Лёд Асахикавы

Пролог. ч.1. "Пятьсот шагов".

ПРОЛОГ

Всё вокруг покрывала тьма. Но дорога была мне знакома: ровно пятьсот шагов по аллее, затем поворот к мосту. Пятьсот. Я считала.

Ветер скользил по обледеневшим веткам сирени, выстуживая воздух до хруста. В апреле на Хоккайдо всегда так: холод будто не хочет уступать весне, и набухшие почки кажутся издёвкой. Мне не было дела до могильного лунного света — он оставался столь же равнодушным, как и я. Блеклые лучи выхватывали из темноты ломкие очертания ветвей, словно нарочно напоминая, с какой лёгкостью они сокрушаются. Где-то рядом глухо и ровно дышала Исикари. Река, которая не спросит, зачем я здесь. Её течение у Асахикавы всегда тяжёлое, будто тянет ко дну бесконечной усталостью.

— Почему ты молчишь, когда мне так нужны ответы? — процедила я в темноту.

Прошлогодние серые листья, подёрнутые ледяной коркой, хрустели под подошвами школьных туфель. В лунном свете они блестели, как чешуя мёртвой змеи. Мне казалось, будто кто-то рассыпал по тропинке стопку старых писем без адресата и ждал, что я остановлюсь и прочту хоть строчку. Я шла, не глядя вниз. Если посмотрю, то снова начну искать в них слова. А если найду — значит, я правда схожу с ума.

Тьма будто дышала мне в спину. Клёны скрипели под ветром, словно весь парк ворчал за нарушение какого-то молчаливого договора. Во мне нарастало странное чувство — будто кто-то осторожно трогает мои мысли кончиками пальцев, проверяя, насколько сильно я могу сломаться.

Каждая клеточка тела улавливала что-то чуждое. Всем естеством я ощущала присутствие другого.

Напротив фонаря мгла вдруг сгустилась, вытягиваясь в силуэт.

Длинные волосы, подол платья...

Кристина? Мама?

Я зажмурилась, но фигура распалась, обращаясь в пульсирующую бесформенную кляксу. Перед глазами заплясали световые пятна.

На меня смотрели.

Я явственно ощущала этот давящий взгляд и ненавидела собственное бессилие перед ним. Незнакомое внимание выворачивало наизнанку, пересобирая моё тело в темноте против воли. Было чувство, будто стоишь у доски перед полным классом, когда на тебе нет ничего, кроме белья. Дрожащие колени, взмокшие ладони, зрачки, барахтающиеся в солоноватой лужице глазниц, — неужели всё это и есть я? Тело, в котором я заперта.

Страх накатил изнутри. Он сочился отовсюду.

Боюсь. До тошноты. Боюсь обеих — смерти и той, что спит внутри меня.

Запах железа ударил в нос, резкий и неуместный среди сырости. Я невольно коснулась блузки, и пальцы прилипли к ткани.

Кровь.

Чужая. Моя.

Переулок у храма мелькнул перед глазами: тёмная фигура в плаще, хватка на плече, нож в моей руке, и затем — мёртвая тишина.

Я резко стёрла пальцы о юбку, будто могла избавить память от этого кадра. На безымянном пальце тускло блеснуло кольцо.

На запястье неоновым светом коротко мигнул экран электронных часов. Беззвучно. Два тридцать пять ночи. Этот глупый котик, подарок из родительского дома, упрямо пытался напомнить о мире живых, который я уже покинула.

Пятьсот шагов. Я дошла.

Пальцы крепко сжали кружевной подол юбки. Какой вздор — можно подумать, от этого прибавится храбрости. Всё больше злясь на саму себя, я раздражённо отбросила в сторону прядь волос, набрала полную грудь воздуха и решительно двинулась вперёд.

Зубы выстукивали безумную барабанную дробь. Внутренний голос требовал идти, но ноги становились ватными. Опять. Врождённая трусливая слабость, за которую отец презирал меня больше всего. Во мне поднялась такая глухая, удушающая ярость на саму себя, что захотелось заорать в голос.

Тьма впереди колыхнулась, и я на секунду замерла.

Обычный перевёрнутый мусорный бак и куча рваных пакетов.

Мои призраки оказались обычным хламом.

Впрочем, вся моя жизнь сейчас выглядела точно так же. Если я перетрусила из-за какой-то тени, хватит ли мне смелости посмотреть в лицо смерти?

Короткое, тихое спокойствие наконец опустилось на душу.

Я смогу.

