несколько жестче, чем хотел.

— Нет. Но теперь я могу выйти отсюда, никого не придушив.

— Я и сам бы кое-кого придушил, но это большая роскошь. Остынь. Мы должны поговорить с Бренельдом, пока Хеймдал торчит в подземельях.

— Там ему и место! — Гронард чуть не сплюнул на пол, но вовремя удержался, наткнувшись взглядом на королевскую постель. Ее уже прибрали, но герцог скинул одеяло, вновь обнажив кровавое пятно.

— И мы попробуем это доказать. Идем.

— К Бренельду? Я слышал, это он заколол Сейтера. — Взгляд Гронарда был все еще прикован к бурым простыням, брови сошлись у переносицы. — Но не могу поверить.

Фронадан лишь руками развел:

— Так говорят. Я знаю не больше твоего и никогда бы не поверил, не увидев его рядом с телом. Похоже, он нанес удар, но тут же потерял сознание.

Гронард перевел на него тяжелый взгляд, безотчетно разглаживая бороду, наткнулся на щепку и уставился на нее, возвращаясь к реальности:

— Так значит, у нас есть человек, сумевший отомстить? Встать на пути ублюдка? Он может успокоить двор.

— У нас нет такого человека. Он может только пить, дурманить себя зельями и выть в подушку.

Впервые за все время Ригебальд осуждающе покачал головой:

— Ты слишком суров. У него на руках кровь собственного брата, а ты знаешь, что тот был ему вместо отца.

— Суров? — переспросил Фронадан, не скрывая, впрочем, что это истинная правда. — Что ж, вот ты и будешь мягче. Но сперва вытряхнем его из постели — никто в треклятом замке не смеет разбудить его высочество, а мир катится в бездну. Хватит. Я не верю в то, что он невиновен.

Гронард страдальчески поднял брови:

— Здесь есть хоть кто-нибудь, кто, по-твоему, невиновен?

— Навряд ли. Послушай, говорите с принцем, забыв о Сейтере. Все, чем мы сейчас располагаем — Бренельд допустил убийство короля, пока был в замке. За это и спросим.

— Ты знаешь, как я могу спросить за смерть короля, — покачал головой Гронард. — Только с мечом у горла. Все остальное: разговоры, реверансы, — не по мне.

— Мечи должны быть в ножнах, — твердо проговорил Фронадан. — Мы клялись ему хранить мир. Помни.

Герцог в ответ только махнул своей широкой ручищей и шагнул за порог.

У комнат Бренельда собралась целая толпа охранников. Здесь были гвардейцы Дора Гранджа, валленийцы Фронадана и тагарцы Хеймдала, — они держались отдельными группками, не доверяя друг другу.

— Кто приходил со вчерашнего вечера? — негромко спросил Фронадан у своего человека.

— Граф Хеймдал, ваша милость. Еще слуги. Только его высочество никому не открыл после лекаря.

— Лекарь, значит. Найди его и приведи его сюда. И пусть захватит эту дрянь — свое зелье.

Что ж, если только так можно выманить Бренельда, пускай. Все лучше, чем выламывать дверь, а Фронадан готовился и к этому — от правды не спрячешься.

— Отойдем, — кивнул он Гронарду и Ригу.

Они отошли вглубь коридора, к старинному гобелену времен Гарольда Саврайса. Гронард щипнул истлевшую бахрому, поглядел на вырванный пучок ниток и сложил на груди руки, пытаясь успокоиться.

— Что говорят эти подонки, люди Сейтера?

— Ничего. Все разговоры только о Годрике, а измена, убийство старших принцев… Знать не знаем! Как удобно, да? Сейтер вытворял, что хотел — и все это покрывалось мятежом Берении.

— Не говори мне о Годрике, — взмолился Гронард, вновь размыкая руки и нервно шаря по поясу от меча до кинжала. — Я потратил лишний день, мчась к беренской столице, и все затем, чтобы узнать, что Годрик и все его бароны мертвы. А мог бы сразу повернуть на юг, как только получил записку Вилиама!

— Я отсылал тебе другую. И просил остаться, — заметил Фронадан.

— Тогда твоего гонца уже нет в живых, я ничего не получал. Плевать! Все рухнуло, в чем смысл торчать на месте? Я должен был успеть, — он переступил с ноги на ногу, снова и снова приглаживая бороду.

— Я выехал раньше тебя и… — Фронадан хотел сказать «не успел», но не смог. Он так ни разу и не произнес это вслух.

Ни Риг, ни Гронард не подняли глаз, когда он запнулся, и Фронадан был им благодарен.

— И я думаю, что Леонард и другая мелкая знать говорят правду.

Риг нахмурился, не понимая, а Гронард так и вовсе посмотрел, как на умалишенного.

— Что, если Сейтер так и задумал? Собрал этих ублюдков, повел за добычей и утопил совесть в золоте. Только представьте! Знали они или нет — все равно. Сейтер разграбил Берению и собирался взойти на престол, от него зависело все их состояние, верно? Он мог держать их в неведении, а здесь, в Хаубере, спустить с цепи хоть на святого — и они сожрали бы его, не задумываясь.

— Похоже на правду, — кивнул Риг. — Поэтому не было слухов.

Фронадан взглянул на вечно спокойного друга и в который раз задался вопросом, так же тот спокоен внутри или нет. Сам он за день так вскипел, что без бутылки вина не уснет еще сутки. Но сейчас было внутри ещё и нечто другое. Что-то вроде зависти. Сейтер держал в руках людскую массу, готовую бездумно повиноваться — в этом было что-то притягательное. Сила, которую можно применить, как следует, не запирая себя в рамках из допросов, красивых слов и расшаркиваний. Например, взять и избавить мир от такой мрази, как Хеймдал — уж кто-кто, а он не мог не знать о плане Сейтера. Гронард и Ольмерт — их можно взять на раж. Раскачать, завести и дать волю мести — ведь это так просто. О, Фронадан представлял, что сделали бы они с заговорщиками. И он представлял, что чувствовал Сейтер, и спрашивал себя: почему бы не завершить дело так же? Расправиться с предателями — быстро, смело, без раздумий. Пленить Хеймала. Ведь шетридцев и валленийцев вместе уже больше, чем тагарцев.

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Вилиам не простил бы таких мыслей. Как и отец. Весь день его лицо маячило перед глазами, как наяву, без конца повторяя слова мудрого Ригелли: «Того, кто принял твою сторону, следует беречь, а кто принял чужую — истреблять. За перебежчиками же наблюдают и правильно их используют». Правильно использовать не значит убить, как непременно сделал бы Сейтер. Тагар может восстать, разразится война, и все, что построил Вилиам, окончательно рухнет.

Под вопросительными взглядами охраны он обнаружил, что снова сжимает рукоять меча. Разжал пальцы и провел ладонью по лицу, сгоняя усталость. Не дай Единый встретиться такому королю, как Сейтер, и такому советнику, как Итан Ригелли.

— Последний вопрос. Казначей. Никто из следопытов не нашел зацепки?

— Его никто не видел. Дело дрянь.

— Я слышал о телах в болоте, — сказал Ригебальд, — А перед отъездом видел, как из ручья достали деньги. Полные мешки.

То, что Луган и сборщики могли быть все мертвы, Фронадан понимал. Но утопленные деньги сюда никак не вписывались.

В конце коридора мелькнула тень и появился стражник, подгоняя тощего Азоха Рана.

— Ваша милость, лекарь! — гаркнул он еще издали.

Фронадан шикнул, приложив к губам палец, подозвал лекаря и взял того за плечо. Все мятежные мысли — детища безделья — разом выветрились из головы.

— Постучите к принцу. Скажите, что пора выпить зелье, что принесли еды, что он будет спать еще двое суток — что угодно, лишь бы открыл. Поняли?

Азох Ран переводил мутный взгляд с одного лорда на другого, его гильдейский балахон перекосило набок, волосы спутались — утреннюю службу он явно провел в постели.

— И где еда? — спросил он наконец. — Его высочество, должно быть, голоден.

Он что, еще не проснулся?

— Получит, когда ответит на вопросы, — отрезал Фронадан, подталкивая лекаря к двери и все же делая знак одному стражнику спуститься в кухни.

Азох Ран неодобрительно заворчал под нос, но счел за лучшее оставить свои мысли при себе. Перехватив поудобнее сундучок с травами, он гулко постучал в массивную дверь.

Бренельд очнулся от больных, полных ужаса снов только затем, чтобы обнаружить себя в еще большем кошмаре.

Во сне он все время от кого-то убегал и попадал из одного темного места в другое, потом кто-то хватал его за шею — и он знал, кто это, — но здесь сознание всегда отключалось.

В реальности все было хуже. Перед глазами постоянно возникали одни и те же картины. Сейтер держит его мертвой хваткой. Он пытается вырваться. Нож вонзается в шею брата. По рукам бежит кровь. Так много крови…

Тело скрутила судорога, желудок подпрыгнул к горлу, но Бренельд лишь обессиленно закашлял — он ничего не ел с того часа, когда они с Хеймдалом пытались бежать. Еще одна судорога накатила волной, и он перегнулся за край кровати, отплевываясь от горькой желчи.

Зелье лекаря переставало действовать.

Прошлой ночью, когда его бросили здесь после визита в королевскую спальню, он чувствовал себя иначе. Несмотря на слезы у постели отца, сердце не заходилось от боли, не дрожали руки, а мысли не жалили, как рой ядовитых пчел. В саду лекарь дал ему какое-то снадобье, от которого по телу разлилось тепло, покой и спасительная слабость. И снова приходил на рассвете. Что было потом?

Кажется, когда стали возвращаться чувства, он запер дверь, боясь того, что с ним сделают. Но сколько прошло времени?

Ответов не было, голова раскалывалась от водоворота мыслей, и все они сводились либо к той жуткой ночи, либо к Варейти, еще не знавшей о смерти Сейтера, либо к племяннику, оставшемуся в Берении. С трудом удержавшись от тошноты, Бренельд перекатился на спину и стал обшаривать взглядом резьбу на опорах балдахина, чтобы прогнать видения. Руки подрагивали и было невыносимо холодно. Камин потух, в комнате царила тьма; окна были плотно завешаны шторами, и в щелках между ними виднелось черное небо.

Это был вечер того дня или утро следующего?

Вот бы лекарь пришел снова…

Сжавшись под одеялами, чтобы согреться, Бренельд посмотрел на запертую дверь. А ведь кто-то приходил, пока он спал. Они долго стучали и просили открыть. Но что они с ним сделают? Может, просто выскользнуть наружу и пробраться к воротам? Уйти отсюда. Просто уйти. В коридоре никого не слышно.

Он посмотрел на дверь в другом конце комнаты. Для этого нужно встать. Но вокруг так дьявольски холодно…

Второй раз Бренельд очнулся от гулкого стука в дверь. В комнате стало чуть светлее — явно поднималось солнце. Он услышал голос Фронадана и с головой укрылся одеялом, не желая открывать, — иначе хитрый кузен, как коршун, тут же набросится с расспросами. От встреч с графом всегда оставалось чувство, будто он вывернул тебя наизнанку.

Стук продолжался, и Бренельд уже решил заткнуть уши, когда вдруг различил среди всех звуков голос лекаря. Тут же, не раздумывая, он подполз к краю кровати, нетвердо встал на ноги и потащился к дверям, кутаясь в одеяло.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять засов из металлической скобы, после чего он открыл щелку и придержал дверь плечом, чтобы никто не посмел войти. К счастью, первым снаружи стоял Азох Ран и, быстро оценив увиденное, протянул назад руку: «Я все же прошу вас немного подождать. Пропустите слуг».

Славно. Пусть остальные убираются и оставят его в покое. Лекарь протиснулся в комнату.

— Ваше высочество? Как вы себя чувствуете? — спросил он, хотя и сам прекрасно видел, как ему плохо. Бренельд отмахнулся от вопросов, голос звучал хрипло:

— Дай мне… то снадобье… как вчера…

— Конечно, только присядьте. — Азох Ран подхватил его под локоть и повел к креслу у камина. В комнату тихо вошли слуги, и тот нетерпеливо указал им на кучу давно остывшей золы.

Бренельд протянул руку, игнорируя возникший перед ним кувшин для умывания.

— Снадобье, — повторил он.

Поставив на стол сундучок, лекарь послушно достал круглобокую склянку, отмерил немного жидкости и развел ее водой в серебряном кубке. Не дожидаясь, пока он размешает, Бренельд схватил кубок и залпом проглотил содержимое. Рука предательски дрожала.

— Еще.

— Подождите, пока подействует… — начал было Азох Ран.

— Дай. Мне. Еще.

Лекарь завозился со склянкой, что-то забормотал вполголоса и жутко медлил. Наконец он уронил на дно кубка пару капель и налил воды до самого верха, но Бренельд не протестовал — по телу уже разливалась благословенная истома. Он выпил эту порцию — безвкусную, водяную, — поставил локти на стол и прикрыл глаза. Долгожданный покой.

Огонь в камине наконец разгорелся, и слуга принялся расчесывать его спутанные волосы, другой наполнил тазик для умывания. Бренельд медленно погрузил руки в воду, зачерпнул и вместе с лицом облил грудь и колени — движения становились неточными. В дверь снова постучали, но Азох Ран не открыл, пока не скормил ему ломтик холодной ягнятины и не убедился, что слуги закончили свою работу. В животе заурчало, и лекарь, собирая склянки, улыбнулся:

— Я принесу еще.

Но когда он вышел, стало ясно, что еды не дождешься — в комнату вошли лорды. Здесь был не только Фронадан, но и Ригебальд и Гронард, — когда они успели вернуться? Они ведь держали в осаде какие-то замки, и Сейтер — от одного этого имени в груди закололо — говорил, что они увязнут там на недели. Они что-то узнали?

Бренельд быстро оглядел их лица: граф Ригебальд смотрел спокойно, а герцог Гронард, пожалуй, даже сочувственно. Испытав некоторое облегчение, Бренельд спешно отвернулся к камину, не глядя на Фронадана. Он очень надеялся, что полумрак скроет его красные глаза и мятое, опухшее лицо. Еще не устроившись, как следует, он вдруг улышал в коридоре спешные шаги, лязг доспехов и замер — неужели они заключат его в темницу? Не имеют права! Только если кузен… Но Фронадан и сам выглядел так, будто ждал нападения.

Через миг в дверном проеме возник граф Хеймдал. Этого человека Бренельд одновременно и хотел, и боялся увидеть — даже больше, чем Фронадана.

— А, ваше высочество! — воскликнул Хеймдал, расплываясь в заботливой улыбке. — Вам уже лучше?

От сердца отлегло. Кажется, граф Тагара ни в чем его не винил. Он ведь мог сбежать и один, но все-таки пришел помочь и пытался увести из замка. И рисковал своей жизнью в том дворике, где… Бренельд сглотнул, гоня воспоминания. Одна мысль о Сейтере в саду королевы причиняла боль, впрочем, не успев толком вспыхнуть, она тут же гасла, побежденная чудесным лекарством. Он вознес небесам короткую благодарственную молитву и пообещал себе конфисковать у лекаря заветную бутылочку.

Фронадан сложил на груди руки и встал между ними, загородив Хеймдалу путь.

— Разве вас не увлекали допросы в казармах? Позвольте нам поговорить с принцем. — Это прозвучало совсем не как просьба.

Хеймдал только махнул рукой и непринужденно обошел графа:

— Пустая трата времени! Эти люди ничего не знали, а может быть, поняли, что решетка милее петли. — Он повернулся к герцогу Гронарду и отвесил легкий поклон. — Рад видеть ваше сиятельство в добром здравии. Граф Фронадан уже ввел вас в курс дела?

— Предпочитаю разбираться сам, — отрезал тот. — А как давно, интересно, в курсе вы сами?

— Не дольше вас, герцог, не дольше.

— Что-то не верится. — Из тона Гронарда испарилась вся оставшаяся вежливость. — Ты во всем подпевал Сейтеру, и все это знают.

Лицо Хеймдала наконец изменилось, он одернул камзол и смерил герцога оскорбленным взглядом:

— То, о чем вы посмели так низко выразиться, действительно не секрет. Мы с принцем разделяли одни устремления и были согласны во всем, что касалось беренской кампании. Но если вы говорите о вчерашней трагедии, то я требую извинений.

Гронард только фыркнул, пропустив это мимо ушей, и прошел к столу, чтобы взять себе кресло. Заговорил Ригебальд:

— То есть, граф, вы не знали, зачем так спешно возвращались в Хаубер?

Хеймдал, все еще разозленный таким обращением, коротко бросил: «Не знал», — подвинул к огню стул и развалился напротив Гронарда, положив ногу на ногу.

Бренельд перевел взгляд с одного на другого. Они хотят обвинить Хеймдала в том, что случилось? Но он этого не заслужил. Что бы они с Сейтером ни провернули в Берении, здесь, в замке, Хеймдал пытался спастись. Он наверняка ничего не знал. Да и что было знать? Отец умирал, и Сейтер принял бы его корону. Какого демона все так обернулось? Ледяная волна накатила внутри, сжимая желудок, но тут же растворилась. Храни, Единый, Азоха Рана.

— Ваше высочество, — позвал граф Ригебальд.

Он взглянул на шетридца, не зная, чем занять руки. Провернул кольцо, потом другое. Пальцы от зелья были ватные, но еще чувствовали границу между гладкими камнями и металлом — это отвлекало. Ригебальд взял легкий стул без спинки и сел сбоку, оставив последнее кресло, прямо напротив Бренельда, незанятым. Ну нет, неужели для Фронадана?

— Ваше высочество, что сказал вам Сейтер, когда взял с собой в Хаубер? Чем объяснил возвращение?

Если быть честным, никто Бренельда с собой не брал. Он просто не мог остаться среди всей этой разрухи и уехал следом. Но ведь об этом говорить необязательно?

— Ничем не объяснил, — пробормотал он и покосился на кузена. Но Фронадан на него даже не смотрел, он прошел к окну и принялся раздвигать тяжелые занавеси.

— Не открывайте! — Глазам стало больно от яркого света. Не хватало еще, чтобы его разглядывали!

Граф остановился, но образовавшийся проем не закрыл. Бренельд развернулся так, чтобы солнце светило в затылок, и угрюмо проследил за кузеном. Тот прошел к огню и наконец опустился в кресло. Обычно кузен прямо-таки светился от счастья, когда выбирал жертву для своих вопросов. Но таким, как сейчас, его лицо еще не было, и будет, наверное, только в гробу. Серое, неподвижное, — оно ничего не выражало. Только глаза — глаза пылали.

— Что Сейтер говорил о Берении, — заговорил он тяжелым, обманчиво ровным тоном, — до начала кампании? О Годрике и ложном бунте? О войне, этой ширме, ловушке для Лотпранда и Адемара?

Бренельд дернул головой, уставясь на каминную полку. Слишком много вопросов. Они рассыпались, как горсть зерна, как приманка для глупых птиц, и он уже открыл было рот, но снова закрыл его, царапая ногтем серебряную птичку на гербовой нашивке — знак четвертого сына короля. Нельзя так просто отвечать — кузен решит, что он что-то знал. Только ему и дела не было до того, что творилось на севере, пока Сейтер не оставил его управлять Беренией. До похода он все говорил: «Я возьму Венброг без единого сражения», — и это все, что волновало Бренельда — он не хотел идти в бой. А Годрик? Он и вправду был глуп, разве Сейтер не прав? Поверил, что получит независимость, впустил в дом врага…

Эти воспоминания были так же полны крови, как и картины прошлой ночи, и Бренельд откинул их прочь. В большом зале Венброга тела лежали от самых дверей до помоста, и, пожалуй, это было слишком сурово даже для наивных беренцев. Но у брата наверняка не было выбора. Так?

Он взглянул на Фронадана — тот ждал. Что еще он спрашивал? Лотпранд и Адемар.

— Мои братья погибли от рук беренцев, — как можно тверже проговорил Бренельд, не желая знать другой правды, но с ужасом понял, что кузен читает его сомнения, как открытую книгу. Взгляд невольно убежал в сторону, а пальцы крутанули кольцо. На самом деле, смерть Лотпранда он принял, как дань войне, но смерть Адемара не походила на случайность, и где-то в глубине души он это знал.

Герцог Гронард наконец подал голос:

— Беренцы? Парень, и ты не видишь за всем этим руки Сейтера? Зная, каков он на самом деле?

Это было более, чем непочтительно, но все же лучше всех этих «ваших высочеств» — старик не обвинял, а жалел. Но что он знал о том, каким был Сейтер? Уж точно не добрым братцем, которого легко спросить, не он ли погубил старших. Сколько раз Бренельд испытывал на себе тяжесть его кулаков за одно только неверное слово. И если племянник все еще упорно зарабатывал синяки, то Бренельда это совсем не устраивало. Свой урок — молчать — он усвоил давно.

— Я ничего не знал об этом. И никогда бы не узнал! — Бренельд не заметил, как повысил голос и упрямо наклонил голову. — И уж тем более, не смог бы его остановить. Вы что, считаете, это было возможно? Да?

На скулах Фронадана ходили желваки, пальцы выбивали дробь по подлокотнику кресла.

— Да, — прогудел он, почти не разжимая губ.

Хеймдал фыркнул и даже хохотнул в голос:

— Я бы на это посмотрел!

— Вы не дали мне такой возможности, — ответил Фронадан, и Бренельд с удивлением понял, что он не шутит. Сумасшедший.

Хеймдал посерьезнел:

— Я открыл вам ворота.

— Когда все уже кончилось? — скривился Гронард. — Поймал удачу за кончик хвоста! А что ты делал, когда умирал Вилиам? А? Где ты был?!

— Он был со мной! — Бренельд не успел подумать, прежде чем ляпнуть это вслух, и, когда три пары глаз остановили на нем подозрительный взгляд, почувствовал тошноту. Но Хеймдал удовлетворенно кивал, соглашаясь, и как будто даже улыбался краешком рта. Это прибавило уверенности, хотя Бренельду все равно казалось, что он вслепую идет на волчью яму.

— Граф почти все время был со мной. Он выходил, но потом вернулся, чтобы бежать.

Хеймдал снова кивнул и развел руками:

— Я говорил вам, что Сейтер допустил ошибку, положившись на мою дружбу. Я никогда бы не зашел так далеко. Ни я, ни принц Бренельд.

По лицам лордов было видно, что они не верили, и нужно было как-то убедить их, защитить Хемйдала, но Бренельд уже не мог выносить этот словесный поединок. От волнения, пробившегося сквозь зелье лекаря, кружилась голова, тошнота не проходила, а желудок, раздразненный маленьким кусочком мяса, прилип к спине от голода.

Теряя нить разговора, Бренельд тяжело откинулся на спику кресла. Если Хеймдалу нужна помощь, пусть спросит о чем-нибудь — он все подтвердит. Сам он уже не понимал, что можно говорить, а что нет, чтобы ничего не выдать. По сути, он не понимал даже, было ли что выдавать. Последние полтора года Хеймдал гостил у них так часто, что, казалось, целыми месяцами не покидал Гретт-дол. Может, Сейтер и обсуждал с ним свои планы, но Бренельд помнил только, какую славную охоту устраивали в честь гостя и как они с братом гоняли наперегонки, пока лошади не покрывались мылом. Они могли бы выдать себя дома, но о вечерних беседах Бренельд помнил еще меньше: если рассказы о битвах древности порой бывали интересны, то какая-нибудь скукота вроде споров о системе налогов заставляла дремать до тех пор, пока брат не провожал Хеймдала наверх — тогда Бренельда будила Варейти и он тоже уходил к себе.

Бренельд искоса взглянул на Хеймдала. Тот снова говорил о Берении, отмахивался от обвинений и повторял, что расправа над Годриком, не умевшим отличить ложь от правды, еще не значит, что Хеймдал готов был убить и короля.

— Ложь, — повторил Ригебальд особенно громко, и Бренельд возвратился в реальность. — Что, интересно, Сейтер наобещал герцогу? Как заставил пустить себя в Венброг?

Хеймдал опять улыбался.

— Как вы поняли, нас не посвящали в детали. Но принц Сейтер был отличным дипломатом. Мы знали, что в обмен на прекращение войны он предложил Годрику жирный кусок по вкусу.

Эти слова укололи память Бренельда. Брат и ему говорил, что они помашут перед носом Годрика жирным куском и сцапают, как доверчивую псину. Но что это значило?

Гронард провел в воздухе рукой, как будто что-то отодвинул:

— И это после того, как вы разграбили все герцогство? Пф!

— Грабеж — дело варваров. Мы были милостивы к беренцам и теперь, зная, что эти земли предназначались принцу Бренельду, я ничему не удивляюсь.

— Кого ты пытаешься обдурить, — начал вновь закипать Гронард. — Армия не сборище благородных девиц, а золото бунтовщиков не пахнет! Что получили его солдаты? И чем Сейтер заплатил Годрику?

— Сейтер никому не платил, — вяло проговорил Бренельд. Сколько раз он слышал это от самого брата, когда тот в бешенстве спорил с союзниками. Они надеялись на какие-нибудь милости ещё до кампании, но Сейтер отвечал только: «Хотите награду — следуйте за мной», — и они терпеливо ждали добычи. И ведь они ее получили. Бренельд непонимающе взглянул на Гронарда. Этот вопрос как-то отличался от прочих. Почему он говорит так, будто армия до сих пор стоит у Венброга или отправлена домой? Ведь Хеймдал знает. Он знает, где сейчас солдаты Сейтера. Неужели он не сказал им?!

Краска отхлынула от щек, Бренельд против воли выпрямился и сжал край камзола.

Взглянув на его побелевшие пальцы, Фронадан подался вперед и рявкнул:

— Говори!

Бренельд был даже рад этому приказу. Он не знал, как начать, а потому просто выпалил в ответ:

— Войска пошли на Торп!

Кузен дернулся, и на миг Бренельду показалось, что тот его ударит. Одурманенное тело и не шевельнулось, чтобы увернуться, и даже испуг пришел уже после того, как перед ним, хватаясь за меч, возник Хеймдал. Бренельд был готов простить ему и Торп, и все, что угодно, за то, что тот его загородил. Фронадан вскочил тоже, оказавшись с тагарцем лицом к лицу, пуговицы у них на груди чиркнули друг о друга. Кузен был на полголовы выше Хеймдала, и Бренельд не на шутку испугался, но уже в следующий миг граф Ригебальд втиснулся между ними, расталкивая по сторонам. Еще секунду Фронадан смотрел в глаза Хеймдалу, а потом ринулся к двери и дернул снаружи кого-то из своих людей:

— Перо, пергамент! Королевскую печать! Живо!

Гронард, исторгавший ругательства, от которых и у солдат отвисли бы челюсти, умолк, встретив его взгляд.

— Ты, — указал на него кузен, — отправишься к Торпу с приказом отступать. Говоришь от имени Короны, — тут он остановился, что-то обдумывая. — Вызови Ганахана, пусть едет с тобой. Парню пора браться за дела короля.

Уже успевший отойти от шока, Бренельд чуть не поперхнулся. За эти сутки он не раз видел лицо племянника в кошмарах: его глаза, когда он обо всем узнает, его губы, кривящиеся в плаче или крике, — но сейчас над всем этим вдруг появился золотой венец. Корона, которую так жаждал Сейтер, и которую получит его сын.

Бренельда бы вырвало, если бы он успел хорошо поесть. Он зажал оледеневшие ладони меж колен и уставился в пол. Получив такую власть, Ганахан сделает с ним все, что захочет.

Хеймдал, все еще поводя плечами и оправляя камзол, раздраженно повторил:

— Короля? Ему четырнадцать.

— Разве не вы хвалили его каждый раз, как поминали? — спросил граф Ригебальд. — Я слышал, он командовал осадой двух замков.

— Вы мало слышали. Но он и правда проявил, хм, незаурядные способности при осаде. Правда, не совсем достойные короля.

Что имел в виду Хеймдал, Бренельд не знал. Всю дорогу до границ Берении Ганахан не проронил ни слова и даже не перечил Сейтеру, хотя они вечно ругались. Сначала он был категорически против похода, но потом смирился. Что он натворил? Был жесток? Отнюдь не праздное любопытство взволновало Бренельда, но он не решился на расспросы в присутствии лордов.

Фронадан смерил тагарца утомленным взглядом, показывая, что его слова ничего не значат.

— Что ж, ему понадобится регент, и у нас будет время подумать об этом.

— Регент! — Хеймдал наигранно заулыбался. — Ну, конечно. Регент примет на себя непосильный для мальчика груз короны, а потом и вовсе оставит ее себе.

— Да что ты мелешь… — начал Гронард, поднимая глаза к потолку, но Фронадан жестом попросил его замолчать.

— Регента выберут высшие лорды. У вас тоже будет голос.

— Ну-ну, — Хеймдал все еще улыбался. — Я посмотрел бы, как регент сладит с этим маленьким демоном. И я уже сейчас вижу, кого выберут. Мне это совсем не нравится.

Бренельд нахмурился, не понимая. О чем это он? Он обернулся и увидел, что и граф Ригебальд, и герцог Гронард оглядывают кузена так, словно этот вопрос не требует обсуждений. Фронадан! Ну, конечно! Кого еще могут выбрать, когда и так все смотрят ему в рот, а король приблизил его к себе, как сына?

В страшном видении, где Ганахан взирал на Бренельда с высокого трона, появился и кузен, стоящий за его плечом. Да они сгноят его в тюрьме! Сердце забилось так быстро, что не хватало воздуха. Бренельд разлепил пересохшие губы, но не знал, что сказать. Этого не должно случиться. Никогда. Ни за что!

На его плечо опустилась рука — это Хеймдал встал рядом с креслом. Бренельд задрал голову, но граф на него не смотрел.

— Итак, — проговорил тот, — вы коронуете сына изменника, чтобы протащить к трону своего регента. Но нас это не устраивает.

— Вас? — хрипло переспросил Фронадан.

Хеймдал кивнул.

— Всех, кого обманул Сейтер. Меня, беренцев, подданных Адемара и Лотпранда. Мы хотим видеть на престоле человека чести, а не отпрыска гнилой ветви. Мы поднимем знамя Бренельда.

Что? Кровь стучала в ушах так громко, что Бренельд, наверное, ослышался.

— Граф! — воскликнул Ригебальд. — Опомнитесь, это может решить только Совет высших лордов!

— Людям начхать на высших лордов! Каждый, кто чтил Адемара и Лотпранда, упокой Единый их души, встанет на сторону избавителя. Я подниму Тагар, Дерл и Галас!

Пальцы Хеймдала так крепко сжимали его плечо, что Бренельд покачивался от каждого выкрика. Он прав. Разве кто-то в Берении и землях братьев поддержит сына Сейтера? Они не пустят его на трон. От этой мысли стало одновременно и легко, и холодно внутри.

— Ты не посмеешь, — голос Фронадана звучал так сипло, как будто он весь день кричал. Бренельду показалось, что рука его едва заметно потянулась к мечу. Он хотел было крикнуть, как-то предупредить Хеймдала, даже если это было всего лишь глупым страхом, но в то же мгновение Ригебальд, делая какой-то жест, случайно толкнул кузена, задел его меч и, извиняясь, придержал ножны. А Хеймдал закончил:

— Все уже решено. Нам нужен достойный король.

— Это, — Фронадан указал на Бренельда, — не король. Мы никогда его не примем.

Жар налил щеки Бренельда и впервые за все время он ощутил настоящую ненависть к кузену. Хеймдал отрывисто сжал пальцы на его плече, успокаивая. Голос его уже выровнялся.

— Готовы развязать войну?

— Посмотри на меня.

Бренельд не сразу понял, к кому обращался Фронадан. Он поднял взгляд, но поначалу не смог удержать его на побагровевшем лице кузена.

— Пути назад не будет, — проговорил тот глухо. — Ты либо проживешь честную жизнь, либо пойдёшь за убийцами отца. Что? Примешь из их рук корону?

— Да! — выплюнул ему в лицо Бренельд, вскакивая. Лорды явно не ожидали от него такой уверенности в себе и, что самое обидное, Хеймдал тоже. Он разжал было руку, но почувствовал, как Бренельда шатает, и поддержал за локоть.

— Герцог, — позвал Хеймдал Гронарда. — И вы пойдете против нас?

Гронард пожевал губами.

— Они оба Саврайсы. Это требует сбора Совета, — в его голосе не осталось злости.

— А вы, граф? — Он повернулся к Ригебальду.

Тот молчал. Хеймдал не стал ждать ответа и широко улыбнулся Фронадану:

— Вы проиграете.

В полной тишине кузен развернулся и, гулко ступая, пересек комнату. У дверей он даже не обернулся, а просто вышел и оставил дверь болтаться незакрытой.

Бренельд рухнул обратно в кресло — в желудке резало, перед глазами танцевали черные точки. Он наконец позволил им заполонить все вокруг и окутать голову черным туманом.

Когда Ригебальд подошел к покоям Фронадана, на землю уже опустились густые сумерки — бесконечно длинный день завершился, не принеся ни ясности, ни облегчения.

На стук долго не открывали. Шетридец позвал, но никто не ответил, хотя слуга на лестнице шел от графа, а латники из стражи уверяли, что он не выходил.

Уснул? Что ж, хорошо, если так. Ригебальд уже развернулся, чтобы уйти, когда внутри вдруг сбросили засов из скобы. Дверь при этом не открылась, и в смутном волнении он поспешно толкнул створку. В комнате царила тьма, видно было только, как в кресло у камина опускается высокая фигура. Огонь почти потух, слуг не было и не горела ни одна свеча, зато в нос бил крепкий запах вина. Понятно.

Ригебальд вошел, заложил засов и направился к камину, заметив на столике с бумагами три пузатые бутылки: одну пустую и две початые. Он взял кочергу и сдвинул вместе прогоревшие поленья — огонь вскинулся и света сразу стало больше.

— Не надо, — проговорил Фронадан, отворачиваясь. — Жарко.

Еще бы. Ригебальд бросил кочергу и повернул каждую бутылку, разглядывая печати. Корсийское, мирванийское и местное, плагардское. Ну, от этой-то гадости назавтра точно голова расколется. Отыскав еще один кубок, Ригебальд наполнил его плагардским и обошел кресло. Глаза у Фронадана покраснели, веки отекли, придав лицу вид человека, пьющего уже неделю — эти бутылки были явно не первые. Что там прятал слуга в свертке полотенец? Наверняка еще пару опустевших сосудов. Впрочем, Фронадану всегда удавалось просыпаться на следующий день свежим и бодрым — никто бы и не подумал, что вечером он пропустил галлон-другой.

— Роди.

Тот оторвался от созерцания темноты и остановил на нем уже изрядно поплывший, но все еще разгневанный взгляд. В последний раз Ригебальд видел его таким, когда хальты нарушили перемирие и валленийские войска не успевали на помощь Адемару. До этого — когда он хоронил отца. Он надирался всякий раз, когда делал все возможное, но этого было недостаточно.

Шетридец приложил к губам кубок, не собираясь пить, и сделал вид, что глотнул.

— Мне показалось, или ты был готов прирезать Хеймдала? Прямо там, в спальне? — спросил он, морщась от кислого запаха.

— Тебе показалось, — равнодушно отозвался Фронадан, снова глядя в темноту. — Но так было бы лучше для всех. Нет?

— Возможно, — Ригебальд зашел ему за спину, высматривая, куда бы вылить вино. Вазы с фруктами и кувшин для умывания не очень-то подходили для этой цели. — Но не у всех же на глазах?

Фронадан только устало махнул рукой, а Ригебальд все-таки взял вазу и тихонько, по стенке, вылил туда содержимое кубка. Вернувшись к столику, он вновь его наполнил. Проклятая бутыль наконец опустела.

— И ты чуть не вытряс из парня душу, чтобы узнать правду. Представь, каково ему.

— Нечего представлять. Ты видел? Дрожит и ничего не соображает, — Фронадан сжал кулак, грузно облокачиваясь на стол, и под его рукой среди бумаг показалась большая шкатулка из кости. Где-то Ригебальд ее уже видел, но не мог вспомнить где.

— Раньше ты не был с ним так строг.

— А был повод? Четвертый сын, владелец маленького поместья и еще меньшего ума. Бесполезен, но хорош собой, Вилиам мог заткнуть им брешь в наследственных планах. Большего и не требовалось. Но сейчас… — Фронадан сделал глоток. — Сейчас все иначе. Он может занять престол, но не знает, как говорить за себя самому.

— Вот с этим ты ему и поможешь. Верно? Брось этот презрительный тон, будь поласковей, и он сам от тебя не отстанет. Ты же это умеешь.

Глаза Фронадана раздраженно сверкнули в тусклом свете.

— Что умею? — спросил он тяжело.

— Давать людям то, что им нужно.

— Славить дураков и восхищаться глупцами? Кланяться провинциалам и льстить дурнушкам в постели? Умею. Но это… — В его взгляде на миг проскользнуло отчаяние. — Мне проще согнуться в поклоне перед лягушкой. Она столь же безмозгла, но ей не нужно быть королем.

Ригебальд замолчал, не зная, что сказать — внутри боролись злость и сочувствие.

— Знаешь, что сказал мне однажды твой отец? — спросил он тихо.

Фронадан скривился, как от удара, и отвернулся. Ригебальд и сам был не рад поминать старого графа, но на друга ничто другое не действовало. Через минуту тот все-таки обернулся, ожидая продолжения.

— «Гордость погубит его талант».

— Пф! Я слышал это каждый день! — Фронадан зло усмехнулся, но в то же время его пальцы нервно сжали резной край шкатулки. Ригебальд вдруг вспомнил, где ее видел. Он уже жалел, что завел этот разговор.

— Это же… — Он указал на стол. — Там корона?

Фронадан неловко подвинулся — несколько листов соскользнуло на пол — и поднял шкатулку за крышку. Она была пуста, а выдавленный в бархате овал от короны выглядел, как дыра в мироздании.

— Если паршивец и об этом ничего не знает… — Он пригрозил темноте, и вино плеснуло из кубка.

— Парень побывал в аду. А Сейтер всю жизнь вил из него веревки, — Ригебальд подхватил шкатулку и бережно закрыл крышку.

— Это не оправдание.

— Это причина.

Фронадан сделал долгий глоток и вдруг сощурился, как делал всегда, когда много выпил, но думал, что это еще незаметно.

— Слушай. А ведь вы с Бренельдом неплохо ладили когда-то.

— Когда это? Когда он пешком под стол ходил, а я искал на подбородке первый волос? — Ригебальд усмехнулся, вспоминая пятилетнего принца в замке своего отца.

Легкий кивок был подтверждением, что Фронадан не шутит.

— Не считая Сейтера с его тумаками, из старших он слушал лишь тебя.

— Конечно — кто таскал ему конфеты и возил на закорках? Но этот номер больше не пройдет.

Фронадан лишь досадливо отмахнулся.

— Все любят счастливые воспоминания. Уверен, он тебя не забыл. Поговори с ним, выясни, чего хочет.

Ригебальд поднял бровь:

— Корону? — Ему все меньше нравился этот разговор.

— Нет. Проклятая корона ему не нужна. Хеймдал силой тянет его на трон, и мне нужно, чтобы он отказался.

Огонь едва теплился, стало так холодно, что шетридец решился отпить из кубка. Плагардское было слишком кислым для хорошего вина, но быстро согрело горло.

— Что ж, я бы тоже поставил на Ганахана. Если он хоть вполовину так хорош, как о нем говорят, это уже больше того, что мы имеем с Бренельдом. Но он сын изменника.

— Я ставлю на себя, — просто сказал Фронадан, и Ригебальд даже невольно оглянулся — не слышат ли их отсюда за дверью. Из этих троих он и сам, не задумываясь, поставил бы все на Фронадана, но его друг никогда бы не завладел троном Саврайсов. Раньше — точно.

— Мне хватило бы времени привести все в порядок и оставить Ганахана достаточно сильным, чтобы держать в узде тех, кто так мечтал о слабом короле. Ему четырнадцать. Всего три-четыре года регентства.

Он говорил о регентстве, не о троне. Конечно. Устыдившись подозрений, Ригебальд кивнул и прошелся от камина и обратно. Руки совсем замерзли и он протянул их к слабому огню.

— Я выясню, что у Бренельда на уме. Но он давно вырос, ему на меня плевать. Ему на всех плевать. Как к нему подступиться?

Фронадан пожал плечами, подливая себе вина.

— Вы оба отличные наездники, поезжайте на поле. Коридоры замка не место для подобных разговоров — слишком много ушей. Пусть свежий воздух его отрезвит.

Уже лучше. Действительно, он мог бы дать принцу пару уроков и погонять по турнирному полю в низине.

— Но помни, — Фронадан поднял руку, указывая на него кубком, — он ездит лучше тебя.

Это была полнейшая чушь, и Ригебальд не сразу понял, о чем идет речь. Потом он вспомнил Бренельда и как тот смотрит на всех, кто понимает и умеет больше него. Чуть поднявшееся настроение вновь упало.

— Хорошо. Я понял. — он разом осушил свой кубок. Неимоверно хотелось выспаться и отдохнуть от этих игр. Фронадан молчал и только барабанил пальцами по крышке резной шкатулки. — А что с короной?

— Об этом не беспокойся, — пальцы перестали стучать. — Корона — всего лишь венец. Думай о том, чью голову он увенчает.

Он снова умолк. Разговор, похоже, был окончен. Ригебальд вылил себе в кубок остаток мирванийского.

— И ещё, — Фронадан смотрел в потухший камин. — Больше не говори со мной и не подходи первым. Я для него исчадие бездны. Пусть не видит нас вместе.

Ригебальд застыл с поднятым кубком. Не подходить. Придумал же.

Валлениец не отводил взгляд от обугленных поленьев. Ригебальд проглотил вино, не ощущая богатого вкуса, и молча вышел из комнаты.

Глава 2. Надежды

Ольмерт ждал графа Фронадана у решетки алтаря, чтобы сообщить о провале своей миссии. Объект этой важной миссии, отец Бреттани, стоял на коленях перед ликом Единого, а проход за ограду сторожили седовласые монахи, бороться с которыми было ниже достоинства рыцаря. В соседних нефах мелькали и другие служители, но они только вяло бродили от одного лика к другому или тихо молились на скамьях под галереей. Никто не мог пройти к алтарю, и первосвященник скрывался там уже вторые сутки.

Кто-то осторожно тронул Ольмерта за плечо.

— Сир! — воскликнул он куда громче, чем ожидал — высокие своды отразили эхом голос.

— Как он? — вместо приветствия проговорил валлениец. Мрачный, но уже вернувший свою хваленую учтивость — мало что напоминало о той ярости, в которую он впал два дня назад. Только всякий раз, когда рядом оказывался граф Хеймдал, гнев плескался в глубине темных глаз; и с ним, с Ольмертом, он до любезности не снисходил.

Ольмерт и сам к себе не испытывал снисхождения.

— Вот, взгляните. Прячется от своих обязанностей, — не хотелось никого жалеть, проще говорить как есть. — Но едва ли молитвы важнее исповеди для сира Бренельда. Эти черепахи не пускают меня внутрь. Уговорите их, как вы умеете.

— Бесполезно, — граф окинул взглядом стражей — старцы осуждающе молчали. — Попробуем другой путь.

Он пошел вдоль решетки, огибая алтарь — туда, где не было ни одного лика и не доставал свет из окон. Ольмерт потянулся следом. Ограда кончилась у глухой стены, отсюда было видно только обратную сторону лика Единого, перед которым горбилась фигурка отца Бреттани.

— Перелезем внутрь? — Ольмерт оценил высоту решетки и удобные для хвата места.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Там уже кое-кто есть.

Внутри ограды, как можно дальше от Бреттани, стояли на коленях еще трое священников, так же погруженные в молитву, как и их глава. Граф Фронадан тихо позвал их, двое сделали вид, что не слышат. Последний, самый молодой, сначала обернулся, а потом, когда валлениец позвал снова, что-то прошептал одними губами и жестом призвал к тишине. Граф делал умоляющие знаки, подзывая его ближе. Наконец священник вздохнул, неуклюже поднялся с колен — явно простоял так весь день, — и тихонько проковылял к решетке.

— Доброго вечера, и да хранит вас Единый. Я отец Исидор. Чем я могу вам помочь?

— Хранит Единый, отец Исидор, — для священника у валленийца нашлись и вежливость и почтительность. — Нам нужно поговорить с отцом Бреттани.

Святой отец был худющий, лицо юное — да есть ли ему восемнадцать? Иному такому рано золотые шпоры давать, а этот уже принял сан.

— Простите, но это невозможно, — смущенно проговорил юноша.

Ольмерт открыл было рот, но граф Фронадан поднял ладонь.

— Тогда, может быть, вы просто передадите ему несколько слов?

Валлениец был само терпение, как будто исповедание греха братоубийства может подождать, а они — беседовать до второго сошествия.

— Нет-нет, это строжайше запрещено, пока его преосвященство у главной святыни.

Лицо графа тут же отразило печаль о затруднении, не имеющем другого исхода:

— Есть обряды, которые не может выполнить никто, кроме него. Я хочу предупредить вас, как друг. Если завтра народ не услышит, что принца исповедовал духовник, мы войдем туда и поговорим с отцом Бреттани сами.

Ого, вот вам и вежливость!

Молодой человек молча теребил свою черную сановную накидку. Наверное, он не понимал, чем это может обернуться, так что Ольмерт все-таки выступил:

— Репутация Саврайсов и так под ударом, не пошатнуть бы заодно и авторитет Церкви. А этого не избежать, если священника придется тащить на исповедь силой.

Граф Фронадан недовольно кашлянул, а юноша нахмурился, уязвленный грубостью. Ольмерт не мог не отметить, что угроза его расстроила, но не напугала.

— Хорошо. Я напомню его преосвященству, что он должен исповедать принца Бренельда.

Отец Исидор неспешно подошел к Бреттани и опустился рядом с ним на колени. Валлениец обернулся к Ольмерту и молча изучал его лицо.

Ну что ж? Смотри. Кто на него теперь не смотрит — только ленивый. Гвардеец-пьянчуга, капитан, проспавший на койке измену.

«Всегда таким был», — злословили в спину, хотя вовсе никогда и не был. Пил всегда, но не пьянел. И в тот вечер пил, это правда, но и в другие тоже, и перед любым турниром, и перед битвой за Тотен-холм и за Харден. Если б это как-то ему мешало!

Он пил, потому что мог. Потому что каждый день эти демоны Гранджа наливали крепленое корсийское и хвалились, сколько дармовых конфискованных бочек ещё стояло у их братца-таможенника. Столько, что Ольмерт просто не мог дать им пропасть в этих неразборчивых глотках.

А что он сам разобрать ничего не смог и после четырех галлонов выпил какую-то дрянь, и что дрянь эта свалила бы и лошадь, потому что вином не была — этого никому не объяснишь. Точнее, никто не верит. У них галлоны иначе считаются, два — и готовы. Разговор короткий.

Граф Фронадан молчал. Ольмерт знал, что на собрании Высшего Совета он предложит разобраться, не стоит ли этот пропитый рыцарь того, чтобы лишить его золотых шпор и звания. И вступиться-то некому. Дядюшка Эно пропал, и надежды, что он затаился в одном из убежищ, о которых даже Ольмерт не знал, почти не осталось. Стал ему могилой какой-нибудь ров или яма.

Пропади оно пропадом!

У алтаря отец Исидор, так и не удостоенный взгляда первосвященника, наконец обратился к Бреттани с вопросом.

— Убийца! — захрипел старик. Без сил, без голоса, но так, что обернулись даже монахи в приделах.

Исидор качнулся и чуть не упал на каменный пол. Бреттани что-то забормотал, но с того места, где стоял Ольмерт, слов было не разобрать. Молодой человек покорно выслушал эту тираду и направился обратно; лицо его пылало, когда он передавал услышанное:

— Его высочеству нужно каяться, молиться в храме денно и нощно, вымаливая прощение за грех братоубийства. Если он сделает это, то сможет исповедаться.

— Проклятье! — Ольмерт вновь забыл о раскатистом эхе; отец Исидор вздрогнул, как от пощечины, и весь храм замер, глядя на посмевшего ругаться в доме бога. Граф Фронадан окинул его одним из своих безупречных взглядов, благочестиво и осуждающе, и Ольмерт почувствовал себя лишним — здесь, в храме, и вообще в Хаубере, где всё, как ни старайся, упорно шло наперекосяк.

— Если действительно не хотите пошатнуть авторитет Церкви, — неожиданно смело проговорил отец Исидор, — не входите сюда. Благослови вас Единый. — Он сотворил знак сошествия над Ольмертом и над валленийцем, который продолжал улыбаться столь ласково, будто завтра не исполнит обещанное и не пройдет за решетку, а потом отошел и снова опустился на колени за спиной у Бреттани. Граф Фронадан молча зашагал к выходу.

Ольмерт догнал его в середине нефа, у глубокого придела святого Арлина.

— Не стоит грубить священникам, пока это не стало последней мерой, — c лица графа сошли все маски и улыбки. — У них тоже есть зубы, а власти — побольше, чем у нас.

— Что же, оставить все, как есть? Кто-то должен привести отца Бреттани к его высочеству.

Валлениец кивнул:

— Мы это сделаем, — он подошел к толстым входным дверям и отвесил положенный поклон — неспешный и боголепный. — И если не останется выхода, воспользуемся вашей грубостью. Больше к вашим грехам уже сложно прибавить. Но должны же вы как-то расплачиваться.

Граф сошел по ступеням и, не оборачиваясь, направился к замку.

Ольмерт так же низко поклонился и вышел из храма, остановившись посреди двора под низким небом.

Если нужно, он возьмет на себя роль возмутителя спокойствия и богохульника — не впервой. Но грех свой он никогда не оплатит.

Тяжелый день подходил к концу, на землю медленно спускалась тьма, уже погасли свечи в храме, и Хаубер засыпал. Под высокими сводами не раздавалось ни звука, цветные витражи казались темными провалами в стенах, и только один огонек теплился в глубине храма — лампада перед ликом Единого.

Отец Бреттани стоял перед ним, не чувствуя колен — льняная подушечка не защищала от холодного камня, ноги затекли и онемели. Озябшими пальцами он методично перебирал четки, в сотый раз шепча молитвы о спасении души молодого принца и в тысячный — о спасении своей. Ибо первосвященник Хаубера чувствовал, что душа его опустела.

Когда он вошел в спальню Вилиама и увидел серое, неподвижное лицо короля над залитой кровью рубашкой, что-то надломилось в нем, а то, что всегда казалось истинным, вдруг исчезло. Он должен был молиться об упокоении души короля, но не понимал, как может упокоиться душа, так грубо вырванная из тела. Вилиам Светлый был осенён небесной благодатью и жизнь его принадлежала Единому — как мог забрать ее какой-то нечестивый еретик? Как?

Принцу Бренельду, плачущему в ногах отца, еще нужны были молитвы о защите Единого, и на миг святой отец обрел равновесие. Но когда рядом зашептали, что принц перерезал горло собственному брату, в голове у Бреттани помутилось и, подобрав полы рясы, он выбежал из комнаты, боясь, как бы зло не поглотило вместе со всеми и его тоже.

Он бежал, не разбирая дороги, ноги сами вели в самое безопасное место замка. Оказавшись в храме и ни слова ни говоря, он запер алтарь и упал на колени перед главной айстианской святыней, молясь, как простой испуганный старик.

С тех пор прошло два дня. Горячечное сознание не находило объяснений; невозможно было пойти и принять мир таким, каким ему позволил стать Единый. Щелкали одна за другой агатовые костяшки четок, и отец Бреттани снова и снова повторял «Единый бог наш» и «Во спасение», но больше не чувствовал света, который раньше наполнял его в молитве. Пальцы не слушались, и иногда он забывал, прочел ли молитву над бусиной, которую крепко сжимал в руке, или нет; и читал еще раз, и еще.

Лампа тихо шипела и мерцала, масло почти выгорело, страшно было остаться в темноте, но еще страшнее — прекратить молитвы. Четки шли по кругу: щелк, щелк, щелк. Когда фитиль в лампе склонился набок и неожиданно бросил тень на лицо Единого, отец Бреттани вздрогнул и вдруг ощутил в ладонях непривычную легкость — нить четок порвалась, и костяшки, как горошины перца, застучали по каменным плитам пола.

Еще минуту стоял он на коленях, под тревожными взглядами троих испуганных священников, а потом медленно, цепляясь за треножник с лампой, поднялся и побрел к выходу, не замечая рук, подхвативших измученное тело. С последними гладкими бусинами, выпавшими из его ладоней, рассыпалась и его вера.

***

Целые дни в седле исчерпали силы, но сердце радовалось скачке даже сквозь пелену отчаяния. Нещадно ныли отбитые падением со стены ребра, закаменели отвыкшие от верховой езды ноги, но тяжелая нагрузка очищала душу. Симель бежала прочь от Хаубера, как от адовых врат, и в первые сутки не остановилась даже на ночлег — лишь немного переводила дух, когда меняла лошадей на фермах вдали от дороги, не заезжая на постоялые дворы. Чувство, что люди Гранджа гонятся за ней, наступая на пятки, не ослабевало, путь в людные села был закрыт. Крестьяне неохотно брали коней от свалившихся на голову незнакомцев — мало ли какая болезнь снедает здоровую на вид животину? — но неравный обмен всегда играет на жадности.

Холеную лошадь королевского связного обменяли без лишних разговоров — крестьянину на такую не накопить при всем желании. Следующая ушла чуть труднее, но снова так, что стоила в два раза больше данной. Дальше пришлось приплачивать, хотя серебра у Симели оставалось немного, а золото могли разменять только в большом городе. Но зато теперь много лиг отделяло ее от Хаубера и за пару дней она оказалась аж в Тале, на краю первого округа королевского надела. Если сохранять темп, к середине второй недели она пересечет границу Дерла и направится в Мирванд, вольный город, где гвардейцы не имеют права разгуливать с мечами наголо и ловить кого вздумается.

Они ищут изменницу? Хорошо, этим займется местная власть, и если поймает, то сперва посадит в темницу, чтобы передать королевскому суду после известной бумажной волокиты. Вариант куда лучше, чем умереть на месте, с шансом сыграть с судьбой в кости, открыв происхождение и требуя суда равных. Впрочем, ей все равно выпадут двойки да единицы, в дворянском суде заправлять будут Сейтер и его прихвостни. Их слово против ее — суд лордов может покончить с честью рода Грегора. А суд для простолюдинов — с ее жизнью.

Выбор, в общем-то, несложный. И в любом случае ей нужно быть в Мирванде, следующем звене цепочки связи Вилиама. Ничего она так не желала, как сразу же найти там письмо от Адемара, весточку о том, где он собирает верных людей и куда она теперь должна ехать. Сейтер знал, как больнее всего уязвить отца, и сказал ему, что брат мертв. Но это не могло быть правдой. Она поклялась королю, что поддержит Адемара, теперь нужно одно лишь известие, одно послание, и она принесет ему корону — символ власти, знак, что Сейтер падет в тот же миг, как выступит против истинного наследника. И если известия потребуется ждать, она дождется, а вольный город поможет, укроет от скорой расправы гвардейцев. Конечно, если они не снимут свои красные одежды и не облачатся в цвета разбоя, одинаковые в любой земле. И не прирежут ее на темной улице.

Симель встряхнулась, чувствуя, что засыпает в седле. Неделя бешеной гонки истощила до невозможности, три года без хороших тренировок тоже сделали свое. Но стоило лишь раз позволить себе целую ночь отдыха, как опасность не преминула показать зубы — на горизонте, через два поля от фермы, где она ночевала, появился отряд, не меньше двадцати человек. И хотя неизвестно было, кто эти люди, и издалека не различались ни цвета, ни знаки, Симель сломя голову ринулась на юг, сбиваясь с направления на Мирванд. Едва ли это были гвардейцы — слишком легко совпали бы пути, ведь перед беглым стелется одна дорога, а перед погоней сто, — но ошибка стоила бы дорого. Отныне отдыхала она не больше четырех часов.

И вот Мирванд уже близко, еще несколько дней и она будет на месте. Пейзаж изменился. Лес стал поджимать крестьянские хозяйства друг к другу, длинный и узкий массив пересекал Дерл ровно посередине, разделяя герцогство на две части. Все дороги сходились здесь в узкую горловину, прорезанную в чаще королевским трактом, показываться было крайне опасно и Симель не могла сменить лошадь, рассчитывая сделать это сразу, как только разойдутся дальше веером пути на восток.

До последнего держалась она вдали от тракта и ехала тропинками да межами среди полей. Вокруг было тихо, конных отрядов на дорогах не видно — только телеги и торговые караваны. Похоже, Единый смилостивился и благословил ее намерения на успешный исход. Симель уже была готова к первой благодарственной молитве с момента бегства из замка, как вдруг через поле раздался крик — одна деревня передавала новости другой:

— Старосте, старосте скажи! И отцу Кадору! За упокой души! — Вслед грянул глубокий звон колокола. Но по Вилиаму колокола звонили уже не первый день, эта новость летела по полям быстрее всадников. Здесь не могли не знать о его смерти.

— Единый спаси! — зычно охнули с другой стороны, где чинили у околицы телегу. — Да что ж это? Кого?

— Хранителя нашего, батюшки! Горе!

Симель резко натянула повод. Хранителем границ звали в народе Адемара, даже в срединных землях, вдали от Галаса и хальтов. Лошадь всхрапнула, поддала задом и повернула в сторону кричащего. Юноша уже бежал из пшеницы обратно к своим — у крайнего дома с открытой кузней собралось несколько человек.

Симель подъехала локтей на сто, опустила капюшон и до хрипоты понизила голос:

— Эй! Что случилось? Откуда вести?

Парень прикрыл глаза от солнца, пытаясь рассмотреть чужака. Две притулившиеся на бревнышке старухи даже не обернулись, а здоровый мужик в кожаном фартуке — хозяин кузни, не иначе — упер руки в бока:

— Ты чей и чего тут делаешь? Нам лиходеев не нужно!

Пришлось открыть лицо и приблизиться, давая рассмотреть себя. Напряжение отпустило суровые лица, молодой человек почувствовал разрешение говорить.

— Погиб наш Хранитель. В Берении.

Одна из старух, согнувшаяся крючком от долгих лет и долгой работы, все что-то бормотала под нос, а после этих слов вдруг запричитала в голос, как умеют причитать только плакальщицы над могилами:

— Ой, нет Саврайсов боле, ой, оставили нас помазанные, Единый сохрани, под варварами будем…

— Тьфу ты, мелешь что? Демонов язык! Младший жив-здоров, избавитель. Да отрок еще.

— Ой, нахлынут вороги, покрадут все, ой…

— Принц Адемар жив, — твердо поговорила Симель. — Кто распускает слухи?

— Так это… — опешил парень, не понимая, с чем тут спорить, — в городах звонят, заупокойные служат. Погиб как есть.

— И сыночек погиб, славного рода конец, ой, нет боле Саврайсов… — лилось ровным потоком.

— Угомонись, старая!

Нет. Нет, нет и нет, все это лишь часть плана Сейтера. Конечно, он не остановится, распуская слухи о смерти наследников, и купит Совет лордов, чтобы скорее короноваться. Не все откажутся от новых благ, когда Адемар вернется.

Симель запретила себе думать иначе, хотя сердце тягостно заныло и ладони сделались холодными, как лед.

— Избавитель, — повторила она неприятно зацепившее слово. Неужели Сейтеру удалось выставить себя разоблачителем собственного заговора? — С чего?

— Кто избавит, ой, кто избавит нас… — посыпалось с трясущихся губ. Кузнец кое-как поднял старуху и медленно повел в дом.

— Да откуда ж ты, темная? — заговорил крестьянин в некрашеной домотканой рубахе. — Знамо с чего — прекратил бесчинство да избавил свет от греховника.

Вторая старуха, до того молчавшая, подала голос:

— За упокой бы колокол хоть раз, пусть человек черный, но душа-то очистится…

Маленькое общество разом всколыхнулось:

— Не звонят, мамаша, по принцу Сейтеру, нигде не звонят, и мы не будем!

— Неча провожать с благостью!

— Грех-то какой, отцеубийца…

Крестьяне продолжали говорить, но Симель не слышала. Сейтер… мертв?

Медленно развернула она лошадь, тронула голенями крутые бока и направила к тракту. Что-то говорили ей вслед, но слова рассыпались в воздухе без всякого смысла. Сейтер мертв! Видимо, есть в этом мире хоть какая-то справедливость. Видимо, Девин Айст присматривает за своими созданиями, пусть и не тогда, когда мы этого больше всего хотим.

Симель зашептала молитву и коснулась короны, примотанной под платьем к животу. Значит, теперь она предназначена сыну Сейтера, совсем еще мальчику, которым, если верить королю, он так гордился, и которого, если верить слугам, не щадил по малейшему поводу. Симель знала, что причиной этому всегда служат большие ожидания, но оправдывал их мальчик или нет, неизвестно.

Она прикрыла глаза, унимая несущиеся мысли. Только Совет лордов может решить, достоин ли короноваться сын изменника, только Первосвященник способен очистить его имя, исповедать и наставить на путь истинный. Дети ведь не всегда идут по стопам своих родителей, верно? Это Симель тоже знала. И уже понимала, хотя ещё пыталась отрицать, что со смертью Сейтера потеряла всякое право распоряжаться судьбой короны.

Вся надежда была теперь на известия от Адемара. Лошадь набрала ход и пустилась в галоп. Скорее в Мирванд!

День святого Сиуса отметил две недели с тех пор, как умер Вилиам, в Мирванде началась квартальная ярмарка, а Симель наконец добралась до таверны «Старый капитан». В светлом зале, обитом старыми знаменами и солдатскими бляхами со львом, было чисто и тихо — здесь не терпели буянов, таверну держал настоящий отставной капитан. Старый, грубый, доверенный шпион Эно, он сам стоял за стойкой, тер стаканы и принимал деньги. Еще он принимал письма, но об этом знали немногие.

Когда король хотел, например, отправить весточку Адемару, но так, чтобы об этом никто не знал, он ставил адресатом «Эйвери», Эно относил письмо в Плагард, оттуда оно попадало сюда, в Мирванд, а дальше через такие же пункты на юг, в Галас — земли принца. Так же поступал и Адемар, передавая отцу всевозможные новости: от личных до государственных.

Симель рассчитывала либо прочесть его послание, используя пароль от плагардского связного, либо отправить ему свое и ждать указаний. Сеть Эно работала, как часы, точная, быстрая, безотказная. И Симель верила в нее до того момента, как капитан пробасил:

— Эйвери? Эта линия оборвана. Писем нет и новых не беру.

Он поставил начищенный до блеска оловянный стакан и потянулся за следующим, со стуком переступая деревянной ногой.

Симель как водой окатило. Она размотала тряпку на правой кисти, открывая кольцо Вилиама — в таверне было пусто и их никто не видел.

— Это дело самого короля. Ручаюсь именем Эно.

Капитан с деланным равнодушием взглянул на вензель с буквой В, но руки его так сжали стакан, что тот согнулся.

— Светлейший Вилиам мертв. Эно обвинен и повешен. — Он отвернулся, бросая тряпку в ящик с нечищеной посудой и призывая проклятия на чью-то голову. Симель знала, на чью, она и сама каждый день проклинала Сейтера, и видела, что капитану вовсе не безразлична служба Вилиаму, пусть ныне и всего лишь бумажная.

— Ты… — начала она, но капитан перебил с усталым раздражением:

— Тут не лавка, чтобы торговаться! Я сказал, сеть оборвана. Псы новой власти охотнее всего грызут псов старой. Мне дорога моя шкура.

— Ты знаешь, кто такой Эйвери?

Капитан протестующе поднял огромную квадратную ладонь и замотал головой: «Нет. Не должен и не хочу, оставь…»

— Это принц Адемар.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга — два усталых, разбитых горькими днями человека.

— Просто дай мне перо и пергамент, и возьми проклятое письмо. Прошу.

Во взгляде капитана мелькнуло сочувствие — такое, что выказывают неизлечимо больному или сумасшедшему.

— Без гарантий, — сказал он. — И без отправки — за ним либо придут, либо нет. Своих людей я никуда не пошлю.

Симель выдохнула и тяжело облокотилась на стойку, собранную из побитых древок копий.

— Хорошо.

Но ей нужно было связаться с кем-то еще, кем-то вроде Эно, кто не будет слепо отрицать предательство Гранджа только потому, что тот служил королю тридцать лет. С кем-то, кто поверит ей и не поставит наследницу Марскелла в ряд изменников. Кому удастся доказать, кто она такая, потому что, видит Единый, это будет сложно: глядя на себя, Симель уже давно не верила, что ее можно принять за леди.

— Ты можешь принять послание для Верховного Отца Церкви?

— Послушай, — терпение капитана уже подходило к концу, — ты что-то попутала. Это не дворцовая приемная и…

Симель закивала, примирительно поднимая ладони.

— Поняла. Все. Но личное-то можно? Линия Ретта. — Это был код для ее Марскеллских посланий. — Последние полгода шла через Плагард.

— Можно, — отрубил капитан. — Пиши свои письма и катись.

— Мне нужна комната.

Капитан достал и выложил на стойку мятый кусок пергамента, обгрызенное перо и ключ. Симель помедлила:

— Сможешь дать знак, если здесь появится стража?

— Преступников не покрываю.

— Это правильно. Так сможешь? — Она накрыла ключ рукой, на которой все еще открыто блестело кольцо.

— Смогу.

Симель собрала со стойки нехитрые письменные принадлежности и побрела к лестнице.

— Эй, — окликнул ее капитан. — Четыре шенка в день.

— Грабеж, — без всякого чувства отозвалась она, мечтая только о кровати, одеяле и многих часах сна подряд.

Дни потянулись один за другим, за письмом для Адемара никто не приходил. Впервые с ужасной ночи в Хаубере Симель спала так долго, как хотела, пусть сон и не приносил покоя — стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивало видение: залитая кровью постель, сухопарое тело короля и его белое, восковое лицо. Чтобы сдерживать слезы, она кляла на чем свет стоит Дора Гранджа и еще больше Сейтера, но после его смерти это уже не помогало. Выбранный путь не радовал, а тяготил душу. Корона жгла руки.

Обмотанная тряпками до бесформенного свертка, привязанная под грудью к животу, днем она каждый миг служила немым укором в кощунстве, а ночью не давала спать, будто воры всего мира тянули к ней свои лапы. Симель не вынимала ее из-под платья, привыкла к округлой фигуре и стала походить на молодую мамашу, постоянно закрывая живот от опасности.

Это, в целом, было только на руку, гвардейцы не ищут женщину в бремени, но случайные люди раздражали умильными взглядами и навязанной помощью. Где-то в глубине души Симель понимала, что злилась не на этих простаков, а на себя, тоже простачку, если уж быть честной, решившую, что может посягнуть на святую реликвию. Может судить, кто достоин носить корону, а кто нет.

В Мирванде она вновь ненадолго уверилась в своей роли руки провидения — здесь о сыне Сейтера ходили страшные слухи. Говорили, в Берении принц Ганахан вырезал сдавшийся замок, растоптал конницей бегущих из осады женщин и повесил беренских переговорщиков. Слишком жестоко, чтобы быть правдой, но о благородном человеке таких слухов все равно не пустишь.

Но когда заговорили о восшествии на престол принца Бренельда, все перестало быть правильным. Народ славил Избавителя, молил Единого простить ему грех братоубийства, а Симель не знала, как удалось этому юноше исправить то, что казалось уже непоправимым.

Но одно она знала точно — она лишила последнего неопозоренного Саврайса наследной короны. Что ж, назад пути нет, передать корону в чужие руки значит подвергнуть еще большей опасности, приближаться к Хауберу нельзя — Грандж с нею тут же расправится. А если поймет, кто она такая, то не поздоровится всему Марскеллу. Ее несложно объявить изменницей: всегда была при короле, располагала как дворянка любыми средствами и людьми; наверняка обладала дворянскими же амбициями.

Переживет ли отец такое известие и на что способен Грандж, чтобы избавиться от возможных свидетелей? Узнал ли он ее тайну? Очередное послание из Марскелла ожидалось незадолго до смерти Вилиама, и неизвестно, успел ли плагардский связной перенаправить линию Ретта на Мирванд или письмо получит советник нового короля. И кто он, этот советник, кто встанет за плечом Бренельда? Граф Фронадан? Симель надеялась, что он. Вилиам назвал его однажды пятым сыном и, судя по всему, доверял, как себе. Если они действительно разделяли одни взгляды, то, пожалуй, кроме Первосвященника, граф был единственным, кто мог забрать у нее корону и не повесить.

Но написать ему или Верховному Отцу Церкви так, чтобы письмо не прочли слуги, разбирающие сотни посланий вместо своих господ, можно было только скрепив конверт печатью Марскелла, а лучше еще и сопроводив гонцом при гербовых регалиях, потому что никто мог уже и не помнить, стоил ли барон из захолустной долины личного внимания занятых людей или нет. И печать, и верные люди находились дома. Так же, как отец, Хави и все остальные, кого она бросила.

Что ж, клятва королю пока держала ее здесь, в точке, куда могла прийти свежая весточка, верно? Неделю или две с возвращением можно было повременить. И еще несколько дней, если нужно, ведь Адемару может требоваться помощь. Симель назначила себе этот срок и предпочитала не думать, что будет после. Сейчас она должна прятаться и притворяться никем, а получалось это у нее в последние годы все лучше и лучше.

Глава 3. Новая встреча

Карланта разожгла уже третий костер, но лица торпиек оставались угрюмыми. Два дня пути от осажденного Торпа до этой деревеньки дались нелегко — вряд ли они думали, что когда-нибудь покинут город через ущелье, будут шагать с рассвета до заката и ночевать на улице.

Левенби, маленькая деревня в три двора, приняла беглецов без единого слова, но места в ней было куда меньше, чем хотелось горожанкам. Жены богатых купцов заняли все дома и сараи, а женщины победнее раскатали лежанки прямо на улице. Мужчин в отряде почти не было — по приказу герцога они остались защищать Торп и свое имущество, — а те немногие гвардейцы, что провожали дам, не могли помочь всем и уж тем более не могли сделать талый снег суше, а воздух теплее.

Карланта успевала, где могла: подбадривала отстающих, сверяла путь, несла детей из той дюжины, что шли с отрядом, но все равно уже на третий час пути воздух наполнился горестными стонами, а они не прошли еще и половины ущелья. Карланта не понимала, как торпийки решали, идти с ней или уповать на милость капитана Эштона, но считала, что пошли самые сильные.

Здесь не было ни жен рыцарей, ни жен советников из Магистрата, ни драгоценной герцогини — тех, кто не привык много ходить пешком. Кэларьян сказал, их и так не тронут, потому что они составляют с врагами какое-то общее сословие, благородное братство или что-то в этом духе. Голос его звучал неуверенно.

Карланта думала, что уж купчихи-то работали наравне с мужьями и потому полны сил, но оказалась неправа — все, кто действительно работал, остались в Торпе защищать нажитое. Идти им было некуда, а с Карлантой отправились богачки, имевшие дома в южных городах и золото, чтобы унести с собой.

Золота они и набрали вместо той еды, что наказала взять Карланта. Кэларьян обещал, что до Левенби они дойдут к вечеру второго дня — так и было, но утром оказалось, что все припасы уже съедены, и редко у какой дамы в сумке находили сухари — только монеты, цепочки и разноцветные камни. Саму ночевку, уже в низине, Карланта старалась не вспоминать — сердце ныло при виде сотни голодных людей, промокших на лежалом снегу. Они тронулись в путь еще до рассвета — больше чтобы согреться, а не успеть в Левенби.

Когда они наконец вышли из-за горного кряжа, то увидели вдали лепившиеся к горам стены Торпа, шпили и темное пятно осаждающей армии. Ничего более — ничего, что могло бы поведать о судьбе города. Карланте, правда, чудился слабый дымок внутри стен, а женщины говорили, что, если будет много дыма, значит, город взят. Но они шли дальше, а дым все не появлялся.

Карланта молила Илгота за Кэларьяна, за Гансварда, Трувора и всех горожан, за своих женщин, что едва волокли ноги. За себя уже не стала — пожалуй, это было бы уже слишком много, да и что с ней станется в такую теплынь? Вода еще становилась льдом, но руки уже не мерзли без варежек — настоящая весна. Южанкам, конечно, было тяжело, так что, узнав нужную молитву, Карланта обращалась за них даже к Единому. А Кэларьян никогда всерьез не молился, поняла она с огорчением — только ругался именем своего бога и все.

Она оглядела крестьянский двор, неровно освещенный кострами, и подошла к женщине, кормившей младенца — другие дети могли хотя бы иногда идти сами, но этого малыша Карланта несла всю дорогу. Женщина обмякла в походном одеяле и клонилась набок, а сверток с ребенком медленно сползал с коленей. Карланта выпростала его ручки — пальцы были ледяные. Она стянула пониже рукав своей шерстяной рубахи и терла нежную кожу, пока та не покраснела, потом проделала то же самое с ножками. Голова матери упала на грудь, а сама она чуть не рухнула в костер.

— Проснись! — Карланта тряхнула ее за плечо. — Пора нести его в дом. Проснись!

Женщина кивнула и, с трудом поднявшись, поплелась к дому, где присматривали за детьми. Похоже, у нее не было сил, чтобы говорить — только зевать. Да она прямо спала на ходу! Карланта тоже зевнула — сегодня нужно обязательно поспать, иначе завтра от нее не будет толку. Прошлой ночью она так и не легла: ходила между подопечными, заставляла растирать ноги и укладываться потесней. Это тоже оказалось проблемой, потому что женщины из враждующих семей отказывались обнимать друг друга, а богатые не хотели греть спины спутницам победней. Так они и устроились — несколькими кучками, оставив по краям на холоде куда больше людей, чем могли бы.

Только солдаты легко сгрудились вместе и дали крайним больше одеял — с ними не было никаких забот. Карланта думала, что потом тоже ляжет, но ловила на себе смущенные взгляды и видела, как женщины рядом с ней невольно поджимаются. «От нее же псиной пахнет», — услышала она тихий шепот и решила вовсе не спать. Все было бы куда проще, если бы она не отдала свою тяжелую теплую куртку, меховые штаны и даже нижнюю курточку тем, у кого платья были подбиты роскошной, но слишком тонкой для ночевки на земле белкой.

Она уже не могла лечь отдельно, все-таки во сне легко замерзнуть, и пойти к мужчинам тоже не могла — здесь, на юге, похоже, сама жизнь зависела от того, кто о ком плохо подумает. Так что она всю ночь следила за кострами и за тем, чтобы не пугались проснувшиеся дети. Это было нетрудно, но все-таки немного обидно.

На второй день пути показалось, что в отряде наконец потеплело. Солдаты, и так весь день тащившие детей на спинах, разделили с горожанками свой завтрак — они, конечно, не глупили и взяли с собой достаточно еды, хотя вместо золота имели груз потяжелей — жилеты из металлических пластинок. А женщины брались под руки и втроем-вчетвером боролись со снегом.

Но теперь, в деревне, они снова ворчали и не смотрели друг другу в глаза, стесняясь всего, что пережили. На Карланту не смотрели вовсе, словно та их обманула: Левенби не согрел всех, не накормил досыта и не покончил с лишениями. Что ж, они все-таки были слишком слабы, чтобы думать о чем-то, кроме своего несчастья. Карланта и не заметила, как начала ухаживать за ними наравне с детьми, хотя даже дети казались ей очень уж слабенькими для своих семи, восьми, а то и десяти лет.

В целом, сегодня был повод радоваться — около дюжины горожанок заплатили, чтобы крестьяне отвезли их дальше на юг, но еще полсотни намеревались ждать, пока не приведут телеги из соседних деревень. Карланта предлагала идти дальше: крестьяне не могли кормить их вечно, а золото не сваришь. До следующей деревни даже по снегу не больше дня пути, нужно просто немного постараться.

Большинство отказалось, но три десятка все-таки решили пойти с Карлантой. Они всё считали и пересчитывали в темноте свои деньги, но не могли перебить цену спутниц — даже тех, кто намеревался уехать из деревни во вторую очередь. Они и Карланте предложили какие-то монетки, но та не взяла. Зачем, если она и так идет на юг?

Женщина возвратилась из низенького дома без ребенка и свернулась клубком рядом с другой, давно уснувшей. Карланта оглядела прочих и наконец уселась на своей лежанке — в центре двора, чтобы любой, кому понадобится помощь, мог ее найти. Крестьяне дали ей овечьи шкуры, можно было спать одной — большего и не нужно.

Она достала гэрку, погладила резной значок солнца и приложила дудочку к губам. Несколько тягучих звуков прокатились по двору — женщины заворочались, щурясь в слабом свете костров. Гэрка странно действовала на торпиек: поначалу они слушали с интересом, но потом очень быстро просили перестать, некоторые плакали. Да, это были не веселые Песни весны, молодой семьи или только появившегося на свет ребенка, но она не могла не сыграть Песнь Илгота, Песнь дороги и ветра. То, что должно помочь, не должно развлекать.

Карланта сыграла короткий призыв — так духи узнают, что их будут просить или благодарить за данное — и начала Песнь. Она играла и вчера, хотя Кэларьян запретил, сказав, что ее могут услышать. «Мы будем уже далеко», — возражала она. «Есть люди, которым не важны расстояния. Они слышат очень, очень далеко», — пытался объяснить он, но выходило довольно путано.

Карланта поняла это так, что разведчики могут далеко отойти от армии, но разве выбирая маршрут он не говорил, что здесь женщин не заметят? Так что гэрка звучала второй день подряд — она и так слишком мало обращалась к Илготу, пока жила в Торпе.

Мелодия лилась, успокаивая. В некоторых избах заскрипели двери, приоткрылись ставни, два старика одновременно вышли из своих домов, облокотились на перила и о чем-то задумались. Кажется, они понимали Песни так, как нужно. Это было приятно. Карланта отыграла все, что хотела, и еще немного — пока не стали слипаться веки. Потом она спрятала гэрку в промасленную кожаную сумочку, запахнула плащ и, едва коснувшись головой овчины, провалилась в сон.

Во сне двор пропал, вокруг было пусто. Карланта пушинкой парила в воздухе, не в силах опуститься на землю. Взглянула под ноги — земли и не было, меховые сапожки болтались в пустоте. Она махнула одним, другим, как будто плыла, и действительно тронулась с места. Руки загребали воздух, можно было кое-как развернуться и даже нырнуть. «У-у-у-а-а!» — она крутанулась через голову и чуть не осталась висеть вверх тормашками.

Плавать было здорово, но все-таки быстро наскучило. Во сне не было ничего, что могло по-настоящему обрадовать: ни Глорпаса, ни матери с братишками, ни Кэларьяна. Как он там? Что делает? Он сказал, что старикам вроде них с Гансвардом ничего не грозит, и что мародеров из пехоты в богатый район не пустят. А если и пустят, они быстро оставят дом философов: здесь нет ни ковров, ни статуэток, ни серебряной посуды, ни шелковых шпалер.

На книги они не позарятся. Единственный, кому интересна библиотека, — это командир, сир Эштон. Но — тут Кэларьян для пущей убедительности поднял вверх указательный палец — во-первых, он рыцарь и, если возьмется за грабеж, то будет обходителен, а во-вторых, он станет искать фолианты с цветным миниатюрами и золочеными обложками. Трактаты о движении небесных тел и математике ему не нужны — кому их продать? Романов о героях и прекрасных леди в доме нет. Возможно, он унесет ботанический справочник и пару атласов, а за остальным отправится в храмы и к герцогу.

Карланту все это не сильно успокоило. Не было причин не верить дедушке, но что если он все же пострадает? Случайно? Сейчас ей ничего так не хотелось, как увидеть старика и убедиться, что с ним все в порядке. Раз нет возможности узнать его судьбу, то пусть хотя бы явится во сне. Хотя бы так!

Когда-то он говорил, что, если очень захотеть, люди обязательно приснятся друг другу. Карланта очень хотела — она зажмурилась, натужилась, но вокруг осталась все та же пустота. Ладно, она ведь не маленькая, чтобы верить в такие вещи. Все, что остается, — это просить Илгота о помощи, и, если он имеет хоть какую-то власть в южных землях, он поможет Кэларьяну.

Карланта ощупала пояс, где висела гэрка, но ничего не нашла. Это было так обидно, будто кто-то обокрал ее. Полная упрямого желания молиться, она подобралась, прикрыла глаза и представила мелодию Песни: как та робко начинается, как набирает силу и оглушительно гудит в конце. Вокруг посветлело, и казалось, что звуки Песни тихонько раздаются откуда-то снизу — глухо, как из-под воды. Карланта не сомневалась, что во второй раз может сделать их громче, и тогда ее действительно услышат.

Она пошарила на груди и нащупала волчий позвонок, талисман отца — ту последнюю связь, что у них осталась. Она всегда держала его в руке, когда играла для духов на День встречи, но сейчас нужно что-то от Кэларьяна. Прощаясь, он подарил ей символ своей гильдии — два скрещенных пера в кольце — и просил хранить так же бережно, как позвонок.

Серебряные перья висели на том же шнурке, Карланта провела рукой вдоль шеи и наткнулась на горячий металл. Не успела она удивиться, почему это значок разогрелся, как вдруг что-то лопнуло, оборвалось, и она камнем полетела вниз.

Несколько мгновений ничего не происходило, даже пространство вокруг не менялось, и можно было подумать, что она висит на месте — если бы не щемящее чувство падения — но потом внизу разлилась густая тьма, и полет замедлился. Она словно нырнула в черное озеро: ничего не было видно, темные потоки скользили мимо, и нечто похожее на водоросли — или щупальца? — лениво колыхалось в их толще.

Сердце уже кольнули первые иголки страха, когда вдруг в пустоте раздался голос — напряженный, но вместе с тем ласковый:

— А, вот ты где, девочка. Ты хорошо играла. Сыграй для меня еще.

Карланта заозиралась — позади нее сквозь темноту проступал силуэт человека. «Дедушка!» — бросилась она навстречу, но неясный силуэт обернулся черноволосым мужчиной в балахоне, с короткой бородой и красивым искаженным болью лицом. Это был человек из сна в Торпе! Как и тогда, он пристально ее рассматривал и не мог оторвать пальцы от седых висков — всё морщился, обнажая зубы в мучительной гримасе.

Карланта замерла. Она давно забыла тот дурацкий сон и никак не думала, что увидит его снова. Этот незнакомец страдал от какой-то жуткой болезни; задал кучу вопросов, а сам ни на один не ответил; плохо говорил о дедушке и ушел, не попрощавшись. Почему ей снова снится всякая чепуха?

— Хочу другой сон! — сказала она громко, надеясь, что это как-нибудь поможет. Незнакомец вскинул руку, приказывая замолчать, но Карланта уже рассердилась и нетерпеливо крикнула в пустоту: — Дедушка!

Голова мужчины дернулась, как от удара. «Не кричи!» — прошипел он, нетвердо шагнул среди темных волн и опустился на одну, как на кресло. Чернота за его спиной приняла форму спинки, сбоку завертелись темные язычки и подхватили руки, как подлокотники. Он откинулся назад — широкая мантия заколыхалась вокруг, как по воде, — но ничуть не расслабился, а все так же морщился и смотрел на нее из-под ладони.

Не будь это сон, Карланта давно бы застыдилась: наяву она, конечно, не стала бы кричать рядом с больным человеком.

— Я не хотела, чтобы вы мне снились, — пробормотала она, не в силах извиняться перед тем, чего не существует.

Пальцы незнакомца перестали мучить лоб, оставив на коже красные пятна.

— Однако ты звала, и я услышал. Сыграешь? — он вытянул свободную руку и Карланта увидела свою гэрку.

— Отдайте!

Она думала, что он отдернет ладонь, как делала она сама, играя с братьями, но мужчина позволил ей схватить дудочку и даже не смеялся, что смог ее украсть. Может быть, он и не крал.

Карланта поджала губы, осмотрела гэрку и тихо проговорила, уже без злости:

— Я звала не вас, а дедушку. Просто это не работает.

Незнакомец усмехнулся, и болезненный оскал на миг стал улыбкой.

— Если не работает, то почему я здесь?

Она пожала плечами — это был довольно глупый вопрос.

— Мне все время снится не то, что нужно.

— Что ж, как и всем глупцам в этом мире. — Мужчина потер руки и резко сцепил кисти в замок — так, что побелели костяшки пальцев. — Как и мне когда-то. Поэтому однажды я научился видеть только то, что захочу.

Карланта не скрывала, что не верит; они молча смотрели друг на друга, потом он подвинулся к ней на своем невесомом кресле — чернота при этом просто перетекла вперед, как послушна змея.

Он указал на гэрку:

— Ты тоже можешь. Это не сложно.

— Как? Просто играть?

Он опустил веки, кивнул, но не открыл глаза, пережидая очередной приступ: на скулах у него заходили желваки, а волнистая темнота зарябила, как вода в чашке, если ударить рядом с ней по столу. Карланта нерешительно подняла дудочку.

— Я хотела просить Илгота о помощи для дедушки, но… — она замялась. — Вам очень плохо? Я могу исполнить Песнь очищения.

Мужчина только безразлично шевельнул пальцами, как если бы не верил в помощь гэрки. Карланта вдохнула и издала первый низкий звук. Сейчас гэрка звучала во всю силу, не так, как до падения в темноту. Пожалуй, даже громче, чем в реальности, и намного пронзительнее.

Довольная, Карланта быстро сыграла обращение к духу воды — именно вода изгоняла болезни и яды. Как и в первый раз, вокруг посветлело, но теперь она видела, что это светились золотые нити, плывущие от гэрки. Они ложились на темные волны и медленно скользили вниз, не смешиваясь с чернотой. Незнакомец удовлетворенно кивал, хотя сам на нити не смотрел. Это было очень красиво и наверняка снимет боль, но кое-чего не хватало.

— Как вас зовут? — спросила Карланта, останавливаясь.

Мужчина взглянул на нее с явным раздражением, а пальцы его снова потянулись ко лбу:

— В этом мире — никак.

— Так не бывает. И это нужно для Песни, я ведь прошу не за себя, а за вас. Иначе нет смысла.

Он молчал еще несколько мгновений, что-то про себя решая, потом провел ладонью по лицу.

— Очень давно, в другой жизни, меня звали Итан.

Карланта попробовала это слово на гэрке — несколько несложных звуков, похожих на короткие имена глорпов — и легко вплела имя в Песнь. Золотые нити, до того оседавшие под ноги, потянулись к незнакомцу, но либо опадали, не достигая цели, либо проплывали мимо. Лишь немногие — всего две или три — коснулись его щеки и тогда глаза мужчины распахнулись в удивлении.

Он вскинул руку, взял парящую нить и потянул на себя. Звук гэрки при этом изменился. Он потянул другие — целый светящийся поток — и Песнь наполнилась новыми звуками. Карланте нравилась эта новая мелодия, она была уж точно не хуже старой, а может быть даже и лучше. Так становились лучше рисунки на камне, если их раскрасить соком клюквы и черники — все те же фигуры, но уже как будто живые.

Под внимательным взглядом Итана Карланта попыталась повторить его мелодию, потом еще раз, и наконец золотые нити послушно заструились вокруг его головы. Они текли по вискам и тянули волосы, как вода в ручье — это было немного жутковато, но лицо Итана разгладилось, а губы дрогнули в несмелой улыбке.

Такую улыбку Карланта недавно видела у брата, когда младшие играли в принцев, а он делал вид, что в свои двенадцать уже неспособен на беспечность. Надо было видеть его лицо, когда игрушечная корона увенчала его голову. Да. Итан тоже одновременно хотел и не хотел смеяться.

Карланта закончила Песнь и рассмеялась сама — она-то уж ничего не стеснялась:

— Помогло?

Она видела, что помогло, но Итан не ответил и вдруг схватил ее за руку:

— Не останавливайся, милая. Играй.

Последние нити соскользнули с его волос, и по лицу прошла судорога — куда более страшная, чем все предыдущие. Карланта спешно заиграла, подпрыгивая на одной ноге — его пальцы так сильно впились в запястье, что, наверно, уже разодрали кожу. Но она не вырывалась, понимая, что с ним происходит. То же было с Мато, одним из Старейших, который мог ходить без помощи только летом, а зимой страдал от страшной ломоты в коленях. В первый год он не жаловался, во второй причитал, а на третий плакал, что лучше бы ему ни разу не становилось легче — проще терпеть муку без перерыва, чем возвращаться к ней после облегчения. Он попросил отвести его на Алот-ир — скалу, где умирали старики, отягчавшие жизнь других своей немощью.

Карланта усердно выводила мелодию, голова Итана окуталась золотом, и он ее отпустил. Получалось здорово, но теперь они уже не смогут разговаривать, пока рот занят гэркой.

— Просто представляй, что играешь. Дудочки ведь может и не быть, — Итан будто прочел ее мысли, и гэрка исчезла.

Карланта испугалась, что он снова скорчится от боли, так что изо всех сил постаралась оставить в воздухе звуки Песни. Золотые нити побледнели, истончились, но мелодия все еще звучала и текла вокруг Итана. Он сощурился, что-то прошипел натужно — верхняя губа при этом дрогнула, вновь показывая зубы — и наконец глубоко вдохнул.

— Замечательно. Ты не так бесталанна, как кажется.

Ну вот, опять заговорил, как зануда. Карланта рассердилась и даже отвернулась, но за нитями все-таки следила.

— Послушай, — Итан вдруг снова оказался перед ней. Карланта оглянулась — за спиной было пусто, а чернота ничем не отличалась от той, что спереди. Как он это сделал? Горло тревожно перехватило — всю жизнь она полагалась на собственные чувства, а здесь они давали сбой. — Ты помогла мне. Могу я как-то тебя отблагодарить?

Сначала она хотела попросить его исчезнуть, но текущее вокруг золото и бестелесные звуки Песни навели на мысль.

— Я должна сыграть Песнь Илгота. Для дедушки. Поправьте ее тоже, чтобы лучше работала.

Он согласно протянул ей раскрытые ладони, и огромные рукава мантии стали похожи на крылья птицы. Карланта представила, как должен был звучать с гэркой призыв-обращение к Илготу, и он действительно зазвучал. Итан неотрывно следил за новыми нитями, золото вокруг его головы еще немного потускнело; он крепко сжимал тонкие губы и пока не вмешивался. Карланта перешла к Песни.

Эта Песнь не могла спасти того, кто сам не пытался себе помочь, она лишь укрепляла человека на его пути. Охотник находил добычу, усталому хватало сил дойти домой, заблудившийся видел нужную звезду. Но тот, кто упорно лез на хрупкий уступ, тоже достигал цели и — падал. Иногда Карланта думала, что ее игра привела отца к смерти быстрей, чем сама судьба. То, что он искал, было скрыто от людей, и такой путь не мог кончится иначе. Но это был путь, которым можно гордиться.

Воспоминания отвлекли, и Карланта не сразу заметила, что Итан закручивает ее нити в спираль. Звуки престали складываться так гладко, как раньше и — Карланта не могла объяснить это иначе — теперь выглядели пустыми, бесполезными. Итан наблюдал за ней и, заметив хмурый взгляд, направил золото иначе — оно взметнулось вверх и потекло куда-то за пределы черноты. Случайно это вышло или он ее испытывал?

Часть золота все еще струилась по его руке, от плеча до запястья; Карланта не могла понять, какие именно это слова. Она повторила несколько строк и, когда дошла до имени Кэларьяна, ручеек дернулся. Не на шутку встревоженная, она чуть не оборвала мелодию, но Итан позволил золоту соскользнуть с ладони и влиться в основное русло.

Воссоединенные, нити завертелись тугим вихрем и унеслись в пустоту. Карланта ощутила это так, как если бы рыба ухватила крючок на бесконечной леске — казалось, что где-то там потоки нашли свою цель. Как именно воля Илгота поможет Кэларьяну, она не знала. Может быть, солдаты не успеют добраться до жилища философов, может, войска быстрее уберутся из города. А лучше бы они и вовсе не попали внутрь.

Последние звуки разгорелись в вышине ярким светом и исчезли, оставив перед глазами цветные круги.

— Ты очень любишь своего дедушку. Верно? — спросил Итан задумчиво.

Похоже, ему было завидно. Карланта сосредоточилась и подправила облегчающие боль потоки.

— Очень-очень. Спасибо, что помогли с Песнью, по-моему, она удалась.

— Расскажи о нем. Никто не знает человека лучше, чем тот, кто его любит.

— Ну… — Она вовсе не собиралась разговаривать с этим человеком по душам. — Я даже не знаю, кто вы.

— Ты ведь помнишь. Его друг.

Карланта помнила только, что он насмешливо говорил о дедушке. Впрочем, не все друзья такие добрые, как мастер Трувор или Гансвард. Она дернула плечом:

— Друзья и так друг о друге все знают.

Итан кивнул, но поднял вверх указательный палец — совсем как Кэларьян:

— Ты права. Но, видишь ли, наши дороги разошлись больше двадцати лет назад, и с тех пор я ничего о нем не слышал.

Ну, это тоже не повод. Дедушка не любил говорить о себе; он много рассказывал о том, где был, что видел и какие люди его окружали, но то, что происходило с ним самим, всегда как-то ускользало, отходило на задний план. Он раскрывался, только если Карланта настаивала и по крупицам выуживала старые воспоминания: о приемной семье, о том, как чуть не бросил Университет, и, конечно, об Эмилии. Ясно, что ни с кем больше он этим не делился, и было бы неловко выбалтывать чужие секреты.

Она замотала головой:

— Не могу.

Итан не расстроился.

— Ладно. Я сам расскажу тебе, душа Кэларьяна не загадка. Посмотрим, как хорошо я его знал, — он оперся на черные завитки-подлокотники и аккуратно соединил вместе кончики пальцев.

— Итак, незадолго до нашей разлуки, в пятьдесят восьмом, он все-таки прошел экзамен на бакалавра права, хотя мы оба знаем, что сердце его всегда было отдано натурфилософии. Науке о природе вещей.

Карланта кивнула. Дедушка звал своих южных друзей философами, а все свободное время тратил на изучение тайн природы. Точнее, тайнами он называл привычные каждому глорпу вещи и все время искал сложные ответы на простые вопросы наподобие того, почему движется солнце и вода превращается в пар.

— Философы, однако, мест при дворе не получают, так что он последовал мудрому совету и продолжил учиться.

Чьему совету, интересно? Довольное лицо Итана говорило, что этот совет дал он сам, Карланта не сомневалась. Ну так бы и сказал тогда, к чему недомолвки.

— К шестидесятому, году нашей разлуки, Кэларьян мог стать магистром, но некоторые причины, — тут Итан сделал паузу, соединив и снова разведя ладони, — заставили его уделить внимание факультетам богословия и врачевания. И он делал успехи. Уверен, он мог пройти и лекарский экзамен, если бы хотел. Два диплома открыли бы перед ним любые двери. Только вряд ли он этим воспользовался, — Итан выжидающе на нее смотрел. — Да?

Карланта только плечами пожала. Ходил ли дедушка куда-то за экзаменами и дипломами, она не знала, а на закрытые двери никогда не жаловался. Итан некоторое время молчал.

— Нет. Экзамены его не интересовали — только знания. Лекарского диплома у него нет. Но право… Кто-то должен был объяснить ему — снова! — что наше место определяет нашу жизнь, и чтобы получить по-настоящему хорошее место, нужна магистерская степень. И кто-то должен был взять на службу этого самородка: ректор, мэр столицы или граф, — Итан нахмурился и постучал себя пальцем по губе. — Нет, это мелко. Он был достоин своего учителя и мог занять его место. Единственное, ради которого стоит столько лет сидеть за партой. Главный писарь. Советник короля.

Карланта снова кивнула. Все так и было, дедушка служил у короля и писал ему какие-то бумаги. Действительно, какая еще служба сравнится с этой? Она улыбнулась, а Итан продолжил:

— Но долго он бы не выдержал. Только не Кэларьян. Он еще мог увлечься гигантским оборотом дел Короны, но очень скоро стал бы причитать, что хочет закрыться от мира наедине с наукой. Тогда от него ничего не дождешься — сядет за книги до самой ночи; и не доищешься — спрячется куда-нибудь и запрется.

Карланта рассмеялась — это точно про дедушку, он и сам рассказывал, как тягостно живется писарю без химии и астрономии, занятому одними судами да законами; и как Вилиам Светлый то спускался за ним в церковный чулан, то поднимался в каморку над кухней — только голос короля вытаскивал его из размышлений о природе вещей.

Карланта соглашалась, что природа законов в сравнении с этим очень скучна — даже если бы что-то там понимала — но все равно не верила, чтобы кто-то по собственной воле избегал короля. Да если бы она сама оказалась при дворе, то в жизни бы не отошла от Вилиама. Ни на шаг! И только силой ее могли бы упрятать в чулан.

Итан посмеивался, глядя на ее лицо, но смех этот был невеселым.

— Так он и упустил свое призвание, да? А с ним и всю жизнь. Не управлял судьбой королевства, не искал славы ни при дворе, ни в Университете…

Карланта помрачнела и уже хотела перебить — дедушка помогал принцу Адемару и однажды спас ему жизнь, — но Итан не дал и слова вставить:

— Не стал ректором — или хотя бы деканом! — не завел семью, но и не забыл свою глупую любовь; и наверняка даже не публиковал работы…

Он добавил что-то еще, вероятно столь же обидное, но Карланта уже не слушала. Он сказал: «не забыл свою любовь?»

— Вы знали об Эмилии?! — воскликнула она, пораженная.

Брови Итана невольно дернулись, и он огляделся так, будто их могли услышать.

— Возможно… А что о ней знаешь ты?

— Ничего! — Карланта была готова простить ему все: и насмешки, и обидный тон, и зазнайство, — лишь бы что-нибудь узнать об Эмилии. Она подскочила так близко к черному креслу, что чуть не наступила Итану на ногу. — Расскажите!

Он сощурился — уже не от боли, а хитро, как спрятавший игрушку отец, — и молча смотрел, снова постукивая себя пальцем по губам. Потом улыбнулся, и она не могла понять, с чего в этой улыбке столько довольства.

— Какой она была? — не вытерпела Карланта. Она умела быть прилежной, когда хотела что-то получить, но только не в этот раз.

— Очень смелой.

Вот это да! Но разве дедушка полюбил бы другую? Карланта захлопала в ладоши:

— Она охотилась?

— Что? — Итан впервые выглядел недоуменно. — Нет. Только если за знаниями.

Это Карланта знала и так, иначе как бы они с дедушкой встретились? Кэларьян говорил, что до приезда в Глорпас не занимался ничем, кроме книг и бумаг, и жил в библиотеках.

Но вот где там проявить свою смелость?

— Она же просто училась в Уни… Унерс… — это слово куда проще давалось в уме, чем на языке, — Университете.

Итан улыбнулся.

— Просто. Даже мужчинам непросто в Университете Корсии, а уж единственной женщине… — он приподнял одну бровь, как будто любой мог понять это обстоятельство. Карланта не знала, что думать, пока на память не пришел тот день, когда впервые после смерти отца она отправилась с мужчинами за Синий ручей: одна, в девять лет, с целой упряжкой и намерением выбить дичи столько, сколько и взрослые.

— В нее не верили? Как она тогда туда попала?

Итан положил ногу на ногу и тяжело перевалился в правый угол кресла — оно, впрочем, тут же подхватило его и сделало подлокотник повыше, чтобы опереться подбородком на кулак.

— У нее был покровитель — один из тех, кто жертвовал Университету самые крупные суммы. Ему удалось добиться для Эмилии разрешения посещать курсы. Но что такое разрешение рядом с закоснелостью магистров и грубостью студентов, — он цокнул языком и покачал головой, растряхивая бледное золото Песни по черным волнам.

— Над ней смеялись?

— Ей не давали места, выставляли с лекций, рвали записи и крали книги.

Карланта чуть не задохнулась от возмущения, но Итан успокоил ее мягким жестом.

— Этим ее было не запугать. К тому же она была старше большинства студентов, ей уже исполнилось двадцать пять, и юнцы терялись перед настоящей женщиной. Жены некоторых преподавателей были моложе.

— Дедушка все равно бы не дал ее в обиду, будь ей хоть четырнадцать, — Карланта не собиралась называть свой возраст, но почему-то всегда, когда хочешь сказать что-то отвлеченное, говоришь про себя.

— Это нелегко, когда ты молод и не хочешь стать изгоем.

Карланте не понравилась его ухмылка. На что это он намекает? Что дедушка не защищал Эмилию? Итан, казалось, не заметил ее взгляда и продолжал с улыбкой:

— Она достойно продержалась два года, пока не встретила того, кто ей наконец помог.

Это он что, о себе? Карланта не могла радоваться, хотя рассказ требовал вздохнуть с облегчением. Вместо этого она почему-то сердилась.

— Когда магистр не позволяет себе низостей, ученики тоже не смеют открыть рот, — это он произнес так, что стало ясно — Эмилию оставили в покое.

— Значит, вы были магистром и учили студентов? — пробурчала Карланта.

— Порой. Когда мой высокий благодетель не нуждался в моих советах.

— И как же вы помогли Эмилии?

— О, — Итан откинулся на черную волну за спиной, — она смогла зачитывать свои работы, участвовать в диспутах и наконец прошла экзамен. До этого не было никакой разницы, ходит она на лекции или нет. С тем же успехом она могла ходить на рыночную площадь.

«Еще бы, — подумала Карланта, — разве у кого-то, кроме Старейших, то есть магистров, есть силы, чтобы изменить такие вещи?» Было очень обидно за дедушку и больше не хотелось слушать о том, что Итан сделал для Эмилии. Она сложила руки на груди и только тут заметила, что чернота вокруг стала заметно светлее, а до слуха долетали какие-то новые звуки — крики или смех. Неужели в Левенби утро? Еще столько всего нужно спросить!

— Как она выглядела? — быстро выпалила Карланта, пока Итан не продолжил распинаться о своих достижениях. Он умолк и переменил позу. До этого он смотрел куда-то вверх, как делают все, кто вспоминает прошлое, а теперь — прямо перед собой, как будто Эмилия была здесь, рядом с ними.

— Она выглядела, как леди. А одевалась, как монахиня. Казалась скромной, но горела дерзкими планами. Была ко всем добра и абсолютно одинока.

Карланта наконец кое-что поняла, а чернота вокруг внезапно посерела, дрогнула, и Итан замерцал, пропадая.

— Стойте! — она напрягла все силы, чтобы остаться во сне. Золотые нити угасли, Итан схватился за голову и согнулся, коснувшись лбом коленей. Карланта пыталась вернуть звуки Песни, но уже отчетливо слышала шум разбуженного лагеря — ничего не получалось. Она присела перед креслом, заглядывая Итану в лицо:

— Так вы тоже любили Эмилию?

Ей показалось, что он стонет.

— И она… любила… меня… — Он смеялся.

Нет! Карланта отшатнулась и упала бы, если бы ее рука не оказалась зажатой, как в петле, в пальцах Итана. Он притянул ее ладонь к своему виску, и как бы ни старалась, она не могла вырваться.

— Мне будет этого не хватать, — последнее, что она услышала, прежде чем ее подкинуло верх, закрутило и выбросило в реальный мир.

Солнце еще только поднималось над горизонтом, но многие женщины уже не спали, перебираясь из тени на освещенный клочок земли. Карланта свернулась в клубок и натянула на голову овечью шкуру, чувствуя, как нестерпимо щиплет глаза. «Дедушка! Как же ты упустил ее, свою Эмилию? Как?!» Слезы покатились одна за другой.

Он рассказывал, что был с ней вместе, но недолго; что потерял ее и больше никогда не видел. Карланта думала, что она умерла. Да ведь он так и говорил! Только неясно было — когда именно…

В просвете между шкурой и землей показались тонкие куриные ноги, отрывисто прошагали и замерли у Карланты перед носом. Она высунула палец, чтобы ткнуть щуплое бедрышко — захлопали крылья и заворчала крестьянка, шедшая за птицей. Не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать.

Вернуться бы в Торп, сесть у камина и расспросить дедушку об Эмилии. Почему она выбрала не его, а этого холодного, насмешливого незнакомца? Карланта больше не думала об Итане, как о герое дурацкого сна. Он был живой, настоящий. Где находился — неизвестно, но являлся так, как должны были являться души, которые она столько лет без ответа призывала гэркой. Здесь, на южной земле, ответ был.

Знал ли дедушка? Вряд ли. У них ведь нет Дня Встречи, у них нет Песен, они не вырезают гэрки. Южане не знают своего счастья. Когда Илгот достаточно отдохнёт от ее просьб, она сыграет призыв для души отца. Наконец-то! А если для этого придётся тоже менять звуки Песни — что же, у нее есть тот, кто поможет. Итан знает как. Он… многое знает. Дипломы, факультеты, какое-то право, которое сам Кэларьян обзывал страшной скукой, — Карланта никогда в это не вникала, предпочитая слушать истории о короле. Она не знала, что делал дедушка в шестидесятом. Итан знал.

Ничего так не хотелось, как повернуть обратно на север. В самом деле, можно пройти незамеченной вдали от натоптанной тропы — в одиночку это куда быстрее и легче — и добраться через то же ущелье до крепости. Можно просто побыть рядом с дедушкой, если он откажется говорить об Эмилии. Можно помочь им с Гансвардом прятать книги — такую тяжесть старикам не утащить. А потом, когда сир Эштон отступит, сходить к торговцам, согласившимся-таки открыть у глорпов лавку и выменивать полезные вещи на мех.

Карланта взялась за мешок под головой и нащупала сквозь холстину стопку деревянных бирок — все на месте. Это было ее сокровище — плоские дощечки, на которых торговцы наспех вырезали свои имена, дату договора, «Глорпас» на всеобщем и «меха». Каждую расщепили напополам, так что договор был в силе только между теми, чьи половинки складываются в единое целое.

Увидев гроздь этих половинчатых бирок, Кэларьян почему-то не пришел в такой же восторг, как Карланта. Может быть, он думал лишь о войске под стеной, а может, досадовал, что не сумел найти торговцев сам.

Наверное, он просто не знал, кого спрашивать, потому что первый же купец, чья жена собиралась уходить с Карлантой из осады, мигом бросил сборы, как только она заговорила о торговле, и принялся составлять договор, согласно которому он становился единственным в городе посредником, имевшим право закупать на севере мех.

Жена его кричала, что он не думает ни о чем, кроме денег; что ее жизнь висит на волоске, а он не удосуживается с ней прощаться; и что, может быть, он и ее продал бы, приди сюда солдаты. Карланта жалела, что так ее расстроила, но не могла остановиться, рассказывая, сколько куниц и песцов можно добыть за сезон и когда идут с юга на север олени.

Купец нервно скрежетал пером, вычеркивал только что написанные строки, марал пергамент, не в силах сосредоточиться — жена его упала в кресло, и под носом у нее держали пахучий пузырек — а время поджимало. С улицы доносился нескончаемый плач, слуги носились от дома к дому, пряча драгоценности в садах и подвалах, и все звонче трещали барабаны, под которые отряды сира Эштона жалили стены города то на западе, то на востоке.

Карланта поддержала мольбу купчихи — не время возиться с бумагами. В конце концов, торговец сделал кривые насечки на бирке и разломал ее, особенно указывая на то, что она не должна никому говорить о договоре, а если заключит такой же с другим купцом, ее бросят в тюрьму.

Напуганная, Карланта обещала молчать, хотя одного человека явно было мало, чтобы осуществить все задуманное. Так что, когда она обошла других подопечных, в карманах у нее брякала уже целая куча дощечек. На самом деле, ей хватило бы и устного обещания, но было что-то важное, основательное в том, чтобы владеть этими бирками — как будто они скоро превратятся в железные иглы, ножи и крючки для племени.

Карланта села на своей подстилке, сбросила овечью шкуру, достала из мешка всю гроздь, нанизанную на шнур, и повесила ожерельем на шею — так надежнее. Несколько женщин с детьми таращились на это украшение, и она спрятала бирки под рубашку. Что-то белело на дне мешка теперь, когда он почти опустел. Письма дедушкиному другу, королю и принцу Адемару.

Карланта тронула верхний пакет, надавила на упругие слои пергамента, провела пальцем по краткой надписи: «Эйвери». Вместо того, чтобы быть с дедушкой, она должна ехать в Мирванд, чтобы отдать письма каким-то доверенным людям.

Наверняка их мог отвезти кто-то другой. Но… Хотелось же сделать это самой, кого тут обманывать. Принц прочтет послание и отправится в Корсию, в дом Кэларьяна — она и мечтать не могла о том, чтобы его увидеть. Того самого Адемара, который бесстрашно воюет с какими-то варварами и вскоре сядет на трон; но который почему-то всегда представляется ей мальчишкой из рассказов Кэларьяна, дерущимся с великаном за отцовскую корону.

Она улыбнулась, прикрывая глаза от солнца — день расходился, обещая быть ясным. Крестьяне уже давно занялись работой, дети играли на улице, а где-то там, вдали, остался Торп, окруженный солдатами, как мясо — мухами. От этого сравнения кольнуло в груди, и тоска по Кэларьяну разгорелась с новой силой.

Нет, не обязательно ждать принца в Корсии; вдруг он вообще туда не приедет? Она сделает, как хочет дедушка — передаст письма в надежные руки, — но дальше сразу же поедет обратно. У них будет время поговорить, а у купцов — собраться в Глорпас. Судя по тому, как собирались их жены, каждого необходимо наставлять и проверять, и времени на это уйдет — ой-ой сколько.

Решено. Карланта еще чувствовала горечь от несбывшейся мечты о принце, но стоило только вспомнить жестокие слова Итана — о том, что у Кэларьяна ничего нет, даже семьи — как встреча с Адемаром уже не казалась такой важной, как возможность посидеть рядом с дедушкой, заварить покрепче брусничный лист и сказать, что у него все-таки есть семья, даже если это всего лишь одна маленькая упрямая глорпка.

Глава 4. Беглец

Переменчивые облака затянули небо еще днем, солнце почти село. Гедарт проверил туго свернутый обрывок пергамента для голубиной почты, воду и сушеную рыбу в поясной сумке. Он был готов. За три дня свежий снег стаял — следов не останется, а сегодня наконец достаточно темно, чтобы выйти незамеченным. Отец в себя не приходил, и каждый день ожидания Гедарт ощущал похищенным у его жизни.

Старик наблюдал за приготовлениями, закрыв Писание и не находя занятия для рук.

— Вверх по ручью, — повторил он снова. — По правому рукаву, не меньше шести часов.

Гед кивнул, но старик волновался, так что он добавил спокойно и уверенно:

— Из леса выходить, только когда пройду сосновый бор.

— Да. Да.

Они замолчали, и тишина вновь придавила домик тревогой. До заката оставалось меньше часа, Гедарт поджал ноги, сидя под закрытым ставней окошком, и вглядывался в лицо отца. До последнего он надеялся, что если суждено тому вскоре очнуться, то произойдет это прямо сейчас, и тогда он выложит свой план, объяснит сомнения, а отец скажет, как во всем этом разобраться и что теперь делать. Но время шло, а ничего не менялось.

Сзади послышалось легкое бормотание — старик молился, через слово осеняя Геда знаком сошествия. Но если это могло помочь, то почему не помогло раньше? Отец и сам молился каждый день, Гед, разумеется тоже, но, по правде говоря, как-то больше для формы, по привычке, а если оставался один, то и вовсе забывал. Он представил, что сказал бы по этому поводу старик, наверняка нечто в духе священника Бреттани — что неискренность наказуема и что каждый пожинает плоды лености своей души. Он невольно взглянул на отца, а потом, исподлобья, на старца. Но нет, глаза отшельника смотрели, как всегда, тепло и участливо, ни разу не сказал он ничего осуждающего: ни о Геде, запинающемся в любой молитве, кроме ежедневного «Воззвания» и «Защитника», ни даже о бандитах, устроивших тот адский пожар.

Гед потер лоб, изгоняя дурные мысли:

— Спасибо, отче. Вашими молитвами буду цел. Эти люди меня не заметят.

Старик тяжело вздохнул и в ответ проговорил совсем не то, что Гед ожидал услышать:

— Эти люди могут тебя убить, и мне никак на них не повлиять. Они ходят под богом так же, как и мы, но почему их пути такие — нам неведомо. Каждый может влиять лишь на собственный путь. Если обратится к Девину Айсту — горячо и искренне.

Вот он, вот этот упрек, но сказанный не в осуждение, а с настоящей заботой. Старик смотрел на него некоторое время, а потом протянул чуть трясущуюся руку и погладил по голове, как делала в далеком детстве мама.

— Если и способен Единый помочь, он сделает это. Не будет разницы, пойдешь ты или нет. Твой отец набожный человек, кому как ни ему ожидать благодати?

— Я понимаю, отче. Но он не просто человек, а принц, наследник трона, от него зависят судьбы многих тысяч людей. А значит, и от меня тоже. Принц не может просто сесть в глухом лесу и молиться. — Гед надеялся, что это прозвучало не слишком грубо, но он и так колебался, а старик только подпитывал сомнения.

Тот не обиделся.

— И принц, и принцесса, и сам король могут одной лишь молитвой полагаться на помощь Единого. Где бы они ни находились. Божья воля ведет нас через все препятствия и…

Гед сморгнул, пораженный внезапной мыслью и не слушая дальше.

Принцесса. Он мог ее знать. Пусть мать жила за стенами монастыря, а старик здесь, в ските, но ведь он мог ее видеть. Сколько лет он здесь отшельничает: десять, двадцать? Она приехала сюда при нем, и умерла тоже. Он мог знать что-то, чего никто не знал; чего Гед уже не узнает, потому что спросить не у кого. В Гудаме запрещалось говорить с монахинями, тем более взрослым мужчинам, а в детстве Гед еще не понимал, какие вопросы задавать. Настоятельница единственная разговаривала с гостями, но ясно показывала, что не собирается обсуждать ничего, кроме богоугодных дел и чистоты души их благодетельницы Гвенет. Какой была эта душа и чем жила, рассказывать она не собиралась.

— Вы… знали ее?

Старик посмотрел вопросительно, но, конечно же, понял, о ком идет речь, и, когда Гед не продолжил, беспомощно развел руками:

— Знал… Тебя я знаю? Возможно. А, возможно, нет. Чужая душа — тайна, мальчик. Чтобы разгадать ее, требуется участвовать в человеке со всем вниманием, а для этого порой недостаточно не то что жить под одной крышей — даже быть семьей. А что я? Отшельник, который устал от людей намного раньше, чем твоя матушка поселилась здесь.

— Но все же вы видели ее и…

Гед не мог найти слов для вопроса, и не мог понять, что это должен быть за вопрос. В конце концов, он спросил самое простое, но единственно важное:

— Матушка была здесь счастлива?

Старик пожевал губами.

— Люди находят здесь то, что давно и безуспешно искали.

Гед радостно улыбнулся, впервые за все эти проклятые дни.

— Звучит прекрасно, хоть я и не понимаю. — Действительно, что можно найти в этом лесу? — Здесь нет никого и ничего, но видно, что вы довольны и… как это сказать? — Он оглядел старика, сейчас взволнованного, но обычно умиротворенного в своем простом быту. — Наполнены. Чем — не знаю, но мой отец, наверное, бы понял. Он, как и вы, находит нечто большее в молитвах, чем просто благодарности за помощь и просьбы о защите. — Гед сел ровнее, оживляясь, посмотрел в яму на отца и тронул его свободное от бинтов плечо — жар проходил, кожа уже не горела. Это ничего, что он еще не пришел в себя. Обязательно придет. Позже. — Вы будто знаете, как все должно быть. Если здесь у всех так, значит, и она была счастлива.

Отшельник провел рукой по обложке Писания, повернул его боком, переставил кружку с места на место.

— Если бы я знал, как быть счастливым, я бы жил в миру.