И в этот миг из темноты раздался звучный голос:

— Доброй ночи, юная леди.

От неожиданности я глухо вскрикнула и отшатнулась. Дыхание перехватило, сердце оборвалось, оставив в груди ледяную пустоту. Опять приступ тахикардии. Судорожно прижав ладонь к рёбрам, я пыталась унять бешеное биение и стёрла холодный пот со лба. Мир вокруг казался размытой мутью. Я оттянула пальцами края глаз, возвращая контурам зловещую ясность.

Из ночного тумана Исикари навстречу мне выплыла фигура молодого человека. Но поразило меня другое — его аура. Холодное, чистое пламя пробивалось наружу, смешиваясь с лунным светом. В ней не было той уродливой, злобной Тьмы, которая только что мерещилась мне повсюду. Этот человек казался абсолютно безвредным, но его появление здесь, у моста, пугало меня сильнее любого призрака.

Губы незнакомца исказились в натянутой, как тетива, улыбке. В нём не ощущалось враждебности, а большие синие круги под глазами просили скорее о снисхождении. Похоже, не у меня одной сегодня выдалась тяжёлая ночь.

— Выглядишь несчастной… Дай угадаю. Поругалась с родителями и убежала из дома?

Внутри всё заклокотало от глухого раздражения. Бытовые шаблоны. Как он смеет ставить меня на одну доску с легкомысленными девчонками, которые бегут от домашних ссор, не зная цены настоящему кошмару?

Я яростно сжала кулаки.

— Люди вашего круга часто судят о чужих несчастьях по себе. Это помогает им не замечать отсутствия собственных перспектив.

Он удивлённо приподнял брови.

— Вот как? Без перспектив?

— Изношенное пальто, усталый взгляд и манера навязываться незнакомцам ночью у реки, — я говорила ровно, хотя пальцы под манжетами школьной формы крупно дрожали. — Портрет посредственности безупречен.

Незнакомец несколько секунд разглядывал меня, затем тяжело вздохнул.

— Гонор у тебя отменный. Но для девчонки с таким лицом ты ведёшь себя слишком ожесточённо.

— Если бы вы действительно беспокоились о моём поведении, вы бы вызвали патруль, а не караулили меня в тумане.

Я сделала шаг назад, удерживая дистанцию.

Он горько усмехнулся.

— Не преувеличивай. Я только-только окончил университет. И поверь, у меня есть дела поважнее, чем портить жизнь случайным прохожим.

Он вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Горький, дешёвый запах смешался с сыростью Исикари.

Из-под его пальто тихонько брякнула цепочка. В лунном свете блеснул серебряный овал старых карманных часов. Он раскрыл крышку, гравированную сложной вязью старинных знаков.

— Механика, — негромко произнёс он. — В воде не встанут.

Я мельком взглянула на собственные электронные часы.

— Раритет не заменяет точности. Сейчас тридцать пять минут третьего.

— Без двадцати три, — сухо поправил он.

Щёлк!

Мир дрогнул, оставив во рту привкус меди и старой желчи.

— Ночь, когда любуются луной… — прошептала я, чувствуя, как по шее струится холодный пот.

Голову пронзила острая, ослепляющая боль.

Прошлый кошмар оживал, выстреливая рваными, окровавленными слайдами. Я физически почувствовала, как пальцы в кармане юбки сжимают ледяную сталь.

Нож был там.

Тот самый.

Куда подевался парень?

Мир вокруг застыл в гробовой тишине. Почувствовав, как со стороны левого плеча наползает неестественный, трупный холод, я замерла.

А затем медленно, боясь дышать, повернула голову.

Рядом стояла девочка.

Она механически накручивала на палец локон пепельных волос и беззвучно шевелила губами. Лицо её казалось неживой маской — известковая бледность кожи стирала всякие краски. Вдруг она остановилась, и наши взгляды встретились.

Её глаза были абсолютно чёрными.

— Так вот что ты удумала? — голос прозвучал прямо у меня в голове — сочный, ядовитый, лишённый всякой человеческой жалости. — Самоубийство? Как банально. Подумать только, это всё, на что хватило твоей гордости. Ты мнишь себя хозяйкой своей жизни, но ты лишь мой сосуд. Я не позволю тебе его уничтожить. Ничего не выйдет.

Я моргнула.

Девочка исчезла.

— Что-то не так?

Мир вокруг резко вернул свои краски и звуки. Брови молодого человека передо мной были тревожно изломаны. Он смотрел на меня с неподдельным беспокойством.