— Что?! — Гед решил, что ослышался.

Старик отмахнулся, жалея о сказанном, и наклонился к очагу поставить воду в угли. Гедарт попытался заглянуть ему в лицо, но отшельник на него не смотрел, перебирая в ящичке травы для заваривания.

— Многие живут здесь только от невозможности жить там, — его сухой палец указал на юг.

У Геда кольнуло в груди. Как это — невозможности?

— Чем же здесь лучше?

— Нам кажется, что в этой пустоши Ему яснее видно наши души и лучше слышно голоса. Нам и самим здесь проще — ничто не отвлекает. Так и говорим, говорим о том, что не дает покоя, — старик бросил в воду листики багульника, и в воздухе поплыл кисло-сладкий аромат. — Ведем с Ним вечный разговор, который в миру вести не с кем.

Гед молчал. О чем же говорила мама? Он снова подтянул к груди колени и ткнулся в них подбородком. А отец? Все эти часы, что он стоял перед надгробием и думал, что его не видят, что Гедарт спит или обследует верхом округу. О чем так долго можно говорить, кроме единственного — люблю тебя, тоскую, помню? Гед не знал. Но он хотел узнать.

Перевязанная грудь отца мерно вздымалась и опадала, неловко подогнутые в яме ноги делали его похожим на ребенка, уснувшего в каком-то тайнике. Щели вокруг оконной ставни потемнели, тьма поглотила лес и хижину. Сомнений не осталось. Гед снова перепроверил вещи и кивнул отшельнику. Тот плеснул отвар в деревянную плошку, передал ему и разбросал палкой угли. Свет угас. Потребовалось время, пока глаза привыкли к темноте; кипяток согрел горло, багульник придал бодрости.

— Я готов.

Гед вытер губы, вслед за стариком прошел к двери и встал на четвереньки. Снова послышался шепот, и он больше почувствовал, чем увидел, как рука творит над ним святой знак. Отшельник отпер дверь и в полной темноте переступил порог.

Впервые за неделю Гед должен быть покинуть хижину. Если кто-то и наблюдал за дверью, то сквозь голые, но густые кусты лещины он мог видеть только головы выходящих. С севера домик прикрывал гигантский валун, с востока обзор был немного шире, поэтому старик прикрывал ползущего Геда своей хламидой и длинным плащом. Остановился на миг, как будто поправляя обувь, и Гед приподнял камень, чтобы выкопать свой нож, уже тронутый ржой. Сталь успокоила — быть без оружия все равно что быть голым.

Старик пошел дальше, а Гед нырнул вбок, за валун. Не оглядываясь, заскользил между стволов, высоко поднимая ноги, чтобы ни за что не зацепиться, и до боли вглядываясь в темноту. Неровная земля предательски ловила ступни в ямки, колола шишками через подошву и вздымалась кочками. Бег превратился в быстрый шаг. Гед ожидал от себя большего, но не позволил разочарованию взять верх. Он справится. Обязан.

Прошло уже больше семи часов, а может, это только так казалось — ночь в лесу тянулась бесконечно. Гедарт петлял вдоль ручья, то отклоняясь в сторону, то возвращаясь, терял время, но боялся идти на виду у самого русла. Где, как ни у воды, устроить засаду?

Колени и ладони щипали ссадины — он падал, и не раз, — а стопы, уже и так раздраженные жаром адского огня, откликались болью на любые неровности — столько ушибов и уколов он не собирал даже в детстве. Отрывистые тревожные выклики дроздов сменились пиликаньем зарянки, до рассвета остался час или два, времени едва хватало, чтобы выйти к монастырю во тьме.

Наконец, густой лес поредел, уступая место голым соснам, чьи ветви начинались где-то очень высоко над головой. Страх заблудиться отступил, зато другой — быть обнаруженным — защекотал под ложечкой. Сосновый бор тянулся вплоть до Гудама, и это хорошо, но он был светлым даже без луны, подлесок уже полностью исчез, и видно было чуть не на пятьдесят локтей вокруг. Затылок зачесался, как будто кто-то смотрит, мурашки побежали по спине. Невольно Гед ускорился, земля теперь стелилась ровным ковром иголок и не грозила поймать сапог невидимой ямой. Осталось совсем немного, отшельник говорил, не больше пары лиг — и можно выходить из леса.

Не выдержав и лиги, Гед повернул к востоку, не замечая, как ускоряется, бежит, спасается от леса. Темнота впереди разделилась на две половинки: глухую нижнюю и чуть рябую верхнюю, — на землю и небо. Равнина рядом.

Редели сосны, разрывы в облаках наплыли на луну, чуть посветлело. В трехстах локтях к северу на фоне неба нарисовался черный прямоугольный силуэт. Стены Гудама!

Но только Гед вздохнул с облегчением, как невдалеке что-то хрустнуло. Он налетел на корень, пришиб палец и проскакал несколько шагов, как неуклюжий медведь на ярмарке. Показалось или нет? Ночные жители по первости пугали шорохами и отсветами глаз, но до того это было мягкое и ненавязчивое присутствие. Лишь раз глаза засветились слишком высоко для лисы или барсука и вполне достаточно для демона, умеющего жечь самый воздух; но перестук копыт дал понять, что это всего лишь олень. Сейчас же звук был резкий, как будто на ветку наступил кто-то тяжелый: еще один олень или… человек.

Гед присел и вжался в сосновый ствол, смола липла к пальцам. Нужно успокоить дыхание и не мельтешить на открытом пространстве. Показалось. Даст бог, показалось!

Тишина больше ничем не нарушалась, только ухала вдали сова. Осторожно пригибаясь, Гед двинулся вперед. Чувство взгляда, упершегося в спину, не проходило, и он заторопился, весь обратившись в слух. Внимание к движениям ослабло, под ногу попала веточка, и хруст раздался так же громко, как чужой. Проклятье!

Присутствие давило. Он бросился вперед по кромке леса, сгибаясь и таясь, но понимая, что это не поможет. Он на виду, теперь не будет времени стучать в ворота и ждать, пока ему откроют. Да даже если он дождется — заметная мишень на лобном месте — что помешает этим демонам поджечь обитель так же, как отряд?

С юга раздался короткий лихой свист. Ему ответил другой, поглубже из леса. Ну, вот и все, ему не показалось — за ним следили, шли по пятам, высматривали, не выдаст ли свой лагерь. Теперь они хотят его поймать.

Гед задыхался. Пусть в Гудам ему нельзя, записка может оказаться там и без него, достаточно найти что-то тяжелое, привязать и перебросить через стену. Что угодно: камень, ветку, а лучше какой-нибудь предмет, чтобы заметили, не приняли за мусор. На нем все было легким, кроме фляги. Пускай. Он без воды протянет столько, сколько нужно, а будет жив — напьется. Сейчас это неважно.

Гед вылетел с опушки там, где сосны близко подходили к Гудаму, и понесся по равнине, заметный под светящейся за рваным облаком луной.

«Всеблагой Девин Айст, — взмолился он про себя, — равно видящий небо и землю, равно знающий душу и помысел…» Сначала он подбежал к воротам — так сделал бы любой испуганный беглец без плана — и оглянулся. В том месте, где он в первый раз увидел Гудам, возникло черное пятно, высокое и тонкое — человек. Проклятье, оттуда легко увидеть и бросок и флягу!

«… не для себя прошу, Всемогущий…» Гед кинулся за угол, в густую тень вдоль западной стены и сделал вид, что ищет, где бы зацепиться, обшаривает камни, хочет влезть наверх. «Отведи зло, дай исполнить задуманное, не откажи в помощи тем, кто так ее ждет!» Чужак стал приближаться, быстро, и Гед в отчаянном прыжке, в попытке ухватиться за малый выступ подкинул флягу с примотанной шнуром запиской. Снаряд успешно скрылся за стеной, а пальцы соскользнули с камня. Все. Все, ради чего он здесь, свершилось.

Гед бросился обратно в лес. Преследователь свистнул, ему ответили — чуть дальше, чем в первый раз, но с новой стороны. Ловушка! Большая хитрая ловушка, в которую он сам пришел. Что ж, он знал, что может так случиться. И что план стоил риска.

Гед добежал до сосен и, не сбавляя скорость, помчался между редкими стволами. Холодный воздух резал легкие, в ушах стучала кровь.

Куда упала фляга? Что было за этой стеной внутри? В памяти зияла пропасть. Гулять по Гудаму не разрешалось, да он и не смотрел по сторонам, обычно погруженный в свои мысли. Кажется, туда однажды прошли монахини с лопатами и мотыжками. Значит, огороды. Отчаяние сдавило сердце. Когда найдут его послание?

Сухой щелчок раздался слева, а потом вдруг снова, у самой головы. Арбалетный болт выбил щепу из ствола и застрял. Гед бросился туда, где сосны стояли чаще, и где уже маячила вдали тьма лиственного леса.

— Живым! — раздался гневный окрик. — Торхаг! То!

Стрелять перестали, но заливисто засвистели с юго-запада, Гед отвернул правее и наддал. Но не успел он пробежать и тридцати локтей, как вновь прозвучал резкий свист, уже спереди. Глупец! Дал загнать себя в клещи, шарахаясь от свиста, как олень от лающей своры!

Дальше отворачивать не имело смысла — некуда, только если снова на равнину, так что прорываться нужно здесь, надеясь разминуться, а не влететь в преследователей лбом. Гед выхватил нож и крепко сжал рукоятку. Мечом он смог бы зарубить хотя бы одного и разорвать кольцо облавы, но и с ножом какой-то шанс все же был. На границе дядя Сейтер дал ему несколько великолепных, хотя и обидных уроков, и несмотря на то, что пропустил он в разы больше ударов, чем нанес, кое-чему все же научился.

От земли поднялась огромная широкоплечая тень. Он успел еще кинуться вбок, но чужак что-то ловко метнул, лодыжки вмиг спутало, и Гед растянулся животом на земле. На спину прыгнули, прижали, заломили руки. Воздух вышел из смятых грузной тушей легких, Гед зарычал и извернулся всем телом, но подоспели остальные, без труда связали ему запястья, подняли и поставили, как куклу. Охотничья веревка с грузами опутывала ноги, он был беспомощней младенца.

Четверо мрачных заросших мужчин окружили его, еще трое подбежали из леса. Одни светловолосые — беренцы, другие потемнее — из центральных земель. Грязные, но даже в темноте видно, что ладно снаряженные: в пластинчатых нагрудниках, крепкой обуви и с хорошим оружием, — сбитый отряд наемников, не иначе. У троих акетоны — синие? в темноте не понять — были слишком хороши по крою для обычных солдат, на рукавах виднелись разрывы и закорузлые темные пятна, а какие-то светлые значки замазаны углем. Гед прищурился. Лилии, это были золотые лилии, знак графа Фронадана. Он искал их!

Но те, кто раньше носил эту форму, уже были мертвы.

Гед выплюнул набившиеся в рот сосновые иголки.

— Кто здесь главный? Я буду говорить с ним.

Из-за спины вышел сваливший его здоровяк — с косицей в бороде, в серебряных браслетах и в шапке с волчьей головой — сложил на груди руки и пробасил:

— Где второй?

Гед расправил плечи — насколько позволяли связанные за спиной руки.

— Я Гедарт Саврайс, вы получите за меня хороший выкуп.

Наемники заухмылялись, кто-то ткнул его в затылок, как школяра: «Вахла та! Мы знаем, кто ты!»

— Король заплатит любую сумму.

Главный рассмеялся — ручищи запрыгали на необъятной груди — и бросил высокому одноглазому южанину с арбалетом:

— Длинный, сгоняй в столицу за деньгами, мы подождем пока.

Мужчины загоготали, довольные спектаклем, ворочая Геда так и сяк, чтобы рассмотреть получше.

— Каг терик!

— Ну, погонял нас!

— Где только ныкался, хорек?

Гед не отводил взгляд от командира.

— Любой из валленийских отрядов за перевалом заплатит вам, сейчас же. Они верные слуги короны.

— Точно, там полно верных королевских шавок. Хотят забрать последние спокойные местечки. Король послал сюда свои отродья, но обломал все зубы.

Внутри похолодело — кампания проиграна? А дядя Сейтер, граф Фронадан? Войска отступили на юг?

Командир изменился в лице, устав от разговоров, и это выражение не обещало ничего хорошего.

— Где папаша?

Гед сжал зубы и напрягся — вот и настал этот момент, но он готов играть свою роль, он не сдастся. Короткий удар в живот — без замаха, как обещание большего, — выбил дух и заставил согнуться, ткнувшись носом себе в колени. Сзади придержали связанные руки, и он не упал.

Не дав опомниться, командир дернул его за шиворот, нутро при этом отозвалось болью так, что защипало глаза.

— Где?!

— Вы убили его, — захрипел Гед с ненавистью, которую не нужно было разыгрывать. — Убили! Не смейте говорить о нем!

Оплеуха, тяжелая, как удар молота, мотнула голову, кожа на скуле лопнула, смочив щеку тоненькой струйкой крови.

Главный скептически его рассматривал. Что-то в этом взгляде говорило — они не знают точно, кто спасся из огня. Геду стало чуть легче.

Командир сплюнул и махнул своему отряду:

— Идем, продолжим в лагере. А где Шак и Лысый?

— Ге вахла нигене? Тога.

Беренского Гедарт не знал, но прозвучало это довольно безразлично к судьбе товарищей. Один из южан тоже ответил, и голос этот был Геду знаком — он слышал его из-под пола.

— Сторожили на западе, дальше. Нагонят.

Здоровяк оглядел бор, нехорошо щурясь, а двое мародеров в синем развернулись обратно к монастырю.

— Мы выйдем навстречу? Вдруг тот…

— Стоять, — осадил их командир. — Теперь не разделяемся. Сначала задача, потом неудачники. В доле только те, кто умеет не сдохнуть.

Возражений не последовало, и отряд двинулся в путь. Геда стреножили так, что от нормального шага осталось две трети, руки со знанием дела поддели повыше, и он мог только семенить, не помышляя куда-то дернуться, чтобы не выбить плечо из сустава. Выпрямиться, впрочем, он и так не мог — ударом будто завязало кишки, спасибо, что хоть продышался.

— Вы совершаете ошибку, — голос прозвучал совсем глухо. — Послушайте…

— Это у короля ошибка, — коверкая слова, заговорил на всеобщем беренец с волчьей шкурой на плечах и травленым топором за поясом, — здесь наше, здесь тихо, нам здесь его не надо. Понял?

— Понял. Я помогу вам скрыться. Я заплачу любые деньги!

Беренец только фыркнул и отошел подальше.

— Молчи давай, — одернул его тот, что придерживал руки и не давал упасть. Определенно это был «путник», что угостил старика рыбой, Колан — в валленийском акетоне, с открытым выражением лица, не пожилой, но уже полностью поседевший.

— Эй, — позвал тихо Гед, — ты ведь не плохой человек, я это чувствую. Ты же понимаешь…

Послышался смех:

— Все тут не плохие. Это жизнь плохая. Но местами ничего. — И он подпнул Гедарта, чтобы семенил побыстрей, а командир бросил через плечо: — Заткните его, по ушам наездит.

Тощий южанин с ножнами, полными метательных ножей, взял Геда за волосы, сунул в рот тряпку и крепко повязал полоской ткани через затылок.

Следующие четверть часа прошли в молчании, пока они не прибыли в лагерь.

На пятачке между тремя соснами было туго натянуто полотно от дождя, под ним чернело обложенное камнями многодневное кострище, вокруг лежали поленья: помельче — на дрова, покрупнее — как сиденья. Гедарта толкнули под навес, он повалился мешком, и остался благодарно лежать — все мышцы гудели от неудобной ходьбы, воздуха на хватало из-за запавшей в горло тряпки, передышка была очень кстати. К тому же он мог незаметно подвинуть лодыжки к рукам и попробовать освободить ноги.

Наемники тоже занялись делами: кто-то принялся грызть сухари, кто-то проверял перья болтов, двое стояли на страже, хотя кого здесь бояться, кроме них самих? Командир же задумчиво подбрасывал в руке нож Геда и тихо совещался с горбатым беренцем.

Подошел Колан:

— Так чего, ведем этого на точку или ищем второго?

Разговоры умолкли. Командир взглянул на пленника и отбросил нож — тот глубоко вошел в землю. Если так оставить, ржа окончательно съест сталь и клинок погибнет — участь, которая, похоже, ждет и его хозяина.

— Значит так. Они хотят, чтоб мы сделали за них всю работу, а платят, как за чистку сортира. Есть план получше. Малец и правда стоит денег.

— Но этот демон нас сожжет! — воскликнул кто-то.

— Рах ведгхе нит!

Наемники не на шутку встревожились, но одноглазый южанин поддержал командира:

— Хрен найдет, он здесь плутал в пяти соснах. Не смыслит ничего, кроме своего огня, ты вспомни.

Командир кивнул, почесывая пальцами в лохматой бороде:

— Верно. А кто видел, что было после ворожбы, тому бояться нечего — его тащили на носилках. Мужик и так чахоточный, а после этой дичи не жилец. Держу пари, что он уже подох.

На суровых лицах отразилась работа мысли. Командир оглядел свою братию:

— Сколько мы бы получили? По золотому льву — и катитесь? Ну, нет. Мы обстряпаем это иначе. Рябой, отправишься к Беркам, а ты — к Хеггам. За эту голову стрясем с ним полтыщи кье. А за папашину и того больше.

Смелый южанин добавил:

— Демон говорил, они и за сто лиг узнают, порешили мы этих или нет. А мы порешим.

Лица наемников окончательно просветлели.

— Это дело! — послышались радостные похвалы, а один из мародеров спросил, проведя большим пальцем по шее: — Только голову? Или целым дороже?

Главарь крякнул и оглядел добычу.

— Морока. Лютый таскал так одного барона — их накрыли солдаты. А голову в мешок — и делов. Но! — Спросивший уже снял с пояса топор, а Колан потащил брыкающегося Геда. — Порубайте ему пока руки-ноги. Нужно узнать, где старший.

Сердце забухало тяжело и гулко, Гед дернулся бежать — отчаянно, бездумно, — и свалился, спутанный веревкой. Раздались смешки, наемник с топором сделал шаг, но в следующее мгновение что-то мелькнуло в воздухе, он зашатался и рухнул на землю. Длинная стрела торчала у него между лопаток, пробив сталь брони.

Наемники разом подхватились, бросились под прикрытие стволов. Гед заозирался и замычал, но Колан больно поддел его за руки, прикрываясь, как живым щитом. Еще одна стрела вонзилась в бедро командира, из раны пошла толчками кровь.

— Клятый валлениец! — рявкнул тот, припадая на колено. — Живо взять его!

Но указания бойцам не требовались — все они уже скользнули в лес широкой дугой, чтобы окружить врага.

«Ваэни!» — замычал Гед сквозь кляп. Человек из свиты Валлени, конечно, спас его от сиюминутной смерти, но если теперь погибнет сам, надежды для отца останется немного. Ему нужно бежать и вернуть сюда графа. «Беи!»

Кулак Колана пришелся по почке и у Гедарта потемнело в глазах, его свалили на землю, приложив уже разбитой скулой о полено. Наемник обернулся к командиру.

— Глубоко, — услышал Гед, — наконечник может остаться.

В лесу кто-то крикнул:

— Вижу! Ну, этот последний! Не уйдет!

Зрение прояснилось, перед Гедартом маячила черная спина Колана, за ним корчился от боли командир, на него они не смотрели. Гед неуклюже свернулся в клубок, проталкивая тело сквозь кольцо связанных рук. Суставы горели, веревка нещадно драла кожу на запястьях, но кисти наконец оказались спереди.

Грязная ругань сообщила, что наконечник действительно остался внутри раны, Колан выбросил окровавленное древко. Лучше момента уже не будет. Гед схватил полено, вскочил и со всей силы огрел им наемника по затылку. Тот упал лицом вниз, а командир, зажимая рану, попытался подняться.

— Чалый, чтоб тебя! Держи!

Гед вырвал изо рта кляп и сделал три скачка туда, где должен был торчать из земли его нож. В темноте не видно было рукояти среди пестрого ковра иголок, он бухнулся на колени и принялся шарить вокруг.

Есть! Пальцы ткнулись в резное дерево, Гед схватил нож и враз рассек веревку на ногах. Холодная рука сгребла его ворот — командир, шатаясь, замахивался для удара, лицо его даже во тьме белело, как у мертвеца, а вся штанина сверху донизу намокла от крови. Гед лягнул его по раненой ноге и вырвался — силы покидали здоровяка, стрела, похоже, вспорола тот сосуд, который лекарям не удается пережать, чтобы спасти подопечного. Это тоже было уроком дядюшки Сейтера, приправленным синяками на бедрах, и теперь он запомнится навеки — бычья туша главаря уже едва двигалась, сраженная всего лишь одним выстрелом.

Гед опрометью кинулся в сторону чащи, прижимая к груди связанные руки, сосновые стволы немного посветлели — готовился рассвет. В лесу осталось пятеро наемников и лишь один союзник, валлениец, верный и отважный, необходимый Геду, как никто и никогда.

— Валлени! — осмелился позвать он, но очень тихо и всего лишь раз, боясь, что эта глупость растратит все подаренные судьбой шансы.

Нет, глупцом он больше быть не мог. «Храни тебя Единый», — прошептал он невидимому другу, сбегая под уклон, чтобы скорее скрыться. Теперь он должен уходить на север, как можно дальше от отшельника, забиться в какую-нибудь нору и не дать наемникам понять, где спрятан отец.

Гед перехватил нож лезвием к себе и стал на бегу пилить веревку на запястьях. Споткнулся, чуть не упал, но все равно продолжил — остановиться было так же страшно, как попасться, пока связаны руки.

Голые березы и осины зачастили вместо сосен, густые ели приглушали свет. Гед с благодарностью вбегал в чащобу, хотя не сможет там и вполовину так же быстро двигаться. Густой мох покрыл землю, бугрились корни, тонкие ветви подлеска цеплялись за одежду. Зато просторный, открытый взгляду бор остался позади, а он теперь укрыт и спасен. Надеялся, что спасен.

Последние волокна грубой пеньки лопнули, узлы ослабли и Гед сорвал путы. Веревку не выбросил, боясь приметы на своем пути, и сунул за пазуху. Вокруг светлело, поднималось солнце, но он не останавливался. Он будет двигаться весь день, убежит, уползет, если кончатся силы, а ночью затаится и вверит себя Единому. Он перелез через поваленный ствол, обогнул огромный поросший мхом камень и вспомнил старика в хижине — тот и сейчас, наверное, твердит молитвы, и бережет его на всем этом пути.

«Девин Айст, — зашептал Гед одними губами, — сила твоя велика, милосердие твое безмерно…» Что-то острое, невидимое в травяном ковре впилось в ногу. Гед захромал, переставляя свои безнадежно опухшие ступни, как костыли. «Я сделал все, что было в моих силах. Помоги. Помоги, Всемогущий!»

Собственное дыхание заглушало все звуки, в ушах шумело. Но совершенно точно никто не свистел, и не щелкали болты, хотя лес уже посветлел и лучи солнца коснулись верхушек деревьев. Свет этот был пронзительно нежен и невероятно отличался от всего, что видели глаза в эту ночь. Во всю эту неделю, наяву и во снах. Гед сжал зубы и вновь опустил взгляд к земле, не позволяя себе принять это за добрый знак. Для надежды еще было рано.

Он, кажется, и вправду уже полз, но не остановился, пока не обнаружил достаточно укромного места для ночевки. В небольшом овражке осыпалась земля под корневищем ели, валежник скрывал эту нору. Короткий северный день угасал, Геда качало, он боялся, что потерял направление на ручей, куда-то свернул, не заметив, и уже не сможет выйти ни к воде, ни к хижине. Что ж, если кто-то и сумеет его выследить, дальнейшие петляния быстро убедят их, что слежка бесполезна и проще вернуться к более действенным методам. Желудок подскочил к горлу от одного только воспоминания о громиле с топором. Но если наемники не объявятся, то дня через три-четыре он, наверное, может вернуться к отшельнику. Ведь может?

Он заполз в укрытие и свернулся клубком. Земля была мерзлой, мокрый от пота акетон холодил спину, мышцы подрагивали. Сказывались сутки без сна и без еды. Спать. Сейчас спать. Мысли о домике отшельника только растравляли душу. Гед запретил себе думать и мгновенно провалился в сон.

Четвертый день без воды давался тяжко, он потерял способность ясно мыслить и быстро двигаться. Деревья перед глазами сливались в одно пестрое полотно, на краю сознания постоянно чудился звук бегущей воды, но ручья нигде не было. Стоило признать — он заблудился.

Первый день Гед не глядя пробежал так далеко, как только мог. Во второй отсиживался в своем убежище, прислушиваясь к каждому шороху. Без еды человек может протянуть очень долго, но без воды уже было трудно. Язык распух и едва ворочался во рту, пятна ожогов воспалились и будто бы горели вновь. Тучи походили на небосводе, погрозили, но так и не пролились дождем. Он пробовал жевать казавшуюся сочной траву, но та лишь вывернула желудок наизнанку, лишив изрядной доли сил. На закате он рассчитал направление к ручью — ровно на заходящее солнце — но выйти рискнул только ночью и, похоже, не выдержал курс. Обессиленный, иссохшийся, несколько часов поспал и продолжил путь днем, чтобы следить за светилом и не сбиться. Ноги шагали медленно, глаза смотрели мутно, чуть ли не каждую минуту он запрокидывал голову, чтобы сквозь ветви видеть солнечный диск, и не знал, как долго так стоял, прежде чем снова тронуться в путь.

Он не мог пройти мимо ручья. Никак. Только если не топтался на одном месте, но тогда дни столь запутавшегося существа уже сочтены. Ручей начинался в горах у перевала и тек мимо Гудама строго на север. Гедарт ни разу не пересекал его по пути от отшельника и теперь шел на запад — даже слепой уже наткнулся бы на воду. Гед боялся, что стал хуже слепого.

Ночь накануне пятого дня окутала его плотным одеялом, наутро он едва разлепил веки и не смог подняться. Можно было так и лежать, слиться с тихой жизнью леса и медленно угаснуть — трагично, как в романах, которые любят читать при отцовском дворе. Но отец бы никогда не лег, пока еще шли его ноги. Гедарт заворочался, встал. И через сорок шагов чуть не упал с неровного берега в воду.

Ручей его спас. Он не пил столько ни разу в жизни — до тошноты, до боли в животе и горле. Долго лежал на берегу, опустив в поток руки, не в силах отойти от живительной влаги. Потом сознание прояснилось настолько, чтобы вспомнить: у воды собираются и жертвы и хищники, в лесу это самое приметное место.

Он убедил себя, что сможет отойти от русла достаточно далеко и не потерять направление, хотя это было сложно — паника росла с каждым шагом, казалось, что еще один день без воды он просто не переживет. Но солнце уверенно обозначало путь, а в намокшем до последней нитки акетоне держалась влага, которую можно было высасывать, смачивая растрескавшиеся губы.

Ночной путь он себе не доверил и на закате нашел укрытие. Кончался пятый день. Старик остался один и не сможет повернуть отца с боку на бок, чтобы очистить все раны, а в сожженную кожу пролежни вгрызутся так, что потом дойдут до костей — это он говорил, когда убеждал никуда не идти.

Гед медленно продвигался на юг. Жизнь хоть и возвращалась в онемевшие без воды члены, шагал он, как двухлетний младенец и сил от голода ощущал не больше. Наступил шестой день. Он два раза безошибочно подходил к ручью, а значит, двигался верно и до темноты мог достичь хижины. Страх слежки заставил его разыграть небольшой спектакль, устремившись к какому-то овражку так спешно и радостно, будто там ждал отец, но никто не выскочил вслед за ним из леса, вокруг было тихо.

Свои возможности Гед переоценил и вышел к валунам, окружавшим хижину, только поздно ночью, и то сначала уйдя на юг дальше, вплоть до подножия горы. Щели закрытого окошка слабо светились сквозь ветви лещины — старик еще не лег. Гед прополз на животе между кустами и легонько, как мышь, поскребся в дверь. Внутри было тихо, он попробовал еще раз. Что-то задвигалось, заскрипело, потом стукнула щеколда и полоска света упала ему на лицо. Руки старика задрожали, открывая дверь шире, он прикрыл глаза и безмолвно что-то зашептал, потом вышел взять из-под навеса хворост, чтобы издали не казалось, будто он кого-то впустил.

На четвереньках Гед вполз в родную уже хижину. Впереди двинулась крышка погреба. «Чужак!» — чуть не вскрикнул он, но следом показалась забинтованная рука и взялась за край ямы. Гед выдохнул, сдуваясь разом, как бычий пузырь, и что-то до предела напряженное внутри наконец ослабло.

Отец приподнялся в яме, тяжело опираясь на доски пола, потянулся, стремясь навстречу, гримаса боли исказила изможденное лицо. Гед прополз последние пару шагов, отец ухватил его за акетон, потянул к себе. Он ткнулся макушкой в забинтованное плечо, и две тяжелые руки сжали его, беспорядочно гладя по спине и затылку.

Сил не осталось совсем, в ушах звенело, и он не был уверен, что действительно слышал, как отец шепчет слова, мыслимые только в детстве: «Все хорошо, мальчик, ты здесь, все хорошо…» — между призывами к старику:

— Пожалуйста, быстрее… Дай ему… Осталось с ужина, все, что есть…

Гед качнулся — руки и ноги сделались ватными — и лег на пол. Его в тревоге ощупали, ища раны.

— В порядке, — разлепил он губы. — Я в порядке.

Отец убрал у него лба сосульки грязных волос, отер лицо — пальцы его стали черными от земляной грязи и почему-то мокрыми, — а старик поставил рядом миски с кашей и рыбой. Гед подхватил их и опрокинул в горло, не жуя, как пес, боящийся, что еду отберут. Глаза его, видимо, невольно искали котелок и шарили по свертками погреба, так как старик поспешил наскрести последнюю порцию каши, а отец достал из погреба две больших сушеных рыбины — отшельнический обед на пару недель. Старик взял их и бросил в котелок, подлив воды. Губы его непрестанно шевелились в тихих благодарственных молитвах, руки творили знак сошествия. Гед перехватил его ладонь и коротко прижался лбом к сухой коже — ни сил, ни слов не было. К его удивлению, старик тяжело опустился на колени и обнял его так же крепко, как отец.

Смущенный, Гед потупился, потом вытер свои грязные руки, поправил одежду — даже для беглеца он был невообразимо дик и запущен. Отчаяние, охватившее в эти дни его душу, четко проявилось хаосом снаружи — теперь он это видел. Старик налил ему маленькую плошку, чтобы умыться. Две пары глаз ловили каждое движение, пытались заглянуть в лицо и ждали ответов на немые вопросы.

Гед кашлянул. Голос, уже, казалось, забытый, возвращался.

— Я оставил послание… За стеной. Внутри. Но там были люди. Они… — Он запнулся и взглянул на отца. — Искали нас.

Отец невольно протянул к нему руку, он все понял, будто проник в самый разум, и Гед отвел взгляд, сел ровнее и заговорил тверже.

— Там были и наши друзья, валленийцы, точнее… Один из них. Остальные, полагаю, убиты. Не знаю, чем мы можем ему помочь, но если бы не он… Я бы не выбрался, — живот его на этих словах гулко заурчал, и Гед прижал к телу локти.

Старик попробовал ложкой твердую еще рыбу в котле, а отец улыбнулся:

— Не томи, отче, молодой — сгрызет.

Геду дали одну из рыбин, горячую и упоительно пахнущую, и он впился в нее, жуя без разбора и просоленную плоть, и плавники. Вода в кружке исчезала быстрее, чем старик успевал зачерпнуть новую.

— Ну тише, тише, кости не проглоти, — отец попытался сесть удобней, видно было, что ему очень трудно держаться, руки, опирающиеся на пол, уже заметно подрагивали, кожу покрыла испарина.

Гед отложил еду, чтобы как-то заставить его снова лечь, но старик поговорил, указывая на бинты:

— Пора промыть и перевязать. Вчера не смогли, прихватило. — Он потер свою спину. Еще бы, неделю без помощи и такой здоровый подопечный. — Это сейчас он на радостях вскочил. Как бы не аукнулось.

Лицо отца посерьезнело, он приподнял открытую ладонь.

— Потом. Я снова встану. — Теперь он сам отвел глаза и ни на кого не смотрел.

— Потом молодой будет спать, а мне нужны его руки. Мои уже никуда не годятся. — Старик взглянул на Геда, тот кивнул.

Никто не любит свои слабости. Гед вынул из-под лавки сухие бинты, выложил в ряд, поставил миски с водой, в одну капнул опия. Все это заглушало его собственную слабость, нечто правильное и дельное, впервые за последние дни. Сейчас он не бежал и не прятался, здесь были люди, которым без него не справиться, а его руки не бились больше в путах — они готовы дать свою силу тем, у кого ее нет.

Ничего более не смущаясь, он размотал все повязки на ожогах, командуя процессом, как заправский лекарь, и не подавая вида, что замечает, как отец мычит от боли, когда под тканью обнажается голое мясо. Больше всего пострадали руки, ноги меньше, на торсе кожа не сходила, покрытая лишь лопнувшими волдырями и кровоточащими трещинами. Опасность представляла рана от болта, но отшельник чистил ее каждый день, заливая медом с травами, и гноя не было.

Гед придерживал отца, пока старик колдовал над ранами — сидеть сам тот уже не мог, обмякший от усталости, одуревший от боли. Единый был бы милосерден, оставив его без сознания еще неделю или две, чтобы они ворочали бесчувственное тело, но Гедарт благодарил Всевышнего за воссоединение здесь и сейчас.

Ловко управившись с бинтами в четыре руки, они уложили своего подопечного обратно — боком, освободив больше места. Крышка погреба теперь касалась его широких плеч. Закрыв глаза, отец тяжело дышал, то ли погружаясь в опийный сон, то ли не желая ни на кого смотреть.

Гедарт лег у своей стенки и задвинул крышку. Сверху прошуршала циновка.

Все затихло.

— Расскажешь мне?

Сквозь бойкие хлопоты последнего часа вновь проступили картины загонной охоты и связанных рук.

— Нечего рассказывать. Главное, я неудачно бросил записку. — Гед смутился. — Не знаю, когда ее найдут. Но попади я внутрь сам… Они, наверное, сожгли бы монастырь.

Рука в темноте похлопала его плечо.

— Я тобой горжусь.

«Умгх», — промычал Гед привычно. Но тут же поправился:

— То есть да, это должно сработать. Я верю, что сработает.

— Вера — это уже очень многое, — спокойно поговорил отец и помолчал. — Храни тебя Единый.

— Храни.

Тишина окутала погреб и весь маленький домик. Гед боялся закрыть глаза и, открыв их, снова увидеть лес, но усталость брала свое, а пища разморила тело. Он моргнул, потом еще раз, а на третий уже заснул так крепко, что горести потеряли над ним всю свою власть.

Глава 5. Ветер.

День не заладился с самого утра. Накануне Бренельд выпил слишком много черьи — того волшебного напитка, от которого заботы казались далекими и нереальными, как скрытые в тумане горы — и с трудом разлепил глаза уже после заутрени. Служба кончилась, но идти в храм все равно было страшно — все ждут от него какого-то публичного покаяния, а он не то что говорить — думать не может о Сейтере и о той ночи в саду королевы.

Он защищался и спасал свою жизнь. Он хотел только одного — вырваться из мертвой хватки брата, он боялся, что к тому пришла подмога и их с Хеймдалом бросят в темницу. Он отбивался, как мог, но…

Но он попал ножом Сейтеру в шею. Он его… убил.

Каждый раз, как это слово вспыхивало в мозгу красной молнией, Бренельда бросало в жар, глаза щипало, а горло сжималось, лишая воздуха. Он хватался за вино и залпом выпивал бутылку, или, если попадалась пустая, разбивал об пол — а это случалось уже слишком часто. И то, и другое отвлекало, и дальше он или принимался бездумно ходить из угла в угол, хватаясь то за книгу, то за кубок, не давая себе опомниться, или шел в конюшни за Харикой — любимой рыжей верховой.

Сегодня же, ко всему прочему, ему доложили, что к Хауберу движется процессия Верховного отца церкви, единственного, кто мог возложить корону на голову наследника. И Бренельд сбежал, не желая встречаться ни с ним, ни тем более с Фронаданом, который всю неделю мучил Хеймдала болтовней о законах и праве Ганахана на трон.

Каждый раз после этого Хеймдал приходил и повторял, как рады будут видеть на престоле его, Бренельда, взрослого короля без регента, смелого и честного, а не сына изменника, за спиной которого плетет интриги Фронадан. Ганахана, по словам Хеймдала, война превратила в такое же чудовище, каким был Сейтер.

Может быть, тагарец врал, но он мог этого не делать — и без того, представляя лицо племянника, Бренельд ничего так не хотел, как оказаться сильнее его и избежать мести. А для них двоих, для принцев Саврайсов, стать сильнее означало только одно — получить корону.

Бренельд спустился на полпролета между гостевым и королевским этажом, остановился у окошка и нащупал за отворотом камзола свернутый в трубочку листок. Он всюду носил с собой этот обрывок пергамента, как доказательство, что ему не приснилось, не привиделось в дурмане черьи — Господь протянул ему свою спасительную длань.

В сотый раз за два дня развернул он послание от Ганахана. Голубь доставил эту короткую записку из Берении, где племянник остался, когда Сейтер ринулся на юг. В Хаубер, конечно, брат его не взял. Только не Гани, правильного до мозга костей, не умеющего ни солгать во благо, ни промолчать, когда требуется. Он и в Берению ехать отказывался, и страшная ссора, вышедшая у него с Сейтером насчет судьбы Годрика, казалось, надолго разорвет их отношения, а то и вовсе лишит мальчика отцовских милостей.

Но потом прошел месяц, потом армия вошла в Берению, и Ганахан объявился со своим маленьким отрядом у Клепта. Делал то, что указывал отец, молчал, сверлил того гневным взглядом, но исполнял приказанное. Он показал, что может быть другим, что может играть в опасные игры, и это, откровенно говоря, пугало.

Бренельд разгладил на свету маленький листок. Не решил ли кто сыграть с ним злую шутку?

Нет. Нет. Это почерк Гани, несомненно, с этими его завитушками и чересчур длинными хвостиками «д» и «р». Так украшал текст переписчик «Рыцаря Дороги» — романа, который они читали, пока Сейтер был занят и не мог насмехаться над сентиментальным сюжетом.

Выходило красиво, но это письмо было написано косо, строчки плясали по листу, будто нацарапанные наспех на колене. Неуважительно, не похоже на аккуратиста Гани, но вполне объяснимо в нынешнем их положении. Не стал он ради Бренельда стараться и никогда уже не станет.

Содержание строк, однако, прямо противоречило и форме, и здравому смыслу. Сколько ни читай, поверить было трудно. Хеймдал чуть не расцеловал записку, и с того дня его партия окончательно перевесила валленийскую.

Таким тоном, будто речь шла о чем-то обыденном, Ганахан писал, что не видит для себя, сына изменника, ни единой возможности занять трон Ледарии. Что никакого желания оказаться на троне у него никогда не было и не будет впредь. Что тяготы и заботы правителя не кажутся ему достаточной платой за привилегии, и что сам он с куда большей радостью займется делами унаследованного Гретта и тех земель, что получил на войне.

Бренельд перечитал послание два раза, снова рассмотрел начертание букв и спрятал листок обратно.

Спасен. Он спасен от коронованного врага, он сам будет коронован и защищен войсками королевского домена, Галаса, вернувшегося Короне, и, конечно, Тагара — земель Хеймдала и всех его союзников. Эти люди его не оставят. Все вместе они сильнее Валлении. Даже старый герцог Гронард на его стороне. Они звали его Избавителем. Они…

Они считали, что он знал, что делал.

Он шагнул мимо ступеньки и чуть не упал.

Они считали, что он задумал убить Сейтера и сделал это — жестоко и холоднокровно.

Ужасно.

Пусть так. Пускай. Ужасней было бы, пойми они, что брата он погубил в слепой панике, не ведая, что творит, ничего не видя перед собой, не разбирая своих и чужих.

Под внимательным взглядом стражников он спустился на первый этаж и пошел через холл.

Свои и чужие — вот что самое главное, учил Сейтер. И он был прав. Нет сил прорваться — держи оборону, дай себе время разобраться. Идет бой — все равно думай, оценивай, соображай. Но Бренельд только кричал и бил вокруг себя ножом. Он ударил Сейтера, хоть и не желал этого. И никогда бы не пожелал, и думать о таком не смог бы, но все, кроме Фронадана, считают иначе. А валлениец знает, знает, демон побери, как все вышло — видно по глазам. Все говорят, что он совершил смелый поступок, и лишь кузен считает, что он последний трус.

Вот только и ему пришлось склонить голову, пришлось встать на колено и присягнуть на верность, когда уцелевшие лорды Высшего Совета — за исключением герцога Торпа, Гронарда, уехавшего ему на помощь, и оставшегося на севере графа Гинара — зачитали отречение Гани и назвали королем Ледарии Бренельда.

Едва ли существует зрелище приятнее, чем склонившийся перед тобой противник. Бренельд ликовал, понимая теперь, что чувствовал его великий отец, поставив на колени Беренского герцога. Но торжество это вскоре омрачил Хеймдал, сказав, что если племянника все-таки убедят бороться за трон, ничто не помешает Фронадану объявить короля узурпатором, а себя — защитником истинного порядка престолонаследия. Тагарец уже вызнал, что он отправил навстречу Гани человека с просьбой по прибытии в Хаубер уделить ему время один на один перед собранием Совета. Отличное настроение развеялось, как дым. Узурпатор!

Бренельд вышел из дверей замка на свет и зажмурился. Солнце уже поднялось над шпилем храма, звонили полдень — того и гляди до столицы дотащится караван Верховного священника. Он торопливо прошел по среднему двору к конюшням, моля Единого, чтобы не встретить гостя прямо сейчас, когда он не готов быть радушным хозяином.

К дверям конюшни подошли четыре гвардейца, и Бренельд спешно нырнул внутрь. Он не любил охрану — куда не поверни, в затылок дышат четверка незнакомцев. Он еще согласился бы на собственных латников, но никого из них в ту ночь не осталось в живых.

Хотел ли он вызвать тех, что остались в Берении? Едва ли. Всех, с кем рядом было спокойно, он уже забрал сюда, в Хаубер, и все они погибли. Остальных набирал ему Сейтер — грубых, жестких, умелых, а потому надменных. Казалось, они смотрели на него сверху вниз. И это слуги!

Харика стояла недалеко от входа и косила влажным глазом на дверь, пока Бренельд шел к ней мимо других лошадей. Он поднял руку навстречу потянувшейся морде и чуть было не начал тот ласковый разговор, который только с ней одной и вел, но осекся, заметив в стойле конюха. Этот тощий, нервный тип стал главным вместо хмурого гиганта, которого так любил Вилиам. О том говорили, как об изменнике, он напал на Дора Гранджа и исчез после смерти короля.

Что ж, этот новый не смотрел дикарем, когда кобылу забирали, не дав ей размяться, и Бренельд не сожалел о потере. Пожалуй, он проедет шагом до турнирного поля, и тогда Харика уже сама будет приплясывать, ожидая быстрой скачки.

Конюх почтительно согнулся в поклоне и пробормотал с едва заметной запинкой:

— Доброго утра и храни вас Единый, ваше величество.

Бренельд поморщился, не зная, не называют ли так же в Берении Ганахана, несмотря на все заверения Хеймдала, что записка об отречении несомненно правдива. Конюх, вероятно, ждал монету, сгибаясь так низко, что мог переломиться пополам. Вырвав поводья у этого маленького человечка, Бренельд повел Харику наружу.

Несмотря на обещание себе ехать шагом, уже на нижнем дворе Бренельд пустил лошадь легкой рысью, чтобы поскорее выбраться из замка.

Дорога спускалась с холма в узком коридоре между средним и внешним кольцом стен, так что охрана напирала сзади, а идущие навстречу люди теснились у обочин, кланяясь и не распрямляясь, пока всадники не проезжали мимо. «Ваше величество, ваше величество», — бормотали они.

Бренельд пустил свою любимицу быстрее, и стражи у внешних ворот не успели очистить дорогу — он галопом вылетел на мост, распугав крестьян и их тощих кляч. Разгоряченная, Харика задрала хвост и, высоко поднимая ноги, прогарцевала сквозь толпу. Телеги за мостом притерлись боками, пешие остановились и согнулись в поклоне — движение замерло, только шуршали приветствия. Бренельд завернул налево, прочь от города и океана, и Харика наддала, унося его подальше от этих людей и их бормотания.

За стенами было вольно и свежо. Солнце еще вчера подсушило весеннюю распутицу и сегодня освещало молодую бойкую зелень. Не считая нескольких телег на дороге из Керка, равнина обещала быть пустой.

Бренельд обогнул скалу, на которой стоял Хаубер, и с неудовольствием отметил, что на турнирном поле копошатся несколько фигур, а по краю галопирует одинокий всадник.

Нетерпеливо махнув рукой охране, чтобы отстали, он пустился к ристалищу прямо через луг, чтобы ни с кем не встретиться. Солнце слепило глаза, и уже только на месте Бренельд различил на всаднике зеленый камзол, а значит, это снова был граф Ригебальд.

Бренельд облегченно выдохнул. Шетридец выезжал на поле и вчера, и всю неделю, и ни разу не досадил ему своим присутствием, а, наоборот, быстрее покидал ристалище, чтобы не мешать.

Хеймдал утверждал, что он сторонник Фронадана, но в последнее время они и словом не обмолвились, и никто не видел их вместе. Разве сам тагарец не хвастался, что любого может перетянуть в свою партию? Так и вышло. Кузен проиграл и остался один.

Они сделали по небольшому кругу прежде, чем встретились. Ригебальд сощурился от яркого света и приложил к глазам руку, камзол его был простецки распахнут.

— Сир Бренельд, — сказал он, чуть нагибаясь в седле и склоняя голову.

За сегодня это был первый раз, когда Бренельд не услышал «величества». Он уже привык к королевскому обращению и почти рассердился, но мгновенно остыл — Ригебальд, похоже, был единственным, кого не волновала вся эта суета с правами и наследниками. Если он и произносил «величество», то совсем не так, как Фронадан — унизительно, показывая, что Бренельду не место на троне. В конце концов, все закончится, только когда Верховный отец возложит корону на голову одного из наследников, а пока этот день и эта встреча больше походили на все прошлые дни и встречи, без тревог и забот. В этом было что-то умиротворяющее.

— Граф, — Бренельд наклонил голову, и они на рыси разошлись в разные стороны.

Харика, играя и всхрапывая, понеслась по ристалищу, и Бренельд уже подумывал, не проехать ли дальше через луг за Керк, когда увидел, что Ригебальд на другом конце поля остановился и заставляет свою лошадь идти боком то в одну, то в другую сторону, чем-то угощая в награду.

Бренельду тоже тренировали верховых лошадей не меньше, чем боевых, и не мешало бы задать Харике пару упражнений, но ему было лень, да и рабочие с гвардейцами наверняка его рассматривали, говоря друг другу всякую ерунду.

Он шагом направился в сторону шетридца, еще не решив, сворачивать ли на едва тронутый зеленью луг. Ригебальд в это время поднял лошадь на дыбы, но почему-то ничем ее не наградил. Бренельд уже различал в его руке половинку яблока.

Лошадь опустилась и потянулась к угощению, но граф отвел руку и откусил от яблока сам. Потом они снова поднялись — четко, ладно! — но Ригебальд погрозил лошади и снова откусил от все уменьшающейся дольки.

Против воли губы Бренельда растянула улыбка. Он пригляделся к движениям шетридца — похоже, тот хотел, чтобы лошадь стоя сделала прыжок, но слишком высоко поднял руки, подался корпусом вперёд раньше времени, и кобыла не прыгнула.

В очередной раз не дождавшись результата, он положил в рот остаток яблока, развел руками, что-то мыча лошади, и уже так, напоследок, вновь поднял ее на дыбы. Та встала и сделала скачок. Лицо у Ригебальда было столь потешное, что Бренельд не удержался и прыснул от смеха.

Он уже проехал то место, откуда собирался повернуть на луг.

Граф наклонился, шаря в седельной сумке, нахмурился и обернулся:

— Похоже, моя Джина упустила последнее яблоко.

Бренельд достал одно из своих и неуклюже бросил. Шетридец поймал, хотя яблоко чуть не улетело в сторону, и, благодаря от имени лошади, принялся ее кормить.

— А что Харика, — спросил он, — научилась считать яблоки, как Роко?

Бренельд сморгнул. Сто лет никто не поминал имя Роко — статной лошади, которую в детстве подарил ему отец Ригебальда. Роко так и осталась в Шетриде вместе со всеми счастливыми воспоминаниями, когда из-за Сейтера им пришлось оттуда убраться.

— Нет, — Бренельд улыбнулся, а потом и вовсе расхохотался — впервые за последний месяц. — Да она и не считала, это трюк такой, с подачей сигнала. Греттский конюх ее научил. Вы не знали?

— Ах вот оно что, — сказал Ригебальд, тоже улыбаясь.

Бренельд давно не вспоминал Шетрид, похоронив эту память, как нечто, чего, возможно, и вовсе не случалось в реальности. Там было хорошо: тепло вдали от океана, солнечно и как-то просто, по-домашнему, не так, как в столице. Он мог играть на полу прямо в главном зале, и старый граф не сердился, мог задавать самые глупые вопросы и не плакать под разочарованным взглядом короля. Там с ним дружили оруженосцы, уже наученные военному ремеслу, но еще не получившие рыцарских шпор, и запросто катали на своих высоких боевых конях.

— Хочу проверить вон тот барьер, — граф указал на далекую груду обтесанных балок. — Перемахнет его Джина или нет? — Он приглашающе кивнул и направил лошадь за край поля, не заботясь о том, поехал ли за ним Бренельд.

Эти балки появились здесь два дня назад — рабочие мастерили ограждения для турнира, который устроят после коронации. Бренельд уже прыгал через них, десять раз проверив, не слишком ли высоко и не смотрит ли кто посторонний, так что потянулся вслед за Ригебальдом. Сегодня он может прыгнуть и без подготовки.

Лошади набрали ход, легко ступая по высохшей земле. Граф стал заворачивать в сторону от бревен.

— Взгляну сбоку, не высоко ли, — лицо его выражало нерешительность.

— Невысоко! — махнул Бренельд. Он видел, что со вчера балки никто не трогал, и направился прямо на них. А когда Ригебальд привстал в стременах и вытянул шею, пытаясь разглядеть, не лежало ли что позади кучи, ясно понял, что шетридец боится. Вчера там ничего не лежало, а если бы и положили, все равно Харика прыгнет так, что перемахнет и две такие груды.

Бренельд сжал ее бока и снова рассмеялся. Какое-то давно забытое чувство, легкое и удалое, нашло на него, лишая страха. В последний раз он ощущал подобное, когда Ганахан был столь мал, что не справлялся с упражнениями Сейтера, а Бренельду тогда все удавалось легче, как будто его нес стремительный поток. Потом племянник его обошел, и вся легкость куда-то исчезла. Сейтер с тех пор только и ругался, что ничего у него не получается.

Взглянув на графа, Бренельд сжал поводья, привстал в стременах и перемахнул балки. Харика царапнула верхнюю копытом, но легко приземлилась и сделала еще два игривых скачка. Позади раздался свист и Ригебальд захлопал в ладоши.

— Еще раз! — он развернул свою лошадь, чтобы тоже зайти на исходную. Бренельд помчался следом, они отъехали почти так же далеко, как вначале, и ринулись к бревнам. Бренельд первый перепрыгнул неровную груду и поспешил отъехать, Ригебальд прыгнул за ним — Джина легко взяла препятствие — и довольно рассмеялся. Бренельд в свою очередь похлопал графу. Теперь он разогрелся, и застоявшиеся мышцы приятно гудели от нагрузки.

— Давай еще! — крикнул Ригебальд, снова делая широкий круг к тому месту, откуда они брали разгон.

Они еще раз пронеслись по полю, прыгнули и, уже не сговариваясь, помчались обратно. Бренельд справлялся мастерски, ему было хорошо и спокойно здесь, вдали от замка, Фронадана и даже Хеймдала с его назойливой опекой. На этот раз он скакал на балки в том месте, где они расползлись по земле, и вдруг засомневался, возьмет ли Харика такую ширину. Он сжался, почти готовый отвернуть, хотя это было уже невозможно, как вдруг услышал сзади: «Прыгай!»

Харика рванула и перелетела бревна, как на крыльях. Бренельд испустил какой-то совсем уж не приличествующий монарху крик, а Ригебальд перепрыгнул балки в узком месте и поднял кулак, приветствуя его, как победителя целого турнира.

Они снова бросились к старту, и тут Бренельд кое-что запоздало отметил. Он уставился в спину графа. Тот свистнул, ударил лошадь по бокам и отставил руку в сторону, ловя ветер. Расстегнутый камзол хлопал его по груди, он выглядел таким же беспечным, как тогда, в Шетриде, когда ему было тринадцать, Бренельду пять, и он говорил с юным принцем на «ты».

Бренельд вовсе не был уверен, что не ослышался. Он последовал до уже изрытого копытами места и, когда они понеслись обратно к препятствию, крикнул Ригебальду:

— Ты первый!

— Нет, ты! — крикнул тот.

Бренельд заозирался — не слышал ли кто-нибудь, — и чуть не пропустил момент толчка перед балками.

Так не должно было быть. К нему нужно обращаться на «вы» и проявлять уважение. Они ведь не в Шетриде, ему не пять. Он король!

Харика приземлилась, неловко припав на одну ногу — Бренельд был невнимателен и перенес свой вес на одну строну. Он погладил любимицу по шее, извиняясь, и еще раз огляделся. Их никто не слышал.

Сзади ударили в землю копыта. Бренельд обернулся и захлопал в ладоши:

— Ещё!

Прибытие Верховного отца Арвельяна завершило прогулку куда раньше, чем хотелось бы. Прибежал слуга, гвардейцы из охраны повскакивали на коней и даже Ригебальд в мгновение ока собрался ехать в замок. Неужели это все не могло подождать?

Бренельд нехотя, шагом доехал до Хаубера, тихо попрощался в конюшнях с кобылой и, как был, не переодеваясь, в запыленных сапогах и мятом камзоле, поплелся на высокий прием. Пусть видят, как он рвется скорее встретиться с Верховным отцом, и пусть скорее отпустят приводить себя в порядок. Беспроигрышно.

Послушник, прибывший с Арвельяном из Корсии, ждал у лестницы и доложил, что первосвященник расположился в малой приемной королевы. Плохой новостью было, что там уже находился и Фронадан.

Бренельд зашагал вверх по лестнице, заставив Ригебальда идти следом и не слушая отговорок, что тот будет лишним. Сейчас любое напоминание о том, что жизнь ещё могла быть похожей на прежнюю, было в помощь.

Три пролета, коридор со шпалерами, королевский этаж. Приемная королевы. Маленькая комната, примыкавшая некогда к ее покоям, названная так из-за любви Ривианы к частным тихим беседам. Давно он там не был.

Послушник потянулся было открыть дверь, а то ещё и доложить о них, но Бренельд отмахнулся от него, как от мухи, и сам тихонько потянул створку.

Вход приемной, как и раньше, был отгорожен от всей комнаты тяжелыми портьерами, чтобы не подслушивали из коридора. Сейчас здесь стоял столик с винами и закусками. Из-за портьер доносились приглушенные голоса старика Верховного и кузена.

Не хотелось обнаруживать себя и вступать в разговор. Да и узнать, о чем они там за его спиной говорят, было бы кстати. Бренельд пропустил Ригебальда, прикрыл дверь перед носом послушника, взял с подноса нарезанные пласты холодной ягнятины и встал у щели между портьерами.

До беседующей пары было недалеко, можно было разобрать слова, хотя они и сидели спиной ко входу — комната оказалась совсем маленькой, куда меньше, чем помнилось Бренельду. Маленькой и уютной — под окнами и на креслах лежали подушки, стены до сих пор были затянуты расписанным цветами шелком, уже поблекшим от времени. Все уютные места замка носили имя королевы, вот только в ее садик, где разыгралась недавняя трагедия, Бренельд уже в жизни не выйдет.

Горло свело спазмом, он чуть не подавился и бросил мясо обратно на блюдо. Ригебальд дернулся было хлопнуть его по спине, но Бренельд отступил. Шетридец ничего не сказал — ну хоть кто-то не бегает вокруг с вопросами и угождениями. Бренельд потер кадык и сглотнул — опустило.

Говорившие ничего не услышали, Верховный отец ворошил поленья, Фронадан звякал бутылью о кубки, разговор шел о дороге — видимо, они не так давно встретились и ещё не перебрали все пустые приветствия.

Выйти или нет? Фронадана видеть не хотелось, но нужно поприветствовать Верховного отца. Арвельян отличался от других священников. Беседы с ним никогда не походили на экзамен, он не пытался каждую минуту учить всех жизни, или, как отец Бреттани, на чем-нибудь подловить. Бреттани, впрочем, тоже перестал пытаться — последнюю встречу, задуманную, как исповедь, они с Бренельдом провели молча.

В ожидании решения взгляд блуждал по стенам. Шелк давно выцвел, нужно будет заменить его на новый. Кажется, все покои матушки-королевы были украшены тканями, но, овдовев, отец все раздарил женам подданных. Напрасно. Это было очень красиво. Сегодня же надо отправить сенешаля за островными шелками и заняться драпировкой.

Бренельд оглядел комнату, насколько позволяла узкая щель между портьерами. А ведь он любил бывать тут в детстве, года в три-четыре, до того, как королева умерла. Но пробирался ли сам или это она брала его с собой, Бренельд уже не помнил. Он вообще ее не помнил, лишь какие-то обрывки, как кусочки мозаики: широченный подол, под котором можно от всех спрятаться, яркие парчовые ткани, птицы в золотых клетках. Она сама учила их петь, и он пел вместе с ней.