Облегчённо выдохнув, я провела тыльной стороной ладони по лбу, стирая липкий пот.

— Всё, тайм-аут, — он сделал шаг ко мне. — Ты идёшь со мной. Возражения не принимаются. Меня зовут Шоджи Симидзу. Сегодня мой первый день на службе у Инквизиции, и я не хочу начинать его с твоего трупа.

Инквизитор.

Фигура Закона, пришедшая покарать меня.

Его чистая, безвредная аура была лишь маской ведомственного палача.

— Спасибо за беспокойство, Симидзу-сан, но я вынуждена идти.

Я заставила себя безупречно поклониться.

Светлые волосы упали вперёд, скрывая моё лицо. Как я и рассчитывала, сословная вежливость заставила его замешкаться.

Я резко выпрямилась и подалась вперёд, пытаясь проскочить мимо его плеча в сторону моста.

— Стоять.

Тяжёлая, жёсткая ладонь опустилась на моё плечо.

Пальцы сжались подобно стальным тискам.

Шансов вырваться не было.

— Я отпущу тебя, если ответишь честно. Чья это кровь на твоей блузке?

Воздух застрял в груди.

Я опустила взгляд на бурые пятна на белой ткани.

— Она ведь не твоя, верно?

Симидзу смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах больше не было снисхождения.

— Я убила его, — выдохнула я.

В ушах противно, оглушительно зазвенело.

— Нет… Это она его убила…

Все эмоции, раздиравшие меня изнутри, внезапно исчезли. Нахлынул странный, пугающий покой — Тьма внутри меня выжгла остатки паники, подменив её ледяным равнодушием.

И в этой пустоте прямо у меня в ухе раздался чужой, тихий шёпот:

— Сейчас…

— Смотри-ка, кажется, у нас гости…

Симидзу резко обернулся в сторону аллеи.

— Не по твою ли душу?

Сквозь туман к нам быстро приближались нечёткие тёмные силуэты. В лицо ударил ослепительно яркий луч мощного фонаря.

— Эй, отойди от неё!

— Руки за голову, живо!

Двое полицейских выхватили оружие.

Симидзу выругался сквозь зубы. Он шагнул вперёд, закрывая меня своим телом, и его рука потянулась во внутренний карман — туда, где лежали серебряные часы Инквизиции.

Всё его внимание было приковано к стволу пистолета.

В этот миг Тьма внутри меня не просто зашевелилась — она вырвалась наружу без моего разрешения.

Пространство между нами и патрульными деформировалось. В туманной взвеси соткались очертания чего-то огромного, многорукого и слепого.

Симидзу оцепенел.

Этого мгновения хватило.

Капкан ослаб.

Я рванулась назад, выворачивая плечо из его пальцев, и скользнула в сторону, где у прогулочной дорожки густели старые клёны. Мрачный, неосвещённый парк принял меня, мгновенно скрывая от лучей фонарей.

— Ах ты… — донеслось где-то далеко позади, но я уже не слышала.

Позади кричали полицейские, раздавался какой-то гул, но я бежала.

Я бежала сквозь лесополосу, пока лёгкие не начали выжигать огнём.

Остановилась у самого выхода из парка, тяжело навалившись на спинку лавочки. Вся в поту, я судорожно глотала холодный воздух.

В школе на физкультуре я всегда сидела на трибунах со своей странной подругой Луной, которая раскладывала передо мной карты Таро и шептала глупые предсказания. Луна со своими картами казалась единственным человеком, пытавшимся упорядочить хаос в моей голове, разложить мои страхи по мастям и ячейкам.

Кто же знал, что единственный в жизни спринт спасёт меня от допроса.

Чтобы я могла дойти до конца.

Опустив взгляд, я обнаружила, что одна моя нога уже босая. Школьная туфля соскочила, когда я споткнулась в темноте о корни деревьев. Капроновые колготки были изорваны кустарником в клочья, белая ткань смешалась с грязью и кровью, а в кожу больно впились мелкие колючки.

Вздохнув, я стянула вторую туфельку и отбросила её в сторону.

Ледяной асфальт обжёг ступни, возвращая странную, трезвую ясность.

Босая, сквозь холодный туман, я зашагала к мосту.

Навстречу своему скорому концу.

Лети-лети, змей...

Вспомнилась отчего-то детская песенка, которую мы пели во времена садика.

Пролог. ч.2. "Пять увяданий".

Перед кончиной дева-небожительница проходит через пять увяданий.