Птиц выращивали в поместье Лоди — землях из ее приданого, и поместье это вместе с тремя деревнями досталось ему сразу после ее смерти. Только бывал он там всего раза два или три, Сейтер не любил это место — и ехать долго и делать нечего, — ещё меньше он любил, чтобы члены семьи отлучались куда-то без него.

Бренельду было все равно, главное, что делами можно было заниматься через поверенных. Бумаги за него составлял писарь Гретта, а если Сейтер и заставлял обдумывать какие-то указания, в итоге-то все равно решал только он.

Вот. Опять он думает о Сейтере. Каждый день, каждую минуту что-то напоминает о нем, будто жизни без него вовсе не было. Бренельд вновь сглотнул. Была ли?

Он отвлекся и не заметил, как пропустил в разговоре священника и валленийца что-то важное.

Верховный отец говорил:

— Согласен с вами. Но корона…

— Будь я там, унес бы ее сам, подальше от изменника, — ответил кузен.

Старик на это лишь покачал головой.

— И где она теперь? Какими бы благими ни казались намерения Эно, он оставил нас в затруднительном положении.

— Не стоит беспокоиться. Мы возьмем венец королевы, — кузен отпил из кубка. — Корона Вилиама обагрена его кровью, за нее брат шел на брата, она должна быть очищена. Желательно сложным и долгим ритуалом. У Церкви найдется такой?

— Безусловно.

Фронадан удовлетворенно кивнул.

— Королева Ривиана была образцом добропорядочности, и молодой король хочет преемствовать ей в мирных начинаниях. Надевая ее венец, он клянется подданным в самых благих намерениях. Он не желает принимать оскверненную корону и выбирает свой путь.

Повисла тишина, кузен отставил опустевший кубок. Бренельд не шевелился, глядя в щель на его спину. Сказанное отзывалось в самом сердце, неужели кузен и вправду был способен хоть что-то понять?

Голос отца Арвельяна потеплел.

— Вы никогда не задумывались о карьере в церкви? Могли бы высоко подняться.

— Священник? Едва ли мне это подходит.

— Понимаю, — в голосе старика зазвучала улыбка. — Вы лишились бы внимания прекрасных леди. С этой слабостью трудно бороться.

Фронадан сделал неопределенный жест.

— Ваши слабости когда-нибудь приносили вам больше пользы, чем достоинства?

— Мои? Нет, — Верховный Отец вздохнул. — Но слабости других людей…

— Я подозревал, что тайна исповеди — лишь красивые слова. Право, мне стоило стать священником.

Они оба невесело рассмеялись. Бренельд раздвинул портьеры, шагнул в комнату и кузен обернулся.

— Ваше величество, — поднялся он на ноги.

Верховный Отец остался сидеть, старый и хрупкий, как фигурка из пергамента. Бренельд подошел к нему, осторожно взял протянутую руку и поцеловал перстень со знаком Единого.

— Благослови Единый, ваше величество. Как вы себя чувствуете? — старик улыбался, и кожа у его глаз собиралась светлыми лучиками.

Бренельд лишь плечом повел. Как он себя чувствовал? Плохо.

— Благодарю, ваше преосвященство, я здоров.

Ригебальд в свою очередь поцеловал перстень, и отец Арвельян низко склонил голову.

— Граф Шетридский. Благодарю за щедрое пожертвование монастырю Анаиды. В ваших землях заботятся о сестрах во Едином, как нигде.

Ригебальд поднял ладони:

— Деньги — всего лишь лёгкий способ помочь церкви и своей душе.

На Фронадана он даже не взглянул.

— Ваше величество. — Арвельян сразу взял главенство в беседе, не оставив шанса вновь заговорить о пустом. — Граф поведал мне обо всех трудностях, с которыми вы столкнулись. Прошу вас, ни о чем не беспокойтесь. Мы обговорим все тонкости похорон вашего несчастного брата — я разделяю ваше истинно айстианское желание сделать все возможное для спасения его грешной души. А так же, если ваш добрый кузен позволит, я объясню, как мы выйдем из положения с пропавшей короной. Или он хочет сделать это сам?

Фронадан покачал головой. Понимает ли Верховный отец, что, каждый раз, говоря «молодой король», добрый кузен имеет в виду вовсе не Бренельда?

— Что же, — продолжил священник, — Девин Айст всегда дает нам возможность найти выход, пускай цена его бывает высока, — на этих словах Бренельд невольно поморщился, и это не ускользнуло от внимания Арвельяна. — Ничто не помешает вам исполнить священный долг Саврайсов перед Единым и править Ледарией долго и мудро. Рядом с вами надежные люди, — он охватил широким жестом валленийца и шетридца, — ваш племянник благородно отрекся от трона, показав, что оступившийся человек всегда одинок в своем грехе, а пребывающий в благости находит союзников в каждом добром айстианине.

Бренельд оглядел названных надежных людей: Ригебальд смотрел на него открыто и торжественно, как положено хорошему подданному смотреть на своего короля; Фронадан был непроницаем, как статуя в храме Анаиды.

— Есть ли у вас вопросы, требующие немедленного разрешения? — Старик заговорил чуть тише, похоже, он порядком устал в своем путешествии.

— Существуют подробные записи о порядке коронации? Я хочу их получить, — Бренельд не знал, как еще утвердить перед кузеном свое право готовиться к церемонии, да к тому же не был уверен, что запомнит все, что нужно, на слух.

Верховный отец обратил взгляд к Фронадану.

— В замковой канцелярии, — ответил тот. — Смотритель Таудус поможет найти нужные ординары.

Уже лучше. Надоели отговорки и насмешки Хеймдала, что не коронация делает короля, а король коронацию — он ничего в этом не понимал и не проявлял должного уважения.

— Граф Фронадан не отойдет от вас ни на шаг и подскажет, если вы что-то забудете. Не беспокойтесь.

— Вы будете одним из лордов-аттендантов?

Вопрос вырвался сам и Бренельд обругал себя. Он мог бы настоять и на ком-то другом, король он в конце концов или нет. Традиция однако требовала, чтобы Саврайса сопровождали два самых близких ему лорда по крови и по оружию, и Хеймдал подходит на эту роль, как верный соратник. А вот отказаться от кузена, любимца Вилиама, хозяина Валлении — самой верной земли во всей Ледарии — Арвельян ему вряд ли позволит.

— Да, — ответил Фронадан. — Я не дам вам ошибиться.

Пожалуй, даже насмешки были лучше этого обещания. Бренельд кисло оглядел кузена и уставшего священника. Молчаливый Ригебальд выглядел так, будто его совсем не утомили эти беседы.

Хватит на сегодня. Пришло время удачного предлога прощаться.

Он поклонился святому отцу.

— Ваше преосвященство, прошу простить мою бестактность, но я вынужден вас оставить. Как только мне сообщили о вашем прибытии, я поспешил засвидетельствовать вам свое почтение, но теперь должен наконец привести себя в порядок, — он показал на свои запыленные одежды и волосы.

Отец Арвельян согласно кивнул.

— Что же, я и сам хотел бы отдохнуть с дороги, несмотря на прекрасное вино, которым здесь угощают, и прекрасную компанию. Вы меня не проводите?

Он стал выкарабкиваться из глубокого кресла, Фронадан и Ригебальд одновременно подхватили его под локти и помогли подняться. Верховный отец немного отдышался и сделал нетвердый шаг. Бренельд спешно подал руку. Старик сжал его запястье, но пошел на удивление легко, не скажешь даже, что нуждался в помощи.

Вдвоем они покинули комнату — Бренельд печально оглядел брошенные закуски — и медленно пошли по пустому коридору. Оба графа тактично не торопились выйти следом, слуга-послушник был отослан прочь, так что вокруг царила мертвая тишина.

— Ваше величество.

Бренельд оторвал взгляд от пола.

— О чем вы хотели бы мне рассказать?

— Ни о чем, — быстрее, чем подумал, ответил Бренельд. Неважно, чего он хотел, говорить он все равно не мог.

— Я вижу, что тяжесть принятого на себя греха тревожит вашу душу. Я готов исповедать вас, хотя знаю, что это уже сделал отец Бреттани. Но столь серьезный груз непосилен даже для испытанной, закаленной возрастом души, не то что для такой молодой.

Бренельд сморгнул. Душа его разом постарела с того дня, как умер Сейтер.

— Выслушал ли вас отец Бреттани так, как того требует айстианское милосердие?

Бреттани и айстианское милосердие — это было поистине смешно.

— Я ничего ему не говорил.

Арвельян попытался заглянуть ему в лицо, но Бренельд отвел взгляд. Сухие пальцы сильнее сжали его руку.

— Сумел ли он облегчить ваши страдания и направить на путь искупления?

На исповеди Бреттани выглядел так, будто ничего, кроме собственных страданий, его не занимало, особенно направление кого-то на какие-то пути. Он сам не видел никаких путей, а только бесцельно бродил с утра до вечера по замку. К Бренельду его привел, как заключенного, сир Ольмерт с гвардейцами — едва ли священник пришел когда-нибудь сам.

— Он… молчал тоже.

Верховный отец замер и они встали посреди коридора. Бренельд разглядывал стену. Старик уже набрал было воздуха что-то сказать, но тут какой-то шум донесся от лестницы, и на этаже возникла худая фигура Хеймдала. Не хотелось признавать, но сейчас он был совершенно не вовремя, и вся благодарность ему уступала место простому желанию быть подальше от людей, которым ты чем-то обязан.

Тагарец подошел бодрым шагом и рассыпался в торжественных приветствиях — для обоих, как будто они с Бренельдом не виделись по нескольку раз за день. Отец Арвельян принял его пассажи весьма прохладно и продолжил путь к своим комнатам. Руку Бренельда он держал цепко, как коршун, и уже неясно было, кто кого ведет.

У дверей самых скромных покоев — первосвященник всегда отличался аскетизмом — он прервал Хеймдала на полуслове, извинился за свои малые по возрасту силы и попросил их оставить — тоном, которым не просят, а приказывают. Хеймдал был не слишком доволен, но подчинился беспрекословно, а Бренельд ощутил настоящее облегчение. Сегодняшний день выдался непривычно хорошим, очень хотелось так его и закончить.

Он завел отца Арвельяна в небольшую комнату и усадил у огня. Кто-то заботливо оставил на спинке кресла шерстяное одеяло, а в углях жаровни — кувшин с вином. Теперь, вероятно, стоило откланяться до ужина, но священник все ещё не отпустил его руки.

— Сир Бренельд, — сказал он так же просто, как Ригебальд этим утром. — Я готов выслушать вас. Сейчас или позже. В любое время. Вы можете прийти ко мне, когда почувствуете в этом нужду. Даже ночью.

Бренельд молчал. Трудно было смотреть ему в глаза. Где-то за стеной начал стрекотать сверчок, в узком окошке катилось к закату солнце. Уходить не хотелось.

Старик пожевал губами и, не дождавшись ответа, отпустил его руку.

— Завтра я отведу вас в храм Сошествия и расскажу обо всем, что нам предстоит сделать во время помазания, самого важного момента в вашей жизни. Знаете ли вы, что именно меняется в этот день? Раз и навсегда?

В памяти всплыли слова, сказанные Сейтером незадолго до начала Беренской кампании.

— На церемонии умирает простой человек и рождается король.

— Верно. Но что это значит?

Бренельд не был уверен и дернул плечом. Откуда ему знать? Он всего лишь четвертый сын своего отца, ему не суждено было стать королем. Никто не вел с ним разговоры о коронации, как с Адемаром и Лотпрандом.

Арвельян указал ему на скамеечку служки подле себя и достал из углей кувшин. Над двумя глиняными чашками заклубился пар, в воздухе разлился аромат гвоздики.

— Это значит, что вся прошлая жизнь человека навсегда остается позади. Он становится слугой великой цели, воплощением самого духа королевства. Венчание на правление — это небесное венчание со всей Ледарией. Духовно страна будет вашей супругой, вашей опорой. И ответственностью, конечно.

Отец Арвельян сделал паузу и подал чашку. Его слова волновали, но были не слишком понятны. Бренельд дышал над ароматным паром, не замечая, как покусывает губу.

— Вилиам Светлый когда-нибудь говорил с вами об этом?

— Нет.

Пряное вино согрело горло, по гудевшим от упражнений ногам разливалось тепло.

— Несделанное перестает быть важным перед лицом новых необходимых для короля свершений. Сделанное перестает определять его. Король начинает новый путь в новом, можно сказать… теле. Как бы странно это ни звучало.

Что-то в его речи заставляло сердце биться быстро-быстро, и вино тут было не при чем. Арвельян наклонился через подлокотник.

— Девин Айст принимает короля под свое небесное покровительство. И отпускает ему грехи, сотворенные в слабости и несовершенстве простой человеческой жизни.

Бренельд вскинул голову, встретившись с теплым, но острым взглядом.

— При условии искреннего раскаяния, конечно.

Конечно.

Вино защипало язык, будто вмиг прокиснув до уксуса. Как может быть иначе. Все они хотят, чтобы он каялся, чтобы рассказывал о той ночи. Произносил ужасные слова и вспоминал ужасные вещи. Все они…

Рука старика снова цепко ухватила его запястье и не дала подняться.

— Только сам человек знает, раскаивается он или нет. Только он и Девин Айст, которому открыты все сердца, как двери в гостеприимном доме. Вы понимаете? Ни одному служителю церкви не дано по-настоящему проникнуть в чужую душу. Истинное отпущение грехов даруется свыше.

Хватка ослабла, старик дышал тяжело и прерывисто, он явно нуждался в отдыхе.

— А тому, кто не жалеет о сделанном, не поможет ни один священник, — в отсутствие ответов голос Арвельяна похолодел.

Бренельд выпрямился, вино качнулось в его чашке, едва не плеснув через край. Не жалеет? Да он отдал бы все на свете, чтобы повернуть время вспять!

Верховный отец погладил его руку — узловатые пальцы подрагивали, он совсем обессилел. Щеки обмякли, на лбу выступил пот, но взгляд все так же удерживал на месте.

— Ваше преосвященство, вы должны отдохнуть.

Арвельян прикрыл глаза и нетвердо кивнул. Бренельд встал. Тело стало легким от вина и тепла, мышцы покалывало.

Веки первосвященника вновь дрогнули.

— Король не может лгать. Если вы вступите в священный ритуал помазания, значит вы считаете свою душу истинно кающейся. Проверить это сможет только Единый, и не бывает проверки строже.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Огонь потрескивал в камине и резко очерчивал морщины на усталом лице.

— Мы поняли друг друга?

— Да, — Бренельд приложился к золотому перстню на пергаментной руке — намного сильнее чем раньше. — Конечно.

Не желая больше мучить старика, он низко поклонился и спешно вышел из комнаты. Послушник, мявшийся снаружи, юркнул за дверь, в руках его был вкусно пахнущий сверток и ещё одно одеяло.

Бренельд пошел к лестнице. Он понял Арвельяна ясно и полно.

С коронации начнется его новая жизнь. Никто не будет больше требовать, чтобы он говорил о Сейтере. Он понял, что никому не уступит свою корону — ни сейчас, ни после.

Кэларьян спал плохо. После штурма город продолжал шуметь, как разбитый палкой улей: отстраивали сгоревшие кварталы, чинили выбитые двери и окна, причитали над украденным. Даже ночью не прекращался постоянный стук и скрип.

В доме сквозило, ветер причудливо свистел через погнутые петли — дверь все-таки повредили, даже не запертую. Солдаты ломились в дома верхнего района так, словно в каждом были скрыты несметные богатства, и, если не успеть сграбастать все в первый миг, золото тут же обратится в прах.

Золота у философов не было, серебра тоже — ели из оловянной посуды, — так что шкафы безвинно терпели погром, не в силах предложить что-то стоящее. Солдатня злилась и крушила все почем зря. Настал черед библиотеки, то книги нечаянно спас сир Эштон — он уделял внимание каждому дому во внутреннем кольце стен и переходил из одного в другой, оценивая улов.

Кэларьян встретил его с ботаническим справочником в руках — самым богато расписанным манускриптом в доме, и прихватил еще Хронику Сиуса, радуясь, что Большая и Хиртова хроники остались в Глорпасе. Все три представляли единственные труды с миниатюрами, дары Вилиама Светлого за усердную службу. Остальные летописи Кэларьян заказывал дешевле, с одним только текстом, а его жильцы без королевского жалования — тем более.

Сир Эштон брезгливо оглядел философов, взял подношение и велел скинуть с верхних полок несколько книг — думал, старики прячут там что-нибудь стоящее. Посмотрел на бесконечные тексты, схемы, столбцы замеров склонения звезд — и увел своих людей заниматься более перспективными жилищами. Кэларьян выдохнул. Трувор кипел, Гансвард сердился молча, — они боролись внутри себя с обстоятельствами, с силой, намного больше их самих, слепой и неотвратимой. Кэларьян не боролся. Он благодарил судьбу за то, что в доме нет молодых женщин, а сам дом стоит за второй стеной, в богатом квартале. Внизу, в первом кольце стен, среди тесно налепленных домишек первой же ночью вспыхнул огонь — неизбежный спутник большого наплыва людей, равнодушных к домам, которые они заняли. Очаги заваливались горами поленьев, костры вопреки запретам разводились прямо в комнатах, солдаты жарили, варили, грелись и не могли удержать огненную стихию под контролем.

У философов поселились сержанты из свиты самого Эштона — тертые и возрастные, будто решено было сделать из этого дома стариковский угол.

Те, что еще выдерживали кутеж перед сном, поели и ушли пить с товарищами, те, что были постарше, отдыхали. Гансвард и Трувор не желали никого видеть и сидели по комнатам. Вечером пришел магистр Гарбен и беседовал с солдатами у огня. Кэларьян же спросил просто и прямо, памятуя все, что знал о войне: этот набег планируется как краткий эпизод с последующим примирением или как начало долгой опалы для герцога, с разграблением других владений?

Сержантам понравился его тон. Столь же просто они заявили в ответ, что эпизод этот крайне приятный, но действительно краткий, а скандал с укрывательством беренского наместника и королевских налогов замнут в счет добытого золота. Герцог будет прощен, мелкие недоразумения, происходящие сейчас на улицах, объявлены нарушением приказов Эштона, за что он обязательно принесет извинения. Кэларьян этим удовлетворился и последовал примеру друзей, затворившись в своей комнате.

Прошла неделя и армия действительно ушла. Прошло еще две, но город все не мог оправиться от ран. Ветер хлопнул незакрытой ставней и протяжно завыл в щели погнутой петли. Когда это он стал таким чутким, что слышит свист со второго этажа? Десять лет в тишине Глорпаса сильно изменили привычки — теперь ему было шумно даже в кругу близких друзей, а на крикливом центральном рынке сразу начинала болеть голова.

Единственный привычный шум, собачий вой, теперь звучал издалека, очень тихо, от богатого особняка барона Дригета. Вся свора Карланты была на месте, за что барону пришлось дорого заплатить, так как Эштон хотел забрать диковинных псин.

Как понял Кэларьян, они сговорились на каком-то количестве щенков из будущих пометов — Дригет времени зря не терял и хотел увеличить поголовье ездовых. Сейчас же он отдал Эштону немало золота и лучшую свою борзую, лишь бы остаться владельцем глорпских собак, единственным заводчиком в Ледарии.

Никто не смог бы сделать для животных больше. Кэларьян посылал ему благодарности и подарки, каплунов к столу и книги, но все это возвратилось обратно, кроме Новой Северной хроники — его главного текста о глорпах. Уже хорошо. Где есть знание, там есть и настоящий контакт между разными мирами.

Кэларьян заворочался и натянул одеяло на голову. Дрема то брала в свои объятия, то выбрасывала в реальность. Свист дразнил слух, притворяясь гэркой, на мгновение он даже поверил, что слышит дудочку Карланты. Или это уже был сон?

Сон, конечно, сон. Карланты, слава Единому, здесь нет, она ушла на юг. Кэларьян клялся, что не станет касаться ее свечения, чтобы проверить, цела она или нет, но, разумеется, касался — он не прожил бы и дня, если бы не знал, что она уходит все дальше, живая и невредимая. Через десять дней он сказал себе — все, теперь эту связь нужно спрятать. Ослабить, порвать, не дать заметить посвященным.

Он много чего говорил себе, но все никак не мог ее отпустить. Только не свою девочку. Даже сейчас, засыпая, он все равно о ней думал и, казалось, даже видел ее силуэт, а не только слышал гэрку.

Стой, сказал он себе. Стой, стой. Прекрати держать ее.

Образ глорпки померк, уступив место расплывчатой дымке, из которой выступили очертания городских домов. Вот. Так уже лучше. Сейчас он погрузится в это новое видение, и ни единой мысли о Карланте не останется, ни единая золотая ниточка не потянется к ней.

Чьи это грезы, чужие или его собственные, он даже не понял — это мог быть сон кого-то из соседей-торпийцев, а могло быть воспоминание о Корсии, где родился он сам. Во снах даже знакомые места теряют свой истинный облик. Сейчас Кэларьяну было все равно, он отвлекся от Карланты, это главное.

Дымчатый город прояснялся, обрастал деталями, вел извилистыми улицами вперед. Кэларьян позволил вести себя от одного образа к другому, как вдруг отчетливо понял, что попал на главную площадь Мелата — города, что засыхал в тени Плагарда, но всем силами пытался быть столь же блистательным. В этом городе жил Морис Катарк. Кэларьян осторожно коснулся жилы светлого потока, нащупывая свою связь с Морисом. Тонкая, чистая до прозрачности нить тянулась вглубь города, и он медленно пошел туда, готовый броситься обратно, если рядом появятся другие посвященные.

Шаг, еще несколько. Какой-то узелок попался на нити, звякнул вдруг колокольчик. Кэларьян встал. Как будто задел натянутую охранную бечеву, предупредил кого надо, и сам понял — не подходи. Это было послание лично ему, это был ответ на его воззвания — колокольчик, какой бывает на дверях лавок, какой он много раз слышал, заходя в мясную лавку, над которой жил Морис. Узелок развязался, и смятая дрожащая ниточка прозвучала в голове Кэларьяна коротким «жду», тут же рассыпавшись золотой пылью.

Сердце побежало вскачь. Катарк решился на встречу, он дает о себе знать — тонко, мягко, незаметно. Ай да Коротышка Морис!

Кэларьян отпустил нить связи и отвернулся от города. Все, больше никаких попыток дотянуться. Морис никогда не был силен в защите на просторах Светлого мира, не стоит привлекать к нему внимание. Единственный способ поговорить открыто — приехать в Мелат и затвориться в доме, в комнате, выложенной халцедоном.

Морис и раньше не любил прогулки по Светлому миру, единственный из всех не опьяненный его чудесами, а уж после смерти Ригелли тем более. Все они тогда были напуганы, стали отдаляться от друг от друга, отгораживаться, строить стены и внутри себя и снаружи. Катарку удалось это лучше всех. Стоило кому-то навязчиво искать с ним встречи через светлый поток, как Морис исчезал, скрывался в убежище, и нить связи натыкалась на глухую стену. Увидеться лично было не проще — в купеческом квартале была своя охрана и свои порядки, и, если хозяин дома отказывал в приеме, приходилось уходить подобру поздорову. Если, конечно, не нанять взломщиков или головорезов, но Орден подобного себе не позволял.

Раньше, поправился Кэларьян, раньше не позволял.

Он уходил все дальше и дальше от видения Мелата, чтобы посвященные ничего не заметили. Впрочем, если говорить начистоту, зачем бы им был нужен Морис? Книжный червь, теоретик, посредственный практик, не способный помочь с разгадками высших формул. Они все учились одному и тому же, читали одни и те же труды, но только Ригелли вышел за пределы известных истин. За его тайнами они и охотятся. Ищут дорожки к единственному хранителю открытий. Если на посвященных работают не только головорезы, но и городские мальчишки-соглядатаи, они конечно же узнают о визите, но таиться уже поздно, партия началась, теперь важно вовремя делать ходы. Главное сейчас — узнать преимущества Ордена, их силу и численность. Морис должен в этом помочь.

Кэларьян выплыл из сна в реальность, слишком взбудораженный, чтобы спать дальше.

Пора трогаться в путь. Он засиделся и, если хочет оставаться впереди на шаг или два, нужно двигаться. После встречи с Катарком их положение может круто измениться, но каждый из них уже не будет один.

Глава 6. Часть 1.

День перевалил за середину, уже освобождались от цеховой работы ремесленники, в зале «Капитана» обедали двое мужчин и довольно много женщин — где еще найдешь таверну с такой хорошей репутацией?

Хозяин только что отдал ей небольшой конверт с надписью «Ретт», и Симель прижимала его к груди, усаживаясь за столик спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Дата стояла давняя, отчет из Марскелла благополучно миновал Хаубер и прибыл сюда. Прекрасно. Она даже упрекнула себя за сомнения в плагардском связном, он хорошо знал свое дело. Подошел мальчишка-разносчик. Телятина в миндальном молоке — бесподобная для простой таверны стряпня заставит хоть на миг, но забыть о неприятностях.

Нежное мясо таяло во рту, летняя жара заставляла часто прикладываться к стакану с элем, Симель привычно разглядывала ряды прибитых по стенам оловянных блях и знамен. Лев, стоящий на задних лапах, — символ Вилиама — и кое-где львы с трелучником или крестом — знаками его старших сыновей.

Здесь не было ни одной звезды и тем более птицы, время как будто остановилось после давнего боя, когда капитан лишился и ноги, и службы. Знамена, прибитые выше, пестрели давно забытыми знаками, а те, что под самым потолком, уже совсем почернели от копоти, но можно поспорить — среди них нет ни одного рыцарского. Солдатские знамена, солдатские бляхи. Здесь был свой, особый мир, где знатный человек ощущает себя лишним.

Так что, даже если бы Симель не пряталась от солдат Гранджа, она все равно не стала бы есть в общем зале вечером, когда здесь собирались такие же боевые ветераны, как сам хозяин. К счастью, городская стража тоже заходила нечасто — молодым ленивым служакам, не проливавшим кровь в войнах Вилиама, было здесь неуютно.

Сегодняшний день ничем не отличался от прочих, Симель собиралась поесть, послушать, о чем говорят горожане, а потом привычно затвориться в комнате до утра. Но ее внимание привлек незнакомый посетитель, и обостренные чувства забили тревогу. Этот человек в одежде плотницкой гильдии ел слишком медленно для голодного работяги и пристально оглядывал зал. Люди Гранджа уже давно могли оказаться в Мирванде, удивляться тут нечему.

Симель отвернулась, вытерла губы и отложила нож. Лучше было уйти наверх, а то и вовсе съехать из таверны. Возможно, сам Единый дает ей понять, что известий уже не будет. Что обязанность вернуть корону принцу Бренельду важнее собственных проблем и пора возвращаться в Благодатную — использовать имя рода, связаться с Верховным отцом Церкви и умолять о посредничестве.

К столу подошел мальчишка, лопоча что-то дежурное насчет лучшего пива и бараньих лопаток, но между этим тихо сообщая:

— Кое-кто смотрит. Из тайных.

Тайными звали соглядатаев на королевской службе, в вольных городах их не любили, а порой даже гнали — в страже они не состояли, городских прав не имели. Капитан, само собой, законников не гонит. Нужно собираться, и быстро, но так, чтобы не выглядеть беглянкой — обед за пять шенков, например, нормальный человек никогда бы не бросил.

— Заверни, — указала на мясо Симель. — Но сперва скажи седлать мою лошадь, бегом.

Мальчик заторопился к выходу и чуть не упал, столкнувшись с новым посетителем. Какой-то немытый парень, путешественник с тюком за спиной… Нет! Симель не поверила глазам — это была девушка. Грива светлых волос, перехваченная ремешком, свободного кроя рубаха и — штаны! Штаны, заправленные в грязные дорожные сапоги.

Вместе с мужчинами в зале Симель не могла оторвать взгляд от этой крепкой, прыгучей фигурки. Неужели она и сама выглядела в штанах так же дико? Подол, конечно, сущее проклятье, но у всего же есть пределы, и заявляться так из крестьянской общины в город, на глаза чужих — неслыханная глупость. Глупость, которую Церковь считает вызовом своим устоям.

Девушка прислонила свой тюк к стойке и потрогала щепы на копейных древках. Потом что-то спросила, капитан не ответил, тогда она достала из поясной сумки конверты, и капитан тут же накрыл их тряпкой, оглядывая ее с плохо скрываемым недовольством.

Если уж она из тех, кто пользуется тайными услугами, то должна бы знать, что письмами в зале не размахивают, отдать их лучше позже, наедине. Капитан смахнул конверты под стойку и опустил взгляд, читая надписи. Симель едва уловила негромкое: «должно быть, шутишь… больше десяти лет назад…» — но ничего кроме этого. Потом он спрятал одно письмо в ящик к деньгам, взялся за следующее и на этот раз отрицательно покачал головой.

Крестьянка заспорила, навалилась на стойку, из-за ворота у нее выскользнули бусы из неровных белых палочек. Симель закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на звуках, но шум разговоров был слишком громким. Уже не надеясь что-то разобрать, она встала, как вдруг одно слово из уст настойчивой девчонки укололо слух. «Эй-ве-ри», — выговорила та с напором, а капитан грохнул ладонью о стойку, не давая продолжить. Он здорово разозлился, а крестьянка, похоже, и не поняла, что ляпнула тайное имя слишком громко.

— Это важно! — воскликнула она умоляюще.

Капитан навис над стойкой, едва не столкнувшись с ней лбами:

— Я сказал тебе! — и махнул рукой, как отрезал. — Точка!

Симель чуть не прыгнула вперед, чтобы вцепиться в странную незнакомку и выудить все, что та знает об Эйвери. Выпросить письмо, которое та жаждала отправить. Отобрать, в конце концов. Но она сдержалась, вспомнив о соглядатае в другом конце зала. Заметил он что-нибудь? Услышал? Симель бросила взгляд поверх голов и обмерла — его не было. Плохо, очень плохо.

— Четыре шенка за постой, два за обед, — капитан загудел обычным равнодушным голосом и взялся за стаканы, — или ищи себе дешевый клоповник.

Девчонка насупилась, смуглые щеки пошли красными пятнами, но спорить она не стала, а резко потянула шнурок на кошельке и хлопнула на стойку монету.

Капитан взял металлический кружок и, забывая сердиться, рассмотрел чеканку.

— Это что, торпийский герцог? Беру только львами или графами.

Монета звякнула о доски и покатилась, а девушка так и встала, не зная, что ответить. Симель ринулась к стойке.

— Ты не местная? — она встала близко, как к подруге, и попыталась изобразить простушку — одну из тех служанок Хаубера, на которых так не хотела походить. — В Дерле платят монетами либо королевской чеканки, либо графов Валлени.

Чудная незнакомка подняла голову и выражение растерянности на ее лице сменилось улыбкой. Она была совсем низенькой, ниже плеча Симели, и смотрела открыто, ясно — сущий ребенок. Сколько же ей лет и откуда у нее письмо для Адемара? Может, Симель ослышалась?

— Я только приехала. Из Торндей, с караваном. Там берут торпийские деньги!

Симель взяла укатившуюся монету — незнакомый профиль, никогда таких не видела.

— Тебе нужно к меняле, здесь недалеко. Давай провожу.

Девочка поникла и наконец стало видно, как она устала — запыленная, помятая и голодная.

— Пожалуйста, — потянулась она к капитану, — можно мне сначала поесть? Оставьте себе деньги, я потом принесу другие…

Капитан лишь махнул тряпкой:

— Кончайте щебетать над ухом.

— Я заплачу, — Симель бросила два шенка на стойку и потянула крестьянку за стол. — Потом отдашь.

Та подхватила свой тюк и, улыбаясь еще шире, направилась к скамейке.

— Спасибо! Здесь все такие добрые.

Симель не поняла, кто еще здесь был добр, но спрашивать не стала. Девчонка определенно была странной.

— Как тебя зовут?

— Карланта, дочь Верада.

Обычно люди говорили и откуда они, но она ничего не сказала. Смуглая, обветренная — точно не местная, не из центра. Неужто с Жемчужных островов, где злое солнце жжет не переставая? Далеко забралась. Путешественница села спиной к стене — так же, как Симель.

— А твое имя?

— Селда, — сказала Симель.

— Будем знать друг друга, — девочка низко склонила голову. Да что с ней не так?

Странные бусы зашуршали, и Симель узнала в отполированных палочках птичьи кости. Под воротом простой рубашки виднелся другой, расшитый, и пряталось еще какое-то украшение, более массивное.

— Послушай, — времени дивиться странностям не было, — что ты делаешь в Мирванде?

— Ну… — Карланта впервые замялась. — Еду на встречу с дедушкой. Скоро двинусь дальше. А покажи, какие тут монеты, — она явно не хотела говорить о своих делах.

Симель покопалась в кошельке.

— Вот эти, со львом — королевские, а эти — Валлени.

Девушка поднесла монетки к свече и стало видно, какие черные у нее ногти.

— Тебе нужно заплатить за что-то еще? За комнату или… письма?

Наверное, это было уже слишком, потому что Карланта стрельнула быстрым взглядом и нахмурилась.

— Тут отправляют, если попросишь. Вдруг.

Девушка не ответила, делая вид, что занята рассматриванием профиля графа.

— Это как же сделано? — вновь сменила она тему, доставая торпийскую монету — чеканка на той была грубой, как при Гарольде Великом. — Прямо на картине как.

— Лучшие граверы — все в Валлении. — Симель теребила пуговицу платья над своим выпирающим животом, лихорадочно соображая, как завоевать ее доверие. — От живого не отличишь.

— Видела?

— Ну. Это же господин наш, сир Фронадан.

Вот так, пусть девчонка думает, что она служит кому-то из людей графа и в силах помочь важному делу — на связях держится мир. Симель отрезала кусочек своей ягнятины и поскорей заняла рот, чтобы придумать, кем могут быть эти «мы» и почему оказались так далеко от Валлении. Но на крестьянку все это не произвело никакого впечатления — помощи она, похоже, не искала.

Мальчик принес нарезанный свиной окорок, кружку с водой и хотел завернуть в холстину мясо Симели.

— Оставь пока.

Карланта шепнула что-то, похожее на молитвенную благодарность, и взяла мясо с тарелки — прямо немытой рукой, без ножа. Аппетит Симели и так пострадал от волнения, а теперь пропал начисто. Она покрутила свой нож, с натянутой улыбкой наблюдая за пальцами девчонки. Руки у той были жилистые, крепкие и темные, сетка кожного рисунка прочно забилась пылью. Обычные рабочие руки. Симель обнаружила, что прячет собственные за край стола и принудила себя раскрыть ладони — такие же грубые, но чисто вымытые. Она давно поклялась себе: эти руки должны оставаться чистыми руками наследницы Марскелла, как низко бы она ни пала.

Карланта с удовольствием прожевала кусок, запила водой и ткнула в торпийскую монету:

— А у герцога нос длиннее, раза в два. И большие уши.

Да эту крестьянку ничем не проймешь, тут же выдумает ответ, да похлеще сказанного.

— С чего ты взяла?

— Тоже видела. Вот как тебя.

— Ах, так ты служила в замке Дагобера, — наконец поняла Симель. Это все объясняло: и герцога, и письмо к Адемару от кого-то из торпийских лордов. — На кухне или в судомойне, верно?

Карланта мотнула головой, впиваясь зубами в очередной кусок мяса.

— Не, это все дедушка. Это он взял меня к герцогу, и он попросил… — она осеклась на полуслове.

Вот оно! Еще немного поднажать. Симель невольно выпрямила спину.

— А кто твой дедушка?

— Кэларьян, — она все еще жевала. — Ой. Магистр Кэларьян. Корсийский.

Симель сморгнула. Мало того, что магистр давно умер, он все-таки был Главным писарем королевства и едва ли воспитывал внуков, как волчьих детенышей. Но сейчас даже это было неважно — что бы ни придумала незнакомка, чье бы имя ни скрывала, Симель обязана увидеть письмо. Куда эта судомойка положила конверт? Где он?

— Послушай, — во рту пересохло от волнения, нужные слова не шли на ум, — то, что я сейчас скажу, очень важно…

Но не успела она решить, с чего начать, как в таверне раздался какой-то шум. Полностью увлекшись девчонкой, Симель перестала следить за тем, что происходит вокруг, а теперь в дверях на вышибалу напирала целая толпа мужчин, похожих на отъявленных головорезов. Самый старший из них что-то рявкнул, но вышибала не двинулся. Капитан за стойкой поднял руку:

— Хей, остынь! Не знаешь правила? Никакого шума в моем заведении!

Пришедших это явно не устраивало, хотя они и не решались спорить с капитаном. Симель дернула Карланту за руку: «За мной, быстро!», — но та грызла запеченную репу, наблюдая сцену, как ярмарочное представление. Капитан кашлянул и, когда Симель посмотрела в его сторону, незаметно указал на дверку за стойкой.

— Именем короля, вы обязаны нас пропустить, — из толпы к дверям пробрался человек в красной форме.

— Гвардейцы? — Капитан вышел к ним из-за стойки, стуча своей деревяшкой. — Конечно. Войдете, если не будете орать. У нас свободный город, а закон пожестче королевского. — Он встал рядом с вышибалой, упираясь мощной ручищей в дверной косяк. — Давайте, скажите мне, в чем дело.

Гвардеец, прожигая Симель взглядом, быстро и негромко заговорил. Крестьянка заметила наконец, куда он смотрит, лицо ее побледнело. В это время старший из наемников подал знак окружить таверну и указал на девушек за столом — на обеих.

— Ты пропала! — Симель выдернула Карланту с места. — Это все из-за Эйвери!

Теперь новую знакомую не нужно было уговаривать, она резво подхватила свой огромный тюк и побежала следом. О своих же вещах наверху, как и о лошади в конюшне, теперь придется забыть. Ничего. Главное, что корона всегда под платьем, кинжал — за спиной, а золото зашито в пояс. Остальное неважно.

Симель нырнула в потайную дверцу, пронеслась по узкому проходу и распахнула вторую дверь, толстую и неповоротливую — лестница за ней вела вниз, во тьму, к прохладе и сырости. Очевидно, ход шел через подвалы, а дверь запиралась на засов, отрезая погоню. Симель давно ничему так не радовалась, как этому простому устройству, она навалилась на толстый брус, чтобы загнать его в скобы, но Карланта зашикала:

— Подожди, я сама! Ты же… — и указала на ее живот.

— Забудь, беги! — Засов упал, чуть не прищемив палец с сорванным ногтем, покалеченный на стене Хаубера.

В темноте зачастили шаги, Карланта во что-то врезалась и шепнула: «Здесь левее!» Симель спустилась и наощупь поспешила за ней между ящиками и мешками, ведя ладонью то по доскам, то по холстине, то по камню стен.

Карланта что-то пробубнила, огибая завалы товаров.

— Что? — шепнула Симель, торопясь следом.

— Я говорю, — тихий голос зазвучал ближе, — откуда ты знаешь про Эйвери?

— У меня тоже было письмо.

— Ты знаешь про письмо?!

Во тьме что-то грохнуло и, шурша, посыпалось на пол.

— Осторожно, — рука Карланты поймала Симель, и та перешагнула разбитый ящик, не ушибившись. — Ты подслушивала!

— Все потом. Торопись!

Они пробежали семь заваленных подвалов, следующие двери не всегда вели ровно вперед, некоторые обнаруживались в левой или правой стене. Чтобы найти их, приходилось, теряя направление, обойти весь подвал, и уже было совершенно неясно, под какой они улицей.

— Эй, — тихо позвала Симель, не понимая, где ее спутница. Легкий запах собачьей шерсти давал знать, что Карланта где-то рядом.

— Тут ход наверх, — сказала та из темноты справа. — А эти люди…

— Враги Эйвери, — Симель пробралась вперед, запинаясь о ящики, нащупала плечо Карланты и деревянную лестницу, — а значит и наши. Есть еще двери?

— Нет.

— Поднимаемся.

Отсиживаться внизу не было смыла — гвардейцам укажут на эти подвалы. Как бы ни тянул время капитан, он не пойдет под суд ради пары беглянок, не желающих верить, что старший сын Вилиама мертв. Он и так сделал для них очень много.

Симель поднялась по узким ступенькам в замшелый дровяной сарай и выглянула на улицу. Они были на задворках Северного Мирванда, у оползающего, непригодного для стройки берега ручья, который местные гордо звали рекой. Впрочем, ручей был достаточно широк, чтобы разделить бегущих и преследователей, и достаточно глубок, чтобы утонуть, пытаясь плыть в одежде. Выше по течению в него сбрасывали отходы красилен и потроха с бойни — вода была сизой и дурно пахла.

Карланта тоже поднялась, подталкивая Симель наружу. Между сараями никого не было, и та вышла, оглядываясь. Захолустье как есть — одни развалины и глухие задние стены домов. В кустах у воды стояла на косом стапеле почерневшая от времени лодка. Определенно, Карланта была права насчет доброты капитана, и Симель обратила несколько искренних слов к Девину Айсту, чтобы тот послал ему долгих лет жизни.

— Спускай! — Она поспешила к носу лодки, чтобы за трос стянуть ее в воду, но Карланта успела первой.

— Тебе нельзя, вы, южанки, хрупкие, — заявила она, выбивая из-под днища стопор и забрасывая трос за плечо. Потом, навалясь всем телом, с неожиданной силой потащила лодку к грязной воде, а Симель, невольно поправив живот, подтолкнула с кормы, и старая посудина птичкой слетела со стапеля, чуть не опрокинув Карланту в ручей.

— Ну, ты не промах! — улыбнулась та от уха до уха, перебросила свой тюк через борт и влезла внутрь. Симель вытянула из куста длинный шест, прыгнула на раскачивающееся плоское дно и с силой оттолкнулась от берега. Помятые ребра откликнулись болью, и она перехватила шест под левую руку.

Среди листьев, пыли и веток под гребной скамьей валялись какие-то рассохшиеся доски, по состоянию это были дрова, по форме — весла. Карланта взяла одно и заработала им споро и ловко, не боясь занозить ладони, а Симель продолжала толкать лодку шестом — дно здесь не уходило ниже, чем полтора роста человека. Сараи на берегу сменились открытыми дворами дубилен, огромные чаны стояли у самой воды, от резкого запаха защипало глаза.

— Быстрее, — попросила Симель, отирая выступившую слезу и с трудом вглядываясь в уже далекое место на берегу, откуда они отчалили.

Кварталы дубильщиков почти кончились, когда между сараями засновали люди Гранджа — они не поняли, как ушли их жертвы, и рассыпались по берегу.

— Демон их побери! Быстрее! — Симель толкнула лодку так сильно, что шест зарылся глубоко в ил. Ее судомойка что-то зашептала — Симель обернулась и обнаружила, что та говорит с водой.

— Греби!

— Погоди! Сейчас станет лучше, — девчонка закончила с заговорами и вновь взялась за весло. Лодку понесло быстрей, но ручей здесь сужался, а сужение всегда ускоряет поток. Тьфу ты! Симель рассердилась, но промолчала — силищи Карланты хватало на скорый ход и без островных суеверий, а в одиночку Симель ни за что не смогла бы уйти так далеко и так быстро.

Приближался деревянный мост, потом будет еще один и все, дальше внешние городские стены. Симель налегла на шест, лихо поворачивая нос лодки, чтобы тот вписался между двумя опорами. Толстые, облепленные водорослями бревна прошли очень близко, одно чиркнуло борт, и лодку вынесло в восточный Мирванд. Теперь можно либо выбраться на берег, затеряться на улицах и бежать через северные ворота, либо устремиться к водным, восточным. И там, и там стоит стража, но побега по гнилому ручью, вероятно, ожидали меньше и едва ли успели предупредить каждого стражника в городе.

— Выскочим из города по воде, поднажми!

Карланта промычала что-то и поднажала, второй мост они пролетели еще быстрей и еще опасней — левый борт серьезно зацепил опору и лишился пары досок обшивки. Ручей поворачивал к югу, скоро их будет видно со стен.

— Теперь потише, еще тише, вот так, — командовала Симель. Нельзя показываться страже взмыленными и напуганными. — Сядь спокойно. Мы ни от кого не бежим.

Стены приближались, на высоких берегах стояли деревянные сторожки, вниз спускались причальные мостки, а от стен в воду уходили толстые цепи — на ночь их поднимали, да еще перегораживали ручей решетками. У левых мостков покачивалась утлая лодчонка, пришвартованная носом к городу, на причале лежал обсыпанный белым мешок — видимо, кто-то решил продать соль без пошлины.

Симель повела лодку ближе к правым мосткам, где стояли три стражника. Теперь достаточно было просто не вызвать подозрений, с выезжающих спроса не было, это на въезде путников досматривали и брали налог на товары, на дороги и демон знает, на что еще.

Самый толстый из таможенников, явно начальник, подошел к краю причала, заглядывая в лодку.

— Хранит Единый, — спокойно проговорила Симель.

— Мир тебе, — подняла ладонь Карланта и поспешно добавила: — И хранит ваш Единый.

— Кто такие? — Стражник прищурился, рассматривая убогую лодку, которой давно не пользовались. Он, конечно, был неглуп, чтобы видеть — это не обычный для их парочки вид путешествий, а потому мог заподозрить что угодно: от кражи до побега из гильдии. — Откуда и куда?

Симель прикрыла глаза, вспоминая говор прачек и судомоек Хаубера, Селды и ее товарок, покашляла, настраиваясь, сглотнула нарождающийся комок отвращения.

— В Аверн, домой, — услышала она свой голос, как чужой. — Не устроились мы тут, в деревню возвращаемся.

Таможенник поднял бровь, оглядывая ее живот — у него явно складывалась другая история. Только вчера в «Капитане» обсуждали служанку, что понесла от хозяина дома и, прежде чем об этом узнали, сбежала с деньгами и драгоценностями.

— Ни шенка не осталось, вчера уж и есть было не на что, — продолжала заунывно причитать Симель, будто ее просили рассказать историю всей жизни. Но это она давно за простыми людьми подметила — у них что на уме, то на языке. — В гильдии кружевниц берут дорого, а учат долго, не могли мы столько платить. У вышивальщиц трудно, ничего не получается — руки к косе да серпу привычны…

Слова лились одно за другим тоскливым потоком, как у той старухи, что плакала по Саврайсам. Выходило складно — девиц, мечтавших о том, к чему непригодны, в каждом городе и вправду хватало, а без работы дорога таким только обратно, в деревню. Не ясно было только, верит начальник поста или нет.

— Бони, — обернулся он к невысокому стражнику, — не слыхал чего нового, как про Витерсов? Ну где служанку обрюхатили?

— Не слыхал, вроде.

— Сгоняй на главный пост, про гильдейских узнай, не убег ли кто в долгах.

Проклятый таможенник! Одно то, что все эти люди видели ее такой — видели Селдой — здорово выводило из себя, но теперь и этого было мало. Симель сжала зубы.

— Ох, — сказала она, хватаясь за живот обеими руками. Карланта бросилась к ней. — О-о-ох!

Стражник отшатнулся, брезгливо поднимая ладони:

— Эй! Не вздумайте мне тут! — Лицо его перекосило — стать героем баек о выкидыше на посту он точно не хотел, с этим Симель не просчиталась.

— Селда! — воскликнула Карланта, мешая коленями мусор на днище лодки. — Тебе рано! Ты его потеряешь! — Она сорвала с бус круглую косточку, что-то прошептала и швырнула ее в воду. Девчонка явно помешалась от испуга, из сторожки выскочили еще таможенники, арестованный с другого берега вытянул шею. Переполох вышел знатный.

Начальник махнул остолбеневшим подручным:

— Так! Давайте, это! Живо бегите… — он на миг озадачился, куда в таком случае следует бежать, — к храму Сиуса, у монашек там какая-то богадельня! Пусть заберут ее!

Один стражник уже сорвался с места, но Симель замахала рукой в сторону выхода за стены:

— Там… повитуха в Аверне… своя…

Начальник поста глянул на поля за городом, на дрянную лодку — версии с побегами и кражами его не отпускали — и нетерпеливо указал на тюк Карланты:

— Там что?

Та не сразу поняла, как можно продолжать расспросы, потом ожгла таможенника сердитым взглядом, выхватила с пояса нож и срезала веревку на тюке. Вещи развалились по дну лодки: это были еще одни штаны, но уже из меха, огромная меховая же накидка, какие-то жерди в мешке и среди всего еще несколько бус и подвесок из перьев и косточек.

Стражник поднял глаза к небу и то ли с жалостью, то ли с облегчением замахал им на ворота — пусть только скорее убираются. Карланта схватила шест и оттолкнула лодку от причала.

За несколько толчков они вылетели из водных ворот Мирванда, как пробка из бутылки.

— Далеко до Аверна? — она слишком торопилась не умеючи, и лодка вихляла из стороны в сторону. Шест взрывал дно, разбрасывал водоросли, комья мокрого ила шлепали по воде.

Симель хмуро молчала, пока локтей через двести поворот высокого берега не скрыл их от глаз стражи.

— Далеко?

— Я притворилась, перестань. — Она встретилась с непонимающим взглядом, поднялась и отобрала у судомойки шест. — Они нас задерживали.

Карланта медленно осмысливала сказанное. Села на скамью. Ее вещи так и лежали среди мусора на дне лодки, бусы соскользнули в ворох листьев. Потом она развернулась к носу и опустила весло в воду.

— Нельзя так шутить. Не к добру это, тебе еще не срок.

— Ерунда, — Симель чувствовала одновременно и раздражение и вину. — Ладно. Прости. Ты помогла мне, и я очень благодарна, но сейчас нам нужно скорее спуститься вниз по ручью.

— За это не волнуйся. Я просила духа реки, мы поплывем очень быстро. Ты лучше сядь пока, Селда, и отдохни.

Симель взглянула на нее — маленькую, смелую, попавшую в беду только из-за того, что оказалась рядом с одной неудачницей.

— Послушай, — на душе было гадко, — я не в бремени, меня зовут не Селда, а Симель, и я…

— Ох, — Карланта обернулась с поднятым веслом, брови ее сошлись у переносицы. — Вот это плохо, Симель, очень плохо. Зачем ты назвала чужое имя?

Как будто это было самым важным!

— На то были причины. Видела тех бандитов?

Карланта не слушала:

— Я отдала талисман рэгу и попросила за тебя духов — так, как можно только очень редко. Кому они теперь помогут? — она была расстроена.

— Одной служанке далеко отсюда. — Шест провалился слишком глубоко в ил, и Симель чуть не упала. — Ничего. Греби быстрей. Пожалуйста.

Девочка покачала головой и что-то тихо зашептала, но грести продолжила и больше не упрекала. Весло врезалось в темную воду то с одного борта, то с другого, берега расходились, и ручей мелел. Вина в душе Симели брала верх над нервозностью.

— Я все объясню, но позже. Если эти люди нас догонят, то сразу убьют. А мы обязаны выжить. Ты же хочешь помочь Эйвери?

— Я хочу помочь тебе. — Карланта обернулась, пристально ее оглядывая. — С тобой что-то плохо.

— Помяла ребра. Не думай об этом. Неважно, что с нами, важно только то, что у нас есть. — Она помедлила. — Послания.

Карланта упрямо закусила губу, не желая обсуждать свои тайны, и уж кто-кто, а Симель могла это понять, но не могла позволить себе быть милосердной.

— Кто дал тебе письмо? Только на этот раз без… — но она не успела договорить, прерванная какими-то глухими криками со стороны города.

С воды ничего не было видно, они уже прилично удалились от стен, а берег поднимался выше головы. Кричать могли какие-нибудь склочные караванщики или торопливые гонцы, но Симель не могла не проверить — если погоня помчит за ними по обеим сторонам ручья, ловушка мигом захлопнется.

— Налево, налево! — Она направила лодку к берегу, нос прошел через высокую водную зелень и ткнулся в склон.

Сапоги набрали грязи, подол промок и облепил ноги, Симель выбралась из воды и осторожно поднялась наверх. Взгляду открылись предместья Мирванда: от южных и северных ворот мчались в разные стороны два небольших отряда, из восточных выехал третий и повернул к ручью. Пока всего лишь маленькие фигурки, несколько человек, но они будут здесь очень быстро, а лодке в скорости с лошадьми не тягаться.

— Проклятье! — Лодчонка чуть не опрокинулась, когда Симель прыгнула обратно. Карланта увязывала свой тюк. — Быстрее! На другую сторону!

Заплескало весло, днище бухнуло о невидимый камень, через миг они пристали к правому берегу.

— Скорее! Брось это!

Но Карланта вещей не бросила, а только ухватила покрепче, выудила из кучи листьев бусы и зашлепала по воде среди рогоза. Симель выбралась следом. Силуэты всадников, окруженные пылью, все росли, они уже вполне могли заметить двух людей среди голых лугов. Симель лихорадочно оглядела широкое пространство.

По краям выпасов приютились три маленькие деревеньки, между ними высилась мельница на сваях, вдали виднелась полоска леса, — все открыто как на ладони. И, самое страшное, всего через пару лиг дальше по течению обнаружился летний плавучий мост, а значит отряд переправится сюда без всяких проблем.

Всего четыре или пять человек, думают, конечно, что ищут простую служанку, но даже этого много для боя на лугу без оружия или для обороны крестьянского домика. Нужно что-то более неприступное, крепкое и желательно с неудобным подходом.

Симель снова взглянула на мельницу. На самый верх, к площадке у оси лопастей, обычно ведёт внутри какая-нибудь худая лестница, порой и вовсе приставная — больше, чем по одному, там не встанешь. Лучше позиции не придумать.

— Туда! — она подхватила мокрый тяжелый подол и бросилась вперед.

Всадники на другом берегу закричали.

Глава 6. Часть 2

Карланта бежала через луговые травы, оглядываясь на спутницу, — сильная и длинноногая, южная охотница все равно отставала, держась за свой больной бок. Лучше бы им было припустить дальше, к далекому лесу, и, если бы не чудной мост, Карланта так и сделала бы. Но мост был слишком близко, а Симель, какой бы выносливой ни казалась, выдохнется через час или два. Все южане были такими — как будто никогда не бегали, а только ездили на лошадях и в телегах.

Конники на другом берегу умчались к переправе, времени оставалось в обрез, и то если Симель выдержит. Трудно было не думать о ней, как о беременной, и трудно поверить, что она соврала, да еще и не раз. Зачем? И разве можно наесть такой живот, не раздавшись в щеках?

Карланта ничего не понимала. Но видела, что какая-то причина лгать у Симели все-таки была. Это проступало в ее взгляде и повадках, в тоне голоса и словах. Что-то таилось у нее внутри — тяжелое и неприятное — от чего она должна была избавляться любыми способами, но как будто не хотела. Несла, как обязанность. Лелеяла, как настоящее дитя.

Карланта перескочила низкую ограду из неровных камней, до мельницы оставалось совсем немного.

Снова, как на стене Торпа, она встанет наверху, а внизу соберутся люди с оружием, только в этот раз никуда не отступишь, и неоткуда ждать подмоги. Карланте не нравился этот план. Но еще меньше ей нравилась обещанная Симелью перспектива быть затоптанной в поле всадниками.

Она снова обернулась. Преследователи спешились и исчезли под склоном берега вместе с лошадьми — переводили их по мосту-плывуну. Симель смотрела только вперед, ее взгляд, и без того суровый из-за тяжелых век, горел настоящей ненавистью.

Симель была необычной - высоченная даже для южан; прямая и гордая, как торпийки на приеме у герцога, но при этом совсем на них непохожая. Сильнее и ловчее других женщин, как охотницы глорпов. Если бы Симель не соображала так быстро, они попались бы еще в таверне, и дедушкины письма оказались бы у врагов принца. Дедушка предупреждал, что враги эти сильны и коварны, но, к счастью, и друзья оказались не слабей.

Как жаль, что первые слова, которые они с Симелью обратили к душам друг друга, содержали неправду, но духи жизни, которых Карланта за нее просила, конечно же, ее простят. Они всегда прощают унтгу, а эта охотница явно была не в себе.

Впереди за южной стеной мельницы показался человек. Карланта испугалась, что кто-то из погони успел оказаться там раньше них, но быстро поняла, что это всего лишь крестьянин — он нес на плече мешок, одежду его покрывала легкая мучная пыль. Карланта обежала стену — там был вход с распахнутыми настежь дверями.

— Эй! — сердито окликнул ее мужчина, сгружая ношу на повозку, запряженную осликом. Он, конечно, видел, что она хотела проскочить внутрь.

Налетевшая сзади Симель оттолкнула его и потащила Карланту в открытый проем — к полутьме и сладкому запаху муки.

— Убирайся! — крикнула она на ходу. — Здесь опасно!

— Да что творите-то! — вскипел тот. — А ну!...

Но Симель только подталкивала Карланту к приставной лесенке на высокую площадку и отмахивалась от наседавшего крестьянина. Он понял, что в одиночку их оттуда не снимет и выбежал наружу, во весь голос призывая соплеменников.

Перекладины скрипели, грозя переломиться, наконец, лестница кончилась помостом у колес с зубцами, прикрепленных к гладко обструганным бревнам. Площадка пять на пять шагов, не больше, пыльная и заваленная мешками и ящиками. Симель заметалась на краю, к чему-то примериваясь, потом потянула к краю мешки, чтобы скрыться от взглядов снизу.

— Я буду у лестницы. Ты отойди. Если не справлюсь с каждым по очереди и наверху окажутся двое, попробуй ударить одного вот этим, — она бросила за спину длинную палку, — и скинуть вниз.

— Мне будет неудобно, — Карланта уже развязала поклажу и вытряхивала из холщового чехла короткий лук и колчан со стрелами.

Ругаясь вполголоса, Симель обернулась, но тут же изменилась в лице, увидев, как она натягивает тетиву.

— Лук, — сказала она удивленно. — У тебя лук! Умеешь? Хорошо?