Оперевшись на перила, я стояла на самом краю моста. Сквозь мутную пелену близорукости и тумана мне грезилось, будто над Исикари пробуждается ото сна солнце, а тени расщепляются в голубой лазури наступающего утра. Мой личный, последний рассвет.

Мои ступни уже выступали за линию, где обрывался холодный металлический настил, а кончики пальцев касались воздушной невесомости. Подо мной равномерно шелестела река. Волосы легко развевались, подхваченные ветром, и я молча наслаждалась обманчивыми оттенками этого зарождающегося дня.

— Сперва становятся грязными их лёгкие, воздушные одежды...

Моя школьная форма и правда превратилась в лохмотья. Но мне было плевать. Босая, заляпанная грязью, я стояла за перилами моста над Исикари. Обрывки капрона намертво слиплись с коркой запёкшейся крови на саднящих ранах.

— Увядают цветы в их венке...

Подо мной, в туманной воде, грезился целый океан опавших листьев вишни.

— Тело испускает зловоние...

— Неужели всё так плохо? — спросила я пустоту, совершенно спокойно и даже улыбнулась воображаемому солнцу.

— Из подмышек начинает струиться пот...

— Да уж, напотелась я сегодня, — горько усмехнулась я.

— От твоих волос веет запахом невзгод... — раздался тихий, чужой голос прямо за левым плечом.

— Хороший шанс ополоснуть голову, — ответила я, нервно хихикнув и даже не пытаясь понять, реален ли собеседник.

Теребя подол изорванной юбки, я продолжила:

— Говорят, когда видишь солнце и цветы, то более всего думаешь о друзьях. Сказать по правде, сейчас я не думаю ни о чём, кроме смерти.

Нежный женский голос в моей голове неожиданно ответил стихами:

— Вешних вишен цветы! На ветер с реки Камагава Не таите обид — Ибо вашему увяданию Уже ничто помешать не в силах...

Я заворожённо глядела в небеса под собой, отражённые в зеркальной глади Исикари. В этой бездне я видела свой выход. Наконец-то я нашла его.

Шаг.

Ещё один...

Я отпустила перила и полетела вниз, в объятия серого, тяжёлого тумана.

То глухое, тёмное влечение, что я прятала на самом дне разума весь этот бесконечный год, наконец получило волю.

Кольцо на пальце вспыхнуло ослепительным, багрово-чёрным пламенем. Из глубин артефакта, пробивая пятивековую Тьму небытия, с яростным криком вырвалась чужая, древняя душа. Это было нечто дикое, первобытное, сокрушившее весь привычный мир за одну секунду.

«Не позволю нам погибнуть!» — громыхнуло в падающем сознании.

Туман под мостом мгновенно сгустился, превращаясь в плотный, осязаемый кокон, и подхватил моё тело в метре от бурлящей воды.

Итерлюдия. "Инквизиция"