Карланта даже отвечать не стала — унтгу, вот прямо как есть. Зачем человеку лук, если он не умеет хорошо стрелять? Она подвязала колчан к поясу, присела на краю помоста и взглянула вниз.

— Темно. Но я попаду. Может, подтянем и сломаем лестницу? Спустимся потом по веревке, тут есть.

— Нет. Тогда они все здесь подпалят. Пусть думают, что мы легкая добыча, и поднимаются. Встретятся с этим, — Симель ловко выхватила из-за спины кинжал, — и с твоими стрелами. — В глазах ее затеплилась надежда.

Вот этот план был хорош. Попасть-то Карланта попала бы, а вдруг у них под одеждой железо? С такого расстояния не пробить или вскользь пройдет. Конечно, ее стрелы теперь несли стальные наконечники, не то что раньше — из кости, — но чем ближе цель, тем сильнее удар. Пусть лезут наверх.

Карланта разложила половину стрел на полу у окошка, через которое наружу выходила толстенная ось с крыльями. В зазоры бил свет — это помешает врагам сразу заметить ее и бросить что-нибудь вроде ножа — и видно было дальний луг, деревню и нескольких бегущих к мельнице крестьян.

— Там люди! Крикнем? Они могут помочь.

— Никакой помощи, — Симель перетаскивала к верхушке лестницы все, что попадалось под руку. — Если помогут, то лишь поймать нас.

— Да как же так? — Карланта тоже взялась за доски, мешковину и ящики. — Мы ведь друзья Эйвери!

— Кто об этом знает? А у них знаки Гвардии. — Она отвернулась. — Тебе не понять.

Сказано это было не так, как говорили обычно южане, а без превосходства и даже с сожалением, а потому не обидно. Карланта открыла было рот, чтобы задать новый вопрос, но снаружи уже послышался топот копыт и выкрики. Она спешно опустилась на колено под ветряной осью, в трех шагах от верхушки лестницы. Внизу грохнула створка двери.

«Где? Нету их! По углам смотри!» — раздавалось снизу. Потом все поутихло и кто-то сказал:

— Дак наверху наверно.

— Ха! Ха-а-ах, — смех прокатился среди маленького отряда.

— Кончаем их — и быстро в Хаубер, — этот голос не смеялся и принадлежал кому-то в возрасте. — Никого не ждем. Вся награда — наша.

Скрипнули перекладины. Симель припала к полу за ящиком — готовая к броску куница — под левую руку поднимающегося. Скрип нарастал, слышно стало дыхание воина и бряцание его снаряжения.

Карланта натянула лук, приложила тетиву к щеке. Ладони мигом взмокли. На стене Торпа было так же, только враги тогда стояли далеко, так что даже лиц не разглядишь. Теперь же человек, в которого нужно выстрелить, посмотрит ей прямо в глаза. На миг перед внутренним взором возникло яростное лицо наемника, лед и черная вода. Карланта тряхнула головой и зашептала слова Песни силы — хоть две строки, да успеет, хватит.

Над досками показалась челка светлых слипшихся волос. Кинжал Симели метнулся вперед и ударил под эту челку, раздался страшный рев боли, ругань, а через миг — глухой стук о землю, будто упал здоровенный мешок.

— Зар-разы!

Зачастил стук подошв о перекладины, над площадкой возникло лезвие меча и махнуло так широко и мощно, что срубило край ящика перед носом Симели. Та откатилась в сторону, подол разом спеленал ей ноги, и она неуклюже припала на локти.

Наверх взлетел угрюмый косматый воин, за его сапогами виднелась голова следующего. Угрюмый ринулся вперед, но черноперая стрела уже сошла с тетивы и звонко ударила его в живот. Тяжелое тело повалилось лицом в пол у ног Карланты. Человек завыл, заворочался — он не был мертв. Карланту бросило в пот. Железо!

— Щенки! — раздался хриплый голос снизу. — Чего возитесь!

Карланта подхватила с пола вторую стрелу. Симель вскочила-таки на ноги, крепким словом поминая юбки, и бросилась на юнца, спешившего на помощь раненому. Тот вцепился Карланте в сапог, сердце ее, кувыркнувшись, ухнуло, она наклонила лук — неудобно изогнувшись, цепляя тетивой за грудь — и выпустила стрелу ровно под бритый затылок. Угрюмый обмяк.

— Симель!

Та будто сошлась в объятиях со своим противником, ловко нырнув ему под руку с мечом. Вторая его рука еще тянула ее за волосы, но взгляд уже угасал. Симель отстранилась и ее кинжал вышел из плоти подмышкой, где железа не было. Карланта выдохнула — хороший охотник знает, как вернее всего забить зверя, а Симель знала, как обойтись с человеком в броне.

В этот миг на лестнице возникла седая голова и крутая дуга плеч арбалета. «А!» — только и воскликнула Карланта, прыгая и толкая Симель. Обе повалились на пол, короткая стрелка с сухим щелчком вонзилась в стену, а под Карлантой хрустнули в колчане ее собственные стрелы.

На плече Симели зиял разрез, ткань быстро намокала от крови. Она схватила меч убитого юноши и кинулась к лестнице. Да что же это она? Карланта примерялась к мечам — неудобные, не справиться ими, вся надежда теперь на лук. Седой бросил арбалет и выскочил на площадку прежде, чем его могли скинуть, в руке его тоже оказался меч.

Илгот, охрани! Целые стрелы остались только под мельничной осью, прямо у ног врага. В отчаянном жесте Карланта вытряхнула обломки из колчана, а седой сделал скачок, и серая полоса железа метнулась к лицу Симели. Единственная уцелевшая стрела уже была у Карланты в руке, но времени никак не хватало.

Раздался звон, лезвие седого прошло сбоку от черных волос — Симель умудрилась сбить его в сторону, а сама подалась вперед, продолжая удар. Но седой, словно волшебник, крутанул меч петлей и резко отбросил клинок Симели.

— Отойди! — Стрела уже лежала на тетиве, рука привычно приложилась к щеке, только охотница заслоняла собой врага.

Симель скользнула к стене, но седой словно был ее тенью — ни на ладонь не выступил за силуэт — и снова выбросил вперед руку с клинком.

Карланта, не глядя, рванула вбок — под левой ногой мелькнула пустота и темнота — выстрелила и закачалась на краю помоста. Все внутри сжалось, но, если поможет Илгот, она упадет на жернова, не дальше — а это будет всяко ниже Хорна.

Стальные пальцы ухватили ее за локоть и разом вернули равновесие. Седой лежал без движения, из его горла торчала стрела. Симель держала ее и что-то бормотала. «Размякла, размякла…» — услышала Карланта. В том месте, где только что была ее голова, что-то мелькнуло и воткнулось в стену. Симель повалила ее на пол. Снизу послышались ругательства.

— Последний, — прошептала Симель, отирая кровь с плеча. — Не должен уйти.

Карланта дернулась было высунуться с луком, но та ее остановила:

— Уже перезарядил. Я отвлеку, давай в сторону.

Карланта отползла, а Симель высунула за край мешок из-под муки и его тут же прошило насквозь. Карланта выглянула, прицелилась — стрелок перезаряжал арбалет — и стрела с черными перьями чиркнула его по шее, на два пальца промахнувшись от того, как было нужно. Мужчина вскинул голову, зажал рану и бросился вон из мельницы. Симель ахнула.

— Наведет своих! Быстро вниз!

Карланта подхватила свой тюк, бросилась на лестницу, спрыгнула на жернов, на землю и выбежала наружу.

Несколько крестьян, все дюжие мужики, стояли поодаль от мельницы, лица их хмурились, руки сжимали топоры и дубины. Еще дальше другие удерживали волнующихся лошадей. Раненый стрелок бежал к ним через луг, Карланта повернула следом.

Раньше она ни за что бы не подумала, что побежит со своим луком не за зверем, а за человеком, но за врагом тянуло, как на привязи. Стрелы — и ее, и чужая — двумя иглами протянули между ними нити, сшили крепко в один шов, который просто так уже не распустишь.

Карланта остановилась, прицелилась и выстрелила бегущему по ногам. Мужчину как подкосило, он кувыркнулся через голову и пополз.

— Я сама! — крикнула над ухом Симель, обгоняя ее. — Бери лошадей!

Карланта оторвала взгляд от своего противника — он был сражен, нити лопнули — и побежала к людям с лошадьми. Те пятились, кричали, лошади почуяли кровь и панику, закрутились, обрывая с рук поводья.

— Эй! — крикнул тот крестьянин, что молол муку. — Задержите их!

И другой завопил, глухо, изнутри мельницы:

— Святой Берто! Поубивали! Всех!

Карланта подбежала к двум лошадям поспокойнее и ухватила поводья. Крестьяне их не отпускали, отступая и испуганно голося:

— Чу! Прочь! Вяжите их! Что делается-то! Люди добрые, смертоубийство!

— Да стойте! — взмолилась Карланта. — Они хотели нас убить!

— Суд разберется! — крикнул мужичок, шлепнул лошадь по крупу, и та рванула через луг, а паренек только и вопил, повиснув на своей уздечке:

— Помогите! Помогите! Папка, хватай ее!

Карланта подскочила к другому крестьянину, дергая узду в его руках:

- Убить они нас хотели! Дайте, пожалуйста!

Крестьянин мотал головой, потом вдруг посмотрел за ее плечо, бросил поводья и побежал. Карланта оглянулась — к ним спешила Симель, в одной руке у нее все еще был меч, в другой кинжал. Она сходу прыгнула в седло, взметнув изодранный подол платья и показав миру сильные ноги - от носка до бедра.

— Давай!

— Лошадь-то одна, — растерялась Карланта. Коней бегом уводили дальше, а от мельницы шли дугой мужчины, вроде и опасаясь ввязываться, но смелея с каждым мгновением.

— Быстро. — Симель освободила одно стремя и протянула руку.

— Да как мы вместе? — Карланта поставила ногу в стремя.

— Давай, давай! — Симель схватила ее за запястье и втянула на лошадь, шипя от боли в боку. — Держись за меня, крепко!

Карланта уселась на широком, теплом крупе и, обняв Симель, обнаружила, что вся округлость ее живота состоит наполовину из мягких впадин, наполовину из жестких углов.

— Что это?

— Неважно! Ха! — Симель ударила голенями бока лошади и подняла меч. Мужчина, хотевший перегородить им дорогу, враз передумал и отбежал в сторону. Лошадь тяжело набрала ход и поскакала через луг, храпя и вскидывая голову. Долго она под двойной ношей не протянет, а Карланта едва удерживалась на прыгающем крупе.

— Я рядом потом побегу! — крикнула она Симели между лопаток. Испытание было не из легких, спасибо, что хоть охотница держалась, как влитая, и не жаловалась на объятия, хотя видно было, как мучают ее больные ребра. — На рыси если! Когда оторвемся!

— Что? — Та даже обернулась, хотя и не могла поймать взгляд Карланты. Ее длинные волосы выбивались из косы и лезли в самый нос. — Как побежишь?

— Как обычно. Легче даже. Снега-то нет!

Симель отвернулась, что-то бормоча, потом сказала громче:

— Вторую раздобудем скоро!

Меч она опустила, благо никто за ними не бежал, а потом и вовсе бросила прямо в траву.

— Ой! — Карланта чуть не спрыгнула следом. Как же можно такую вещь выбросить? Симель так здорово крутила им, любой противник ей был нипочем. — Ты чего?

— Клинок не спрячешь, приметно. Сразу повяжут, женщин-то, сама подумай. Лук потом заверни.

Карланта только кивнула, прижимаясь лбом к жесткой спине. Ей и дедушка говорил все прятать. Оружие, талисманы, узор солнца на рубашке. Она слушалась, конечно, но лук свой хотела бы носить открыто. Резьбой похвастаться, меткость показать. Дедушка просил вести себя тихо и, вроде как, не быть самой собой.

Тоскливо это было, хоть и не без пользы — чем больше ты похож на местных, тем охотней тебе помогают. Вот Симель помогла, не отвернулась, хотя Карланта не успела стать совсем на нее похожей — в юбку, например, не влезла.

— Ай! — она поняла, что сползает, и крепче ухватилась за охотницу — та зашипела, но придержала ее рукой и не дала упасть.

— Проклятье, долго ты не продержишься. Там! — Она куда-то указала. Карланта сдула с лица прядь ее волос и рискнула выглянуть из-за плеча — вдали виднелось несколько домов вокруг маленькой церкви. — Ничего не слышали, далеко уже.

Карланта кивнула, изо всех сил сжимая ногами круп лошади. Твердый крестец отбивал ей все кости, бедра ныли от непривычного напряжения. Еще чуть-чуть потерпеть.

Они подлетели к домику с амбаром, когда Карланте казалось, что она сейчас свалится. Симель сразу побежала к человеку у широкой постройки, а она осталась растирать мышцы. Лошадь рядом тяжело дышала, шкура ее вся пошла мылом. Плохо, ей нужен был отдых.

Со двора послышались громкие голоса.

— Поди ж спроси еще, кто ты такая! Мало ли! А мне — пахать на чем?

— Да двух еще купишь!

Карланта заглянула издалека в постройку, там было довольно пусто и стояла всего одна лошадь. Крестьянин указывал на большую загогулину — это был плуг, Карланта уже знала — а Симель торговалась. Вскоре она вместе с конем под седлом выбежала наружу.

— Четырех купит, скряга, — проворчала она. — Садись на нашу, ты полегче. Справишься?

— Конечно.

Карланта забралась на уставшую лошадь, стремена были ей слишком длинны, даже носком не доставала. Симель спешно подтянула каждое, хмуро глядя на мокрые бока.

— Еще четверть часа на рыси, потом шагом. Отдохнем позже.

Она поднялась в седло и обернулась к Карланте. Та поерзала, вспомнила все уроки, что получила в Торпе, взяла повод — не слишком туго, не слишком слабо — и тронула лошадь голенями. Кобыла пошла, потом набрала легкий ход. Пусть тело все еще здорово подбрасывало, но теперь Карланта опиралась на стремена и считала, что неплохо держится.

— Симель. Эти люди… — Вопросы рвались изнутри, как пойманные птицы, но охотница смотрела вперед и не обернулась. Конем она правила умело, как торпийские дамы. — Ладно. — Карланта замолчала. Ее внимание и так целиком уходило на то, чтобы совладать с поясницей, не желающей повторять движения лошадиной спины, а мысли в голове трясло, как горошины в оленьем пузыре. Будут живы — поговорят.

Она взяла повод повыше и потуже, как Симель. Горячка борьбы за свою жизнь начинала отпускать, по телу шли мурашки, в костях что-то зудело. Только что казалось, она может перевернуть гору, а теперь — что уже перевернула. Только слабости сейчас не хватало! Но как избавиться от этого зуда, Карланта не знала. Начала было Песнь силы, но из-за тряски звуки булькали и срывались — эдак только себе навредишь, вообще на Песнь не похоже. Она сжала губы, пытаясь представить мелодию внутри головы. Если духи могут помочь здесь, на юге, они обязательно услышат.

Ручей остался далеко позади, лес чуть приблизился. Людские постройки поредели, а между лугами и полями потянулись рощи осин. Симель свернула туда. Всего лишь жиденькие ряды светлых стволов, но всяко лучше, чем открытые равнины.

— Шагом, — сказала она, когда они въехали в пятнистую тень.

Карланта вздохнула с облегчением — ноги уже были деревянные, внутренности отбило друг о друга. Лошадь перешла на шаг, седло перестало прыгать и бить по заду, можно было немного расслабиться. Она обернулась, пытаясь поймать взгляд Симели. Та будто нарочно не оглядывалась.

— Так кто были, — она запнулась на этом слове, означавшем, что бытие завершилось ее руками, — эти люди?

— Изменники.

— Они…

— Предали короля. И… — Симель повернулась, — Адемара.

Это имя наконец прозвучало. Те враги, от которых дедушка хотел уберечь принца, подступились очень близко, и чуть не узнали о названном в письме укрытии. Если бы не Симель, эта тайна уже была бы открыта.

Карланта закусила губу. Дедушка взял с нее клятву ни с кем не говорить о своем поручении. Но как это могло касаться Симели? Та сама обо всем знала, а что еще важнее — рисковала жизнью, спасла Карланту, не бросила одну. Какие после этого могут быть секреты?

Симель смотрела на нее, тоже что-то прикидывая. Потом спросила с деланным спокойствием:

— Так почему же ты отправляла письмо мертвецу?

— Ну! — Карланта не знала, удивил ее больше настрой Симели или разочаровал. — Мертвец. Так говорят, но иногда охотник возвращается, когда его уже перестали ждать. Если собак загрызли волки или упряжка провалилась на дальнем озере под лед.

Симель непонимающе сморгнула, как птица туорху.

— Симель, ты не бойся, если он просил духов так, как нужно, с уважением, и отдавал ценные талисманы, они помогут ему выжить.

Брови Симели сошлись у переносицы.

— Да что опять за духи? Церкви на Жемчужных вообще плевать? Все эти варварские… Погоди! — Она дернула повод и отвернула коня локтей на десять, будто Карланта заразная. — Ты… хальтка?

— Кто?

— Ты из Заречья!

— Я из Глорпаса.

Все южане одинаковые — им позарез нужно знать, что в ней не так, что отличается от них самих. А как узнают, так уже не рады. Самой лучше вообще не признаваться.

Симель смотрела широко раскрытыми глазами.

— Не может быть. О глорпах ничего не слышно.

— Ну так и мы вас не слышим, далеко ведь и никто не ездит. Я потому и хочу… А! — Карланта махнула рукой, — об этом потом.

Лицо Симели все еще хмурилось, а потом вдруг прояснилось, как у пса, услышавшего голос хозяина.

— Проходит дикарь по ступеням дворца, где леди ступала в шелках, — пробормотала она какую-то околесицу. Потом добавила: — Хорн. Северная хроника. Кэларьян Корсийский. — И впервые улыбнулась.

— Дедушка. — Карланта заулыбалась в ответ, но на сердце нашла тень тревоги. — Я за него очень волнуюсь. Вестей нет. А Торп уже грабят.

— Грабят? — Симель снова растерялась. — Кто?

— Ну, солдаты. У них были лестницы, они много стреляли и наверняка смогли перелезть через стену. Никак их было не прогнать.

— Торп в осаде?!

— Осада, да, — Карланта вспомнила слово. — Но дыма не было. Может, герцог все-таки дал им много денег? Я надеюсь, что дал.

Симель прикрыла глаза, губы ее зашевелились — похоже, она обращалась к своему южному Защитнику, Девину Айсту.

— Какие цвета ты видела, кто вел этих людей?

— Главного звали Эштон. Одежда была красная и серая, говорили, там были знаки с ястребом и тремя палками, но со стены плохо видно.

Образ сотен людей на равнине встал перед глазами, как живой, но впервые не вызвал мурашек — несколько человек в мельнице оказались куда страшнее.

— Ястребы и булавы — люди из Гретта. Люди Сейтера.

Пальцы Симели сжали повод, конь ее, шедший до того спокойно, всхрапнул и переступил вбок и обратно. Карланта тоже заерзала, лошадь под ней тряхнула головой.

— Я защищала город. И все делала правильно, — слова эти вырвались сами, без спросу, и мгновенно облегчили душу. Долго же ждали внутри, ведь о Торпе тоже нельзя было рассказывать. — Просто дедушка очень испугался.

Симель заглянула ей в глаза.

— Понятно. — Она помолчала. — Значит, ты жила у магистра в Торпе.

— Нет, это он жил у меня в Глорпасе.

— Да что ж!.. Как это возможно? Что он там делал?

Карланта пожала плечами. Ну что делал?

— Ловил рыбу, учился добывать песца. Мерил эти… — она подняла к небу пальцы, — углы звезд и записывал в столбики. Но года через три перестал и отскоблил все страницы. Потом мы на них переписывали и исправляли кое-что в большой хронике.

— Исправляли Большую хронику… — медленно повторила Симель.

— Но главное — он писал о нас, как мы живем. Какая дичь у нас водится, что растет. Смешно сначала было, все ведь и так это знают, но дедушка показал мне книги о других землях — там оказалось все иначе. То есть, тут, — Карланта указала пальцем на землю под лошадиными копытами, — на юге. А значит здесь смогут узнать, как у нас там.

— Поразительно. Значит, Северная хроника не сказки.

— Сказки. Ваши, южные. Он собрал их еще до того, как приехал, там все неправильно.

Симель задумчиво потерла щеку, потом запустила пятерню под косу, глядя куда-то сквозь спину коня. Она походила на глорпов, которые иногда хотели узнать что-нибудь у дедушки о юге, но не могли переварить услышанное.

Охотница встряхнулась.

— Послушай, все это очень интересно, но сейчас важно другое. Если магистр дал тебе послание, значит, он думал, что Адемар жив.

— Само собой. Дедушка сказал, принц может быть не в порядке. Но он где-то есть.

— Когда это было?

— Из Торндей я ехала недели две, до него шла шесть дней, еще от Левенби пять и от самого Торпа два. Почти месяц.

Симель как будто не дышала, слушая эти вычисления.

— Уже после пожара, — выдохнула она облегченно. — Но как он узнал? С кем-то связался?

— Не знаю. Вокруг города тогда уже были солдаты. А он просто знал. Иногда он…. знает какие-то вещи. Особенно про людей. Я тоже, — Карланта улыбнулась Симели, на вид такой закрытой, но с легко читаемой душой. — По-моему, кроме того, что принц жив, он больше ничего не знал и не понимал. Главное — в Корсии есть дом, где безопасно. Может там отлежаться.

Симель барабанила пальцами по луке седла.

— Может ли Адемар сам знать об этом доме? Магистр не говорил?

— Вот этого не знаю. Вряд ли. Иначе зачем писать? Нужно скорее отправить наши письма. Но… Это оказалось сложнее, чем я думала. Друзья тех людей, — она кивнула назад, на уже не видимую мельницу, — тоже захотят отобрать их?

Симель посмотрела в сторону.

— Да.

— Твое при тебе?

— Свое я отдала, но они этого не знали. А твое?

— Здесь, — Карланта погладила поясную сумку. — А почему у тебя взяли? Мне отказали.

— Я была очень настойчива.

Карланта нахмурилась. Ну вот, оказывается, она еще и недостаточно хорошо постаралась. Дедушка бы расстроился!

— Я тоже буду. Отправлю из Норли.

Симель навострилась.

— Норли? Там есть еще один пункт?

— Ну, таверна. Это пункт?

— Да. Да! Послушай, — Симель подвела коня ближе. — Я знала только о Мирванде, не больше. Может быть, ты знаешь… что-то еще?

— Еще отправляют в Абине.

Симель ожидала продолжения, она явно имела в виду что-то другое.

— Письмо, — сказала она. — Там могут быть указания на то, где сейчас находится принц. Ты должна мне показать.

— Нет там никаких указаний, на конверте только имя.

— Дай мне его открыть.

Карланта потянула повод, отводя лошадь вбок.

— Да ты что, Симель? Как его потом отправить? Открытым? Адемар подумает плохо о дедушке. Или обо мне. О нас с тобой!

— Не подумает.

Глаза Симели блестели, как у ребенка, который в погоне за желаемым теряет всякий здравый ум. И, как ребенок, она отчаянно дергала только-только протянутую между ними связь, веревку, связывающую двух путников в буран — надежную, но требующую бережного отношения.

— Я и так скажу тебе, что там написано. Много разных добрых пожеланий, опасения за его жизнь и просьба ехать в Корсию. Симель, — Карланта отворачивала вправо, а та все вела и вела коня следом, — прекрати.

Они поехали на некотором расстоянии друг от друга.

Эта охотница была слишком сильна, чтобы не обращать внимание на подобные выпады, но все-таки казалась достаточно благородной, чтобы не наброситься с кулаками во сне. Нужно держать ухо в остро. Все унтгу думают, что поступают правильно, даже если творят зло.

Зло Симель, конечно, не сотворит. Карланта даже с радостью взяла бы ее с собой в тайный дом, но открыть письмо… Нет. Честное имя дедушки дороже уступки не то что новому союзнику — даже вернейшему другу.

— Поговорим об этом позже, — растянула губы Симель, не пытаясь больше приблизиться.

До чего упрямая! Но истинный охотник всегда упрям, как ветер. И Карланта не сдастся тоже.

Она проверила застежку на своей сумке и передвинула ее на живот. Все, что знала, она уже рассказала и, если этого Симели будет мало, придется теперь спать вполглаза.

Следующие два часа прошли в молчании.

Солнце почти село, остаток дня прошел для лошадей то в скачке на рыси, то в отдыхе шагом. Карланта легко трусила рядом со своей донельзя усталой кобылой — та натужно дышала, роняя пену с губ, но они все-таки дотянули до самой густой в округе рощи и теперь раскладывались на ночлег. Деревья полностью скрыли маленький лагерь, поселки были достаточно далеко, чтобы оттуда не услышали голоса. Даже если кто-то поедет в эту сторону, то может пройти мимо и ничего не заметить.

Симель сказала, что глухими тропами, вдали от людей, до Норли они доберутся за семь дней. Это было не очень радостное известие, задержка означала, что где-то там, где сейчас ждал принц, он останется без помощи еще неделю.

Симель стреножила напившихся в ручье лошадей, ослабила подпруги.

— Выступим еще до восхода. Нельзя расслабляться, в деревнях могут собрать погоню, мы выглядим, как преступники с высокой ценой за голову. Но я надеюсь, что пять трупов заставят их хорошенько подумать. — Она внимательно посмотрела на Карланту. — Ты … Без тебя я бы не выжила.

— А я без тебя.

Симель отвела взгляд.

У нее совсем не было вещей, кроме кошеля и кинжала, только еще легкая накидка, а воздух уже здорово остыл — лето только начиналось, ночью холодало. Южане такого побаиваются. Карланта расстелила ей свою оленью шубу, а сама села на свернутые штаны. Достала флягу с водой, полоски вяленого мяса и протянула одну Симели.

— Поешь. Отдохни.

Та все не могла остановиться, что-то проверяя и высматривая, но наконец-то уселась.

— Благодарю. Это…?

— Оленина.

Симель с удовольствием прожевала кусочек.

— Только никакого огня, — спохватилась она вдруг, словно Карланта не понимала, что их могут увидеть, и собиралась устроить недельный бивак. Поесть всегда можно и без огня, а южные ночи для глорпа совсем не страшны.

Симель быстро покончила с первой полоской, и со второй, которую без раздумий протянула Карланта — еще бы, такая здоровая, вряд ли вообще наелась. Охотница легла на мех и свернулась клубком, длинные ее ноги не помещались на шубе целиком.

— Возьми и это, — Карланта приподнялась со своей подстилки, но Симель покачала головой и только повыше подтянула колени.

Карланта дожевала свое мясо и достала с пояса гэрку.

— Ты что? Нас не должны услышать!

— Знаю. — Она зажала пальцами отверстия, не поднося гэрку к губам, потом сменила положение, будто уже играла. — Просто… Я должна еще два раза исполнить для короля Песнь тропы предков. Нехорошо задерживаться.

Движения пальцев успокаивали, пусть и без звука.

— Ладно. — Она опустила гэрку. — А кто-нибудь просил вашего Девина Айста, чтобы душа короля ни на кого не злилась и не бродила по земле?

Вместо ответа Симель только закатила глаза, но потом все же задумалась.

— Да. Так или иначе. Мы просим для души усопшего Покоя — это и состояние, и место, где она должна быть. Священники всего королевства обращали молитвы к Единому.

— Это хорошо.

— Только о каком покое может идти речь, если… — Она не продолжила, поджав губы, повернулась на другой бок и раздраженно укутала ноги широким подолом. Слова эти задели что-то в ее душе, что причиняло боль.

Карланта уже заметила, что все южане чувствовали сильную связь со своим вожаком, хотя были не его племени или, точнее, племя его было столь велико, что рассеялось по немыслимым просторам. Но обычно так близко знает своего Старейшего только его род. В округе Хорна, например, совсем не знали Старейших береговых людей, да и не видели их по нескольку лет, так что, если получали весть о чьей-то смерти у моря, просто воздавали должное, не больше.

Прощание со Старейшими своего рода, конечно, приносило горечь. Но и это была лишь телесная слабость, недостойная сильной по своей природе души. Нельзя быть слабым, провожая чужую душу, это мешает ей идти тропой предков уверенно и быстро, как мешал бы охотнику в лесу плач неразумного младенца. Неужели они не понимают?

— Вы очень много плачете, Симель. И вас самих очень много. Такой хор слышно во все небо, он только мешает душе.

— Как не плакать? — глухо проговорила охотница. — Вилиам правил нами полвека, был добр и справедлив.

— А еще он был стар. Конечно же, путь его кончился. Теперь он идет тропой предков. А печаль — это всегда про себя, потому что больше кого-то не увидишь. — Карланта снова погладила гэрку. Вопрос, мучивший ее с момента, как в караване узнали о смерти короля, пока не находил ответа. — Но сам-то он освободился.

Симель невесело хмыкнула:

— В этом Церковь могла бы с тобой согласиться.

Карланта изогнула бровь — так ей еще никто не отвечал, разве что дедушка, но он-то давно все понял, пока жил в Глорпасе. А в караване только у виска крутили или рисовали над ней знак южного Защитника. Может быть, Симель понимает?

Та пошевелилась, подышала на руки и проговорила куда-то в рукав:

— Помимо жалости к себе нам причиняет боль и то, как именно он умер.

— Ну а как? Смерть всегда одинакова.

Симель повернулась и одарила ее тяжелым взглядом, края накидки разошлись, пропуская к груди холодный воздух.

— Его путь, как ты это называешь, был грубо оборван. И не провидением, как должно, а… человеком. Возомнившим, что он вправе распоряжаться чужой жизнью! — Она здорово рассердилась.

— Симель, жизнь может уйти из человека ещё и до смерти. Скажи… — Карланта больше не могла держать это в себе, — у вас так не принято, я знаю. Но… Король стал слабым, верно? И ходить уже не мог. Тогда он должен был просить сыновей о помощи. Старый Мато просил!

Трудно было поверить, что даже такой большой вожак, как король, растеряв силы, не попросил бы избавить себя и семью от мучений. На юге, конечно, не всем нужно охотиться, можно и без всяких сил продолжать жить и кормиться, но дело ведь не только в этом.

Симель смотрела на нее, не моргая.

— Душа злится от болезней, а если не освободится вовремя, станет потом ходить по земле, вредить всем, кого встретит. Нельзя, чтобы ее забрала из тела хворь, никак, хуже этого только если злой дух тебя высосет — так что и души не останется.

— Освободится вовремя? — нахмурилась Симель.

— Мато тоже не мог ходить, сыновья отнесли его на Алот-ир. Там кончился его путь. И душа не успела стать злой.

— Отнесли и…? — переспросила Симель ровным тоном. — Оставили?

— Те, у кого смелое сердце, ждут конца сами. Другие просят сына о быстрой смерти.

Симель молча оглядела ее с головы до ног.

— Вилиам Светлый прожил бы еще долго. Не ходил он только потому, что был отравлен. И никогда бы не попросил о смерти.

На сердце стало горько. Карланта опустила голову. Дедушка тоже был стар, но силам его позавидовали бы и Старейшие. Представить, как кто-то решил освободить его душу, не зная, что он может еще долго жить, было больно. А даже если бы ослаб, неожиданно поняла Карланта, она бы все равно била дичь для него, как для братьев и матери. Он не из тех, кто мог бы просто так уйти. Нет. А сын короля… Ну не злой же дух в него вселился!

— Симель, но может… Никто же не знает, не слышал…

— Я знаю, я! — Симель приподнялась на локте, ноздри ее гневно раздулись. — Я слышала! Вилиам был силен, как никто, и если бы не яд, своими руками выкинул бы Сейтера из замка! — она дышала глубоко и часто, потом прикрыла глаза и рухнула обратно на мех. — Проклятье…

— Симель! — Карланта сжала ее плечо. — О… Ты… Ты была в замке короля? — Она потрясла мускулистую руку. — Была?

Охотница молчала.

— Ты видела его. Его самого.

Симель без слов опустила и подняла веки.

— Он… В караване говорили, он полгода лежал без движения. И больше не мог вести своих воинов.

— Не мог. Потому стервятники налетели на все, что он создал, и на тех, кто был его опорой. Лотпранд погиб, и если кто-то верит, что это случайность, то он слеп, — Симель спрятала лицо в сгибе локтя и уже говорила сама с собой. — Берения разорена, Торп потеряет лояльность. А Адемар...

Карланта ковырнула травинку. Печаль, мешающая свободной душе короля, заполняла ее до краев.

Симель повернулась, выплывая из глубины своих мыслей.

— Лежал без движения? Вовсе нет. Да и что же ты думаешь, если его величество не мог ходить, то жизнь его потеряла всякий смысл?

Все в племени ответили бы "да", когда-то согласилась бы и Карланта.

— Нет, — тихо проговорила она.

Конечно, Старейшие не работали так, как молодые, но пока ходили, могли смотреть за собаками и детьми, удить рыбу, потрошить добычу, держать огонь и проверять силки… Да с уймой дел помогать. А только сляжешь — что делать, как оставаться тем, кем был? Глорпы не знали. Но дедушка наверняка и лежа диктовал бы тексты, и наблюдал за звездами, и составлял трактаты. Король, конечно, мог бы так же. Здесь все могли, на юге было столько еды и удобств. Да не в еде даже дело, нет — Карланта выдернула из земли пук травы — здесь жили большим, чем дела, для которых нужны руки-ноги. Это и было в жизни юга самое восхитительное.

— А что же ты думаешь? Глорпка?

— Что король мог управлять вашей землей, даже лежа в постели.

— Так он и делал.

— Тогда принц Сейтер был очень глуп и совсем не знал отца. Тот…

Симель фыркнула было, но гнев настолько перехватил ей горло, что вышел какой-то звериный рык:

— Этот демонов ублюдок прекрасно все знал! Вилиам уничтожил бы его за зло, причиненное Ледарии. Он погубил своих братьев, понимаешь ты это? А спасая свою шкуру, погубил и отца.

Карланта молча смотрела на охотницу — глаза у той горели, на щеках ходили желваки.

Люди, напавшие на Торп, называли принца Сейтера своим господином. И дедушке не нравилось, что тот станет вожаком — это чувствовалось. Когда он узнает, что на самом деле случилось с дорогим ему королем, то очень расстроится.

— Ваши южные духи его не простят. Закроют тропу предков.

— Люди не простят, люди. Но теперь ни у кого не будет шанса с ним поквитаться. Эта честь досталась всего одному человеку, и, демон меня побери… — голос Симели упал, — почему он не сделал этого раньше!

Охотница отвернулась, пряча лицо, спина ее сгорбилась.

— Симель, не думай о мертвых так… сильно. Ты притянешь обратно на землю их души, ну или сама пойдешь следом, и не заметишь, как выйдешь из мира живых. Не надо.

Та лишь проворчала в мех что-то неразборчивое — с силой чувств она точно не справлялась. Надо будет собрать ей личный тэгх, талисман защиты, только найти побольше местных костей — родное к родному, северное тут не поможет.

Карланта вздохнула. Нехорошо оставлять тишину, помянув мертвецов, но Симели теперь нужен отдых.

— Ты поспи первая, я хорошо стерегу и могу мало спать. В шубу внутрь залезь, а то замерзнешь.

Симель не двигалась.

— Едва ли я засну, — глухо сказала она, не оборачиваясь. — С тобой пришла надежда, понимаешь? Но все это висит на волоске, готовое сорваться ко всем проклятым. Мне нужна какая-то опора. Мне нужно знать, что я иду верной дорогой.

Опять она за свое, опять добивается письма? Карланта похлопала по земле, основательно и гулко.

— Вот наша опора. И я говорю тебе — мы идем, куда нужно. Спи.

Молчание окутало рощу, прерываемое только тихим звяканьем лошадиной сбруи и редкими выкликами ночных птиц. Тяжелое дыхание Симели постепенно выравнивалось. Надо дать ей подольше поспать, а Карланта уже выспалась на неделю вперед в караване — вынужденное безделье сберегло столько сил, что она могла бы всю ночь бежать. Энергия и сейчас била через край, даже с легкой лихорадкой, так и не унявшейся после боя.

— Карланта.

— М?

— Хорн из камня? — голос этот звучал уже совсем тихо.

— Из камня.

Спина охотницы вздымалась все медленней, напряженные руки расслабились, разжались кулаки. Летняя темнота поглощала луга и поля, уже не различить было лошадей и край рощи.

Карланта достала гэрку, пальцы привычно побежали по отверстиям, в тишину полилась немая Песнь. Может, и не страшно вовсе, что ее не слышно, вдруг опора Песен не только в звуках. Карланта вспомнила золотые нити, струившиеся во сне вокруг головы Итана, и другие, устремившиеся куда-то далеко-далеко, когда она пела для дедушки. Можно представить, что сейчас такие же нити плывут в воздухе и провожают душу короля на тропе. Да, пусть так и будет. Это не только красиво, это еще и… очень правильно.

Карланта заулыбалась и прикрыла глаза, чтобы ловчее представить свет нитей. Небо в ее сознании расцвело золотом, по нему протянулась длинная дорога. Неясно только, где должен кончатся этот южный путь, ведь не может он вести туда, куда идут души севера. Или может?

Размышления эти сбили с настроя, видение золотого пути замерцало. Карланта зажмурилась. Образ света вернулся, но куда его направить? Наверное, в конце душа сама поймет, как ей быть. С чего вообще Карланта взяла, что живым должно быть что-то ясно? Она успокоилась и позволила образу тропы свободно струиться по небу.

С последними беззвучными строками Песни что-то дернуло ее легонько, как постромка в упряжке, и Карланта чуть не упала на спину. Неужели задремала? Она встряхнулась и шлепнула себя по щеке. Да нет же, нет, не по ней это — засыпать в засидке. Это надо же! Какой позор бы был, увидь ее братья.

Карланта выпрямила спину, убрала гэрку, сложила ладони на коленях и вперила взгляд в темноту. Все, глаза она больше не закроет ни на миг!

Глава 7. Ганахан

Фронадан спускался в холл, шагая через ступени, нужно было спешить и найти Ганахана прежде, чем его окружат стервятники Хеймдала. Мальчик так и не предупредил о своем прибытии, не послал вперед человека и никак не позаботился о встрече. Он молод, но не глуп. Неужели не понимает, что сейчас любой союзник на вес золота?

Фронадан хорошо помнил его по прошлогоднему Сошествию и по весеннему турниру святого Роланда: безрассудный, если дело касается схватки, но собранный, когда требуется поработать головой. Излишне впечатлительный, конечно, — едва сдерживал слезы на мистерии, когда святая матерь Девина Айста умирала на сцене. Но великолепно обученный. За глаза Сейтер всегда хвалился им перед Вилиамом, и однажды король устроил его воспитанникам проверку: Ганахан свою с легкостью выдержал, а Бренельд так и не смог ответить, как бы стал защищать своего подданного, лишившегося земли по спору о межевании.

Недостатки, обычные для юности. И необычные для нее достоинства. Хороший материал.

Многие слышали об их размолвках с Сейтером, но никто ничего толком не знал и не видел — в Гретт мало кого приглашали. И уж точно никто не видел того же, что Фронадан, — спора о «Томасе Ландорском», спора о чести, дошедшего до кулаков. Так что люди полагали, что это яблоко недалеко упало от яблони. К тому же ползут слухи, что в Берении Ганахан проявил жестокость к сдавшимся в плен и к некомбатантам. Неужели дурная кровь взяла свое?

Нет, не могло быть. Он видел в мальчике то благородство, что отличало его от Сейтера. Он помнил, как тот впервые вышел на общий бой турнира, в «свалку», как его называли, — в тринадцать лет, оруженосцем при отце, — самый молодой участник. И как вместо того, чтобы объявить пленным сбитого рыцаря, сам слез с коня и побежал укрыть лежавшего от копыт лошадей. Мальчику показалось, что боец потерял сознание и сейчас будет затоптан; спешившись, он разменял себя на противника, никак не увеличив счет своей партии и оставив Сейтера без помощника.

Только громкое одобрение публики помешало Сейтеру его ударить. Любой, конечно, испугается, если сын лезет под копыта, но Фронадан знал — куда больше, чем неосторожность близкого, Сейтера выводила из себя помощь тем, кто для него ничего не значит. Сына он хотел видеть таким же.

Таким его видели теперь и другие, не ожидая ничего хорошего от рода изменника. Сколько бы не убеждал Фронадан баронов и рыцарей, что Ганахан не похож на отца и более достоин престола, чем Бренельд, все они возражали, хмурились и искали доводы против.

Даже Гронард не был однозначно за. Даже Риг склонялся к Бренельду из-за угрозы новой войны. Фронадан не знал, как убедить их принять решение, опираясь не на Совет лордов, а на свой рассудок.

— Судьба королевства зависит от нас, прямо здесь и сейчас, — сказал он утром того дня, когда отряд киринсборцев выступал в Торп. — Гронард, одумайся, мне нужно знать, чью сторону ты держишь. Оба Саврайса достаточно молоды, чтобы править десятки лет. Позже сменить Бренельда бескровно уже не получится.

— Сейчас бескровно посадить Ганахана на трон не получится тоже, — заметил Риг.

Гронард кивнул. Граф оглядел обоих.

— Вы словно забываете, что по закону трон и так принадлежит ему. Выбрать другого значит нарушить завет Гарольда Саврайса.

— Преступить закон — дурной знак для новой власти, — согласился герцог. — Но он сын изменника, а на Бренельда молится простой люд. Почему именно Ганахан?

Фронадан уже устал так, словно и в этот день бился с предателями.

— Ты видел их вместе. Пока один рвется на ристалище, другой трясется от страха. Одному кровь из носа нужно во всем разобраться, другому дай отлынивать от дел — он и рад. В своде законов один найдет любой ордонанс, а второй даже не поймет, что искать. И не говори, что не понимаешь, кто есть кто.

— Он хорош, — ответил вместо Гронарда Риг. — Но слишком юн. Для таких, как Хеймдал, это повод, чтобы начать рвать Ледарию на части. Если Берения поднимет голову, а к ней присоединится оскорбленный Торп, Хеймдал расколет страну пополам.

Он понимал их. Он боялся того же. Но еще больше — правления шайки изменников, для которых нет ни чести, ни святости. У престола окажутся те, кто убил короля. Что для них благо страны? Пустой звук.

— За спиной у Бренельда Хеймдал приведет Ледарию к лишениям, против которых выступят те, кто не может дать ей погибнуть. Это буду я, ты, и ты тоже, — он указал на каждого. — Страна окажется точно так же расколотой и истощенной.

— Я не дам этому случиться, — прогудел Гронард. — Рассчитываю, что и ты тоже. Если у Бренельда будет перевес в Совете, я не пойду против.

Фронадан посмотрел на Ригебальда. Пора выбрать сторону.

— Я поддержу тебя. Но мы рискуем сложить головы и уже ничем не помочь Ледарии. Вот и все.

Вот и все. Теперь нужно найти виновника этой сумятицы, мальчика, который отказался от трона и поставил всех в положение, когда за верный выбор еще нужно побороться.

В холле было темно и пусто, но в тот миг, как Фронадан сошел со ступеней, двери отворились, в солнечном проеме появились тени, и внутрь ступил Ганахан со слугами. Увидев графа, он нахмурился, но быстро прогнал с лица недовольство и пошел навстречу.

Он держался гордо и непринужденно, сапоги его оставляли на мозаичном полу мокрые следы, одежду покрывала дорожная грязь, а короткие русые волосы слиплись в неприглядные сосульки. Двое греттских арбалетчиков шли с ним бок о бок, принимая перчатки и плащ, как простые слуги. Мальчик шагал упруго и бойко, словно не проделал долгий путь без остановки, для своих четырнадцати лет он был невысок и не доставал Фронадану до плеча.

— Ганахан. Доброго дня и да хранит тебя Единый.

— Ваша милость, — юноша едва наклонил голову. — Хранит Единый.

Его молодое безусое лицо было спокойным, тон ровным — он великолепно держал себя в руках. Выдавали только глаза — в них ясно читалась скорбь.

— Соболезную твоей утрате.

— О, не стоит, граф. Вы жалеете о смерти изменника?

Фронадан слегка опешил — такие слова подошли бы старому интригану, но никак не юнцу. Хорошо, если это лишь способ пережить трагедию, но способ явно не лучший.

— Я жалею мальчика, потерявшего отца.

— Отец опозорил всех Саврайсов. Не хочу иметь с памятью о нем ничего общего.

Грустно было видеть, как он давит в себе горе ради правильных взглядов.

— Что ж, твоя выдержка делает тебе честь. Ганахан, я просил уделить мне время перед встречей с другими лордами. Идем, поговорим без посторонних.

Мальчик не двинулся с места, разглядывая свои ногти.

— Это не может подождать?

— Нет. — Фронадан оглядел молчаливых солдат за его спиной, но решил не церемониться. Мальчик, вероятно, его не понял. — Мы должны поговорить о твоем отречении, чтобы не совершить новых необдуманных поступков.

— О, это был обдуманный поступок.

Боль в его взгляде уступила место насмешке — холодной и сильной. Нет, это был не ребенок, потерявший разум от горя. Это был молодой амбициозный лорд, который знает, чего хочет. Думает, что знает.

— Я спешу, граф. Единственный важный разговор для меня — с королем. Невежливо будет заставлять его ждать.

Он держался уверенно, не похоже, чтобы кто-то внушил ему этот тон.

— Тогда прошу, всего пара слов. Здесь. Наедине.

Едва слышно цокнув языком, Ганахан сделал знак своим людям, и они отступили, а потом отошли ещё дальше под тяжелым взглядом Фронадана. Теперь их никто не услышит. Мальчик смотрел на него со скукой.

— Ганахан. Кто заставил тебя отречься? Просто назови имя. Ты знаешь, что я в силах помочь.

— Заставил? Меня? — Он искренне недоумевал. — Вы, наверное, не прочли мое послание. Я не хочу принимать на себя заботы о Ледарии. Это сложно и утомительно.

И это говорил юноша, уже в тринадцать лет понимавший законы Ледарии лучше Бренельда. Фронадан потер переносицу.

— Сложно, но не для тебя. Я буду рядом столько, сколько потребуется: год, пять лет, десять. Ответь мне честно, кто из вас лучше знает святое дело Вилиама, ты или твой дядя?

— Ну, — юноша покачал ладонью, пытаясь уйти от очевидного ответа, — на что же нужны советники и все те добрые люди, что служили Вилиаму? Они ему помогут.

— Люди способны отобрать у короля его власть. Если король не проявляет ума и силы, они будут править вместо него. У тебя все это есть. По праву рождения твой долг — принять корону Ледарии.

Взгляд Ганахана похолодел. Ни капли не тронутый, он разглядывал Фронадана, как дурного проповедника. Но разве не он всего год назад читал двору наизусть «Томаса Ландорского» — сбиваясь, краснея, но упорно желая, чтобы самый яркий сюжет о долге прозвучал от начала и до конца?

— Я не хочу отдавать свою жизнь Ледарии. Я буду вести дела моих земель вместо того, чтобы пытаться оторвать кусок не по зубам. Мой отец поплатился жизнью за подобную ошибку. Мой великий дед не выбирал судьбу и провел всю жизнь, как в ловушке. Не возражайте, — он поднял руку, — вы и сами это знаете. Как бы редко Саврайсы ни собирались вместе, он уезжал от нас решать какие-то дела с островитянами или с хальтами. Обещал, что проведет с нами осеннюю охоту, и ни на день не объявлялся. Даже на пирах его лицо было таким, как будто вокруг не столы с миндальными пирогами и винами, а поле боя с отрядами.

Охота и пиры. Фронадан окинул его быстрым взглядом. Мальчику четырнадцать, а он говорит с ним на языке долга.

— Корона предполагает не только ответственность, но и соразмерные ей привилегии, — попробовал он зайти с другой стороны.

Уголки губ Ганахана дрогнули.

— Не меряете ли вы других по себе? Может, это вы хотите нести ответственность за всю Ледарию? И получать соразмерные привилегии? — Наглая ухмылка расползалась по его лицу.

Щенок!

Фронадан шумно выдохнул, и Ганахан спрятал насмешку.

— Прошу меня извинить, — он снова изобразил поклон. — Король не должен ждать.

Странный разговор был окончен, и он разве что не отвернулся, не дожидаясь ответа. Фронадан коротко кивнул и отошел, пропуская его к лестнице.

Ход, задуманный, как спасение Ледарии, провалился и не вывел пешку, ставшую ферзем, из игры.

Справившись с приступом тошноты от известия, что Ганахан уже прибыл, Бренельд приказал направить его в Малый зал — просторный и с выходами по всем углам — он не хотел оставаться рядом с племянником в тесной комнате.

Под высокими сводами царила тишина. Бренельд барабанил пальцами по подлокотнику кресла, оглядывая Хеймдала и его солдат — они были вооружены короткими копьями и получили приказ не церемонится, если мальчик вздумает напасть. Гвардейцев Дора Гранджа Бренельд от себя удалил и едва мирился со стражей на этажах и у комнат.

Грандж слишком много знал. Но мало хотел, и теперь никак не участвовал в играх, затеянных Хеймдалом — что кому достанется, кто сколько получит. Потеряв Сейтера, он как будто утратил интерес к происходящему и не высовывался с гвардейского двора. Нужно отослать этого пса куда подальше. Пусть только Хеймдал согласится и перестанет убеждать, что Грандж здесь им нужен. Не нужен. Точка.

Тагарец стоял за креслом, тревожась и постукивая носком сапога по резной ножке. Звук этот нервировал и мешал думать. Граф не верил в отречение Гани. Он предлагал захватить его еще на пути в Хаубер и доставить под стражей, но это было уже слишком.

Второе письмо от племянника пришло три дня назад, теперь солидное, при печати, с гонцом, а не с птицей. Бренельд не сразу осмелился его прочесть и не сразу разломал сургуч — так тряслись руки.

В письме не оказалось ни оскорблений, ни угроз, строчки шли ровно и легко, завитушки лихо обрамляли буквы. По-прежнему спокойно и учтиво Ганахан писал, что прибудет в столицу в канун дня успения Сиуса, принесет королю клятву верности и ожидает выполнения некоторых обещаний, данных ему в Берении.

Последнее немало озадачивало.

Бренельд знал, что было обещано мальчику. В случае проявленной доблести Сейтер посвятил бы его в рыцари — и это в четырнадцать лет, когда другие юноши только выходят из статуса пажей. Ганахан упорно шел к цели, командуя осадными лагерями в Берении, и вполне заслужил эту честь. Но так же брат обещал ему землю Адемара вместе с герцогским титулом. Немыслимо просить об этом теперь, когда Сейтера нет, а Беренская кампания признана изменнической от начала и до конца.

Лицо Ганахана вновь всплыло перед внутренним взором — бледное и решительное. Бренельд сморгнул.

Плевать. Он даст племяннику всё: землю, деньги, титулы и привилегии, — всё, что тот захочет, лишь бы только поскорее убрался из Хаубера. Он больше не понимал племянника, и откровенно говоря, боялся.

Тот никогда не разделял стремлений отца, но тем не менее явился в Берению, чтобы принять участие в захвате. Он никогда не нарушил бы договор, даже с человеком, который по глупости своей недостоин союзничества. Возможно ли, что он так сильно жаждал посвящения и титула, что честолюбие побороло упрямство?

Бренельд провел в Гретт-доле всю жизнь и прекрасно знал, что Гани отцу не подмога. О чем бы они не рассуждали: о вассальных обязательствах древних времен или о новом ордонансе Вилиама, — мнения их постоянно разнились. А уж после той трепки, что он получил за любовь к балладе о Томасе Ландорском, Ганахан и вовсе взбунтовался, во всем встал против Сейтера и держал оборону от любых поучений.

В Берении, однако, все переменилось. Хеймдал говорил, что возраст берет свое и вместо сказок Ганахан задумался о будущем. Говорил, что Бренельд наверняка и сам думал, какой землей будет править и как получить нечто большее, чем деревенский Лоди. Если Вилиам не спешил даровать ему одно из графств Короны, значит, нужно действовать самому. Ганахану еще долго ничего не светило, так что старания его неудивительны.

Бренельд ни о чем таком не думал, но тогда промолчал. От графского титула и графского дохода он бы не отказался, но ведь так и так не получилось бы тратить деньги по своему усмотрению. И Сейтер, и Варейти критиковали бы каждый шаг и вынуждали вкладываться совсем не туда, куда хочется, как делали они даже с крохами от Лоди. Так что, о чем тут вообще думать, Бренельд не знал и предпочитал не травить себе душу.

Но, может быть, знал Ганахан? Он всегда чего-то хотел и за чем-то тянулся, желал невозможного и верил, что обязательно это получит. Ему не сиделось на месте. Он мог найти в плане Сейтера блестящие выгоды. Пожалуй, в этом ему можно было позавидовать, только сейчас даже зависть утопала в холодном страхе. Потому что только в одном Гани был согласен с Сейтером — земля не ценнее семьи. Никакие распри ни разу не заставили его отречься от имени отца и забыть сыновье уважение. Никакие земли не заставят простить Бренельда.

Гвардейцы в холле ударили в пол копьями — племянник прибыл.

Когда двери распахнулись, юноша быстрым, упругим шагом пересек зал и опустился у помоста на одно колено. В нем было столько повадок отца, что Бренельда взяла оторопь. Раньше он не придавал этому особого значения, но теперь каждый жест являл собой призрак Сейтера.

— Позвольте выразить вам мое почтение, дядя, — проговорил Гани, прикладывая к груди правую руку. — И вам, граф.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — пролепетал Бренельд. Племянник поднял глаза, и он невольно вжался в спинку кресла, испугавшись, как бы тот не бросился вперед с кинжалом — столько ненависти было в этом взгляде. Однако, юноша не двигался, и в затянувшемся молчании Бренельд понял, что племянник ждет разрешения встать.

— Кхм, можешь подняться.

Новые порядки изрядно нервировали — Гани всегда звал его только по имени, и уж точно ни разу в жизни не обратился на вы. Но была в этом и очевидная польза. Болтать с ним так, будто ничего не случилось, Бренельд уже никогда бы не смог.

— Наверное, я должен рассказать тебе… — начал он, запинаясь, пока Ганахан поднимался.

Тот прервал его мягким жестом:

— Не стоит. Обо всем, что здесь произошло, мне написал граф Тагар.

— М, тогда… — Бренельд не представлял, что рассказал Гани Хеймдал и почему не показал письмо. — Ты должен понять, что я…

— Полагаю, дядя, у вас просто не было выбора.

Бренельд некоторое время смотрел на племянника, чувствуя, что благодарен ему больше, чем кому-либо на свете. Казалось, с этими словами исчезла часть непосильного бремени, камнем лежащего на душе.

— Да, — поспешно кивнул он, — да.

Чуть дрогнувшей рукой он взял свиток с печатью юноши и торопливо заговорил:

— Ты просишь об обещанном посвящении — я с радостью проведу торжественную церемонию здесь, в Хаубере. Потом мы дадим прием в твою честь. Теперь ты, м-м-м, ты мой наследник, — произносить это было более, чем странно, — и можешь располагать любыми средствами. Потом…

Ганахан покачал головой и Бренельд замолк. Поразительно, как легко он управлял беседой, ничего не делая. Мальчик тоже понял это: по его лицу скользнула тень злой усмешки.

— Благодарю, дядя. Но сразу после церемонии я уеду в свои новые владения и не буду беспокоить вас никакими тратами.

Несколько мгновений Бренельд молча смотрел на него, потом развернул свиток дальше, хотя и помнил весь текст наизусть.

— Что ж, ты, конечно, получишь все, что заслуживаешь, как верный подданный Короны, но здесь ты пишешь также о землях Адемара, которые должен был получить от… Сейтера.

Он никогда не перестанет запинаться на этом имени?

— Верно.

— О какой части шла речь?

— Обо всем Галасе.

Впервые за все время Бренельд метнул взгляд на Хеймдала, и тот невозмутимо кивнул, подтверждая, что именно таковы были намерения Сейтера. Но Бренельда волновало другое — не выходит ли это за рамки дозволенного? Разве мало уже отдано Гани на откуп?

«Мало», — сказал он вдруг самому себе, как наяву ощущая на руках липкую кровь и тяжесть тела брата. Взглянув на Ганахана, он был готов поспорить, что демоненыш улыбается.

— Герцогство Галас отходит в твое пожизненное владение.

— В наследственное. Как и Гретт.

— Хорошо, — процедил Бренельд. Кровь все еще стояла у него перед глазами. — Когда составят текст и подготовят бумаги, я подпишу их.

— Нет нужды, дядя. Бумаги готовы.

Он отогнул воротник камзола, стражники сделали невидимое движение, чтобы закрыть короля, но мальчик лишь вытянул из-за пазухи кожаный тубус. Один из сержантов Хеймдала передал его Бренельду.

Жалованная грамота была составлена четко и дотошно, так, как умел Ганахан, находя и копируя в старых кодексах нужные формулировки. Только одного он не указал.

— Здесь ничего не говорится об опекунстве твоей матери над означенными землями.

Ганахан изогнул одну бровь. Бренельд подождал, но он молчал.

— Ты ещё не достиг совершеннолетия.

Наглец едва заметно вздохнул и сложил лицо в маску смиренного повиновения.

— Верно, дядя. Но разве вы сомневаетесь в моем благоразумии? В способности управлять людьми и институтами? А как распорядится этими возможностями моя матушка, мы с вами знать не можем.

Вдоль спины побежали мурашки. Кого он меньше хотел бы видеть во главе двух сильных владений: его или Вари? Ганахан никогда не умел врать и лицемерить. Если он отступился от отца, значит, это его истинная позиция. А Вари… Она его уничтожит.

— Я в тебе не сомневаюсь.

— Прекрасно.

Они смотрели друг на друга, и Бренельд едва выдерживал горящий взгляд племянника. Тот поклонился.

— Разрешите покинуть вас? Я должен немного отдохнуть с дороги.