*Повествование от лица Шоджи Симидзу.* *Ранее той же ночью.* Расплескавшись серебром, муть колёс и стёкол в одно мгновение обнажила застывший хоровод сплетённых спиц. Умолк тихий шёпот шин. Машина продолжала катить по ночным улицам. Подражая бабочке, сорвавшейся с цветка, взметнулось потревоженное веко. За ним — покров песчинок света, дразнящих спящее сознание. И что же? Сквозь отравленную синеву хмелеющего узора, заволокшего потолок, я наконец разглядел ночь за стеклом. Сначала мимо проплывали знакомые ещё по навигатору перекрёстки. Редкие фонари, закрытые магазинчики, серые дома с тёмными окнами. Потом улицы становились шире и почти безлюднее. Я уткнулся виском в холодное стекло и некоторое время просто смотрел наружу. Асахикава ночью совсем не походила на ту, которую я знал днём. Длинные ряды невысоких домов тонули в темноте. Где-то горело одно-единственное окно на верхнем этаже, где-то светился автомат у закрытого магазина. На перекрёстках светофоры сменяли друг друга почти исключительно для нас: красный, жёлтый, зелёный — и снова пустая дорога. Иногда мимо проскальзывала машина. Её фары на несколько секунд вырывали из темноты заборы, телефонные столбы, голые ветви и старый сугроб у обочины. Потом всё снова погружалось в темноту. Мы свернули с более оживлённой дороги. Дома стали ниже. Вместо витрин — глухие фасады, вместо редких прохожих — пустые тротуары. Тацио-сэнсэй за рулём молчал. Только иногда тяжело втягивал носом воздух, покашливал и снова принимался сопеть. Итиро-сэнсэй тоже не проронил ни слова. Оттого тишина казалась ещё гуще. За окнами наконец показалась открытая темнота Токива-парка. Голые ветви тонкими сетями проступали на фоне неба. За ними, где-то совсем близко, должна была быть река. Исикари. Я приподнял голову. Дорога шла вдоль парка, и теперь город постепенно отступал. Огней становилось меньше. Лишь редкие фонари плавили темноту жёлтыми пятнами, да вдали иногда вспыхивали фары случайных машин. В глубине парка чернели деревья. Я смотрел на них, пока взгляд снова не начал мутнеть. Двигатель ещё пару раз недовольно кашлянул, машина сбавила ход. Только теперь я понял, что мы остановимся. Машина остановилась. За потрескавшимися подголовниками, обтянутыми кожзамом, в загробном свете умирающих фар перед нами лежала ночная Асахикава. Где-то дальше, за Токива-парком, угадывалась чёрная полоса Исикари. Город спал, но совсем не беззвучно: вдалеке прокатился гул редкой машины, где-то хлопнула дверь подъезда, а потом снова стало тихо. Две морщинистые ладони, каждая по-своему безобразная, почти синхронно обвили металлические кольца дверных ручек. Щёлк. Щёлк. Передние двери распахнулись, и перед капотом промелькнула пара сгорбленных, тощих теней — водитель и мой наставник, Итиро-сэнсэй. Тацио-сэнсэй тяжело сплюнул себе под ноги, кашлянул в кулак и тут же шмыгнул носом. Потом поправил воротник и, кряхтя, потёр шею. Передние двери так и остались распахнутыми. Из салона наружу повалило зловоние бесконечных перекуров, старой ткани и перегара — запах нашей утомительной дороги, которая, кажется, наконец подошла к концу. Хрустнув плечами, я тоже выбрался наружу. Не спеша, с наслаждением вдохнул чистый воздух. Лёгкие, страдавшие столько часов подряд, будто ожили. Салон за моей спиной недовольно замычал монотонным «виу-виу», словно поторапливая нас наконец закрыть двери. Но никто не спешил. Несмотря на глоток свежего воздуха, меня всё ещё мутило. Виной тому было умение Тацио водить. Многочасовая тряска по лабиринту улиц спального района, где тормозные колодки нашего престарелого кадиллака свистели на каждом повороте, окончательно добила меня. Хотя, если сказать честно, мутило меня ещё и от валявшейся теперь без надобности на торпеде пустой алюминиевой фляжки из-под сакэ. Водитель, солидный мужичок в годах, сегодня был мне представлен впервые — Тацио-сэнсэй, вроде так его зовут. Он снова кашлянул, на этот раз уже открыто, и вытер губы тыльной стороной ладони. Они с Итиро-сэнсэем были большими любителями приложиться к бутылке перед работой. Кажется, они давно выработали устойчивость к сакэ. Иначе не объяснишь такую живость. Вот ведь как бодро выбрались из машины. Бровью не повели. А меня укачало. *Наверное, именно так они сейчас про меня и думают.