Бренельда хватило лишь на легкий кивок, он не представлял, как будет вести посвящение, когда даже находиться с мальчишкой в одной комнате было так тошно.

Едва шаги Ганахана затихли, он вскочил с кресла и, не глядя на Хеймдала, в этот раз никак его не поддержавшего, торопливо покинул зал. У него определенно еще осталось с утра полбутылки корсийского красного и сейчас самое время вновь им воспользоваться.

Фронадан выехал за стены Хаубера и стал спускаться в город. С Ганаханом в замок прибыл Гинар, граф Ронуаза, старый друг Сейтера. Известно, что он не участвовал в Венброгской бойне, и подтверждал это человек, которому Фронадан безоговорочно верил, — Ригебальд. Войска обоих занимали одну область и держали связь, и сами они виделись в тот день, когда Сейтер уже был в Венброге. Но Гинар был слишком близок к изменнику, это знали все, так что нужно было его допросить, и быстро, до встречи с кем-нибудь из заговорщиков.

Поиски ронуазца завершились известием, что его видели в храме Сошествия, там, где едва упокоились тела Вилиама и Сейтера, и готово было место для Лотпранда, чье тело лишь несколько дней назад привезли из Берении. Путь до столицы занял больше месяца — повозку сопровождали пешком, отдавая дань благороднейшему из рыцарей. Колонна паломников растянулась на целую лигу, люди повсюду примыкали к процессии — солдаты, священники, лорды, рыцари и нищие, — все больше замедляя ее ход.

Заколоченный гроб стоял теперь в замковом храме, ожидая скорой церемонии — омытый дождями, с блестевшей от прикосновений сотен рук оковкой, до краев заполненный солью. Лотпранд был наконец дома. Только сердце его отправили в Дерл, к жене и дочерям, чтобы захоронить в полюбившихся ему землях.

Фронадан оставил лошадь, сделал круг по соборному кварталу, но в храм так и не вошел, остановившись у глухой стены. Ветер поменял направление, с далекой пристани потянуло смолой и рыбой.

— Ты считал важным не видеться, — раздалось сзади.

Граф обернулся. Ригебальд стоял в темном плаще без герба и в капюшоне — вылитый заговорщик из «Рыцаря Дороги». Через плечо у него висел кожаный мешок для стрел с клеймом лучшей оружейной лавки. Отправится теперь на стрельбище, разомнется — весь день, как праздник, даже если рядом будет Бренельд. Тоже бы сейчас пострелять вместо допросов, посоревноваться. Проиграть, конечно, по всем статьям — у шетридца не выиграешь — но хоть отвлечься.

Пустые мечты.

— Скажи мне, что эта затея с Бренельдом хоть чего-то да стоит.

— Возможно, — Риг задумчиво посмотрел по сторонам. — А у Хеймдала нет соглядатаев?

— Их займут мои люди. Что тебе удалось узнать?

— Что Хеймдалу мало Берении, и он пытается во всем урвать свою выгоду.

— Новость хороша только свежей, а это мы знаем давно.

— Свежими новостями я уже распорядился. Услышал кое-что о его планах, и сегодня Главный писарь опередил его с расчетом послаблений для Берении — четко, дельно, не оспоришь. Сам он вообще хотел устроить себе жизнь без налогов.

— А чего хочет Бренельд?

Риг пожал плечами.

— Ничего. — И в ответ на вопросительный взгляд повторил: — Ничего, вообще. Но для этого ещё наступит время.

— Надеюсь. Теперь вся Ледария только на это и надеется — что для короля наступит время заняться своими обязанностями.

Риг вгляделся в его лицо.

— Что-то случилось?

— Видел Ганахана, только что. Все, кто был против изменника на троне, могут радоваться — он действительно не желает короноваться.

Произошедшее все не укладывалось ни в голове, ни в сердце. Он думал, что знал, на кого ставил, но к финишу пришла другая лошадь.

— Ясно. Значит, будем работать с тем, что имеем.

— Прошу, продержись еще немного. Хотя нет, кого я обманываю. Это потребует времени, и немалого.

Они замолчали. Риг смотрел на него, неясно было, о чем он думает. Солнце пекло голову, сукно камзола нагревалась, первый месяц лета баловал столицу необычным теплом. Шетридец перебросил стрелы с одного плеча на другое, откинул полу плаща.

— Он учит королевскую присягу, знаешь? Хотя и не обязан. Верховный так и так все скажет сам, и лишь задаст три вопроса.

— Похвально. — Фронадан помолчал. — Нет, я серьезно. — От нагретой стены шло тепло, из щели под балкой выпорхнула ласточка. Он кивнул на двери храма. — Пойдем. Здесь Гинар, только приехал. Мы должны с ним поговорить.

— О, — закатил глаза Риг. — Гинар. Это будет неподражаемо.

Они вошли в храм и в боковом нефе, за капеллой святого Сиуса, нашли ронуазца. Гинар стоял у места будущего надгробия Сейтера, еще ничем не отмеченного, кроме лежащего на полу красного щита со львом. Изменника похоронили в королевской усыпальнице, но будь воля Фронадана — закопали бы в Гретте, подальше от могил отца и братьев.

Три души принес он в жертву своей власти и теперь лежит подле них, как равный. Но молодой король пожелал, чтобы брат занял свое место в крипте Саврайсов, и все, что мог сделать Фронадан, это настоять на скромной плите в полу, в стороне от прочих. А ночью он побывал в склепе и убедился, что внутри гроба действительно покоится тело Сейтера. Он сам не знал, что ожидал увидеть. Но все, что так или иначе касалось Сейтера, выматывало нервы.

Гинар обернулся на звук шагов. Невысокий ростом, хрупкого сложения, граф тем не менее был отличным бойцом и устроителем самых жестоких турниров в королевстве. Язык его был ядовит, как скорпионье жало, а беспардонная прямота доводила до бешенства, но это значило, что сегодня они могли рассчитывать на честность.

— Эй! Рад видеть вас целыми и невредимыми, — сказал он вместо приветствия. — Слухи, знаете ли, уже заставляли в этом сомневаться.

— Не без причин, — спокойно ответил Риг, а Фронадан промолчал, изучал лицо ронуазца.

— Пожалуй, — тот отвернулся и вновь уставился на щит. Белая звезда у льва над груди — знак третьего сына — поблескивала в узкой полоске света, пробившейся сюда через ряды колонн. — Ведь с Сейтом не соскучишься.

— У тебя одно веселье на уме.

Фронадан не знал, был ли в мире человек, которого не раздражал граф Гинар.

— А ты не строй трагическую мину, это действует только на женщин, — беззлобно огрызнулся тот. — Ладно. На самом деле я поражен не меньше вас обоих. — Он немного помолчал, рассматривая герб. — Слышал, вы тут всем задаете неудобные вопросы, так, может быть, начнем без предисловий? Не знаю, как вы, но лично я отправился в Берению, чтобы отхватить пару новых владений, и, разумеется, знал о судьбе, уготованной Годрику.

— Отличное начало. Мы и забыли просить тебя быть откровенным.

— А что тут скрывать? Каждый хотел бы прибавить к своим землям лишний кусочек.

— Не все готовы рвать его из мертвых рук, — заметил Риг.

Расплывшись в улыбке, Гинар поднял палец и указал на шетридца, как учитель, довольный расторопным учеником:

— Верно! Пока одни готовятся, другие действуют. Вот, видели мальчишку?

Фронадан без объяснений понял, кого он имел в виду.

— Встретились в замке. Бренельд принимает его в Малом зале.

— Ага. Выйдет он оттуда герцогом Галаса.

— Что?! — Фронадан невольно развернулся, чтобы бежать обратно в Хаубер. Отдать землю Адемара сыну того, кто его сгубил? Немыслимо!

— Не топчи зря дорогу. У него составлены бумаги, ему обещали, а венценосный дядя, сделавший его сиротой, конечно, не откажет.

Наверное, даже привыкшее быть бесстрастным лицо не скрыло во взгляде Фронадана отвращение, потому что Гинар понимающе кивнул:

— Та еще заноза в заднице. А я ехал с ним от самого Клепта.

— Он представлялся мне совсем другим.

— Поверь, он быстро понял, что к чему в этом мире. Власть меняет людей.

Фронадан провел рукой по глазам, будто это могло стереть неприятное воспоминание.

— Теперь эти двое прочно сядут королю на шею. Хеймдал спасал его жизнь, Ганахан при каждом случае будет поминать отца.

— Что ж, а я не приберег местечка на королевской шее и, буду с вами откровенен, не имею ни малейшего шанса там оказаться. Бренельд знает, какого я о нем мнения. Лентяй и рохля. Прилично скачет, метко бьет, а как на ристалище выйдет — так поджилки трясутся. Помнишь турнир на день Вознесения? Лошадь у него будто бы в сторону дала…

— Гинар, — устало перебил Фронадан. Когда речь заходила о турнирах, графа было не остановить. — Мы можем вернуться к тому, с чего начали?

— Да ради бога. Это все к чему? В гробу я видал его высочайшую милость, так что задавайте любые вопросы.

— Ты знаешь, что нас интересует — имена. Впрочем, я выслушал бы все с самого начала.

Гинар пожал плечами:

— С начала так с начала. Я услышал о неком плане, идущем в разрез с планами Лотпранда, когда мы только собирали силы для похода в Берению. Сейтер сообщил, что у него есть связь с баронами, недовольными Годриком, и они обеспечат нам проход к столице. Мы, в свою очередь, должны разбить их противников и выплатить долю из добычи. Но насчет этого Сейт сразу сказал, что, когда он достигнет Венброга, я волен никакой доли никому не платить. Я был в восторге, но теперь вижу, что не попал на настоящую раздачу милостей. Пока другие доили глупцов, пускавших солдат в свои замки, я осаждал двух баронов, и задницу рвал, чтобы осадить третьего.

Фронадан взглянул на Рига, и тот кивнул. Гинар шел на штурм вместе со своими людьми, не потеряв вместе с совестью хотя бы воинскую честь.

— Значит, Сейтер никому не заплатил вперед? — спросил шетридец.

Гинар усмехнулся:

— Конечно. Люди шли за ним не поэтому.

Восхищение изменником, впрочем, лишало графа последних симпатий, улыбку эту хотелось сбить кулаком.

— Он никому не платил и здорово ярился, если за него это делали другие. Хотя мы так и так не увидели ни шенка до того, как пала Берения и раскошелился Торп. Все золото из Бейли ушло наемникам и этим простофилям беренцам.

— Бейли? — Фронадан нахмурился. — Кто им владеет?

— Родственник Хеймдала. Дальний кузен то ли матери, то ли отца, — один демон торговец и плут. Сколотил состояньице на судебной практике и ударился в торговлю, словно какой-то горожанин. Никто в семье с ним не общается.

Неприятно было узнать о новом действующем лице, оставшемся без внимания. Впрочем, как тагарцы вели свои дела в Берении, кто кого купил и что на этом потерял, еще долго будет оставаться неясным — в хаосе войны тонут любые концы.

— Хеймдал говорил с тобой о дальнейших планах? — Риг явно загорелся надеждой. Чем ближе человек к деньгам, тем больше его осведомленность. — Слышал ты хоть что-нибудь, что поможет прижать его?

— Хотел бы я что-нибудь слышать, тогда бы не попал впросак. Но со мной он трепался только о женщинах. Года не прошло, как приблизился к Сейтеру, а уже возомнил себя его лучшим другом. И о беренских планах, понятно, знал раньше, гадюка белая, и потерь наверняка не понес. Изображал где-нибудь осаду, а сам вино попивал!

Фронадан прервал его, пока граф не разошелся:

— Нам известно, что не каждому беренцу дали шанс побороться за жизнь. С кем разделаться в Венброге, решали заранее?

Ронуазец выдохнул.

— Как я понял, герцог и все его родственники были обречены сразу же, как возник этот план. Из баронов приговорили самых влиятельных — тех восьмерых, которых ты указал в своих докладах. Представь — их полагалось убить даже при желании служить новому герцогу, и они сами прибыли в Венброг, как бараны на заклание. Другие могли спастись щедрой данью и клятвой верности Сейтеру, а всякая мелочь после захвата и так стала бы нашей. О них мы не думали.

— Что Сейтер делал бы после?

— Да ничего. Без Годрика и баронов он получал Берению на блюдечке. Будущее рисовалось мне обустройством замков, где самой большой проблемой стала бы доставка фруктов. Но все это, конечно, было возможно лишь под его твердой рукой, так что я долго смеялся, когда узнал, кто становился герцогом. Если Сейтер хотел, чтобы Берения подчинилась Бренельду, ему пришлось бы убить там каждого пятого. Верите ли, но и теперь, глядя на нашего короля, я жалею, что Сейт погиб. — Гинар покачал головой и тронул носком сапога красный щит, а когда Ригебальд раздраженно фыркнул, лишь печально улыбнулся: — Только он мог наконец утихомирить Берению. Это был хороший план. Гениальный.

— Старый план, — поморщился Фронадан. — Написанный Ригелли и отвергнутый королем в пятьдесят восьмом. Извести высшую знать, уничтожить род Дерика: всех, даже женщин и младенцев, — всё это есть в его записях. Но я уверен, что Вилиам никогда не показывал их никому, кроме Адемара и Лотпранда.

Фронадан проклял себя за то, что произнес эти имена — раны были еще слишком свежи.

Риг нахмурился:

— Вилиам проявил милосердие и заимел верного союзника. Неужели Сейтер ждал от беренцев покорности, разделавшись со знатью?

— Ригелли сказал бы, что в этом деле жестокость ничем не хуже милосердия, — Фронадан не хотел признавать, но в итоге Сейтер действительно мог сделать из Берении послушную короне область. А вот насчет Хеймдала, отложившего поездку на север ради влияния на короля, у него были большие сомнения. Мало кто может усидеть сразу на двух стульях.

— Ладно, хватит об этом. Что было после того, как ты осадил замки? — спросил он Гинара.

— Ничего, заслуживающего твоего внимания. Я взял замчишко восточнее Клепта, потом штурмовал Брег. Окрыленный удачей, я собрался осадить еще одну крепость, как вдруг узнал, что мой благодетель, мой друг, вот этот вот сукин сын, — он резко наступил на уголок щита и тот подпрыгнул вверх, — давно смылся на юг и, в конечном итоге, все пустил псу под хвост. Теперь болтают, что готовится эдикт о возвращении земель тем, кто не был с ним связан, и новая дележка. Что взбредет в голову новому герцогу? Этаким хреном мне ничего не достанется.

Фронадан переглянулся с Ригом.

— Ты еще успеешь поговорить с Хеймдалом, пока его распорядитель не уехал на север. Он наверняка великодушно оставит тебе кусок пожирней.

— Кто? — недоверчиво переспросил Гинар.

— Хеймдал, граф Тагар.

— Ты серьезно? Он получил Берению?

Фронадан не стал прятать широкую улыбку, а ронуазец разразился бранью на добрых пять минут. Священники столпились у капеллы, пытаясь привлечь внимание лорда к тому, где он находится, но Гинар был неумолим. Окружающие выслушали все, что он думал о преимуществе таких беспринципных подонков, как Хеймдал, над такими скромными подонками, как он сам. Фронадан не спорил — он был бы счастлив, если бы все изменники были всего лишь такими недалекими хапугами, как Гинар.

— Ты закончил? — спросил он, когда в гневной тираде ронуазца образовалась пауза.

— Едва ли! А у тебя еще остались вопросы?

— Имена, — напомнил Фронадан.

— Пожалуй, мне нечего добавить к твоему списку смерти.

Список смерти. Вот, значит, как называли то, чем он пытался отплатить светлой памяти Вилиама, вычисляя изменников.

— Сейтер не был дураком. Я смогу назвать лишь двух человек, знавших о договоре с Годриком, и они уже мертвы. Он все скрывал. Я до последнего считал, что мы отлично понимаем друг друга, а вы говорите, он спелся с Хеймдалом и убил короля. Да пошло оно все на хрен! Вконец испортили мне настроение.

Гинар скрестил на груди руки и погрузился в раздумья, ни на кого больше не обращая внимания.

— Что ж, позволим тебе горевать в одиночестве, — легким кивком попрощался Фронадан. — Риг?

Шетридец отвел задумчивый взгляд от львиного щита и, молча кивнув Гинару, пошел к выходу.

— Что думаешь? — спросил он, когда они миновали высокие резные двери.

— Думаю, мы услышали самый откровенный рассказ о Берении, но к изменникам не приблизились ни на шаг. Лотпранда это не вернет, Адемара… — Фронадан запнулся. Поиски на месте пожарища ни к чему не привели, надежда, что наследник уцелел, таяла с каждым днем. — Адемара, судя по всему, тоже.

— Но те, кто их убил, еще живы.

— Я не говорил, что остановлюсь. — Фронадан зашагал по деревянному настилу среди раскисшей земли вокруг храма. Ригебальд одобрительно кивнул, накинул капюшон и отвернул к дороге на Восточные ворота, к ристалищу. День, от которого ждали большей ясности, постепенно угасал, а следующие не обещали быть лучше.

Глава 8. Встреча

Гостиничная кровать была жесткой, из тюфяка лез конский волос и царапал спину, Кэларьян вертелся с боку на бок и никак не мог заснуть. Три недели трясся он в повозках и на перекладных лошадях, мечтая о настоящей кровати вместо нар странноприимных домов, но в окрестностях Мелата разом потерял покой. Сон не шел.

Морис ждал его в городе, совсем рядом. Встреча перенесет их на десять лет назад, во времена, когда Орден превратился из собрания ученых в секту фанатиков. Когда посвященные перешли от просьб к шантажу, от угроз — к атакам в Светлом мире. Когда единственным выходом оказалось сбежать.

Против воли мысли в сотый раз перескочили от бегства из Ледарии к жизни на севере и к Карланте, не в силах вычеркнуть ее, так долго занимавшую все внимание, из повседневных раздумий.

Как она, добралась ли до Корсии, все ли с ней хорошо? Золотая нить их связи — самая яркая, самая толстая — струилась из сердца и уходила вдаль, надежная и крепкая, как из настоящего золота.

Искушение коснуться этой связи было велико, но он сдержался. И так корил себя, что десять дней приглядывал за глорпкой после штурма Торпа. Легонько пробегал по нитям, всего на один миг, только чтобы убедиться — в ее свечении нет отражения страха, несвободы или насилия. Теперь связь была перекрыта. Его собственным страхом, насилием над самим собой. Так было нужно.

В груди заныло, тревога смешалась с волнением перед грядущей встречей. Это никуда не годилось, ему нужны силы, нужна ясная голова.

Кэларьян глубоко вдохнул, выдохнул и обратил взор к бескрайним просторам сновидений. Пусть всплывет само какое-нибудь воспоминание, легкое и безобидное, пусть покажется чей-то сон, свободный от тревог и тайн. Он слишком измучен, он думает о Карланте, хотя не должен, а завтра предстоит тяжелый разговор.

Какой-то образ стал проступать из бесформенного тумана. Под серым небом купался в пасмурной хмари луг, по траве двигались темные фигуры: лошадь и ведущий ее человек. Верхом кто-то ехал, маленький, как ребенок. Кэларьян устремился туда, чтобы скорее отвлечь сознание от Карланты.

На лошади действительно сидел ребенок — черноволосая девочка лет шести, в хорошем суконном костюмчике, коротко стриженая, как после болезни. Ручонки уверенно держат поводья, лицо сосредоточенное, но радостное — улыбка так и рвется из-под маски серьезности. Ухоженный мужчина с бородой незаметно придерживает повод и улыбается дочери в ответ — это, конечно же, дочь, к кому еще возможно обратить столь теплый взгляд?

Кто видит этот сон — рыцарь из Мелата? Городской стражник? Нет, эта пара слишком хорошо одета для семьи стража, а лощеный конь похож на питомцев дворянских конюшен. Но вокруг только луга и туман, нет ничего, чтобы понять, кто они и где живут.

— Рысью, рысью! — восклицает девочка и бьет коня пятками. Голос ее слышен глухо, как из-под воды. Отец недовольно прижимает ее ногу к лошадиному боку.

— Без суеты. Уважай себя и лошадь, Эди. Ты должен…

— Папа, — говорит девочка. Запинается на миг. — Эди нет.

Мужчина глядит на нее удивленно, моргает, отступает на шаг. Озирается по сторонам, но кроме них, на лугу нет ни души.

— Эди, — зовет он в пустоту. — Эдуард!

Девочка хмурится. Улыбка исчезла, она не по возрасту серьезна.

— Папочка.

Мужчина резко оборачивается, вглядывается в дочь, будто никак не может ее рассмотреть. Брови сходятся у переносицы — в напряжении, в досаде обманутого кем-то человека. Он осматривает луг, шагает туда и обратно, но вокруг только трава и предгрозовые тени.

— Эди!

Девочка сжимает бока коня, понукая двигаться вперед, пока лошадиная морда не тыкается хозяину между лопаток. На лице ее нет ни тени страха или удивления, с холодной привычкой она произносит:

— Я здесь, папочка.

Несколько мгновений он молча смотрит на нее.

— Хорошо, Эди, — вновь кладет ладонь на тоненькую ножку, но все еще растерян. — Хорошо.

Они проходят несколько шагов. Девочка заглядывает ему в лицо.

— Правильно? — Она аккуратно подобрала повод, чтобы лошадь укоротила шаг.

— Да, — в темных глазах мужчины вновь появляется свет. — Да, молодец, — когда улыбка возвращается к нему, девочка тоже улыбается.

Видение дрогнуло и пошло волной, стало медленно таять. Не желая покидать эту пару, хоть и не в силах понять то, что видел, Кэларьян потянулся следом.

Голоса затихали, не было слышно, о чем они говорят, но оба уже смеялись и даже тучи на небе разошлись, пропуская солнечный луч. Тот, кто видел этот сон, просыпался.

Кэларьян приготовился нащупать другой образ, но резкий петушиный крик неожиданно ворвался в сознание и разбил картину сна, как стеклянный шар. Он не успел отдохнуть, но новый день начинался, не спрашивая ничьих желаний.

В воротах Мелата теснились повозки с товарами, толкались крестьяне, — очередь была приличной. Отстояв свое и поворчав на высокую мзду за проход, Кэларьян ступил на шумные ремесленные улицы.

Город было не узнать. Ну и хватка у Мелата — пятидесяти лет не прошло, как он вырос вполовину Плагарда. В последний визит дома еще не упирались во внешние стены, и не нависали над улицами третьи этажи. Еще лет через десять городской совет начнет диктовать условия местным лордам.

Не задерживаясь, Кэларьян миновал Кузнечную и Кожевенную улицы, пересек малую площадь нижнего города и прошел за стены верхнего. Шум главной рыночной площади притягивал людские толпы и телеги, как магнитное железо, и Кэларьян дал этой пестрой суете нести себя вперед.

Один цеховой квартал сменялся другим, все богаче и богаче к центру, остался позади Ткацкий и открыл свое нутро Мясницкий. Его улицы выходили прямо на Рынок, а дом Катарков — семьи Мориса — стоял самым первым, окнами на площадь. Вот он, добротный трехэтажный особняк с зелеными резными ставнями и кружевными занавесками.

Мясницкий цех был богат, а цеховой глава богаче прочих, и должность эту с тех времен, когда Мелат был еще окружной ярмаркой, занимали Катарки. Удачное положение, которым друг никак не пользовался, пока не захотел спрятаться за сотнями фунтов халцедона.

Магистр права, Морис вел цеховые счета и составлял договоры, главой теперь был его брат, заседавший также в городском совете. Редко когда горожанину выпадала более счастливая судьба, если, конечно, он не возглавлял цех ювелиров или не становился Главным писарем Ледарии, как Ригелли, и после него — Кэларьян. Но Морис к подобному не стремился. Даже наоборот, бежал, ведь это он был старшим сыном своего отца. Но дело досталось тому, кто оказался способней.

Так Морис поступал и в Ордене. Не рвался вслед за гением учителя, не мечтал одолеть силы природы. Страшился неведомого и отступил от Искусства, когда опыты привели посвящённых к трагедии.

Они с Морисом никогда не говорили о случившемся, да и виделись после всего раз или два. Собственно, Кэларьян ни с кем не виделся — ученики не могли помочь Ригелли в том, что овладело его разумом, и он их бросил, оставив рядом только одного — соучастника.

Теперь нужно вернуть все на свои места. Вернуть Мориса.

В тех осторожных записках, что Кэларьян отправил из Торпа, нельзя было раскрыть то, о чем не представляешь, как говорить даже лично. Разве что намекнуть — трагедия повторится, и куда масштабней. Раз этого хватило, чтобы Морис ответил, значит, он понимает всю серьезность. Понимает же? Кэларьян позволил себе надеяться. Ему нужен был союзник.

Он решительно постучал в массивные резные двери.

Привратнику Кэларьян назвался именем для тайных посланий — Алат, еще в юности вычитанным у Одогара в разделе о хальтах. Так себе мера предосторожности, но от лишних сплетен может и уберечь.

Слуга прошел наверх, о госте доложили, и вскоре за ним спустился мальчик.

В доме, в отличие от городских улиц, ничего не поменялось: стены коридоров все так же покрывали узорчатые фрески, двери комнат тонули в полутьме, и за одной из них пряталась уютная келья затворника и любителя книг. Все то же скромное убранство было внутри, и все так же хозяин встречал гостей в домашней, покрытой чернильными пятнами мантии.

— Морис!

Кэларьян не ожидал, что так расторгается, что бросится вперед и заключит едва поднявшегося старика в объятья.

Коротышка смеялся и хлопал его по спине, он, кажется, стал еще ниже и еще круглее, согнувшись под тяжестью лет. Светлые волосы поредели, мягкие черты немного оплыли, морщины углубились и захватили все лицо. Но эта смешливость, эта добрая улыбка, — они были прежними.

— Кэларьян Корсийский, — Морис разглядывал его в свете окна. В воздухе золотилась пергаментная пыль. — Столько лет.

Все слова для ответа куда-то делись, и лишь глупая улыбка растягивала губы. Кэларьян больше не был один, теперь есть кто-то, кто поймет его, кто понимает Искусство. В стране глухих нашелся единственный слышащий.

— Тебя не было так долго. И вот ты здесь. Как в старые добрые времена! Я скучал.

— Да, — пробормотал Кэларьян, — да, я тоже. — Непривычно было думать, что кто-то скучает по орденскому времени. Для него самого вина и боль напрочь заслонили все прожитое, и даже самые светлые дни едва проглядывали сквозь пелену добровольного забвения.

— Сюда, давай же, — Морис потянул гостя к столу, где ждали бутыли дорогого корсийского и закуски. — Я так рад! — Слова выскакивали из него, как горох из стручка. — Это север, да? Ты был на севере. Из Торпа уже летят первые весточки, а больше тебя нигде не видели. Я прав? — Получив кивок в подтверждение, он не остановился. — Та идея, та самая идея, которую никто не принимал всерьез! О потерянном Хорне. Говорят, с тобой приехали дикари. Ты выучил их язык? Насколько он сложен?

Как и много лет назад, от самого личного Морис мгновенно переходил к общему, научному, как будто не разделяя внутри себя эти сферы. А может, так и оно было. Старый неженатый человек, он целиком отдавал себя знанию и любопытству.

— Сколько бы лет ни прошло, ты все тот же, — Кэларьян смог наконец вклиниться в этот бурный поток.

Морис отмахнулся:

— Это комплименты для женщин, друг. Для ученого не меняться значит засушить свой разум. — Залитая сургучом винная пробка наконец поддалась его усилиям. — Я уже не тот ревностный скептик, что был раньше. Слышал бы ты последний диспут…

Кэларьян перебил его мягким жестом.

— Не тот, что раньше? — Перемены в Морисе сейчас были бы очень некстати. — Не начал ли ты думать, будто Искусство должно служить нам, а не мы — ему?

Брови Катарка поползли вверх.

— Что ради охоты за знаниями можно стрелять любую дичь без разбора?

Ответом ему был укоряющий взгляд:

— Ты спутал меня с Гилбертом. Или с Лоренсом — они теперь заодно.

Кэларьян помолчал. Достаточно приветствий. Пора переходить к делу.

— Ты все тот же благородный человек, каким я тебя помню. Поэтому я здесь. Ты способен говорить, не пытаясь вызнать больше, чем рассказать.

На доброе лицо Катарка набежала тень.

— И разговор этот будет не о том, как ты странствовал, что видел и что узнал.

— Нет. По крайней мере, не сразу.

Морис вздохнул, взял вино, масляную лампу и указал Кэларьяну на блюдца с сыром и засахаренными грушами. Потом толкнул ногой дверь в соседнюю комнату.

Комнатка была совсем крошечная — настоящий каземат — и вмещала только лавку для сна, заваленный пергаментом столик и стул. Тьма царила здесь в отличие от светлого кабинета, окно было зашито резными панелями под стать стенам и потолку, слабый огонек лампы не мог разогнать тени в углах. Возможно, когда-то эта спальня была просторнее, теперь же под объемными панелями прятался халцедон.

Хозяин оставил гостю стул, а сам уселся на застеленную одеялами лавку. В серебряные чаши полилось вино.

— Итак, — начал Катарк и умолк. Радость его угасла. Он, конечно, предпочел бы беседовать только о путешествиях и о книгах.

— Морис. Орден занят не тем, чем мы обязались заниматься, когда в него вступали, — Кэларьян не спрашивал, а утверждал. Друг не спорил. — Сколько сейчас посвященных? Всех ступеней?

— Точно не знаю. — Видя, что ответ плох, он добавил: — Человек двадцать-двадцать пять. Вряд ли больше.

— Уверен?

Число было немалым, но Кэларьян опасался и худшего.

— Сужу по вызовам на посвящение. Но чем дольше я не появлялся в Ордене, тем реже обо мне вспоминали. Вызов не приходил уже три года. — Не глядя в глаза, Морис подал вино — аромат корсийского раздразнил обоняние — и принялся нарезать твердый сыр.

— Они помнят. Иначе зачем тебе это? — Кэларьян показал на глухие стены.

Затворник тихонько погладил резное дерево своего убежища.

— Не скрою, после твоего исчезновения наши братья были излишне настойчивы в расспросах. Любой не выдержал бы. Любой, кто знает, каково бояться нападения не на вечерней улице, а внутри собственной головы. Но они оставили меня в покое. Я не бываю на встречах Ордена, не веду переписку. Даже не знаю, считать ли теперь себя его частью.

Кэларьян опустил чашу.

— Ты часть Ордена посвященных в тайны Искусства, — отчеканил он. — Прошлое из жизни не вычеркнешь, от ответственности не уйдешь. Мы все связаны — навечно. Да, это может быть проклятием. Но также и благом. Иначе как повлиять на Орден? Как узнать, как далеко они зашли?

— Далеко? Никто не может уйти дальше протоптанных дорог Светлого мира.

Честным людям вроде Мориса всегда хочется, чтобы реальность оставалась незыблемой и безопасной. Но судьба распорядилась иначе.

— Ригелли смог. Ты же знаешь.

— Знаю, — в неровном свете взгляд Катарка блуждал по столу между пергаментом и винными чашами, — только он один и… ты. Кэларьян, если бы я не понимал так хорошо движения твоей души, я отказал бы тебе от дома, как отказываю всем посвященным. Но, — он посмотрел прямо, — я не верю тому, что о тебе говорят.

Кэларьян подобрался. Нужно быть осторожным, очень осторожным, чтобы не потерять это доверие. Чтобы не выдать случайно лишней правды.

Катарк переложил ломтики сыра с одного края тарелки на другой, глотнул вина, прочищая горло.

— Поначалу я боялся, что ты стал таким же безумцем, как прочие, но ты бежал от того, к чему они стремились. Это говорило о многом.

— Значит, Орден не скрывает от тебя своих стремлений? — Кэларьян был сама аккуратность.

— Не уверен. Они очень изменились теперь. Между нами не было тайн только в прошлом, тогда, в самом начале золотой гонки. — Коротышка отвернулся, одновременно тяготясь и радуясь воспоминаниям. — Вместе мы ломали голову над загадками Искусства и вместе признавали поражение. Видели, что учитель знает больше, и считали его молчание проверкой. Которую ты легко прошел. Как мы завидовали!

— Завидовать оказалось нечему.

Морис прикрыл веки. Отсветы огня лампы дрожали на его лице.

— Я полагал, что все это поняли. Как могло быть иначе? Но Орден боготворил вас. Вы получили золото.

Кэларьян вспыхнул:

— Мы потеряли Эмилию!

— Они сказали, что это неважно. — Катарк видел, как сильно ранили его слова. — Прости. Я и прежде думал, что жажда золота противна настоящему Искусству. А тогда лишь убедился, что этим путем идут одни слепцы и помешанные.

— Ты сам мечтал пройти этот путь. — Кэларьян понимал, что за него говорит боль.

Лучшее вино Ледарии не могло смягчить горькую улыбку Коротышки. Он постукивал пальцем по серебряному боку чаши.

— Как и все, я истово хотел преобразовать материю. Но… когда Эмилия погибла, а вы не знали даже, была тому причиной ртуть или тяга светлого потока… я поклялся больше не притрагиваться к тиглям. Мне говорили, я богат и не пойму тех, кто идет на жертвы ради лучшей жизни. Но, Кэларьян, — он поднял глаза, и взгляд его требовал ответа, — если Великое творение может отобрать эту жизнь, разве оно того стоит?

Если бы главной опасностью для посвященного была случайная смерть от яда или неумения сдерживать поток, многие ответили бы «стоит». В конце концов, прослышав о несчастье одного ученого, другие удваивают аккуратность и ищут ответы дальше. Но остановились бы они, поняв, что смерть и есть та цена, которую нужно уплатить за Великое творение? Морис — безусловно. Остальные… Кэларьян уже знал, что нет.

— А если я скажу, что точно знаю, что случилось с Эмилией, а значит, под опасность они могут подвести не себя, а другого? Ты лучше поймешь наших братьев?

— Пойму? Никогда. Но я вижу, что чужую жизнь они ценят меньше своей. Потому что, — Катарк отвернулся, — так считал учитель.

Кэларьян попытался заглянуть ему в лицо. Морис знает тайну золота? Коротышку сильно напугала смерть Эмилии, он спрятался в Мелате и ни с кем не хотел говорить. Все они тогда были напуганы. Кэларьян скован параличом вины. Ригелли ввергнут в деятельную ярость. Но золото — мелочь по сравнению с тем, что пришлось таить после.

— Учитель приезжал к тебе. Зачем?

— Вы все считали, что нет книг, которые бы я не прочёл. Он задавал вопросы. Страшные вопросы. — Морис закусил губу. — Может ли добрый айстианин интересоваться тем, что писали о смерти все язычники мира? Тем, как долго умирает человек? Нет, нет, иначе… как продлить умирание? — В глазах его был подлинный ужас. — Я никому об этом не рассказывал. Ни Гилберту, ни Лоренсу, ни Диодану. Но они поняли. Они что-то поняли и донимали меня тем же. А может, вы от них и не скрывались?

Кэларьян замотал головой.

— Мы не могли позволить, чтобы кто-то еще погиб, пытаясь исправить нашу ошибку. По крайней мере, я не мог. А Ригелли… Он ездил не только к тебе, но и к Аларию.

Кому, как не лекарю, знать больше прочих о смерти. Вот кто выдал Ордену вопросы, занимавшие Ригелли, — посвященный, не способный обложиться халцедоном.

Морис выпрямился и заговорил быстрее, не давая себя перебить:

— Кэларьян, я знаю, что вы оба ее любили, — слова полились горячим потоком. — Я знаю, что вы хотели увидеть ее и потому искали пути в Темный мир. Но ведь сказать последнее «прости» можно в собственном сердце. — Его пухлые ладони коснулись груди. — Ведь это нам, живущим, важны слова и чувства. Для ушедших за грань все это незначимо, в царстве Девина Айста земное теряет свой смысл. Души обретают там милосердие и всепрощение, которое нам даже не представить.

Он говорил совсем как Гансвард.

Кэларьян слушал, разглаживал складку на дорожной мантии, покашливал и все смотрел в пол, остро чувствуя, как любит этих двух людей, для которых мир прост и понятен. Которые умеют прощать и отпускать. Они знали ответы на все вопросы, но не знали одной важной вещи — сумели бы они простить самих себя?

— Кэларьян?

Он поднял голову.

— Так можно ли продлевать мучения какого-нибудь несчастного умирающего ради одного лишь взгляда за границу тьмы?

— М, нет, конечно же, нет.

Ради этого не стоит. Только если ради чего-то большего… Так он думал тогда, не зная, к чему в итоге приведет согласие презреть мораль.

— Тогда почему? Если ты действительно занимался тем, о чем спрашивал учитель, я пожалею, что впустил тебя.

— Я верил, что мы сумеем получить то, что хотим, — голос предательски сел, заставляя откашляться, — не заплатив многого. Пройдем над бездной по лезвию меча.

Один человек, говорил ему Ригелли. Всего один больной из айстианского приюта для нищих, и так балансирующий на грани жизни и смерти. За возможность приоткрыть завесу Темного мира он испытает чуть больше страданий, чем отпущено судьбой. Невысокая цена.

Как глуп он тогда был!

Кэларьян на миг зажмурился. Сотня душ, что он увидел в золотом вихре там, где должна была быть всего одна, сотни умирающих людей разом встали перед ним и смотрели горько и зло.

Нет, он не видел, конечно, их лиц - тогда не видел. Вот только снилось потом, что каждый смотрит ему прямо в глаза: мужчины и женщины, торговцы, стражи и паломники, - люди, оказавшиеся в злосчастном караване, выбранном Ригелли для жертвы.

Морис изучал его лицо в свете лампы.

— Безумие. Безумие охватило учителя — и тебя тоже. Заглянуть в Темный мир! Нелепо. Это было бы смешным, не будь таким страшным. Теперь посвященные идут за вами, одурманенные фантомом, обманутые вашим горем. Они не остановятся. Но я боюсь не за разум их — за души! Они… Кэл, они приносят жертвы. Они дошли до того, что оборвали чью-то жизнь, гоняясь за пустой мечтой.

Морис, благородный Морис. Всех готов объявить безумцами — весь мир, если нужно, — лишь бы не верить, что помимо светлых истин человеку доступны и темные.

— Кэл?

Кэларьян облизал губы. Здесь было душно.

— Мечта разрушительная. Но не пустая.

Они замолчали. Морис еще не отдышался после своей речи. Что-то в его взгляде переменилось, затрепетало, отчаянно сопротивляясь действительности. Чужим голосом он проговорил:

— Они убеждали меня, что вам удалось. Пересечь ее. Границу Темного мира.

— Не пересечь — мы бы умерли. Заглянуть. Встать на пороге.

— Кэл! — Морис сжал воротник своей мантии. — Но ведь это…

— Очень сильный трюк, я знаю. Такой, что тяга потока невыносима.

— И для того, чтобы…

— Оставь. Детали — это именно то, за чем они охотятся. Они, а не ты.

Морис схватил чашу и залпом осушил ее, а наливая по новой, не заметил, как тонкая струйка сбежала по стенке бутыли на стол.

— Вы видели Эмилию? — спросил он не глядя.

— Да.

— Господь всемогущий!

Гулко брякнуло стекло, рука Катарка застыла. За забитым окном глухо шумела площадь, жизнь шла своим чередом, светлая и простая. Морис аккуратно поставил бутылку на место. Подвинул чашу, расправил мятый ворот. Дыхание его никак не выравнивалось, он положил обе ладони на стол.

— Я хотел бы спросить, что произошло тогда в долине. Но еще больше я хочу жить со спокойным сердцем.

— Тебе не обязательно знать, чтобы понимать суть — учитель зашел туда, где человеку не место. Это не могло кончится иначе.

— Но на что надеются посвящённые?

— На то, что окажутся хитрее. И что для них ничего не кончится.

Морис свел брови, не улавливая. Тайны и недомолвки лишали его равновесия.

— Что за игра слов, Кэларьян. Мы ведь не школяры, — чуть дрогнувшей рукой он отодвинул тарелку груш и принялся вытирать винное пятно, чтобы как-то вернуть себе чувство порядка.

— Ригелли любил эту игру, и мы все в нее играли. Иначе у него не осталось бы тайн.

Морис тер столешницу, лицо его пошло багровыми пятнами, но Кэларьян не мог оставить друга в блаженном неведении. Не теперь. Двадцать лет он позволял близким жить в привычном мире, где нет вещей хуже потери. Он так и сгинул бы вдали от всех, если бы не вернулся Ригелли.

Он накрыл руку Мориса.

— Ты понимаешь, что означают все эти вопросы? Любые вопросы о Темном мире?

— Они означают смерть. Что еще здесь понимать?

Кэларьян покачал головой.

— Этого мало. Для жертв и для безумия.

Катарк бросил мокрую тряпку.

— Все книги, что я прочел, не дают ответа на вопрос, как спастись от неминуемого. Вот оно, вот что ищут наши братья по Ордену. Доволен? Вы хотели попасть в Темный мир. Они — избежать его!

Кэларьян подождал, пока он расставит вновь блюдца, повернет бутылку раз и два, успокоится.

— Я думаю, их поиски дали плоды.

Покрасневшие глаза Мориса просили остановиться, но губы только плотнее сжались, не пуская слова. Слова были здесь бесполезны. Все эти танцы вокруг до около не избавят от правды.

Осипшим голосом Катарк проговорил:

— Если и ты начнешь бредить бессмертием, лучше сразу уйди.

— Я не уйду. Не раньше, чем ты поклянешься помочь. Что я писал тебе? Прошлое повторится. Тайны будут раскрыты. Так вот, хозяин этих тайн, наш грозный гений, вновь принесет жертвы, и не одну — десятки. Сотни. Может, больше — ему все равно.

Морис смотрел на него, не моргая.

— Гилберт? Лоренс? Ты сказал, они ничего не знают.

— Морис! Ригелли. Ригелли знает то, чего не знают ни Гилберт, ни Лоренс, и он ничего не боится.

Коротышка чуть отодвинулся, губы его дрогнули то ли в опасливой улыбке, то ли в нервной истерике.

— Я тебя не понимаю, Кэларьян.

— Понимаешь.

— Ты, — Катарк не заметил, как привстал, готовый бросится вон из комнаты, — ты сошел…

— Он жив! — За эту гневную нотку было стыдно, но нельзя же и впрямь вот так прятать голову в песок. — Он, словно демон, Морис, перешагнул грань миров, нет, он хуже любого из айстианских демонов, потому что их не существует. А он там, живой. И он подчинил поток Темного мира.

Прикрыв глаза, Морис не слушал и лишь отрывисто мотал головой.

Кэларьяну стало тошно. Все это обрушилось на Коротышку, как на древнего старца, за которым вдруг пришел армейский рекрутер. Но, Единый свидетель, он же не одрях, не обессилел, он член Ордена и высший посвященный. Взятое обязывает однажды отдать долг.

— Морис, — Кэларьян поднялся, загораживая дверь. Налил остатки вина, откупорил еще одну таившуюся среди бумаг бутылку, наполнил чашу доверху. —Морис, прости. Ты не хочешь ничего понимать, но ты должен. — Он протянул вино.

Глаза Мориса заглядывали ему за спину в поисках выхода, но непослушные пальцы кое-как приняли чашу.

— Ты должен помочь. Пострадают люди, много людей, и они даже не представляют, с чем имеют дело и как с этим бороться. Ты боишься, что Лоренс и Гилберт продолжат свои опыты — да, они продолжат, но теперь с помощью того, кто точно знает, что делать. — Кэларьян мягко надавил другу на плечи и прислонил спиной к узорчатым панелям. — Ригелли нашел способ связаться с живыми. Пока только вспышкой, видением, но я уверен, что вскоре он сможет говорить с ними так же ясно, как говорим сейчас мы. Я слишком хорошо его знаю. Он сделал первый шаг и уже не отступит.

Морис держал в руках чашу, но не пил, губы несчастного старика безмолвно шевелились, пока не выдавили одно лишь:

— Где?

— Где он? У самой границы Темного мира, там, где души еще не забыли, кто они есть.

Морис весь как-то обмяк, ссутулился, глядя в темный угол своего убежища — он принимал новый мир. Таким, какой он был в действительности, а не за голубой стеной халцедона.

— Но… как?

— Я не знаю. — Кэларьян не врал и не увиливал. Он в самом деле не знал, как удалось Ригелли сохранить себя, побороть тягу сотни жертвенных душ, что стремились разорвать его, освободиться от связи, державшей крепче морского каната. Муки боли, которые он терпел все это время, должны были быть невыносимы.

— Мы догадывались, что, пока душа умершего не отошла далеко от границы, она, вероятно… не до конца мертва. А может, всего лишь помнит прошлое. В любом случае, она еще способна быть собой, — Кэларьян аккуратно поднял руку Коротышки, чтобы тот поднес чашу ко рту. — Все знают, что людям чудятся порой голоса умерших. Они пугаются странного звука, оклика в пустом доме, если после смерти близкого не прошло семи дней. Мы привыкли считать это ошибкой воспаленного горем разума. Но Ригелли тоже слышал их — чаще, чем другие, и дольше. Он вообще слышал поток — словно арфу со светлыми струнами. Слышал музыку сфер.

Морис поднял осоловелый взгляд от своих рук.

— Никто не слышит поток. — Голос звучал деревянно, словно его обладатель еще только вспоминал, как правильно им пользоваться. Но вопрос науки возвращал его к жизни.

— Так говорят. — Кэларьян сделал большой глоток. Корсийское разгоняло внутренний холод. — Говорят даже, что формулам резонанса можно выучиться с листа, но, Морис, мы все глухи. Никто из нас не научился бы без Ригелли — не стой он за плечом и не слушай. Однажды он сказал мне, что посвященный, хранивший записи, только зря свистел и кряхтел, а золотые нити сворачивались от этого в бесполезный клубок. Формулы расшифровал он сам. Он просто слышал, как это работает.

Вино в один присест исчезло в глотке Катарка, он подставил чашу для добавки.

— Если это правда, почему он не пытался обучить нас? Не помог?

— Думаю, он никогда не хотел нам помогать. По крайней мере, не настолько, чтобы оказаться потом превзойденным. Ненужным.

Они молча распили еще по чаше. Бутыль почти опустела, фитиль в лампе согнулся, приглушая свет.

— Что он намерен делать?

— Этого я тоже не знаю. — Вино разогрело внутренности, размягчило ком в груди и придало легкости членам. Телу надоели дрожь и страх, оно отдыхало. Кэларьян взмахнул рукой, словно ярмарочный гадальщик: — Отомстить? Забрать с собой? Воскреснуть?

Морис вперил в него пораженный взгляд.

— Невозможно!

Кэларьян закашлялся — он вступил на путь откровенности немного раньше, чем хотел. На тарелке лежали нетронутыми сыр и груши, пора сделать паузу и занять рот едой. Голова кружилась от целого галлона корсийского.

— Каков бы ни был его план, чтобы проявиться среди живых — даже видением, — душе необходимо миновать границу, а совершить это можно только через смерть. Свою или чужую. Кто-то должен умереть, чтобы мы просто увидели Ригелли. Случайная гибель или насильственная — не имеет значения. А чтобы говорить с нами или что-то предпринять, ему нужно больше.

— Я не понимаю. Как он там находится? А другие? Есть другие?

Кэларьян покачал ладонью.

— Есть. — Образ Темного мира, полного скользящих теней и звуков, возник на миг и исчез — он давно научился заглушать воспоминания о том дне. — Но они слабы и следуют за нитями потока. Поток течет сквозь Светлый и Темный мир одинаково, но дальше Темного — только в неведомое. Обратного пути нет. Жертвенные души, — он запнулся, понимая, что открывает теперь часть своей тайны, — души тех, кого Ригелли погубил, чтобы заглянуть во тьму, должны были увлечь его туда, вглубь, но он смог удержаться у грани. Это больно. Я хочу, чтобы ты понимал — они пытаются разорвать связь с ним, с его душой, для нас это было бы, как резать ножом по живому. — Видение кричащего Ригелли, раздираемого сонмом теней, не удалось прогнать так же быстро, но Кэларьян справился.

— Сколько душ с ним связано? Скольких вы…

— Он, — резко перебил Кэларьян. — Не мы. Он. — Если бы сам Кэларьян мог хоть как-то повлиять на происходящее, итог был бы другим. Единственное, что он действительно мог сделать, это позаботиться, чтобы подобное никогда больше не повторилось. Чтобы некому было это повторить.

— Скольких он принес в жертву?

— Около сотни.

Морис поежился.

— Едва ли кто-то сохранил бы ясным свое сознание. Только представь.

Кэларьян представлял, и не раз.

— Тело привыкает к боли. Вероятно, душа тоже. Он мог одолеть их только сейчас, потратив все годы на слепую борьбу.

— Не хочу даже думать об этом.

Катарк прикрыл веки, его пальцы, сжимающие винную чашу, побелели.

— Не будем. Хватит. Мне нечего больше рассказать тебе. — Точнее незачем, поправил себя Кэларьян. Пока. Он помолчал. — Но мне нужно знать больше об Ордене. Расскажи о наших братьях. Чем они живут, что делали все это время. И ты, Морис, ты. Что делал ты? — Он посмотрел наконец на Коротышку так, как тот заслуживал — с интересом друга, а не дознавателя.

— Отшельничал, — Морис охватил жестом убежище и кабинет, — писал. — Он сделал паузу. — И очень скучал по орденским встречам. Таким, какими они были раньше, до золотой гонки… до Эмилии.

Голос его стал тише, он говорил медленно, катая чашу с вином между ладоней. В дело пошла уже третья бутыль. Кэларьян кивал, ожидая продолжения.

— Я хотел вернуться к тому, с чего мы начинали. Изучать поток. Наблюдать за ним, как наблюдают за реками, не пытаясь поворачивать русла. Другие же… То, во что Орден превратился без тебя и без учителя, ужасало. Одни разговоры о смерти. О вас, об Эмилии. О том, как найти тебя. — Огонек в лампе затрещал, брызгая маслом, и по стенам побежали тени. — Как лучше напасть и как защитится. Защититься от кого — от тебя, Кэл! Потому что, — Катарк взмахнул чашей и забрызгал мантию, — ты якобы мог убить их. Только подумай.

Они выпили больше, чем следовало, но предложить остановиться не поворачивался язык.

— И на все увещевания эти безумцы отвечали, что ты… — Морис посмотрел Кэларьяну в глаза, проверяя, знал ли он. Тот кивнул. — Убил учителя.

— Из всех посвященных только ты не верил, что я к этому причастен. Спасибо.

— Само собой, Кэларьян. Само собой.

Добрый Морис. Единственный, кто не верил и кто ошибался. Кэларьян потер переносицу, голос его слегка охрип от усталости.

— Люди часто боятся тех, кто сильнее, но это привычка слабых. Искусство создано не для того, чтобы разъединять. Я всегда считал, что в Ордене мы все равны.

Катарк внимательно на него смотрел.

— Мы не были равны. — Он не боялся, конечно, и уже давно не испытывал зависти, но Кэларьян во всей полноте ощутил ту пропасть, что возникла между посвященными, когда Ригелли приблизил его одного.

Мягкие тени качались по стенам, ныряя в глубокие желобки резьбы и выплывая обратно. От нагретого воздуха и вина уже намок лоб.

— У Ордена было десять лет, чтобы отточить свое мастерство, пока я прятался и запрещал себе даже думать об Искусстве. Чего они достигли?

— Совершенства защиты. Я давно не узнаю их на дорогах Светлого мира, и никогда уже не смогу подойти незамеченным. — Морис задумался и неожиданно улыбнулся. — Богатство, которому они так завидовали, сыграло со мной злую шутку. Страх вынуждал их учиться оплетать себя нитями и ставить силки на жилах. Я же строил убежище. Начал с гроба — достать халцедон не так просто, не говоря уж об объемах. Лежал в нем, сокрытый, как никто другой, и не понимал, что становлюсь заложником камня.

— Кхм. — Кэларьян не хотел признавать, что Морис уязвим вне своей темницы и что только загнанный в угол человек учится действительно хорошо. — А мост? У них получилось?

— Да. В последний раз, когда мне что-то сообщали об успехах, Лоренс и Диодан держали мост полгода. Но это было давно. Возможно, сейчас они постоянно слышат друг друга.

Это было действительно сильно. И осложняло контакт. Стоит Кэларьяну подобраться к одному из них, второй тут же узнает.

— А другие?

— Неизвестно. Они всех заставляли учиться, но, кроме Гилберта и Энасиса, мало у кого получалось.

Еще бы. Постоянно держать мост из золотых нитей, не входя в Светлый мир, очень сложно и требует вливания многих сил. Заставь кого-нибудь из слабых посвященных не отпускать такую связь — чего доброго его затянет поток.

Кэларьян потер украшенный бок чаши. Смерти братьев они себе позволить не могут. Не так много людей способны пополнить ряды Ордена. Стоит надеяться, что помимо талантливой четверки, никто больше друг с другом не связан.

— Аларий исчерпался так, что провел три месяца в постели, другие не желали себе такой участи. Если бы не многолетняя работа с травами, он вообще бы не оправился. Я до сих пор считаю, что он ближе всех подошел к тому, чего так жаждет Орден. Им стоило бросить все силы на идею о сродстве свечения камней, растений и животных. Свет крови Алария чист, как у ребенка, представляешь? Он переживает нас всех вдвое.

Кэларьян кивнул. Это все хорошо, но не так важно. Переживи Аларий весь Орден — он не сможет докопаться до секретов смерти. Способней Мориса, но такой же осторожный, он не опасен.

— Лоренс приказал ему бросить лекарскую практику. Эйнхард и Энасис тоже оставили свои труды, а те, кого ты не знаешь, приходили, чтобы заниматься уже только Темным миром и ничем иным.

— Лоренс прекратил работу Эйнхарда? — Старый богослов изучал связь вибрации нити и ее, так сказать, наполнения — намерений того, из чьего свечения она исходит. — Странно. И хорошо. Мне кажется, в этом было какое-то зерно. Не хотелось бы, чтобы Орден понял нечто, способное им помочь.

Морис лишь руками развел. Даже Ригелли не ценил эти исследования, но Кэларьяна они всегда увлекали. Нити молитв и проклятий отличались не только внешне, но и внутренне, однако на таком мелком уровне, что просто так не разглядишь.

— Моей же работе… — продолжил Морис, но запнулся, неуверенный, что ему вообще осталось место в этом разговоре. Кэларьян сделал подбадривающий жест. Он несправедлив к старому другу. — Моей работе мешать перестали, так что я собирал комментарии к «Началам природы». И… разнес их в пух и прах.

— Ты закончил «Иное узрение Начал!» — Искренняя радость была Морису подарком, он слегка порозовел и заулыбался. — Но… никто в Торпе не знает. Ты не представил труд в Гильдии?

Катарк сделал неопределенный жест. Морис, бедный Морис! Как и встарь, не может оценить свою работу, боится провала и вычитывает все по буквам, прежде чем кому-то показать.

— Есть сомнения. Трудно спорить с Хидеусом, если не можешь разглашать тайны Ордена. Не знал, как вывернуться. Вот, послушай, — он зашарил в стопке черновиков под бутылями.

Кэларьян дал ему эту передышку. Пусть расскажет. Гораздо больше, чем выспрашивать о каждом шаге посвященных, ему хотелось знать, как Морис обошел признанного классика, не раскрывая тайн светлого потока, хоть он и не мог теперь позволить себе увлечься диспутом. Не сейчас. Сейчас он просто даст Катарку успокоиться, а после узнает все, что тому известно о Лоренсе, Гилберте, Диодане и прочих. Каждую мелочь.

— Хадинус, хитрец, играет словами вместо поисков смысла. Сигнатурное сродство вещей — он смотрит на форму, а не на содержание… — Морис говорил, и глаза его оживали, плечи расслаблялись, сбрасывая непосильный груз.

Кэларьян откинулся на спинку стула. Представил на миг, что они встретились, чтобы обсудить труды Мориса, а не планы Ордена. Вино было прекрасно, сыр тоже — кье за головку, не меньше, — такой даже у Торпийского герцога лежал только на высоком столе. Можно ведь немного пожить той жизнью, что была бы у них без Ригелли?

Сахарные груши исчезали с тарелки одна за другой, убежище перестало казаться клеткой, превратившись в уютную берлогу ученого. Кэларьян слушал.

Еще немного и он вернет беседу в прежнее русло. Еще немного.

Глава 9. Немая тропа. Часть 1

Над ручьем кружилась мошкара, но свежий дух с воды смягчал дневной зной. Расседланные Харика и Джина щипали сочную траву, из пузатых корзин пахло сыром и финиками, светились на солнце перья стрел, утыкавших мишени, как ежовые иглы.

Бренельд сбежал на ручей от своего Совета, громыхавшего с самого утра бранью и угрозами, а Ригебальд постарался, чтобы побег этот превратился в подобающий королю выезд. Не только в замке, уже и в городе шептались, что видят его скитающимся по окрестностям без должной свиты и без цели — это нужно было прекратить.

В теньке под редкими деревьями расположились шетридские слуги с припасами, ждал своего часа менестрель, отдыхали ловчие, — подальше от господ, чтобы не мешать и не слушать лишнего. Рядом с Бренельдом и Ригебальдом только клекотали соколы на вбитых в землю насестах и лежали не поработавшие и трети положенного луки. Бренельд от жары размяк и по мишеням попадал плохо, тонкая рука на тетиве дрожала от малейшего напряжения, а взгляд, прежде чем найти цель, бессмысленно скользил по траве. Настроение его от выстрела к выстрелу все больше портилось, а не позволять таким вещам влиять на себя он, как выяснилось, совсем не умел.

Ригебальд стрелял на вид ничем не лучше, выбирая себе тайные цели: на ладонь ниже уже попавшей стрелы, на две левее, — но сегодня даже чужие «промахи» не утешали короля. Для того, кто мало в этом упражнялся, Бренельд стрелял хорошо, но не так, как хотел бы, и настроение его окончательно пришло в упадок.

Он заявил, что устал, повалился на траву, и напился бы уже вина, если бы Ригебальд не разбил весьма удачно один кувшин. Оставшегося не хватило, чтобы двоим молодым мужчинам прийти в мятое состояние. Но лень накатила все равно, уже по какой-то привычке, просто потому, что Бренельд все бросил. Ригебальд в жизни столько не ленился, как рядом со своим королем.

Ветер принес запах луговых цветов и охладил лоб, кружевная тень от листвы запрыгала по лицам. Бренельд закрылся рукой от солнца, губы его беззвучно задвигались. В последние недели, если был трезв и думал, что на него не смотрят, он без конца повторял свою клятву. До торжественной коронации оставалось четыре дня.

Ригебальд достал из корзины ломтик твердого сыра, растянулся на земле, подложив под голову свернутый плащ, и попытался хоть как-то расслабиться. Не мешает немного отдохнуть и просто поглядеть в небо, вдали от духоты и шума — в Королевском Совете третий день шли баталии вокруг Дерла, богатого герцогства Лотпранда, перешедшего Короне вместе с опекой над его младшей дочерью.

Старшая, Анесса, была замужем за мальчиком одиннадцати лет и ждала его готовности осуществить брак, отец супруга, местный барон, был верным сподвижником Вилиама. Как славно было бы, получи он Дерл. Еще один сторонник в лагере против Хеймдала, да с такими ресурсами. Вдове Лотпранда отошла всего лишь ее вдовья доля, какие-то поместья без единого замка — никакой подмоги для партии Фронадана. Хотя какая подмога могла быть от этой тихой набожной женщины.

Ветерок пробежал по траве, принеся долгожданную прохладу. Соколы крутили головами в расшитых кожаных клобучках, мягкий говор слуг вдалеке сливался с журчанием ручья.

Бренельд шарил в корзине у себя за плечом, и, хотя там оставались еще приправленные языки и дорогой, в пряных травах, сыр, рука его не находила искомое. Наконец он лениво перекатился на живот и откинул плетеную крышку. Среди сбрызнутых водой листьев не осталось ни одной ягоды черешни. Ригебальд махнул рукой своему слуге и тот побежал с ним с новой корзинкой.

— Светлая какая-то, — нахмурился Бренельд, оглядывая подношение. — Кислятина.

— Это «медовая капля», из Мелата. Попробуй.

Чтобы в запасах к поездке с королем оказалась кислятина — ну нет, от кислятины король делается капризен и несговорчив, а радуется только сладкому, и тогда от него можно ждать хоть какой-то разумности. Порадовать его было просто.

Будь так же просто с Дерлом, Совет не превратился бы в торжище, где под маской заботы о королевстве каждый тянул одеяло на себя.

Ригебальд подождал, не нашел ли Бренельд силы, чтобы продолжить стрельбу, но тот лишь удобней улегся, роняя ягоды из набранной сверх меры горсти. Если бы Сейтер не устроил жизнь в Гретте, как в походном лагере, где мужчинам и мальчикам положено самими одеваться и седлать лошадей, он бы, наверное, позвал пажа класть лакомства себе в рот.

Запах мяса из разворошенной корзины дразнил аппетит. Ригебальд достал тонко нарезанный говяжий язык.

Дерл связывал старые земли Саврайсов на западе и те, что присоединили к Ледарии Вилиам и его отец. В этом буфере, как в центре паутины, сходились торговые пути с севера и востока, а герцог Дерласский соперничал богатством с Короной. Трудно было найти более надежного держателя, чем Лотпранд, никогда бы не направившего эти ресурсы против Вилиама.

Однако теперь Лотпранд мертв, его дочь обручена с ребенком, а герцогство дается только тому, кто служит Короне с мечом в руке. Все знали, что лену этому суждено стать наследственным, если род Лотпранда не оборвется, не угаснет, как случилось с прошлыми герцогами при прошлых Саврайсах. Адемар полностью одобрял его выбор породниться с добрым бароном Эдредом, и назначил Дерл наследством Анессы, вот только и Адемара уже нет, и наследники слишком малы, чтобы сохранить за собой такой лакомый кусок. Кусок этот манил охотников до легкой наживы. Дерл уже давно не пограничная марка, не так важно, хорош ты или плох с мечом в руке — сиди да собирай таможенные пошлины с торговцев.

Бренельд покачал в воздухе горстью черешни и удовлетворенно кивнул, мол, сладко, хорошо, и снова закрыл глаза. «…Обязуюсь хранить и защищать…», — едва расслышал Ригебальд тихий шепот. «…народ и святую церковь… и творить суд в милости…» Он произносил это не как королевский обет перед вассалами, а как что-то личное. В этом была надежда. Юноша, носивший корону, пытался найти в себе мужчину, способного эту корону удержать.

Ригебальд закинул руки за голову и принялся следить за пичугой, скакавшей наверху по веткам.

Барон Эдред прибыл в Хаубер просить короля последовать воле Лотпранда и передать Дерл во временное управление ему, или оставить герцогство под королевской опекой на те несколько лет, пока дети не вырастут. Едва ли он ожидал такой грызни там, где исход дела казался довольно очевидным, а еще меньше — заявлений, что ребенок в этой паре только его сын, а Анессе четырнадцать, она взрослая леди, и неосуществленный брак с ней еще можно расторгнуть.

На этом месте Совет взорвался криками и упреками, превратившись в базар — не только шумом, но и откровенным торгом за то, кто мог бы предложить Анессе сыновей постарше, а королю — налог за вступление во владение Дерлом побольше.

Посреди этого шума Бренельд просто встал и ушел, отговорившись каким-то недугом столь тихо и невнятно, что вряд ли его кто-то расслышал. Замешательство, охватившее при этом Совет, продлилось недолго. Хеймдал махнул рукой Бодвину, Главному писарю, и снова взялся за свои аргументы — в конце концов, Совет имел право вести обсуждения и без короля, если тот давал разрешение.

Хеймдал дал себе разрешение сам. Как бы ни протестовал Бодвин, грызня покатилась по проторенной колее. Никто другой не противился: ни Фронадан, ни сам несчастный Эдред, — всем было ясно, с кем они по-настоящему имеют дело. А не будь сын Хеймдала еще младше супруга Анессы, он бы сам получил Дерл на блюдечке.

Теперь со всей злостью, на которою способен человек, упустивший желаемое, он настаивал на своем протеже — Видгаре, пригретом потомке давно обнищавшего рода. Видгар всем ему обязан и во всем потакает. А того, чего на самом деле желал Хеймдал, он уже никогда не получит. Помолвка его сына с маленькой дочерью Сейтера должна была открыть тагарцу дорогу в королевскую семью, а обернулась вместе с Сейтером прахом.

Что было на Совете дальше, Ригебальд не знал. Он выскользнул в другую дверь сразу за Бренельдом, оставив Фронадана в одиночку сражаться за барона — ему это было несложно. Сложным было лишь то, что голос валленийца в этом деле был голосом законности и традиции, и ничем более, но принимался Бренельдом, как всегда, за упрямство и желание досадить ему лично.

Упрямец и других меряет по себе. Бренельд не глядя мог отдать Дерл тому, кто меньше всего нравился кузену. А никакой тайны в этом не было — Фронадану не нравился любой из сторонников Хеймдала, уже собравшего под свои знамена самых беспринципных, самых равнодушных к будущему Ледарии баронов.

Короля Ригебальд нашел в конюшне седлающим Харику, намеренным бежать от проблем и от советников куда подальше. Делая вид, что не было никакого Совета, что прямо сейчас там никто не кричит друг на друга, шетридец предложил махнуть к Ольховому ручью, взять с собой соколов, вино и фрукты, и гонять вдоль берега хоть до самого вечера.

Бренельд просветлел, загорелся; слуга, что всегда ходил за Ригебальдом, полетел за едой и за ждущими наготове ловчими. Слуга Хеймдала, что ошивался тут же, получил тумаков, и тагарцев созвать не успел, так что спасаться от хлопот с королем вновь отправился исключительно шетридский караван, всякий раз собиравшийся из ниоткуда словно по волшебству.

По волшебству же в караване этом царило веселье, никак не подходящее тому, что творилось в замке, и Ригебальд был благодарен слугам за то, что они могут развлекаться вполне искренне, пока сам он кусал губы, чтобы не греметь проклятиями в адрес Хеймдала. Хрупкое доверие, что установилось между ним и Бренельдом, держалось на безумном порядке.

Существовало словно два Ригебальда, два разных человека, которых волновали совершенно разные вещи. Первый радел за Ледарию, отстаивал в Совете права лордов и общин, дарованные еще Гарольдом Великим, не говоря уже о статутах Вилиама.

Второй готов был бросить все Советы и права ради соколиной охоты, и только этот второй был Бренельду другом.

Они с трудом уживались в одной душе, эти двое. Первый временами брал верх. Даже тогда, когда для сохранения доверия лучше было молчать. Но тяготы Ледарии не давали этому первому чувствовать свою совесть чистой.

Ригебальд взмахнул рукой, отпугивая от корзины назойливую осу.

— Ты же не собираешься расторгать брак Анессы? Это не по-айстиански. И отец Арвельян будет против.

— Что? — Бренельд выплыл из зеленой травяной глубины, где пребывал в тишине и покое. — Да у меня голова разламывается от этих склок. Какое тебе дело? Или, — он приподнялся на локте, шея его вытянулась, как у пеночки, готовой сорваться ввысь при малейшей опасности, — ты сам хочешь Дерл?

Птичий этот взгляд говорил, что Совет довел короля до предела, в глазах его мелькнуло выражение, с которым он легко записывал людей во враги и ни разу больше не подпускал к себе близко. Ригебальд поспешил отмахнуться:

— Я не хочу, чтобы он достался человеку Хеймдала. Хватит с него, правда.

Он улыбнулся и даже фыркнул с самым непринужденным видом, как будто желать Дерл было чем-то мелким и недостойным.

Нет, желать и просить было нельзя, нельзя даже благо Ледарии прятать за личные просьбы — так он просто превратится в одного из прочих, встанет в ряд просителей и желателей, скопившихся у трона в таком количестве, что не различишь живого человека.

Бренельд еще миг или два смотрел подозрительно, взвешивал его слова, а потом, расслабившись, плюхнулся обратно.

— Опять эта ваша борьба… Что вы там не поделили?

— Не поделили?

Нет, он все же принимает его за хапугу. Бренельд думает, что он, как и все, гонится за землями и привилегиями. Ригебальд чувствовал, что закипает, но ничего не мог с собой поделать. Лицо Хеймдала, певшего хвалу своему пособнику на Совете, как живое, встало перед глазами.

— Да он один делит Ледарию вдоль и поперек. И загребает лучшие ее куски. Неужели нет других достойных баронов?

Все, что делал этот человек, окружалось ореолом благодарности за спасение, за вызов Сейтеру. Но как можно было до сих пор не понять его цели? Вечных долгов не бывает. А тагарец собирался выдоить Ледарию досуха.

Приложив к глазам ладонь, Бренельд щурился на солнце, с лица его сошло обычное выражение нытья и усталости:

— Что он у тебя увел? И что ты хочешь взамен?

Он был серьезен, демон его побери. Серьезен в том, чтобы раздавать милости, ни во что не вникая, лишь бы от него отвязались. Что останется тогда от королевского надела, от казны Ледарии? Боже.

Ригебальд хлопнул ладонью по земле.

— Он не у меня увел. У Короны. У тебя. Да он тебя топит!

Повисла звенящая тишина. Ригебальд отвернулся, ругая себя последними словами, разве что оплеуху себе не дал — так безрассуден был взрыв против королевского любимца. В чем причина этой болезненной привязанности?

— Дело не в этом.

Ответ прозвучал так тихо, что ожидавший ссоры шетридец не разобрал слова. Он посмотрел на Бренельда, не уверенный, что не ослышался. Король мучил травинку, скручивая стебелек между пальцев.

— Просто он… Он понял кое-что. И…

Он замолчал, словно не хотел выдавать тайну. Какая-то мука проступила сквозь извечное недовольство и раздражение, что-то более глубокое, чем сиюминутные чувства, сменявшиеся в душе Бренельда так же быстро, как весенние облака.

Ригебальд прикусил язык, боясь спугнуть эту перемену, ожидая чего-то, что никак нельзя было испортить. Пауза затягивалась, одна за другой травинки отрывались от корней и отлетали прочь.

— И…? — Рискнул он наконец.

Бренельд выкинул последний стебель и повернулся на бок, вновь принимаясь за черешню. Нахохлившийся, он походил не на короля, а на мальчишку, попавшего в переплет.

Ригебальд цапнул из корзины ягоды и закинул в рот, не чувствуя вкуса.

Не было смысла расспрашивать, пытаться что-то выяснить, давить. Стоило только надавить на Бренельда, как тот обрывал все связи, лишь бы не получать упреков, жалоб и, самое печальное, советов.

Удержаться от последних было сложнее всего. Именно советов ждали от него и Фронадан, и Главный писарь, но советы разрушали то, что худо-бедно удавалось построить развлечениями в компании наиболее легкомысленного из двух Ригебальдов.

Нет, он, конечно, нашел некий выход. Странный выход, что заставлял ощущать себя юродивым у собора святого Вистана — тот приставал ко всем прихожанам, умоляя объясниться с человеком, которого не было рядом. Каждый раз, как на Совете нужно было что-то донести до Бренельда, Ригебальд обращался не к нему, а бросал обвинения Хеймдалу. Спорил с ними до хрипоты, ругался, зарабатывал ненависть фаворита и его союзников, но — спорил, чтобы Бренельд услышал хоть что-то, отличное от песен этой шайки.

Тагарец же давил на Бренельда без всякого стеснения. С холодной гипнотизирующей улыбкой объяснял, что тому нужно делать, глядел в упор, как заклинатель змей с островов — под этим взглядом король не мог и рта раскрыть.

Ригебальд на него не смотрел. Держался что есть мочи, аж шею ломило, но не смотрел. Не искал ни малейшей поддержки и никак не выказывал недовольства, если Бренельд подписывал очередную конфискацию и очередной навет. Один такой взгляд, всего один раз, когда за столом Совета он напрямую высказал Бренельду свои доводы, чуть не положил конец охоте, скачкам и едва народившемуся союзу.

Совет завершался, лорды покидали зал, Ригебальд переступал порог и уже где-то там: в коридорах, в садах и конюшнях, — встречал короля так, будто не орал только что на его советника, будто вообще не интересовался Ледарией. Выезжал с ним на турнирное поле, стрелял по мишеням, пил и про себя молился, чтобы все услышанное в спорах отложилось в этой голове, между холеными кудрями. И на каждом новом Совете слушал, подмечал, узнавал в одном-двух вопросах свои слова.

«Откупщики не слишком усердствовали в сборе налогов с Батли?»

«Вот эта хартия не настроит против Короны гильдию сукновалов Мирванда?»

Хвала Единому. Два умных вопроса в неделю. Это уже больше, чем было на устах Бренельда за все годы, что он его знал.

Ригебальд выбросил черешневые косточки. Отдых не приносил покоя, лень растравила душу, мысли бегали по кругу. Хеймдал выжимал все соки из страны, словно коршун, терзающий добычу, от которой уже остались лишь клочья и кости.

Он повернулся к королю. Тот жевал сливу из королевских садов Плагарда, покачивая в воздухе ногой.

— Бренельд. Хеймдал трудится не ради Ледарии, а только ради себя. Каждый божий день он попросту обкрадывает казну.

— Оставь. — Усталость Бренельда была неподдельной. — Он имеет право быть недовольным.

Ригебальд сел.

— Чем он может быть недоволен? Ты осыпаешь его благами и милостями, каких не видывал ни один барон за последние сто лет.

— Он понял…

— Что понял? — Слова вылетали против воли, как стрелы из натянутого лука. — Что может отхватить еще больше, но недостаточно ловок? Что пора вытрясти из тебя последний шенк?!

Бренельд зажмурился и выпалил:

— Он понял, как рисковал, помогая мне! — Тонкие губы сжались, белея. — Что только милостью Единого этот порыв не привел его к смерти.

Ригебальд не находил, что ответить. Сила чувства в этих словах была настоящей — не страх перед тагарцем, как уверяли многие, а действительная благодарность.

— Но ведь… — начал он, собираясь, как на посвящении, повторять очевидные вещи: риск — рутина для рыцаря, бояться смерти постыдно, а правое дело — достойный повод эту смерть найти, — но Бренельда уже несло дальше:

— Он мог дождаться Валлени. Мог укрепиться в башне. Мог не испытывать судьбу, но он, он пытался меня вытащить, и… Если бы мы проиграли, я стал бы, — он запнулся, — его приговором. Сейтер принял бы корону. Он не прощал, когда ему мешали. Хеймдала ничто бы не спасло, убеги мы хоть на край земли. Я — не спас бы.

Ригебальд до крови прикусил губу, чтобы не разразиться новой тирадой в адрес тагарца. Хитрая тварь! Как можно было думать, что они проиграют, когда валленийцы уже были у ворот? Вместе с тагарцами их было больше, чем союзников Сейтера. Страх пережитого лишил Бренельда способности здраво мыслить. Любые доводы он принимает за утешения, которыми потчуют чудом спасшихся, чтобы те не приходили в ужас, вспоминая, как близка была смерть.

Хеймдал наверняка лишь поддакивает этому страху. Врет, что жизнь их висела на волоске, что Фронадан никак не успевал помочь, что битва в саду королевы шла не в их пользу. Когда одно только его собственное предательство уже лишило Сейтера шансов на победу.

В пальцах затрещали разрываемые стебельки тысячелистника. Доказательства были тут бесполезны. Доказательства король уже слышал, но не слушал.

— Граф Тагар очень силен. Он смог бы постоять за себя.

— Вот именно. За себя. — Бренельд начинал злиться, как любой, кто не готов сменить привычный взгляд на правильный. — Вместо этого он стоял за нас обоих.

Ригебальд покачал головой. Как разрушить чью-то признательность, убеждая, что это во благо?

— У тебя совсем не оставалось людей. Сильный обязан помогать слабому.

— С чего? — Бренельд швырнул в траву сливовую косточку, он не желал быть убежденным.

— С того, что может. А Сейтер…

Шетридец осекся и замолчал. Меньше всего Бренельду нужно было знать, о чем он сейчас думал.

«Едва ли Сейтер хотел его убить».

Желанию этому верили все, особенно те, кто был в Хаубере в ночь неудавшегося переворота. Но, как бы ни был Сейтер равнодушен к судьбе старших братьев, с Бренельдом он всегда носился, как с собственным сыном. Убить? Только если гневные приступы превратились у него в настоящее безумие. Впрочем, история старшей ветви Саврайсов уже знала отцов, погубивших своих сыновей. Кровь, которой Сейтер так гордился, свела его с ума.

—Поражение ломает гордецов. Сейтер потерял всякий разум.

Король крутил на пальце тонкое кольцо, не поднимая головы.

— Он всегда меня ненавидел.

Смотреть на него было жалко. Ригебальд стиснул зубы.

— Демон меня побери! Чего бы я не отдал, чтобы быть здесь в ту ночь!

Он встал и стянул с себя сапоги.

— Так. Ты как хочешь, а я если не нырну, то спекусь.

«Или лопну от злости», — добавил он про себя, хотя вся злость уже куда-то испарилась, оставив только липкую беспомощность. Ее нужно было смыть. Нужно остудиться.

Вода в бойком ручье никогда не прогревалась, вместе с течением уносились постепенно и тяготы дня.

Ничто не выстроишь разом. Этот день закончился ничем, но наступит новый, соберется Совет, снова будут распри с Хеймдалом, и снова Ригебальд станет вкладывать в свои речи не только гнев, но и зерно разума, ожидая, что оно упадет на благодатную почву. Что ж. Если нужно, он будет делать это хоть до скончания века.

Потому что сдаться значит отступиться не только от присяги Короне, но и от этого понурого юноши на берегу, способного, в конце концов, когда-нибудь выпрямить спину.

Глава 9. Немая тропа. Часть 2

Небо едва посветлело и темень еще не рассеялась, когда проснулась охотница — раньше, чем должна была. Только что она лежала тихо, как вдруг подскочила и завертела головой в поисках врагов. Карланта тоже вскочила, и тут же крепко обняла ее, как напуганную ездовую, но что хорошо для собак, то плохо для едва проснувшихся людей — Симель чуть не врезала по заботливым рукам, и ей потребовалось еще несколько мгновений, чтобы понять — она в безопасности.

Лошади дремали под деревьями, поля пустовали, стояла тишина. Даже плеска воды не было слышно — они отошли от ручья локтей на четыреста, чтобы не попасться, если деревенские все же снарядили погоню.

Уговорам отдыхать дальше Симель не поддалась, сказала, что теперь не уснет и будет сторожить до отъезда. Что ж, Карланте и самой нужен отдых.

Как бы ни хохорилась она, что может всю ночь не спать, на деле-то чуть не заснула: безмолвная Песнь для короля уже по-настоящему звучала в ушах, глаза видели золотую тропу в небе, — но она вовремя спохватилась. Только раз засни в карауле, и охотники потеряют к тебе всякое доверие, да и сам себе больше не доверишься. Все-таки Песни требуют большего уважения, чем попытки исполнить их любой ценой и любым образом. Духи за такое наказывают. Духам свое время, живым — свое, впереди долгая дорога, а по небесной дороге от погони не уйдешь.

Карланта свернулась клубком на своем плаще. Тому, что люди из деревни пустились в погоню, она не верила, — их ли это дело, в чем виновны чужаки другого племени, — но само знание, что враги принца Адемара могут до сих пор идти по следу, заставляло сердце стучать быстрей.

Эти мужчины, что пришли на мельницу, умерли все. Но Симель сказала, есть другие. Она умна, эта южная охотница, да и по рассказам дедушки врагов у принца было без счету, правда не своих, ледарийцев, а воинов чужих народов. Хотя, если подумать, дедушка никогда не называл Ледарию одним народом, и даже наоборот, говорил, что король собрал под своей рукой несколько племен. Так что, кто был для Адемара своим, Карланта до конца не понимала.

Симель смотрела на нее осоловевшими глазами и куталась в глорпскую шубу. Карланта крепко сомкнула веки. Им обеим нужны силы, глупо будет потратить время впустую и не поспать.

Вопреки ожиданиям, сон забрал к себе быстро, сказались страхи дня и усталость. После нескольких вспышек и рывков, похожих на бег сквозь метель, она очутилась на льду озера в родном Глорпасе — который раз за эти три месяца. Рядом не было ни глорпов, ни собак, на берегу вместо руин Хорна стояла мельница. Что-то невдалеке нарушало эту бесконечную белизну, и она хорошо знала, что — среди колючих торосов кипел пузырями черный провал. На его краю билась лошадь.

Карланта не хотела, но все равно оказалась у проруби. В этом сне хочешь не хочешь видишь то, что накрепко впечаталось в память, и даже убежать нельзя — попадешь к воде снова.

Она уставилась в прорубь. Из темной глубины поднялось лицо, светловолосое, ясное, но уже отмеченное тенью смерти. Рука Карланты потянулась помочь — ровно так же, как было в реальности. Но теперь, в отличие от предыдущих снов, лицо это начало быстро темнеть и скалиться, поросло черной бородой. Огромная ладонь взметнула фонтан брызг и схватила Карланту за сапог. В руке у нее появилась стрела, одна единственная, а лук валялся далеко в стороне.

Карланта сжала в кулаке тонкое древко, замахнулась, ударила по косматой голове, но острый наконечник не причинил наемнику никакого вреда. Огромное тело выползало на лед, у него было больше рук, чем положено человеку, и все они тянулись к меховым сапожкам.

Сердце, кувыркаясь, пустилось вскачь, сон превращался в настоящий кошмар. На льду ворочалось чудовище, черное и многорукое. Паника сжала горло, когда это чудище с человеческим лицом оскалило зубы, но в тот же миг ее вдруг потянуло наверх, словно кто-то большой и добрый взял, как в детстве, под мышки.

Тело потеряло вес, Карланта бросила стрелу и вцепилась в уздечку тонущей лошади. Сила, поднимавшая ее, без труда подняла и лошадь. Та успокоилась, перестала молотить ногами и полетела так изящно, будто лошади всегда летают по небу и для них это самое обычное дело. Карланта радовалась. Не придется той снова тонуть, не виновата же лошадь, что привезла на север убийцу.

Извернувшись в воздухе, она попыталась опуститься в седло, но не удержалась — обе они с кобылой парили над землей без тяжести. Обхватив широкую теплую шею, Карланта рассмеялась — вот если б скакать так в реальности! Никогда не отобьешь себе зад.

Лед внизу пропал, исчезла мельница, тревога растворилась в сером мареве пустоты. Скучное безмерное пространство, спокойное, безопасное. Среди серости мелькали изредка какие-то маленькие светлые пятна, а внизу расплывалось одно большое, темное, как та чернота, из которой являлся Итан.

С той ночи в Левенби он ни разу к ней не приходил. Отец тоже не пришел, хотя Карланта сыграла призыв его души со всей возможной искусностью и даже выждала неделю без просьб к Илготу, чтобы он не счел ее слишком наглой. Все впустую. Но ведь юг — это земли, где мертвые слышат живых. Как иначе она могла говорить с Итаном? Ответов на этот вопрос было два: либо Итан еще жив и не ушел тропой предков, — но это маловероятно, — либо абсолютно все глорпские Песни нуждаются в правках.

Чего она, в общем-то, ждала? Южные духи и южные Защитники говорят на другом языке и просить их нужно не так, как в Глорпасе. Вот только как именно, с того раза, когда Итан исправил Песнь для дедушки, Карланта так и не разобралась.

Стоило лишь подумать об Итане, вспомнить золотой поток, над которым они вместе трудились, как черное пятно внизу взбаламутилось. Распухло, зазмеилось, выбросило гибкие щупальца. Воздух истончился и перестал держать. В один миг Карланта с лошадью рухнули так, что желудок подскочил прямо к горлу, но не ударились, а покатились по черноте, как по натянутой шкуре.

Пятна и тени мелькали в бешеном круговороте, через пару десятков кувырков шкура кончилась и Карланта приземлилась головой в темный пол.

— Это было красиво, девочка.

— Не уверена. — Она встала, обнаружив рядом знакомый силуэт в балахоне. — Это было нелепо.

На усталом лице Итана сквозь обычную тень боли проступила улыбка. Спрятав руки в широких рукавах одеяния гильдии философов, он смотрел, как она пытается удержать свою лошадь. Не собираясь оставаться, та сделала мощный скачок, взлетела и растворилась во тьме.

— Не твое прибытие, нет. Дорога в небе. Светящаяся жила.

— А. — Гордость за свое мастерство перевесила разочарование от потери кобылы. — Тропа предков. Вы видели?

— Конечно. Такой широкий поток. Заливал весь горизонт.

Итан выглядел куда более здоровым, чем раньше. Лицо уже так страшно не кривилось, вдоль висков крутились бледно-желтые ниточки, напоминая те, что сотворила Карланта, только совсем худосочные. Темные потоки привычно струились вокруг, не пытаясь превратиться в кресло. Сегодня Итан будто не хотел — или не мог — оставаться в покое и неспешно прохаживался из стороны в сторону. Про поток он, конечно, выдумывал, льстил. Может, пытался извиниться за прошлую грубость?

— Нет же, тропа была узкая. Душам не нужна широкая.

Хотя, если подумать, до неба ведь довольно далеко, а издали любая тропа кажется узкой, даже от стада оленей.

— Вы откуда смотрели?

— С самого ее конца. Встретил бы тебя, поднимись ты наверх.

Карланта пожевала губу. Итан рассматривал ее, вышагивая по бархатной тьме, — испытующе, как Старейший перед посвящением во взрослые люди. Он разбирался в золотых потоках.

— Вы короля должны были встретить. Я, правда, Песнь восхождения еще не исполнила, так чтобы правильно, громко. — Стыдно признавать, как плохо она следовала обряду, но мешали тому вовсе не лень, а шум и суета торгового каравана. — Не смогла.

— Король? Ну что ты. — Итан взглянул куда-то в черноту, как глядят иногда в бескрайнее небо. — Прошло уже столько времени. Мы пересекаем границу очень быстро, намного быстрее, чем думаем.

Карланта смерила его внимательным взглядом. Все сходилось к одному, пора было выяснить, права она или нет.

Не особенно заботясь о том, грубо это прозвучит или нет, она заключила:

— Вы — мертвый.

Итан развел руками и печально вздохнул, но в глазах его затанцевали смешинки. Не поддаться этой улыбке было сложно — хорошо, когда душа легка и не печалится о своей смерти.

Карланта размышляла. Угадала она верно, но ведь это ничего не объясняло, а только порождало новые вопросы. Она сложила на груди руки, как дедушка, решавший трудную задачу.

— Но вы здесь, в срединном мире, и без Песен призыва. — Темные глаза продолжали следить за ней. — Только я вспомнила ваше имя — и вы пришли. Значит, южный Защитник Девин Айст намного сильнее Илгота. Верно? Это он приводит сюда вашу душу?

Пальцы Итана сотворили в воздухе какой-то непонятный жест.

— Он бы не стал. Но на юге, девочка, и правда больше силы. И в дудочке, и в тебе.

Вот насчет последнего Карланта сильно сомневалась. С тех пор, как она покинула заснеженный Торп и продвигалась на юг, казалось, будто она играет только для себя, а не для духов. Шумная, жаркая южная жизнь поглощала Песни, как нагретая скала воду — быстро и без всякой надежды на всходы. Тот единственный раз, когда Итан помог Песни для Кэларьяна стать яркой и сильной, лишь заставил ждать большего и от других Песен, но никаких доказательств их силы не было видно.

— Не знаю, слышит ли отсюда гэрку Илгот. И не знаю, понимают ли меня местные духи. Может быть…

Она осеклась. Перед внутренним взором пронеслась вдруг вся вчерашняя погоня, помощь хозяина таверны, мгновения, разделившие неминуемую гибель и удачу, просвистевшая рядом с виском стрела, Симель с мечом.

Карланта улыбнулась.

— Понимают. Точно понимают.

Иначе как бы они с охотницей остались в живых?

— Конечно. — Для Итана в этом не было ничего удивительного. — Когда все делаешь правильно, получаешь нужный результат. — Он показал на свой бледно-золотой венец из нитей Песни очищения. Те выглядели жидковато, Песнь Карланты была куда ярче и гуще, но все-таки исцеляли боль.

— Я делаю правильно. Так, как научил отец, а его — его отец. Вчера духи слышали меня. Но призыв… призыв души не сработал. Я играла, но отец не пришел. Звучали все Песни ветра и Песни плача, я даже поменяла имя Илгота, — она зажмурилась, не зная, не оскорбила ли всех духов и богов своим святотатством, — на имя Девина Айста. Но это не помогло.

Итан наклонил голову, заинтригованный. Движения уже не мучили его так сильно, а лишь отзывались короткими гримасами.

— Призыв души, значит? Песни, духи и боги. Как это устроено?

Теперь он смотрел по-другому, не холодно, а цепко. Так смотрел дедушка на глорпов — жадно, как охотник с ловушками из перьев и пергамента. У Итана подобное выражение мелькнуло лишь однажды — когда Песнь впервые сняла боль. В остальном он считал, что умнее всех прочих.

Карланта выпятила грудь. Не все, ой не все знает этот хвастливый философ!

— Дедушка написал о призыве большую книгу, — важно заметила она. Впрочем, книга вышла не такая большая, как другие, а душа Итана не имела никакой возможности когда-либо ее увидеть. Если уж рассказывать, то по-честному.

Она прокашлялась.

— Песни зовут душу из мира духов. Лучше всего их слышно в День Встречи, раз в год, тогда же, когда душа покинула тело, и все в мире становится на те же места. За день до или после слышно чуть хуже, через неделю еще, а дальше совсем плохо. Звать нужно так, — она подняла палец, подражая Кэларьяну, — чтобы душа не осталась среди живых, не запомнила дороги. Ветер должен подхватить ее в мире духов, пронести мимо зовущих и доставить обратно.

Прописные истины кончились, настал черед ошибок. Карланта сдулась.

— Конечно… Конечно, мой призыв вышел не совсем уж правильно. Не так вежливо, как нужно, как было бы дома. В караване ехало очень много людей, все шумели и ругались, а на ночевках запрещали играть, — она видела, что уже в середине речи Итан поскучнел и поднял руку, но лишь ускорилась, — и День Встречи отца давно прошел, и, наверное, нельзя желать, чтобы духи когда попало откликались на просьбы, но вы-то пришли, и сегодня, и месяц назад, и два, и я подумала, что на юге…

Итан терпел, а потом резко махнул ладонью, заставляя умолкнуть.

— Хорошо, девочка. Но все это полная чушь. Здесь требуется совсем другое.

Непомерным усилием воли «чушь» пришлось проглотить ради будущей пользы.

— Другое? — Старейшие племени тоже бывают ворчливы, но потом обязательно делятся мудростью. — И вы знаете что?

— Знаю.

Карланта подпрыгнула на месте. Она научится южному призыву!

— А дедушка не знает. — Вот это было грустно. — А ведь он мог бы с вами встретиться. В Глорпасе он всегда говорил, что это невозможно — увидеть мертвых.

Итан криво усмехнулся, лицо его напряглось в борьбе смеха и боли. Не так уж хороши были его золотые нити, видно же, что мучается. Но сегодня помощи он не просил.

— Много чего Кэларьян говорит, а делает совершенно другое.

Ну вот, опять за свое. Да не захотел бы дедушка встречаться с этим грубияном! Каждый раз бросает какую-нибудь гадость и потом не извиняется. Не один ли это из тех, кто сжег его книги?

— Дедушка всегда держит слово. А держите ли вы, чтобы ругать других, я не знаю.

— Вот как? — Казалось, Итан оскорблен до глубины души. Тьма вокруг него затрепетала. — Разве в прошлый раз я не помог тебе с потоком так, как обещал? Не показал, на что ты способна без дудочки?

— Возможно. Да. — Ну конечно, помог, кто же спорит, просто говорить с ним было невыносимо и хотелось уколоть за все прошлые грубости. Карланта ковырнула носком сапога вьющееся щупальце черноты под ногами. — Но призыв-то не вышел.

— Потому что для этого требуются определенные вещи. — Маска оскорбленности слетела с его лица, как сухой лист с дерева. — Что вы делаете у себя на севере, когда хотите увидеть дух умершего?

— Исполняем Песни предков и плача. Песни Ветра. Песнь Илгота.

— И все?

Он опять был непочтителен.

— Все.

Итан как будто разочаровался.

— Разве вам не нужно, подобно другим варварам, заколоть какое-нибудь животное, чтобы задобрить своих богов?

Карланта насупилась. Опять это слово — варвар, — его произносят только те, кто хочет показаться выше, а ее принизить.

— Нет. Для призыва нет. Только если кто-то болеет.

— Уже неплохо.

Они смотрели друг на друга, Итан ждал продолжения. Карланту распирало упрямое желание ему нагрубить.

— Для призыва нужны только Песни, — повторила она, сдерживаясь. — Почтение к Илготу и хвала духу ветра. Ветру ещё можно отдать дым вкусной травы, но это если есть костер.

Итан слушал, но лишь качал головой.

— Для взаимодействия с этим твоим миром духов нужна сила жизни. — Он провел ладонью над сердцем, будто разглаживая складку мантии, но Карланте показалось, что на самом деле он хотел услышать живой стук. — Скажи, как смерть животного помогает излечить человека?

— Ну, это обмен. Злому духу отдают вместо себя песца или куропатку. Лучше, конечно, песца. В нем больше, — она запнулась, обнаружив, что собирается повторить его слова, — больше силы жизни.

Песцы всегда ценились выше, чем тихие птицы, — с горячей кровью и тугими мышцами. А что птица? Перья да кости. Духам нужна плоть, чтобы наесться вместо человеческой.

— Ага, — Итан довольно свел пальцы, как будто ухватил то, чего давно ждал.

— И сначала мы получаем разрешение духа-покровителя, — поспешила добавить Карланта, а то слишком уж надменный был у него вид, решит еще, что глорпы относятся к духам без всякого уважения. А глорпы совсем другие. — И потом тот, кто болел, обязательно отпускает первого песца, попавшего в силки. Все возвращается, как было.

Итан отмахнулся от уточнений.

— Так же и здесь. Без возвращения «как было», конечно, просто обмен. Или, раз уж мы говорим не о хворях, а о беседах с духами, — связь.

— Связь и так всегда есть, — Карланта ничего не понимала, но Итан кивнул ей, как смышленой ученице, — а тут нужна встреча.

— Хорошо, — он в кои-то веки согласился. — За встречу понадобится плата. Плата за проход по вашей тропе предков.

Нет, он точно слишком много о себе думал. Дедушка поначалу тоже ничего не знал, но слушал, не придумывая.

— Кому? Тропа предков не принадлежит духам, она часть мира, всех миров. Ветру достаточно Песни, а Илготу — уважения, которое показываешь каждый день. Когда зовем предков, всю работу делает зовущий.

— Чушь. — Итан снова сердился, жалея, что забрел в дебри иносказаний. Тьма вокруг болезненно сжималась, отражая его резкие слова. На миг Карланте показалось, что между всплесками проступают вдали чьи-то силуэты, но гибкие струи могли походить на что угодно. — Здесь важно только одно… — Он вдруг остановился и посмотрел на нее, будто видел впервые. Какая-то мысль сбила его и погасила пульсацию струй. — Всю работу делает зовущий, — повторил он медленно. Постучал себя пальцем по губе и через миг, как ни в чем ни бывало, продолжил: — Важно только то, что живое существо перестает быть живым.

— Не может быть так легко.

— Может.

Карланта хлопнула себя по бедрам. Что он ей рассказывает!

— Как будто я могу пожертвовать песца и просто говорить с отцом. Так не бывает!

Итан покачал в воздухе ладонью. Ну, конечно, не бывает, он что-то умолчал, опять хитрил и тешился превосходством. Ясно же, что спорил ради спора.

— Понадобится ещё кое-что, и ещё кое-кто — помощник, одному здесь не справиться. Но это действительно сработает. Разве Кэларьян не говорил тебе?

— Он не знал, — с нажимом повторила Карланта. Она уже устала. — Если бы знал, то уж конечно позвал бы свою Эмилию.

— А хочешь, позовем мы?

Карланта сморгнула. Итан смотрел просто и ясно, без издевки. Не как Старейший, измучивший вопросами и наставлениями, а как друг.

— Н-не знаю. — Вся ее боевитость мигом куда-то делась, оставив после себя волну мурашек. — Разве это, — она запнулась, подбирая слова, — разве это не его дело? Только его одного.

— Мое тоже. Я ведь хорошо ее знал.

Карланта прикрыла веки. Уж как она пыталась забыть тот разговор в Левенби, когда Итан хвалился близостью с Эмилией — а теперь сама на это вывела.

— Давайте лучше вашу Песнь поправим, — указала она на бледные нити у его висков. — Я скоро проснусь, вдруг не успеем. Эта похожа на мою, но там иначе выглядело.

Неуклюжая попытка сменить тему вызвала у Итана усмешку.

— Не стоит. Нельзя все время полагаться на других. Скоро я разберу твой прием в совершенстве, но не сейчас.

Они молчали. Новые вопросы как назло не шли на ум. Успокоенная темнота текла мерно и тихо.

— Что тебя напугало? — В этих словах было больше участия, чем насмешки, но Карланта не хотела возвращаться к доброй беседе. Память об Эмилии должна принадлежать только дедушке.

— Ничего. Это вы, южане, всего боитесь. Я не боюсь.

— Если не боишься ты, значит, — Итан был аккуратен, — боялся Кэларьян?

— Да не знаю я. — Лезть в дедушкины страхи совершенно не хотелось, но она столько лет билась об это его упрямство, как рыба об лед. — Может быть. Вы, южане, отказываетесь от своих мертвых, как будто р-р-раз — и нет их больше. — Она махнула ладонью, отрезая невидимое. — Не даете помогать, не слушаете, не приносите дары. Словно первые люди на земле, и до вас никого не было. Наверно, потому и боитесь — чувствуете, что виноваты. А разобраться не пробовали.

Итан задумчиво перебирал складки широких рукавов. Что-то занимало его по-настоящему, а не как предмет для насмешек.

— Люди боятся того, чего не могут понять, — сказал он наконец. — Ты быстро в этом убедишься. Найдутся те, кого испугают твои странные слова и странные мысли. — Он помолчал, а потом указал на ворот ее вышитой рубахи, спрятанной под другой, гладкой, и на штаны с сапожками. — Даже самый твой вид.

— Нашлись. — В торговом караване ее сторонились, как заразной, торпийки насмехались и ни во что ни ставили. Что толку вспоминать — ни смысла нет, ни времени. Ерунда это все. Сейчас важно другое.

— Слушайте, я сколько бы ни говорила дедушке, он не верил. Встретить добрую душу не страшно — ту, что рассталась с телом легко, не болела, не злилась. А другие звать не нужно. — Она взглянула на Итана — как он умер, было неизвестно. Тот вопросительно изогнул бровь. — Вы не страшный. Но с вами неприятно.

— О, — сказал он, изображая расстройство. Но он не был расстроен.

— Когда вы научите меня призывать так, как нужно?

Прозвучало это совсем не подобающе просьбе к Старейшему, и Карланта прикрыла глаза, чтобы успокоиться. «Чужая грубость не повод становится грубой», — всплыли в голове слова Кэларьяна. Она посмотрела на Итана, ожидая увидеть одну из его сердитых гримас.

Он не оскорбился.

— Встретиться с доброй душой не страшно, — он словно повторял урок. — Отрадно, не правда ли? И не правда ли, что каждая душа добра? — Сейчас он не походил сам на себя: с этим тоном, с раскрытыми ладонями, как у священника в Торпийском храме. — Так учит нас всеблагой Господь, Девин Айст.

— М-м-м, — помедлила Карланта. Нельзя было сказать вслух, что южный Защитник ошибается, это крайне непочтительно и грозит наказанием. — Не каждая. Наверно потому, что вы мало знаете о мире духов, вы не видите, что некоторые души, злые на свой конец или на людей, остаются здесь, не уходят. Это из-за них родятся мертвыми щенята, ломаются луки и обрываются сети.

— Злые души? Святые отцы расстроились бы, слушая такие речи.

Карланта только руками развела. Много чего расстраивает людей, южан особенно, но от этого вода не перестанет обращаться в лед, а зимняя ночь не сделается короче.

— Это место, как его, Лишение, разве не туда пытаются прогнать злые души ваши священники? Хотя, отделенные от других предков, они уже никогда, наверное, не изменятся.

Итан улыбался.

— Интересная теория. — Он сказал это, как говорили друг другу магистры в доме дедушки. — Возможно, так и есть. Если это место, как и Обитель Покоя, вообще существует.

— А вы пришли не из Покоя? — Он опять ее удивил. — Откуда тогда?

Он обвел широким жестом змеящиеся струи.

— Отсюда.

— И вы не видели Обители?

Итан покачал головой, медленно, чтобы не растерять свою корону из целительного золота. Карланта недоумевала, как двухмесячный щенок. Не может же мир духов юга пустовать. Дедушку послушать, так там светло должно быть, радостно, и людей других можно встретить, хотя в последнем он не был уверен. И уж конечно там должны быть зеленые луга, леса, где не кончается дичь, пергаменты и книги для философов. Как без этого?

— А что вы видели? — такой важный вопрос только сейчас пришел ей на ум. — Ну, кроме темноты?

— Еще темноту. И еще темноту.

Черные щупальца плавно качались вокруг его плеч, чернота отражалась в глазах и поглощала любой свет. Только темноту!

В этот миг Карланта жалела его совершенно искренне. И недостойно радовалась, что сама она глорп. После смерти она обязательно встретит предков, станет охотиться на просторах верхнего мира и уж точно не будет сидеть вот так одна, посреди пустоты.

— Ну, не знаю… — Конечно, если проторчать в этом южном мире духов столько лет, начнешь злиться на все и вся. Да тут с ума можно сойти, не то что озлобиться. — Давайте позовем кого-нибудь из ваших предков. Друзей. Кого угодно. Только не Эмилию.

— Как великодушно. — Из взгляда Итана исчезла появившаяся было доброта.

Карланта всплеснула руками:

— Да! — На этот раз она даже не стыдилась. Не было человека неблагодарней, чем этот магистр. Ни торпийские леди, ни грубый барон Дригет не шли с ним ни в какое сравнение, ведь они были живы и нисколько в ней не нуждались. — Вы здесь совсем один, вы несчастны — да любой был бы рад другим душам, родным или нет.

Глаза Итан стали холодны, как лед глорпского озера. Она уколола его так, как хотела: больно и жестко, — но ничуть не обрадовалась.

Стоило сказать что-нибудь, что-то простое, человеческое, она ведь сама жива и каждый день видит солнце, а он брошен и слаб, но Карланта только сердито сопела и не могла простить, что вместо помощи он вновь просит обойти Кэларьяна.

Итан повел рукой и черные потоки закрутились за его спиной, превращаясь в кресло. Он опустился на тьму, как на подушку, медленно и не совсем ловко. Золотые ниточки дрожали на его седых висках, грозясь оторваться и уплыть в пустоту. Темнота потекла вокруг могучими струями, толстыми и крепкими.

— Много лишних чувств и много лишних слов. — Он не желал быть слабым, и оставалось только восхититься, как быстро он с собой справился. Тон его стал деловым, как у торпийского купца, заключавшего договор на мех. — Покажи мне. Покажи, как ты это делаешь.

— Это вы хотели показать мне. Южный призыв. — Прозвучало так, будто она решила набить себе цену, но дело было вовсе не в этом. — А я не могу. Не сегодня.

Он всё-таки не так хорошо держался, как хотел.

— Какая-то варварская примета? Не туда дует ветер, не так прокричала птица?

Карланта пропустила это мимо ушей.

— Вчера я оборвала жизнь человека. За мной может ходить злая душа. Я сыграла для нее Песнь прощания, но это мало что значит, если сравнить с Песнями родных и друзей.

— И?

— И если сейчас я буду исполнять призыв, она может прийти. Песни призыва манят души, как запах мяса — собак, даже если в них вплетено чужое имя. А эту душу я, — она чуть не сказала «боюсь», но вовремя поправилась, — не хочу приманить. Ни ее, — она посмотрела под ноги, — ни кого-либо с мельницы.

Итан молчал, вновь постукивая пальцем по губе.

— Что сделано, то сделано, девочка. Призраки убитых останутся с тобой навсегда и без всяких призывов.

Карланта вскинула голову.

— Призраки? — Он шутит или видит рядом с ней злые души?

— Память. Я имею в виду память.

Нетерпеливость уходила из его взгляда, сменяясь новым, неясным настроением. Он, кажется, знал, о чем говорил, и даже к этому привык. Карланта не могла сказать о себе того же.

— Я защищалась. — Должны же все это понимать. И умершие тоже. — Не нападала первой.

— Я понял и ни в чем тебя не обвиняю. — Голос его стал мягче, он действительно хотел ее успокоить. — Но все мы люди, тут уж ничего не попишешь. Страсти и потребности заставляют нас убивать.

Уже готовая благодарно ему улыбнуться, Карланта потеряла нить.

— Страсти?

Он как будто говорил не только с ней, но и с самим собой, о чем-то совершенно неясном.

— Ревность. Месть. Ты, конечно, еще ничего об этом не знаешь. Но ты узнала, что такое бороться за жизнь. Жить — первейшая потребность человека, любой убьет, чтобы жить самому. А из ревности… не каждый осмелится. Как же люди удивляют, если все-таки идут на это. — Он приподнял бровь, приглашая ее удивиться вместе.

Его мысль окончательно ускользнула от Карланты.

— Или ты или они — какая еще может быть причина убить? Не надо никаких страстей.

— Слова невинной юности. — К нему как будто возвращалось доброе расположение. — Но, девочка, вот что интересно. — Итан посмотрел куда-то наверх. Карланта тоже невольно задрала голову — где-то там осталась прорубь. — Тебе снится тонущая лошадь, а человек, которого ты ненавидишь, уходит под воду. Это враг. Но ты тянешь ему руку. Разве ты не знала, что он должен умереть?

— Знала, конечно. — Дедушка тоже спрашивал ее и потом долго ругал. — Он хотел нас убить. Но у него уже не было топора, а ледяная вода отняла силы. Он просто умирал, как та лошадь. Рука сама потянулась, не знаю, как так вышло. По-моему, это естественно. Мы же люди, — ловко ввернула она его собственные слова.

— «Естественно», — повторил Итан с удовлетворением. В глазах его зажглась торжествующая искорка, как у дедушкиных друзей-магистров, выигравших научный спор. — Мне тоже так казалось. — Он внимательно следил за Карлантой. — Пока твой дедушка не поступил иначе.

Карланта оглядела его с плохо скрываемым недовольством. Он все еще о чем-то своем или вновь взялся хаять Кэларьяна? Несносно!

— Кэларьян не подал мне руку.

— Чего? — она тряхнула головой, не понимая. Опять выдумывает!

— Меня грозил унести поток, — Итан провел ладонью по черной струе, плывущей мимо его груди. — Течение неодолимой силы.

Карланта свела брови, глядя как темные потоки ласково обвивают его руку.

— Вы упали в реку?

Он немного помедлил.

— Да. В очень бурную реку, и не было ни единого шанса спастись в одиночку. Я ждал помощи. Но все, чего я дождался, это толчок в спину. И вот я здесь.

— Нет, — сказала Карланта.

Итан насмешливо поднял брови.

— Нет?

— Вы врете.

— Хм, — проговорил он, складывая на груди руки. Темные струи при этом расплескались по одежде и впитались в материю. — Ну, спроси себя. Чего же так боялся Кэларьян, что не рискнул увидеться с Эмилией? Если бы этот грех не тяготил его душу, он мог бы спокойно взглянуть ей в глаза. Напомню тебе, я любил ее, а она…

— Нет! — Карланта замахала руками, не желая слушать, а потом и вовсе заткнула пальцами уши. — Нет, нет, нет!

Итан больше ничего не говорил. Не спорил, не доказывал. Нечего было бросить ему в ответ, огрызнуться, обругать. Карланта беспомощно моргала.

— Неправда! — выкрикнула она наконец. Он молчал. — Я хочу уйти. Мне нужно проснуться.

— Я тебя не держу. — Его голос проникал в самый мозг даже сквозь закрытые уши. — Уходи. Но разве ты не хотела учиться?

— Нет, — она отступила, повернулась и поискала глазами выход. Чернота была везде одинаковой. Карланта пошла наугад, лишь бы подальше отсюда. — Мне пора.

Она зашагала среди черных щупалец, отмахиваясь от тех, что не успевали убраться с дороги. Наощупь они были холодные и бархатистые, приятные, но абсолютно чуждые всему, что существовало в мире под солнцем.

— Отведи им глаза. — Голос Итана совсем не удалялся, хотя она уже сделала десятка три широченных шагов. — Этим людям, с топорами и мечами, грубым и глупым. Среди них нет того, кто заметит.

Карланта сердито обернулась. Откуда он все это знает? Вообще все: и о проруби, и о том, что погоня не кончилась?

Итан был все так же так же близко, как в начале сна.

— Уведи их такой же тропой, какую ты сотворила вчера. Только не за пелену, — он умолк на мгновение, как будто обдумывая и такую возможность, — а по земле, петлями.

— Я не понимаю, о чем вы. Я должна идти. — Карланта снова прикрыла ладонями уши, чтобы он видел — она не хочет больше с ним говорить.

— Иди.

Чернота заколыхалась, побежала назад, замелькала, как сугробы по бокам несущейся нарты. Карланту закружило, подкинуло, и она открыла глаза.

Глава 10

Хмурое небо заметно посветлело и листва осин рисовалась на его фоне черным узором.

— Славно. Уже хотела тебя будить.

Карланта тяжело поднялась, тело было неподатливым и неотдохнувшим. Лошади смотрели влажными глазами, Симель протягивала сухари, найденные в припасах наемников.

— Не надо. У меня свое. — Чужую еду следовало почистить на ветру или у огня, но времени на это нет.

Карланта встала, попрыгала, чтобы сбросить остатки сна, покрутила руками и глубоко вдохнула сырой воздух.

Конечно, сделать вид, что забыла слова Итана, не получится, но она попыталась. Может, если не думать о нем, если говорить о чем-то постороннем, все вылетит из головы, как дурная шутка?

Она прикрыла веки и зашептала-запела утреннюю просьбу к духам — охранять от беды дедушку, Гансварда и всех магистров Торпа, мать и братьев, Харана, Карда и всех глорпов, а ещё собак, что привезли ее на юг, хотя просить за здоровых животных считалось не очень-то взрослым. Пусть. Пусть она просит, как ребенок, но если собаки погибнут в осажденном городе, будет куда труднее получить прощение Старейших за свой побег.

Симель молча наблюдала, затягивая ремни седла.

— Я не спросила имени человека, который взялся смотреть за моими собаками, — призналась Карланта. Это было чудовищно невежливо, но так уж получилось со всеми этими спешными сборами. — Не барона Дригета я имею в виду, а его псаря.

Симель моргнула пару раз с тем странным выражением, какое бывало у нее при любом упоминании знати Торпа.

— У тебя охотничья свора?

— Нет, ездовая. Ты только не подумай всякие глупости, как эти торпийские лорды. Ездить на собаках значит запрягать их в сани.

— Я не подумала, — откликнулась Симель слишком быстро для того, чтобы действительно что-то подумать. Понять, что у нее на уме, иногда было сложно. — Другие, полагаю, тоже.

— Ну тогда ещё хуже. Значит, просто смеялись.

Карланта взялась за ремни своей упряжи. Свежий ветер прогнал дурман сна.

— Симель. А тот лорд, о котором ты говорила, он друг Эйвери?

Та обернулась, не понимая, о чем идет речь.

— Ты сказала вчера «господин наш такой-то». Ты можешь его попросить?

Симель немного помедлила, а потом вновь взялась за седельные сумки.

— А. Граф Фронадан. Сейчас он… далеко отсюда.

— Да? — Вместо досады Карланта почувствовала лишь облегчение. — Ну и хорошо.

— Хорошо?

— Уж проще самим, только время бы зря потеряли. Не люблю всех этих лордов и леди. Думают, что лучше других, а сами вообще ничего не могут, палец о палец не ударят. Никак бы нам этот лорд не помог. — Она подтянула подпругу и обернулась. — Ну ты чего, Симель? Как ушибленная. Ты служила какой-то госпоже и тебе нравилось? Ну пусть так. Не обижайся. Ремень посмотри, не перебор?

Симель посмотрела.

— Нормально. Я городская, как твой дедушка, никому не прислуживала. — Она снова помолчала. — Долго ты жила в Торпе?

— Целый месяц.

— Совсем мало. — Звучало это без какого-либо хвастовства, что сама она прожила в городе дольше. — Понравилось?

— Понравилось. У дедушки, в лавках, в Гильдии Философов. На площади интересно, на рынке. Да мне везде нравится, где нет дворян. Я ведь ни разу при них не плевалась, не говорила с набитым ртом, а они все равно меня презирали. Почему? Я не сделала ничего плохого.

Симель коротко взглянула на нее, а потом поднялась в седло, махнув широким подолом.

— Давай, пора ехать. Верхом договорим.

Карланта забралась на лошадь, тронула круглые бока голенями и выехала вслед за Симелью из рощи. Солнце показалось краешком над лесом, где-то вдалеке надрывался петух, — мир проснулся.

Симель молчала, не собираясь ни о чем договаривать. Карланта достала свое сушеное мясо. Было бы время посушить где без соли, а то южные припасы все соленые, язык так жжет, что никакой водой не намоешь. И котелка нет, чтобы размочить. В караване был не нужен, а купить негде, да и денег не хватит.

Без всякого аппетита она впилась зубами в жесткую полоску. О чем вслух ни болтай — слова Итана не идут из головы. Становятся поперек горла, отравляют пищу, словно злые духи.

Что за река такая? Что там случилось? И мог ли дедушка помочь? На праздниках весны он каждый раз беспомощно топтался у проруби, где купались глорпы, взволнованный и как-то по-особенному старый. А в прошлом чуть не утонул в тихой городской реке. Что он мог сделать? Если река, куда упал Итан, неслась через пороги так, как несется Белая ниже Рыбьего озера, то тут даже Карланта ничего бы не сделала. Даже Харан, а уж он был силач хоть куда.

Она оторвала очередной ломтик, хмурая и недовольная. Сделала бы или нет, но попыталась бы. И если уж говорить начистоту, то, наверное, вытащила бы. Сомневаться в себе она не привыкла, но то она, а то дедушка. Должны же все понимать. Должен понимать Итан.

Настроение никак не выравнивалось, доводы не помогали. В том и дело, что Итан должен понимать. Он недобрый, злопамятный, надменный, но вовсе не глупый. И винит дедушку так, как если бы помочь было легко. Это не давало покоя. Как он там сказал? Толчок в спину. Какой еще толчок, когда барахтаешься в воде?

— Слушай, Симель, — Карланта не могла оставаться одна со своими мыслями, — а ты-то из какого города?

— Из Гордана.

— Где это?

— На севере. — Наверное, Симель заметила, как уже готовы растянуться в улыбке Карлантины губы, и тут же добавила: — Не так далеко, как Торп.

— А. Ты родилась там?

Для глорпа вопрос был бы странный, но дедушка рассказывал, что люди юга часто мечтают жить не там, где родились, а в городах, и даже бегут туда из поместий своих лордов.

Симель опять немного помолчала прежде, чем ответить.

— Нет.

Ну точно. Сбежала, значит, от того господина и поселилась в городе. Смелая и умная. Карланта тоже бы сбежала.

— Сколько прожила там?

Ответит или нет? Рассказывает как-то неохотно.

— Три года.

Как долго! За три года и Карланта стала бы настоящей горожанкой. Думать об этом было приятно несмотря на укол совести — свершись мечта в реальности, эти три года она не помогала бы братьям и не начала бы жить своим домом. Но мечта есть мечта, ее не прогнать даже совести.

— Вот почему ты знала, что сказать тем стражникам. — Карланта поглядела на ее живот. Может, это специальная такая хитрость, чтобы людей пугать и избегать расспросов?

— А как ты к королю попала?

— Долгая история. — Для этого ответа Симели не потребовалось ни молчать, ни раздумывать. Не расскажет. Пока что.

Карланта открыла рот, не зная, какому из сотни вопросов о короле отдать предпочтение, но Симель ее опередила:

— Как ты попала к магистру Кэларьяну?

— Это он ко мне попал, я же говорила.

Симель приподняла бровь. Не поверила что ли?

— Он приехал в Глорпас. Давно, я тогда еще была маленькая. Привёз много книг и писал новые — обо всем, что видел вокруг. Но жить умел плохо, поэтому отец взял его к нам в дом. Без этого не знаю, что и было бы. А так — жил и радовался. Десять зим прошло, — добавила она в ответ на немой вопрос во взгляде Симели. Та значительно покачала головой.

— Магистр и за южной границей Ледарии жил. Не так долго, конечно. Книга, которую он там написал, помогала врачевать людей.

— Да? — обрадовалась Карланта. А потом важно кивнула: — Ничего удивительного. Это же дедушка. А что там было за племя?

— Хальты.

Симель взялась рассказывать о народе, живущем у юго-восточной границы Ледарии и строящем все здания из дерева, но знала о них не больше, чем знали в Торпе о глорпах. Карланта сама рассказала ей все что помнила со слов дедушки, а потом вновь перешла на Ледарию. Пусть о Гордане расскажет, да вообще о любом городе, где была, и о любой земле.

Время полетело незаметно, хотя Симель была немногословна и часто замолкала, отдаваясь потаенным мыслям. Но когда говорила, это всегда был какой-то необычный рассказ, не похожий на дедушкин. Он точно ничего не знал о повадках лошадей и соколов и никогда не мог точно ответить, сколько очков и за что получают рыцари на турнире. Какими разными горожанами они с дедушкой были!

Солнце поднималось над лесом, путь на восток лежал через луга. Симель вела их по кромке леса, подальше от крестьянских домов, так чтобы свидетелями пути становились лишь коровы да овцы, но к полудню впереди вновь раскинулось поле с молодыми колосьями, а расчищенная межа вела правее, чем было нужно.

Симель сняла с луки седла бурдюк с водой, глотнула и протянула Карланте. Та жадно приникла к горлышку. Воздух прогрелся, ветер стих и припекало знатно. Тёмные глаза охотницы смотрели внимательно и тепло.

— О чем думаешь? Как замолкаешь, сразу хмуришься. Мы оторвались от погони, я уверена. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Что тогда?

— Снилось всякое… — Карланта замялась. — Я видела, как умер человек в воде. Не вчера то есть, а раньше. И лошадь. Но вчерашний тоже там появился, так что сон стал ещё хуже.

Симель смотрела, ожидая продолжения.

— Плохо это. Может, они так и ходят за мной. Я исполнила для них Песнь прощания, но для второго-то это было лишь немое пение про себя.

— Так у вас тоже отпевают мертвецов, как у нас?

— Не так. Но слово это — отпевают — очень хорошее. У дедушки в книгах про историю везде написано «похоронили, похоронили», я даже думала, что это все, что вы, южане, делаете — кладете тело в землю. Но дедушка сказал, что просто принято писать так кратко, а над всеми похороненными поют священники.

— Поют и читают молитвы.

— Да, я слышала молитвы, в Торпе. Не очень похоже на Песни, не такие красивые, как у нас, но тоже очень хорошие.

— Не красота главное, а то, что их слышит Девин Айст. Если у вас не так, я бы призадумалась, хороша ли ваша вера.

— Так, так. — Все южане остро принимали критику своих ритуалов. — Но не только Защитник слышит Песни, а еще духи.

— Допустим.

Карланта рассмеялась.

— Духи помогают на всем пути к верхнему миру, провожают душу. В том мире они тоже живут, а некоторые легко ходят оттуда сюда.

— Что там, в этом вашем верхнем мире? — Не совсем понятно было, спрашивает Симель из желания знать или просто занимает время — она оглядывалась по сторонам и вопреки призыву не бояться, сама, кажется, все еще боялась погони. Четверть часа назад дрожание колосьев на краю поля заставило ее выхватить кинжал, но это были всего лишь крестьянские дети, срезавшие путь с дальней межи.

— Там широкие реки, зеленые пастбища и густые леса. Рыбы сколько хочешь, дичи тоже. Днем солнце мягкое, не жжет, а ночью не опасно — звери, даже дикие, не нападают. А у вас?

Симель отвлеклась наконец от своего вечного напряжения.

— В Обители Покоя нет ни дня, ни ночи — один немеркнущий свет. Голода тоже нет, охотиться не нужно.

— Какой свет? — не поняла Карланта. Дедушка рассказывал об этом попроще.

— Постоянный. Свет божественной благодати, — прозвучало это сухо, как давно заученные слова. Симель, кажется, и сама заметила. — Такой свет, в котором ясно видно все верное и неверное. Ты больше не лжешь, не желаешь чужого, никому не завидуешь и ничего не боишься. Один священник сказал, это как если бы ты всю жизнь смотрела через мутное стекло, а потом его убрали.

Свет и никому не завидуешь.

— Ты уверена, что там и правда так? Потому что, кажется, совсем по-другому. — Черный мир южных духов никак не походил на описанное.

— Ну, оттуда никто ещё не возвращался, чтобы рассказать точнее. — Симель приподнялась в стременах, выглядывая среди колосьев макушку ребенка, последнего в цепочке маленьких путников. Мальчик тоже встал на цыпочки, глазея на всадниц. — Узнаем, куда свернуть на развилке, а то потеряемся.

Симель говорила что-то еще, но Карланта уставилась ей в спину, ничего больше не слыша. Догадка, простая и ясная, озарила разум.

Итан потерялся.

Потерялся в этой черноте, сошел с тропы предков. Он должен был следовать Песням священников и дойти до своего южного Покоя, но никакого покоя его душа не хотела.

Он сам, сам ушел с пути, это же ясно, как день. Не смирился с судьбой. Стал мстительным духом, но не обычным, а застрявшим между двумя мирами. Теперь он, может быть, не видит пути обратно, может, он вообще не знает, как идти в верхний мир. Что они, южане, знают?

А дедушка… Карланта поморщилась, потерла под ключицей, где заныло что-то, закололо. Если дедушка и не смог спасти друга, он точно пел для него со священниками. Не могло быть такого, чтобы не пел. Просто Итан не захотел принять его Песнь.

— Эй. Эй! — Симель пыталась привлечь ее внимание. — Сворачиваем налево. Мы отклонились. Потом все время прямо и попадём к мосту.

Карланта молча направилась следом, не вникая в детали.

Нужно узнать все, что только можно, о южных Песнях прощания и плача. Узнать, какой путь совершают души юга и что есть в этом их Покое, кроме света. Иногда рассказы о богатой охоте и сытой жизни в верхнем мире прельщают злую душу больше, чем месть кому-то на земле.

— Когда отправим письмо, я поеду в Корсию.

— Само собой. — Симель оглядела ее, словно проверяя, не перегрелась ли спутница на утреннем солнце. — Я тоже. Ведь туда приедет Эйвери.

— Да, — спохватившись, кивнула Карланта, — да. — Но думала совсем о другом. Если Корсия и правда в три раза больше, чем Торп, там точно живёт столько священников, что разведать можно все и вся. В корсийском доме дедушки могут найтись книги, подобные тем, что хранились в Торпе — не всем известные записи, а те фолианты, где рассказывалось о драконах, странных опытах и каком-то свечении, — о том, что знают только самые мудрые Старейшие.

А еще там может жить философ, такой же умный, как дедушка. Хорошо бы, конечно, спросить самого дедушку, но… Карланта сглотнула.

Симель косилась молча, не тревожа ее мысли, не понимая, что за тоска нашла внезапно на глорпку.

Карланта молчала.

Толчок в спину, думала она. Толчок в спину.

***

— Ездовые не будут тебе по десять раз палку приносить. Сядут и посмотрят так, знаешь: сам кинул — сам подбирай. Дедушка называет это быть на уме. Себе на уме, — поправилась Карланта, опять елозя в седле так, что лошадь нервничала.

Симель вздохнула. Нет, глорпка хорошо понимала животных и ухаживала за своей кобылой так тщательно, что иной конюх устыдился бы, но живой характер не давал ей той степенности, что нужна хорошему всаднику.

Симель молча подняла и опустила ладонь, словно накрывая крышкой бурлящий котелок. Она уже устала повторять одно и то же. Карланта тут же села прямо, вытянулась как доска, полная решимости быть прилежной ученицей. Симель отвернулась. Жест этот выходил, ровно как у отца, и приводил ровно к тому же — кто-то непоседливый старался вести себя лучше, но в итоге все равно не мог. Только у Симели это прошло еще годам к девяти.

Дорога пошла под уклон, снова приближаясь к лесу. Лошади сами прибавляли шаг, ветер тянул с полей запахи прогретой земли, солнце нещадно пекло голову.

Шел седьмой день пути, и уже с утра впереди маячили дымки небольшого города, размером с какую-нибудь десятую часть Мирванда. По всем расчетам и подсказкам местных это был Норли. Симель не любила оставлять след в виде вопросов, но иначе они бы уже давно свернули не туда.

Городок прижимался к лесу, непритязательный, серый — королевский тракт оттянул на себя потоки людей и телег, оставив Норли ровно столько жизни, сколько нужно, чтобы не зачахнуть. Без стен и без больших амбиций, всего лишь забытое звено в цепи путей между Мирвандом и восточными городами. По местной дороге еще срезали путь на север гонцы и караваны с охранниками, поэтому она была в меру ухожена, но чаще оставалась безлюдна. Какие-то тропинки змеились во все стороны через поля к деревням, а две или три ныряли под полог леса. Лучше было бы приехать сюда в рыночный день, затеряться среди людей, но ждать еще неделю ни Карланта, ни сама Симель не решилась бы. Письмо требовало отправки. Корона тяготила совесть. Любой, кто станет дальше тянуть время, будет Адемару не другом, как фамильярно выражалась Карланта, а врагом.

Симель придержала лошадь глорпки.

— Помнишь, о чем говорили утром? — Поток сведений об умном одноухом псе остановился. — Все, кого встретим в таверне, могут оказаться там неспроста. Как на пользу нам, так и во вред. — Сбитая с мысли, Карланта не понимала. — Они могут знать о письмах.

— Как знала ты, — девчонка улыбнулась.

— Как знала я. Письма, информация, встречи, — мы не знаем, за чем еще туда приходят, не знаем, часто или нет. Поэтому не болтай лишнего, лучше слушай других. Ни слова о магистре Кэларьяне, о Вилиаме Светлом, о принцах, — обо всем, о чем ты так любишь судачить.

— Хорошо. Я все помню, не бойся. Ну так вот, отдали мне Белобока. А он ленится, постромки слабит и думает, что никто не заметит.

Они двинулись дальше.

— Одноухий схватил его вечером за загривок, вдавил мордой в снег и держал, пока тот не заскулил. Неделю на полусогнутых ходил, но тянуть стал хорошо. Харан потом не нарадовался.

Симель слушала, кивала и с трудом держалась, чтобы не оглянуться за спину, как затравленный зверь. Все время, пока ехали на виду, она следила за окрестностями, и только щебет Карланты напоминал, что она не просто беглец, ценная добыча для изменников, но еще и чей-то спутник, напарник. Симель и не заметила, как одичала, пока была одна.

Солнце прошло зенит, уже можно было различить людей на городских окраинах, уже тянулся по ветру запах хлеба и печного дыма. Дорога позади была пуста на много лиг. Головорезы, помчавшиеся за ними из Мирванда, разъехались широко на юг и на север, а те, что угадали с направлением на восток, мертвы. Шанс, что кто-то еще успел нагнать их, ничтожен. В полях ни одного всадника, лесом быстрей не проедешь, путешественники сплошь торговцы да крестьяне.

Пожалуй, можно будет даже съесть по миске горячей еды и только потом тронуться дальше.

Норли встречал гостей просторными улицами, не испытавшими тягот перенаселения, с редкими прохожими и сонными собаками, дремавшими в тени стен. Нужная таверна, одна из трех во всем городе, нашлась сразу, ее вывеска еще издалека бросалась в глаза ярко нарисованным кабаном, которому явно не хватало сходства с настоящим.

Мальчик-конюх поймал в воздухе две монетки, взял лошадей и повел в крытую конюшню. Симель приоткрыла дверь таверны, не торопясь входить внутрь. Постоялый двор был небольшим: общий зал, несколько столов, стойка хозяина с бочонками эля. В углу теснилась лестница на второй этаж, там за высокой балюстрадой угадывался коридор с комнатами. Пахло свежим пивом и жареным луком.

В зале было спокойно, обедали какие-то торговцы и местные работники, пара усталых путников с дорожными мешками и молчаливый монах. Только за центральным столом расселись вальяжно трое сержантов, немолодые, все при оружии. Симель сдала было назад, но еще раз оглядела их и передумала. Стеганые акетоны вояк были не гвардейскими, а белыми, пусть и донельзя засаленными оружейным маслом, и с золотыми крестами — ливрейных цветов Лотпранда. Здесь, в бывших землях принца, они были такие не одни. Солдаты продолжали возвращаться из Берении, некоторые еще не добрались до дома, другие и вовсе не меняли удобные стеганки, разве что отпарывали крест, чтобы не гневить будущего герцога эмблемой предшественника. Трапезничающие не сторонились этих крепких мужчин — своих, дерласских, не опасных; а тем и дела ни до кого не было.

Симель кивнула Карланте, вошла и выбрала место поближе к дверям, спиной к стене, так, чтобы все время видеть сержантов — все солдаты теперь нервировали ее, пусть это были и не гвардейцы.

Карланта, наоборот, спокойно развалилась на скамье, зажмурилась и только носом по сторонам водила — над очагом жарилась на вертеле ароматная туша барашка. В предвкушении обеда она уже ни о чем не думала и ни за кем не следила, но хотя бы не разглагольствовала о том, вкусно ли пах барашек на обеде у торпийского герцога или в доме Главного писаря.

Симель попросила два куска посочней, от нижнего края лопатки, где мясо уже отошло от кости, и широкую полосу грудинки, — не слишком дорого и не слишком голодно, в самый раз для небогатых путников. И хорошего эля, по два шенка стакан. Вина здесь не подавали.

Карланта взяла одношенковый эль, слабенький, водянистый. «Непривычно», — объяснила она еще неделю назад, выбирая между родниковой водой и флягой из припасов наемников, и держалась потом то за голову, то за живот. Сказала, с нее хватило еще в Торпе этих странных напитков, но устоять перед южными диковинками все равно потом не могла.

Принесли жаркое — настоящий праздник после солонины. Карланта и от этого страдала, заявив, что в их Глорпасе соли нет. К этому факту Симель отнеслась скептически, а рассказ о прекрасном вкусе лежавшего полгода под землей мяса сочла за неуклюжую шутку.

К счастью, сегодня изыски северной еды они не обсуждали — иначе этот аппетитный барашек пошел бы куда менее приятно, — а сейчас и вовсе уминают свои порции молча. Так и лишнего не ляпнешь, и проще следить за соседями.

Зал журчал разговорами, хозяин препирался с кем-то насчет платы, торговцы сетовали на заоблачные мостовые пошлины, сержанты не обращали на новоприбывших никакого внимания. К королевским делам, судя по всему, отношения они не имели. Один, как стало ясно, служил в отряде десятником — старше прочих, седой и без двух пальцев на левой руке; другой, с повязкой на глазу, ходил под ним много лет, а третий попал в компанию уже на пути домой. Большие кресты во всю спину были у них заботливо подшиты там, где оторвались в суматохе боя, а на груди блестели литые крестики, хотя со смерти Лотпранда прошло уже два месяца. У командира крестами еще были украшены серебряные ножны кинжала, дорогого, куда дороже, чем все остальное снаряжение вместе взятое. Не нужно гадать, откуда взялся он у простого солдата — подарок самого принца, признание заслуг и благодарность. Таким же узором, только по золоту, были украшены ножны кинжалов, высланных Лотпрандом в Благодатную долину — за уничтожение дерласской банды Фрейцера.

Один сиру Хаварду и один сиру Эдуарду.

Симель нахмурилась, не заметив, как пережала нож, и лезвие с противном скрипом полоснуло по дну миски. Кинжал этот теперь был спрятан вместе с мечом и рыцарским поясом далеко отсюда, в другой земле и в другой жизни.

Карланта тоже смотрела на солдат чаще, чем в свою миску, увлеченная звяканьем оружия, сильными голосами и походными байками. Приходилось легонько тюкать ее ногу под столом, чтобы отводила взгляд и не привлекала внимания. Слушать, между тем, Симель и сама слушала, со дня смерти Вилиама она не пропускала ни одного разговора — и в тревоге за собственную жизнь, и в надежде на добрые известия.

Известий, впрочем, не было. Сержанты без конца поминали Беренскую кампанию: какой-то брод, где лошади увязали по брюхо, осаду впроголодь на мерзлой репе и долгий переход через снега, после которого до сих пор ноют суставы. Служили они в личном отряде Лотпранда и, оставшись без господина и без войны, ехали теперь на запад, чтобы поступить на службу к кому-нибудь из баронов, владеющих торговыми дорогами.

— В общем, к нарте ставишь самых честных трудяг, на них вся работа. — Карланта, утолив первый голод, вернулась к собачьему вопросу и расставляла по столу воображаемую упряжку. — Чуть подальше — тех, кто ровно бежит, не отвлекается. Еще дальше — тех, кто поумней, помогут, если что, с направлением. — Симель моргала, пытаясь следить одновременно за ее руками и за залом. — Вожаку легче всего, он дальше от груза, но кроме него, никто с поиском пути не справится. Когда мы с дедушкой сюда ехали, я боялась, что Лиса не осилит, молодая еще, но она умная девочка, ни разу не подвела. — Карланта откусила от хлебного ломтя и с удовольствием заработала челюстями.

Едва ли Симель когда-нибудь поставит собак в упряжку, но нельзя не признать — слушать глорпку было интересно. Ее собственные собаки, лошади и соколы остались в прошлом вместе с оружием, но память о них, в отличие от прочего, была чистой, без привкуса горечи.

— Поиск пути? — Интерес заставил оторваться от наблюдений. Хороший командир делает то же самое — выбирает дорогу для остальных, но ведь собаки ищут путь по следу, а какие следы могут быть в дальнем путешествии? Еще и на льду. — Ты говорила, вы ехали по замерзшей реке.

Она вновь перевела взгляд на хозяина таверны, не позволяя себе слишком увлечься, — дело важнее любой хорошей беседы. Хозяин распекал мальчишку, крутившего вертел. Как и когда отдать ему письма? В Мирванде она так ни разу и не заметила, чтобы капитану передавали послания. Это если не считать Карланту, но шуметь так, как Карланта, они точно не станут. Конечно, всегда можно снять комнату, выдумать любую жалобу и потребовать хозяина наверх. Но комната им не нужна. Оставаться в таверне опасно, нужно двигаться дальше и ночевать в лесу. Впрочем… Комнату ведь можно взять и ненадолго. Можно попросить воды и наконец помыться — по-человечески, а не в лесном ручье.

Идея была превосходная.

— Вожак должен чуять лед. — Карланта постучала себя по носу. — Полыньи, размывы, — там где близко вода. И трещины. Собаки слышат такой тихий треск, какой мы никогда не уловим.

Вот оно что. Симель глотнула эля, с наслаждением представляя, как горячая вода распаривает кожу. Удивительные псы. Посмотреть бы на эту так называемую собачью упряжку. Да только и это желание про какую-то другую жизнь, не нынешнюю, где они бегут и прячутся.

— Хорошо бы и твой нос так чуял. Чужаков — за лигу или две.

— Для меня тут все чужаки. Но я тебя поняла. — Глорпка впервые за все время внимательно осмотрелась — поздно и довольно заметно.

Последний кусочек мяса исчез с тарелки. Пожалуй, можно запить его еще одним стаканчиком эля.

Мальчик-разносчик, спотыкаясь, побежал к бочонку, он уже не поспевал за заказами и без конца носил пиво к столу ветеранов. Шум от них все усиливался, голоса крепли, тосты гремели один за другим.

Десятник поднял кружку, роняя пену, и приложил два пальца к крестику на груди.

— За сира Лотпранда! Упокой Единый его благородную душу, лучшего господина нельзя было и пожелать. — Кружки его товарищей согласно стукнулись друг о друга, изрядно залив пивом стол. — В бой всегда шел первым, а возвращался последним. И платил вовремя.

Симель мысленно присоединилась к этому тосту. Карланта хотела стукнуть ее кружку, но она только молча кивнула. Приятно, что кто-то поминает принца добрым словом, пока другие растаскивают по кусочкам то, что от него осталось, — вокруг Дерла шла грызня, о чем в таверне не поминал только ленивый. Сержантов это огорчало пуще прочих, так что жалоб на теперешнюю службу в разговоре было больше, чем добрых воспоминаний.

— Говорю вам, если Дерл получит какой-нибудь безусый хлыщ, будем лапу сосать, он все денежки на шелка да вино пустит. А бароны Озерной долины еще в Берении мне намекнули, что служба у них сытая. Так что завтра за рекой мы с Кори сворачиваем на юг. Ну а ты, Даг? Я бы еще трижды подумал, прежде чем встать обратно за соху.

Названный Дагом замотал головой:

— Я бы с вами нанялся, ребята, но завтра поверну на север. Все, конец. Незачем мне тащиться в долину, сами знаете. Соха, не соха — жена дома ждет.

Аргумент этот вызвал неодобрение и насмешки, воины ударились в обсуждение наиважнейшей темы, кто чем готов пожертвовать за юбку.

— Это ж смотря за какую юбку, — пытался оправдаться женатый, — за иную ведь и головы не жалко. Благородные рыцари да графья головы за юбку складывают, а уж моя Марта… — он принялся нахваливать жену так, как не стоит делать в публичном месте, его товарищи заулюлюкали, а Симель пыталась сквозь шум ловить обрывки прочих разговоров. За соседним столом торговцы, как по списку, причитали над очередным налогом, хозяйка бранила разносчика за разбитый кувшин. Карланта, разморенная второй порцией лопатки, сыто облизывалась, не глядя по сторонам. За столом ветеранов похвальбы ожидаемо привели к тому, что двое холостяков теперь вознамерились ехать вместе с товарищем, чтобы составить мнение о его жене самолично, а тот старался захвалить обратно воинскую службу.

— Так. — Симель поставила свою пустую кружку рядом с миской. Карланта подбирала в своей жир куском хлеба. — Заканчиваем. Берем на пару часов комнату, просим воды, смываем с себя грязь.

Карланта пожала плечом.

— Давай. Сегодня жарко. Я бы села в ледяную воду и сидела.

Симель кивнула и не стала уточнять, что вода будет горячей и в ее планах хорошенько попариться.

Пока глорпка вычищала и ее миску, Симель пошла к стойке и выхлопотала им комнату на два часа с большой лоханью и пятью ведрами кипятка. Цена вышла божеской, не то что в Мирванде.

Комната оказалась решительно хороша, жаловаться тут было не на что. Карланта плюхнулась на кровать и потянула верхнюю рубаху, под которой носила другую, грубую, со странными узорами на вороте и по швам. Симель ее остановила. Лучше подождать, чтобы даже слуги не видели ничего подозрительного, ничего, что можно кому-то случайно разболтать. Карланта послушалась и приготовила пока кожаный мешок, где лежало письмо магистра Кэларьяна к Адемару.

За эту неделю Симели удалось вытянуть из нее все, что связано с домом Главного писаря в Корсии. Поначалу она все еще хотела прочитать письмо, снять печать, как это делали шпионы, — горячим лезвием, — но вовсе не была уверена, что сможет аккуратно прикрепить ее обратно. Если Адемар заметит следы вскрытия, он никогда не отправится в Корсию. Своими руками она может помешать принцу найти безопасный приют.

Значит, после Норли они сами туда отправятся. В этот самый дом, в который у глорпки был пропуск — серебряный медальон с перьями. Она показала его на последнем привале, доверившись наконец, когда Симель перестала ее пытать. Значок висел на груди вместе с крупным звериным позвонком и целой гроздью деревянных плашек. Симель приняла их поначалу за варварское украшение, но присмотрелась и поняла, что это торговые бирки — старое средство скрепить уговор.

Пришел мальчик, с трудом волочивший полное ведро, и принялся лить воду в лохань.

Симель ходила вокруг, ворчала и наконец закончила свои невнятные жалобы резким: «Хозяина сюда, живо».

Мальчик закатил глаза, тихо проклиная постояльцев, которые заставляют бегать туда-сюда, таскать тяжести и слушать ругательства, и поплелся с ведром к лестнице.

Вскоре на ступеньках зазвучали тяжелые шаги и такие же проклятия хозяина таверны. Увидев, что дело вовсе не в жалобах, а в письмах, он не сильно изменился в настроении, и насчет линии Эйвери высказал то же, что и капитан в Мирванде. Связь по всему «кусту» оборвана — Симель поняла это как целую группу линий Эно, — едва ли кто-то приедет за посланием, и вообще это имя он и раньше видел дай бог раз в два-три года. Может, они не там ищут удачу?

— Отправь своего человека туда, куда он возил эти письма раньше. Мы заплатим.

Хозяин приподнял брови, раздражение в его взгляде сменилось насмешкой.

— Не знаю, девочки, кто дал вам играть в эти игры, но правил вы не узнали. Мой человек! Я похож на владельца конторы с посыльными? На делягу из большого города? Норли похож на большой город?

Поток этот мог изливаться и дальше, попав на какую-то больную тему. Симель закивала, подняв ладонь.

— Короче, — заключил мужчина. — Хотите что-то оставить — оставляйте. Но никто сюда не придет. Сложу ваши бумажки к другим, в большую такую кучу, а к зиме пущу на растопку. Или счищу и монахам продам. Под новые каракули.

Карланта подавала какие-то отчаянные знаки, видя, что дело рушится, но оставляя за Симелью право вести разговор.

— Я повторяю: там ли вы ищете свою удачу или нет?

— Я поняла. — Симель отступила, и хозяин пошел к выходу.

— Симель! — громко зашептала глорпка. Та и шикнуть не успела, как было выдано имя. — Где еще? Я знаю только Абин! Все!

— Тихо!

Хозяин обернулся с порога и указал на Карланту.

— Ну вот. Что-то же знаете.

— Что знаем? — мгновенно переспросила та.

Мужчина закатил глаза.

— Что у богатеньких есть посыльные, конторы и большие дела. — Он махнул на них, как на юродивых, и вышел.

— Чего? — не поняла Карланта.

— Из Абина послания могут куда-то отвезти. И там знают больше, — перевела Симель. — Но даже это не значит, что все сладится. Просто… здесь еще хуже. — Минуту они смотрели друг на друга. — Едем в Абин. Хорошо, что вообще о нем знаем. Ты знаешь. — Нельзя не признать, что девчонка стала залогом успеха всей миссии.

Глорпка довольно улыбнулась.

— Ну, это все дедушка. А этот — не очень-то надежен. — Она кивнула на дверь. — Как это — сожжет письма? Так нельзя. Он же человек короля.

— Короля или не короля, — кем были другие связные, кроме мирвандского капитана, Симель не представляла, — а насчет писем соврал. Просто вымещает тревогу, дает понять, что все развалилось. Похоже, тот, кто держал эту сеть, действительно мертв.

За дверью зашуршали, вошел мальчик с новой порцией кипятка. Еще два ведра стояли в коридоре, он успел притащить их, пока постоялицы жаловались. Карланта подхватила сразу оба и легко внесла в комнату, заработав взгляд, ясно говоривший, что могла бы тогда и вниз сама сходить и притащить все по лестнице.

Когда лохань наконец наполнилась, Симель заперла дверь на засов, стянула платье, сняла сверток в пожелтевшей от пота тряпке и встретила вопросительный взгляд глорпки. Синяки, намятые короной, украшали живот всеми оттенками желтого и фиолетового — не успевали зажить одни, как тут же наливались другие. Ничего не говоря, она сложила вещи на трехногий табурет и залезла в воду.

Карланта не задавала вопросов, зная, что не получит ответ. Она уже касалось свертка, пока ехала на лошади Симели в день их встречи, но не поняла, что внутри. Вот и славно.

Горячая вода обжигала кожу, пока Симель не привыкла, а потом боль в животе сошла вместе с грязью, задубевшие мышцы размякли, отпустило напряженные плечи. Она взяла остро пахнущий кусок мыла, дешевый, на животном жире, и принялась скрести забывшее уход тело. Смывала дорогу долго, не жалея кожи — и так не неженка, хуже уже не будет, даже от дерюги, что служит мочалкой. Сначала руки, потом плечи, потом ноги — каждую царапину обдавало жжением, но чистый жар воды того стоил.

Очередь дошла до косы — волосы тяжело ушли в воду, расплылись черным облаком так густо, что под ним собственных коленей не видать. Симель взялась остервенело промывать прядь за прядью, чувствуя, как с чистотой возвращаются крупицы достоинства. Прошло полчаса, еще чуть-чуть — и она, кажется, вспомнит, что такое быть женщиной, а не солдатом в бегах. Осталось немного отдохнуть на настоящей постели вместо лесной подстилки из хвои и веток — и дальше в путь.

Все. Как ни хочется посидеть подольше, время вышло. Довольная, она потянулась, вылезла из лохани и тут же зацепилась за подол платья, чуть не опрокинув табурет. Размякла, разнежилась. Чтоб тебя! Как легко поддаться ощущению покоя и удобства. Надо взять себя в руки.

Она наскоро обтерлась тряпицей, служившей полотенцем, натянула нижнюю рубашку и улеглась на кровать.

— Давай, — кивнула Карланте на лохань. — Поторопись.

Глорпка спрыгнула со своей постели и принялась подвязывать волосы.

— Остыла? — она явно не желала горячего купания.

— Наверно.

Симель взбила подушку и закрыла глаза, наслаждаясь. Тело благодарно нежилось на тюфяках. Возможно, еще неделю или две до Абина они будут спать только на земле. А может вплоть до самой Корсии. Так безопаснее.

Заплескала вода — Карланта села в лохань; загудел какой-то тихий мотив — то ли песня, то ли разговор с водяными духами, у глорпки это было не понять. Симель часто видела, как она то говорит над огнем, то напевает, глядя на дорогу. Мирные звуки убаюкивали. Симель не поддавалась, занимая разум дальнейшими планами и расчетами пути.

Казалось, она держится в реальности, но то и дело планы эти вдруг расцветали под веками живыми картинами, обещая скорую встречу с Адемаром, избавление от короны и очищение измученной совести. Сбрасывая дурман, Симель напоминала себе, где она и в каком положении. Но потом вновь уступала видениям.

Она сама не поняла, от чего проснулась. В комнате теперь стояла тишина: не слышно было ни воды, ни шлепанья босых ног, — и это безмолвие испугало не меньше звона оружия. Симель распахнула глаза.

В одной длинной рубахе, высоко подняв руки, Карланта стояла посреди комнаты. Симель не знала, что заметила прежде: ее сияющее лицо, шевелящиеся в немом песнопении губы или корону Вилиама, готовую коснуться копны жестких волос.

Она вскочила, прыгнула вперед и наотмашь ударила. Рука бесполезно пролетела мимо щеки глорпки — та легко уклонилась. Симель вырвала у нее золотой венец, прижала к себе, подобралась.

— Не смей! — Она чуть не опустила его на свою голову! — И не смей рыться в моих вещах! — Сердце заходилось от гнева вперемешку с испугом, как будто самый свет на золотых гранях привлечет сотни глаз, притянет ищеек Гранджа, как капля крови в океане притягивает островных акул.

Она выставила вперед кулак.

— Я не рылась! Оно тут торчало. — Карланта не сердилась на грубый тон, не реагировала на кулаки и даже оправдывалась как-то механически, ничего не замечая, кроме обнаруженного сокровища. — Это корона, — добавила она благоговейно, будто Симель не знала, что носит под сердцем.

— Это — корона! — Задыхаясь от ярости, Симель сбросила с табурета платье — тряпка под ним обвисла до пола. Развернулась, когда она зацепилась за подол. Неуклюжая курица. Проблем теперь стало куда больше, сможет ли девчонка держать язык за зубами?

— Не смей. Трогать. Никогда. — Она принялась заново обматывать корону тканью, фигурные зубцы все время оказывались на виду, ладони дрожали. — Корона принадлежит Адемару. Королю Ледарии. Требует, чтобы к ней относились с почтением. И…

— Я с почтением! — перебила Карланта, складывая на груди руки. — Большим почтением. Ведь я взялась помочь ему. — Она была серьезна и абсолютно бесхитростна. — Его талисман, это как… Как договор, как вот это, — она тряхнула своими бирками. — Связь. С талисманом дедушки так же. — Рядом с бирками звякнула подвеска с перьями.

— Это не талисман. Это святой символ династии. — Сердитая на нее и на себя, Симель обвязалась своей драгоценной ношей, подхватила платье и полезла в расшнурованный в лиф. Хорошему расположению духа конец, отдыху тоже. Она одевается, собирает вещи и, если глорпка не успеет привести себя в порядок, это не ее проблема. Как будто нельзя было просто заниматься своими делами и не глазеть куда не следует!

Она вынырнула из складок ткани. Карланта хмурилась и жевала губу. Глорпка шла сюда с потерянного севера, через снега и морозы. Магистр Кэларьян шел! А теперь она несла его письмо, несла Адемару весть об убежище.

Выдохнув медленно и ровно, Симель заставила голос звучать спокойней.

— Ты сослужишь принцу хорошую службу. Да. Но это не дает тебе права… Не делает тебя равной. Даже не мечтай.

Карланта все еще дулась, но лицо ее постепенно разглаживалось.

— Делает или нет, но ты носишь святой символ на животе, в грязной тряпке. И, кажется, не просишь прощения у духов. А я попросила.

Это был удар ниже пояса. Симель потерла переносицу.

— Я еще буду просить о прощении — моего короля. И понесу заслуженное наказание. — Она запнулась. Можно ожидать, что наказание от Адемара будет мягким. Но что если придется возвращать корону Бренельду? — Деньги, покаяние в рубище, розги… Петля.

Карланта моргала, не улавливая незнакомых понятий. Симель обреченно махнула рукой.

— Вора, посягнувшего даже на пуговицу с королевского камзола, уже повесят. О короне и речи нет.

— Да что ты такое говоришь! — Глорпка схватила ее за локоть, словно удерживая близкого друга от шага в пропасть. — Повесят. Ты герой, как этот рыцарь… как его… Роланд! Который скакал через горящий лагерь и принес королю его знамя. Адемар тоже будет благодарить тебя, подарит собак, оружие и что там еще у вас дарят. И станет королем.

Сказанное вслух, это представлялось вдвойне невозможным. Фантастическим, как все эти Роландовы победы над стихиями, войсками и драконами. Она сошла с ума и поверила, что тоже победит дракона.

Симель зашнуровала платье поверх круглого живота. Нет смысла спорить о том, на что почти нет надежды.

— Если Адемар жив, то по праву первородства он уже король. Но быть королем и получить власть — очень разные вещи.

Карланта отмахнулась, как будто речь шла о неважных деталях, а не о перспективе войны за трон. Для нее все было ясно. Но ведь никто не знает, как поступит сир Бренельд, если старший брат восстанет из мертвых.

— Собирайся. Мы теряем время. — Симель оглядела сумки и мешки. — Я куплю мяса и сухарей. — Карланта улыбнулась, словно ни в чем не была виновата, и подхватила с пола оставшуюся одежку. В вырезе рубахи мелькнул на коже какой-то чернильный узор, но досада напрочь отбила охоту любопытствовать. — Скоро вернусь.

В коридоре было тихо, из ровного гула внизу исчезли громкие голоса сержантов. Симель спустилась в зал. Действительно, их стол опустел. Новых едоков не прибавилось, никто не обернулся на нее, не взглянул. Она прошла к стойке с бочонками и заплатила за сухари и вяленое мясо, целый мешок, чтобы хватило до Абина.

Пока собирали припасы, Симель вышла через заднюю дверку в конюшню, проверить лошадей и поклажу. Все было на месте: Карлантины меха, плащи, мешок с овсом. Еще четыре расседланные лошади выглядывали из стойл, две кобылы даже стояли на улице, но у всех была чистая вода и свежее сено, — совсем неплохо для такого бедняка, каким пытался выставить себя хозяин.

Симель задержалась, прислушиваясь к звукам с улицы. Тихо, ничего подозрительного. Нужно поторопить Карланту и выезжать, пока судьба благоволит им.

Вернувшись, она пошла вверх по ступеням, бесшумно, не привлекая внимания, как вдруг из темноты под лестницей, где хранили пустые бочки и метлы, раздался громкий шепот — говорили двое или трое. Сердце сделало кульбит, Симель взлетела наверх и замерла.

Голоса принадлежали дерласским ветеранам. Одноглазый возбужденно убеждал своего командира:

— Да это он, говорю тебе! Оброс только, как бродяга. И ухо посечено — это когда я ему мимо рожи попал.

— Уверен?

Десятник еще что-то спрашивал, но Симель не слушала, отступая в коридор. Кровь бешено стучала в ушах и кололо ладони, но испуг уже проходил. Нет, ночевать в лесу, конечно, неудобно, но все же куда как спокойней.

Она торопливо вошла в комнату и закрыла дверь. Карланта уже была полностью готова.

— Молодец. Пора ехать.

На площадке раздались тяжелые шаги, скрипнула дверь комнаты напротив. Послышалась какая-то возня, голос десятника произнес:

— Что мы сказали вашей шайке? Убираться из Ледарии. Забиться в угол где-нибудь на островах и не отсвечивать.

— Отвали! — последовал ответ. По коридору протопало еще несколько ног и говоривший сразу дал петуха: — Я уезжаю!

Он собирался сказать что-то еще, но слова прервались звуком смачного удара.

Симель наклонилась к двери, прислушиваясь. Карланта тоже навострила уши.

— Я уезжаю! — Что-то грохнуло о стену, завозилось. — Уезжаю на Жемчужный! Хватит!

Глорпка вытянула шею, пошла на цыпочках к двери, но Симель отогнала ее: «Тихо!»

— Хватит? Тебе, мразь, жизни не хватит, чтоб получить причитающееся! — Звук удара, куда громче прежнего, сотряс стену. Хриплый голос одноглазого добавил:

— И чтоб долги отдать — тоже!

Послышался треск ткани, и по полу звонко застучало — посыпались монеты.

— Не трогайте! — Этот вскрик сорвался от какого-то неслышного, но чувствительного тычка. Незнакомцу дали понять, что не он здесь решает, что можно трогать. — Просто дайте мне уехать! Я и так уже все потерял!

— Я жалею, что мы дали вам уехать из Берении, — голос десятника звучал все так же размеренно, а согласное мычание подручных переместилось вниз — солдаты собирали деньги. — Мои люди были слишком жалостливы или слишком тупы. А теперь ты здесь, светишь своей рожей, вместо того, чтобы тихо сдохнуть, как положено крысе.

— Я просто остановился на ночь… Я ничего не сделал!

Глухой удар вновь заткнул его.

— Ничего не сделал?! — командир все же вышел из себя. Удары посыпались один за другим, раздался грохот падающего тела. Незнакомец задыхался:

— Это… мирный город… и я просто…

— Мирный город! — кипел десятник. — Тебе запрещено жрать и спать рядом с мирными людьми, понял? Рядом с этими людьми! — Удар. — Это королевский город, понял? Это город короля! — Еще удар, и еще. — Хочешь, чтобы гвардейцы прижали эту милую харчевенку за помощь всякой швали?

— Прошу вас! Никто не знает, кто я! Они не знают…

Симель поискала щель между досками косяка и двери, и нашла одну, совсем тоненькую, на уровне пояса. Через нее худо-бедно были видны люди в коридоре.

— Конечно, не знают, ведь ты выбросил свою звезду. — Десятник держал худого грязного мужчину за ворот акетона — там, где носили значки с эмблемой сюзерена. Женатый и одноглазый солдаты перекрывали пути отхода. — Или загнал такой же гниде? На переплавку?

— Я выбросил, выбросил ее в канаву, — причитал мужчина.

Симель нахмурилась. Звезда. Звезда Сейтера?

— Что если я вырежу ее тебе на лбу, чтобы каждый видел, кто ты?

Дерлассцы согласно загикали, засвистели, одноглазый выхватил с пояса нож.

— Нет, нет, пожалуйста! — человек пополз от него на заду, пока не ткнулся в подставленный сапог женатого. Одноглазый поигрывал клинком, не решив, выполнять ли угрозу.

Незнакомец задышал чаще, сжал кулаки, злость начала перехлестывать страх.

— Я заплатил этим добрым горожанам! Какая им разница!

— Какая разница. — Женатый повернулся к командиру. — Он спрашивает, какая разница.

Солдат Сейтера получил пинок под лопатку и растянулся на пороге своей комнаты. Командир встал рядом, едва не наступив ему на пальцы. Мужчина хрипел и давился.

— Всего лишь постель и солонина в дорогу! Я никому не причинил вреда!

— Постель, — с отвращением процедил десятник. — Добрые горожане дают ему постель после того, как он резал в постелях людей их законного короля.

— Я не делал этого! Клянусь! Это не по-айстиански!

— Ах ты ж матерь божья! — Хлопнул себя по бедру десятник. — Но устроить сиру Лотпранду засаду — по-айстиански! Так ваш господин обделывает все делишки?

— Нет! — Ответ никому не требовался, и греттец Сейтера получил по лицу за то, что перебил.

— Кто выманил его из лагеря? Кто ждал в распадине?

— Не знаю!

Десятник смотрел на него с высоты своего немалого роста.

— Мы знаем. Для лорда Сейтера и в Венброге баронов резать за столом — по-айстиански. Потрошить, как цыплят, среди потрошеных гусей и зайцев.

Избиваемый растерялся, открывая и закрывая рот. Дерлассцы, распаленные словами командира, разом навешали ему тумаков по спине и плечам.

— Я всего лишь выполнял приказы сира Роана! — выкрикнул греттец, пытаясь прикрыть голову. — В Венброге мы просто ждали под стенами!

Десятник тяжело наступил ему на ребра, накрывая своей тенью.

— Ждали? Это как же? Добивали тех, кто выползал на брюхе из этой мясорубки? Это вы, значит, на воротах беренцев развесили? — Он слегка поворочал ногой туда-сюда разбитое тело. — В Брегге так же развлеклись? Один раз сработало — повторили? За стол напросились, союзничков разыграли и — ножом в спину, исподтишка всех порезали?

— Нет, нет! В Брегге… нет! Я сбежал оттуда!

Карланта тронула Симель за плечо, но та лишь шикнула в ответ, покрепче прижавшись ухом к доскам. Брегг был замком в северной Берении, одним из двух, что уже сорок лет принадлежали людям Вилиама. Король считал, они могут помочь Адемару в Беренской кампании, только помогать особо было нечем — мелкие владения на самом северном краю герцогства, слишком далеко от боев за столицу.

Но ведь и Гудамский перевал находится так же далеко. И тоже на севере.

— Я сбежал! — подвывал греттец, загоняемый пинками вглубь комнаты. — Я не смог поднять на него руку!

Симель поняла, что не дышит, боясь пропустить хоть одно слово.

Десятник схватил солдата за запястье.

— Ну теперь я вырву тебе руки и ты ни на кого их больше не поднимешь, — он наступил на вывернутое плечо, примериваясь.

— Нет-нет-нет, прошу вас! — Этот крик превратился в визг, заглохший в четырех стенах комнаты. Дерлассцы в дверном проеме отмахнулись от кого-то, кого Симель не видела. Вероятно, поднялся хозяин таверны, но сразу ушел — ветераны чувствовали себя свободно. — Я отведу вас к нему, я знаю, где он!

— Как запел. — Игравший ножом одноглазый откровенно веселился. — Теперь уже не только ни в чем не виноват, но еще и знает, где король.

Десятник не ответил, не улыбнулся — только смотрел на скорчившегося человека. Женатый прижал греттца к полу, чтобы сподручнее было выворачивать сустав.

— Выбьешь ему это плечо — и ради второго выяснится, что король прямо тут, на соседней улице.

— Нет, нет, не в Дерле… — Пленник задыхался. — Я расскажу все, что знаю… Расскажу… Расскажу где…

— Расска-а-ажешь, — протянул десятник, не сомневаясь в способности к рассказу тех, кто лежит переломанный в ожидании смерти. — И там нас встретит сир Роан, и заколет по доброй вашей привычке за столом, между чарками вина. — Одноглазый скрутил ворот акетона греттца, а женатый примерился к его лицу сапогом.

— Нет, — тот поперхнулся, словив удар по виску. — Сир Роан мертв… Он мертв! — Удары помешали ему закончить.

— Туда ему и дорога. — Никто похоже, не собирался слушать свою жертву.

— Он не справился с приказом… — Что-то забулькало у греттца в горле, слова выходили с трудом, наскакивая друг на друга в отчаянной попытке опередить десятника, давившего сапогом на плечо. — Сир Роан не справился… Он мертв… А король… — Противный хруст оборвал его на полуслове.

— Эти байки тебя не спасут. — Дерлассцы за ноги потащили воющего мужчину вглубь комнаты. Дверь начала закрываться. Последнее, что еще было слышно, — это приглушенный голос десятника, по-настоящему горький, без издевок и насмешек: «Если бы король был жив, мы все об этом знали бы».

Дверь закрылась и теперь только глухие звуки раздавались оттуда, один из которых можно было узнать, как повторение жалкого выкрика: «Сир Роан не справился!»

Симель вытерла взмокшие ладони, глядя на замершую в ожидании разъяснений Карланту. Приложила к губам палец, приоткрыла дверь, надеясь услышать что-нибудь еще. Мгновение или два из комнаты напротив раздавались лишь глухие выкрики, а потом что-то грохнуло, зазвенело разбитое стекло, и десятник рявкнул: «Держи!»

Симель едва успела прикрыть свою дверь, как дверь напротив снова распахнулась. Топот загрохотал по коридору, а потом по лестнице. «Лови!» — неслось снизу. «Лошадь уводит!»

Похоже, беглец выпрыгнул в окно над навесом конюшни, где стояли внизу лошади. Симель сгребла вещи с кровати.

— Уходим, быстро!

— Да что такое? Кто это? Ты его знаешь? — Карланта схватила мешок с припасами, побежала следом, но, как обычно, требовала ответов здесь и сейчас.

— Потом объясню!

Они скатились по ступенькам в зал. Один из ветеранов уже выбежал из таверны через главный вход, другие бросились к задней двери. С улицы донесся дробный стук копыт.

Симель вошла в конюшню. Кроме их собственных лошадей, так и снаряженных с дороги, там стояли только расседланные. Десятник прокомментировал этот факт отборной бранью и схватил женатого Дага за грудки:

— Твоя где? Под седлом?

— У кузни. — Он сбросил с себя руку. — Один за ним не поеду!

— Слюнтяй! Катись в свою деревню, под юбку! Я сам.

Десятник выбежал наружу. Карланта протиснулась между стойлами к своей лошади и ухватилась за поводья, готовая обороняться. Симель спокойно прошла следом. Ливрея Лотпранда никогда не доставалась дуракам, способным замараться конокрадством и лишить себя желанной сытой службы.

С улицы вернулся одноглазый.

— Ушел. В полях никого, значит, в лес.

Они с женатым взялись за потники и седла — не особо торопясь, а скорее подчиняясь порыву своего командира.

— Ну если мою Пегую загонит, — ворчал женатый, — тогда…

— Что тогда? Скажи ему хоть слово, ха. Вылезет из леса злой, порожняком, я на тебя посмотрю.

— Сдался ему этот доходяга!

Одноглазый только рукой махнул. Сквозь поток брани женатого Симель поняла, что, как бы ни прекрасно было видеть всех греттцев повешенными, заниматься этим лично он не собирается. О степени вины каждого делает вывод королевский суд, и лучше бы не расходиться с ним во мнениях — тут ни жену, ни соху можно еще долго не увидеть.

Она повела свою лошадь на улицу.

— Давай.

Карланта повела свою, нисколько не обидевшись на случайный тычок от ругавшихся мужчин, и они взобрались в седла. К таверне сходились зеваки, пересуды катились волной с одного конца улицы на другой, обрастая небылицами.

— Скорей. — Только любопытной толпы им не хватало.

Они спешно выехали за окраины Норли, не отвечая ни на какие вопросы. Симель встала в стременах. Десятник только-только скрылся среди деревьев, выбрав ближайшую лесную тропу, в полях было пусто, на тракте двигались степенно две торговые телеги.

— Вперед. — Она направилась туда, откуда они приехали утром.

— Если ты хотела догнать того человека, то на этой дороге его нет.

Симель снова сделала знак молчать и поехала мимо последних домишек Норли.

— Жемчужный остров — хорошее место, чтобы забыть о прошлом, — сказала она, когда дома и люди остались позади. — Это означает, что нужно ехать на запад, а потом на юг.

— Так ты его знаешь? Если это твой друг, нам стоило помочь.

Губы Симели скривились. Слово «друг» к людям Сейтера не могло относиться никогда и ни за что.

— Я не знаю его, но знаю, кому он служил.

— Откуда? — Карланта вся развернулась в седле, перетянув повод, кобыле это не понравилось и она задергала головой. Лошадь под Симелью тоже всхрапывала и пританцовывала, чувствуя, как всадницу колотит от волнения. Нужно поостыть. Нужно сохранять трезвой голову.

— Люди сира Лотпранда сказали, беглец носил звезду. Звезду, которой теперь нужно стыдиться, а такой может быть только звезда Сейтера, даже если у кого-то еще был бы похожий знак.

— Сына короля? Того самого?

— Того самого.

Рот глорпки удивленно приоткрылся, но глаза смотрели без всякого понимания.

— И что?

— Слышала? Господин этого изменника, сир Роан должен был убить кого-то в Брегге. В замке на севере Берении. Понимаешь?

— Это там, где сейчас была война. Я знаю.

— Брегг на самом севере герцогства. И близко к Гудамскому перевалу. Тому месту, где находился принц Адемар.

Очень хотелось, чтобы близко. Название это упоминалось иногда среди фантазий о спасении наследника — у тех, кто воображал для него невероятные убежища, даже на земле врага. Другие говорили, что из пожара, в который попал отряд на перевале, никто бы не выбрался. Но кто знает точно?

Лицо Карланты просветлело и сразу же омрачилось. Она опустила руки, поводья провисли дугой.

— Они что, убили Адемара?

— Нет. Нет, сир Роан не справился. — Симель прикрыла веки, пытаясь успокоиться. — Это ты слышала?

— Да.

Симель смотрела на спутницу. Не принимает ли она желаемое за действительное?

— Что еще?

— Что это человек никому здесь не желал зла и заплатил за еду.

Симель брезгливо отмахнулась. Глорпка почесала нос.

— Еще они говорили «если бы король был жив», но ведь старый король точно умер, а молодой точно жив. И, уж конечно, все об этом знают.

Ну и слух у девчонки, это было сказано уже за закрытой дверью.

Симель помотала головой.

— Адемар законный король Ледарии, помнишь? В любом случае, никому другому этот расклад не подходит. Верно?

Карланта слушала, все шире улыбаясь, а в конце опустила ладонь на луку седла, важно, как судья с жезлом правосудия.

— Верно. Они сказали, что тот сир не справился. А значит, Адемар живой.

Симель улыбнулась в ответ так, как не улыбалась уже очень давно.

Словарь имен и мест

Список уже упомянутых в тексте имен и мест. Будет пополняться.

ИМЕНА

Центральные земли:

Гарольд — родоначальник династии Саврайсов

Вилиам Светлый — король из династии Саврайсов

Ривиана — королева, жена Вилиама

Адемар — старший сын Вилиама, наследник короны

Эйвери — имя-шифр для посланий Адемару

Одас — имя-шифр для посланий королю

Гвенет — жена Адемара

Гедарт — сын Адемара

Лотпранд — второй сын Вилиама

Сейтер — третий сын Вилиама

Варейти — жена Сейтера

Ганахан — сын Сейтера

Бренельд — четвертый сын Вилиама

Эймар — менестрель при дворе Вилиама

Локар Плагардий — хронист Вилиама

Дор Грандж — капитан королевской Гвардии

Эно — глава тайной службы Вилиама

Луган — наместник казначейства Короны в Берении

Ольмерт — рыцарь Вилиама

Холанд — рыцарь Вилиама, маршал в Заречье

Этельред — камердинер Вилиама

Эштон — рыцарь Сейтера, капитан отряда в Берении

Леонард — рыцарь Сейтера

Фрейцер — бандит в Благодатной долине

Исидор — священник в Хаубере

Бреттани — главный священник в Хаубере

Тейд — лекарь при дворе Вилиама

Ремигий — лекарь при дворе Вилиама

Мерван — хозяин гостиницы в Керке

Селда — служанка в Хаубере

Благодатная долина:

Хавард Берж (Хави) — молодой барон, владелец половины Благодатной долины

Грегор Марскеллский — барон, владелец половины Благодатной долины

Симель — дочь Грегора, наследница

Ледвиг — рыцарь Грегора

Эдли — внук Ледвига

Глорпы:

Илгот — герой древности, победивший дракона

Верад — охотник из деревни в округе руин замка Хорн

Гнара — жена Верада

Карланта — дочь Верада и Гнары

Ирбег — брат Карланты

Сагран — брат Карланты

Хатс — брат Карланты

Ларт — брат Карланты

Харан — друг Карланты

Кард — друг Карланты

Ласса — подруга Карланты

Мато — Старейший, умерший на Алот-ир из-за болезни

Юг, Корсия:

Кэларьян Корсийский — ученый, бывший Главный писарь Вилиама

Итан Ригелли — ученый, бывший советник и Главный писарь Вилиама

Эшен дон Бар — лекарь при дворе Вилиама

Лоис Катарк — ученый

Валленийцы:

Аделард — граф Валлении, брат королевы Ривианы

Фронадан — сын Аделарда, граф Валлении, кузен принцев Саврайсов

Стерлис — рыцарь Фронадана

Эван — рыцарь Фронадана

Дрейгельд — рыцарь Фронадана

Фартегард — рыцарь Фронадана

Леви — камердинер Фронадана

Торпийцы:

Дагобер Гоурд — герцог

Ливия — его жена

Лавдиан — король этих земель в древности

Гедевил — первый герцог Торпа, принесший оммаж Вилиаму

Винния Орудли — подруга Кэларьяна

Дригет - барон, охотник

Гарбен - магистр гильдии философов

Гансвард - магистр гильдии философов, близкий друг Кэларьяна

Трувор - мастер гильдии философов

Навард - слуга в торпийском доме Кэларьяна

Беренцы:

Годрик — герцог Берении

Бериг — его родственник

Тарин — сын Годрика

Виттерик — барон, владеющий приграничным замком Везендел

Грета — жена Берига

Сенар — мальчик слуга в Венброге

Гинтил — барон Годрика

Уворт — подданный Годрика

Драгворт — подданный Годрика

Хеварг — подданный Годрика

Борг — подданный Годрика

Уна — девица из рода Боргов

Вард — подданный Годрика

Хенга — девица из рода Вардов

Берк — подданный Годрика

Хегг — подданный Годрика

Киринсборцы:

Гронард — герцог Киринсбора

Азох Ран — лекарь при дворе Вилиама

Шетридцы:

Ригебальд — граф Шетрида

Белард — капитан королевского гарнизона в Берении

Тагарцы:

Хеймдал — граф Тагара

Видгар — барон Хеймдала

Оулен — барон Хеймдала

Животные:

Ирис — боевой конь Симели

Ворон — боевой конь Хави

Звездочка — кобыла Бренельда

Харика — кобыла Бренельда

Джина — кобыла Ригебальда

Гортмар — боевой конь Фронадана

Одноухий — ездовая собака Карланты, лидер упряжки

Ветер — ездовая собака Карланты

Снежинка — ездовая собака Карланты

Стужа — ездовая собака Карланты

Быстрый — ездовая собака Карланты

Пурга — собака в Глорпасе

МЕСТА

Домен короля:

Хаубер — замок, столица, резиденция Вилиама

Плагард — город у стен Хаубера

Храм св. Анаиды — в Хаубере

Собор Сошествия Девина Айста — в Плагарде. Здесь находятся гробницы королей

Собор Святого Вистана — в Плагарде

Берения — герцогство Годрика:

Венброг — замок, резиденция герцогов Берении

Везендел — приграничный замок Виттерика

Гоудмит — замок недалеко от Везендела

Шри — баронство в Берении

Сольга — река, где произошла битва времен Объединительной войны

Торп — герцогство Дагобера:

Торп — столичный город, резиденция Дагобера

Левенби — деревня недалеко от Торпа

Глорпас:

Хорн — старая сторожевая башня торпийцев

Глорпак — деревня в округе Хорна

Алот-ир — место последнего уединения умирающих

Гудам:

Гудамский монастырь — самое северное жилое поселение в стране

Гудамский перевал — единственная дорога через горы к монастырю

Благодатная долина: Марскелл и Берждом — баронства Грегора и Хаварда:

Фортехью — деревня в Берждоме

Данби — деревня в Берждоме

Галас — герцогство Адемара:

Харден — деревня на границе с хальтами, место битвы

Эденби — деревня на границе с хальтами, место битвы

Дерл — графство Лотпранда:

Торндей — городок с окружными ярмарками

Аверн — деревня

Мирванд — свободный город

Гретт — графство Сейтера:

Гретт-дол — замок, резиденция Сейтера.

Валления — графство Фронадана:

Коверт — область, родина Стерлиса

Шетрид — графство Ригебальда:

—

Киринсбор — герцогство Гронарда:

—

Тагар — графство Хеймдала:

—

Ларез — графство недалеко от Тагара:

—

Заречье — земли варваров-хальтов:

Тотен-холм — место битвы