* Голова раскалывалась. Мне нужно было поторапливаться. Мой первый выезд в поле, как-никак. А я уже показывал себя не с лучшей стороны. Укачало нашего студентика. Так, наверное, думают эти прожжённые старики. — А мы уж думали, ты там приспал, — Итиро-сэнсэй язвительно оскалился. Он вообще умел улыбаться так, будто собирался кого-то съесть. Зубы у него были цвета ржавого остова лодки, пожранного коррозией. Седая борода водопадом спускалась от острого подбородка к широкой талии. Двойное кимоно висело мешком, и только костлявые плечи, выступавшие из-под ткани, придавали его верхней части тела хоть какое-то подобие формы. Если бы не два горящих живой злобой глаза, можно было бы подумать, что передо мной просто ветошь, повешенная на вешалку, а не старый и уважаемый инквизитор. — Простите, сэнсэй… Я было надломился в поклоне, но тут же невольно охнул, схватившись за поясницу. Ничего удивительного. Столько часов трястись по ухабам — спина рано или поздно своё потребует. Тацио-сэнсэй снова кашлянул. — Кхм… Я покосился на него. Он сделал вид, будто ничего не произошло, и принялся застёгивать куртку. — Отныне нет больше нужды в спешке. Расслабься, малец! Старик разочарованно захлопнул крышку своих старинных карманных часов. Они немного отличались от часов Тацио-сэнсэя. Часы на тонкой цепочке были прикреплены к внутреннему карману его кимоно, а у правого бедра грозно покачивались ножны. Похоже, моя задержка вообще была последним, что его волновало. — Чертовка снова от меня улизнула… Прикусив в раздумье иссохшую розовую губу, он раздражённо крякнул и сплюнул прямо перед собой. Потом, видимо, что-то для себя решил, нахмурился и поплыл вперёд точно привидение, волоча за собой цветастый шлейф грубой ткани. Тацио-сэнсэй молча последовал за начальником, только на ходу снова негромко кашлянул. — Часы не могут ошибаться. Она точно была здесь! Осмотрим дом! После вспышки такой силы наверняка остались какие-то зацепки! Седая борода несколько раз задумчиво качнулась из стороны в сторону. Бормоча себе под нос какие-то мысли, сэнсэй двинулся к деревянному крыльцу, будто похороненному на бледном дне лунного света. Дом стоял на тихой боковой улице всего в нескольких минутах быстрого шага от восточной кромки Токива-парка, а до Асахибаси было ещё несколько минут. Для поисковой группы место казалось почти слишком близким к парку, но именно близость к вспышке и привела нас сюда. Перед нами был обычный двухэтажный японский дом. Невысокое ограждение, узкая дорожка к крыльцу, маленький участок с голыми кустами и старым фонарём у входа. На ступеньках лежал тонкий серый снег, затвердевший за ночь. Сохраняя почтительную дистанцию, я двинулся вслед за сэнсэем. — Дверь открыта, — бесстрастно констатировал Тацио-сэнсэй, шедший чуть впереди меня. Он остановился, принюхался, потом тихо шмыгнул носом. — Не похоже, что ушли добровольно, — пробормотал он. Я тоже невольно замер. Изнутри дом пока проглядывал только одной прорезью — чёрной полоской в щели приоткрытой двери. Он словно щурился от неприязни к нам, своим незваным ночным гостям. И уже сейчас было понятно: с порога на нас смотрит тьма. — Заходим, — коротко бросил Итиро. Внутри нас встретил знакомый запах жилого дома: дерево, пыль, слабый след моющего средства и что-то сладковатое, оставшееся от давно остывшей еды. У входа был небольшой генкан с низким каменным полом. На деревянной полке аккуратно стояли домашние тапочки, а рядом темнел невысокий шкафчик для обуви. Несколько пар туфель были выстроены носками к двери. Никто не спешил разуваться. Мы прошли дальше. За узким коридором открывалась гостиная. Пол здесь был деревянный, но в стороне виднелась застеленная татами шестиматовая комната, отделённая от общей залы сдвинутыми в сторону фусума. На одной стене висел небольшой сезонный свиток, под ним стояла простая цветочная композиция в керамической вазе. В следующем проёме виднелась лестница на второй этаж. Слева из гостиной уходила дверь в кухню-столовую. За ней поблёскивали металлические поверхности и стекло шкафчиков. А в боковой комнате стояло старое пианино. Тёмный лак почти полностью поглотил слабый свет. На крышке лежала тонкая пыль, но несколько клавиш были чуть светлее остальных, будто ими пользовались совсем недавно. От пианино веяло холодом. Я сделал шаг, но почему-то тут же отступил назад. — Чего там? — Тацио обернулся. — Не знаю. Итиро поднял руку. — Не трогай. В его пальцах возник бледный шар света. Он не просто осветил комнату — холодное молочно-голубое сияние медленно растеклось по поверхностям, вытесняя обычные тени лишь там, куда смотрел сэнсэй. Свет не уничтожал след и не выжигал его. Он на короткое время оттеснял темноту от предметов, чтобы скрытые остатки магии становились видимыми. Когда шар прошёл над татами, свет дрогнул. На мгновение проступила тонкая сероватая дымка, похожая на след копоти, а затем исчезла. — Есть, — тихо сказал Итиро. Он повёл ладонью в сторону фусума. — Но след уходит. Она умеет прятаться. Мы разошлись. Тацио занял кухню и ближайшую часть гостиной. Открывал шкафы, заглядывал за занавеску, проверял полки, время от времени приседая, чтобы заглянуть под низкие тумбы. Я остался ближе к сэнсэю и старался не отставать. Итиро двигался быстро и почти беззвучно. Он проводил светом по дверным косякам, по татами, по стенам, задерживал ладонь над местами, где что-то казалось ему подозрительным. За окном снова прошла машина. Её фары ударили в стекло и полоснули по комнате. На татами легли длинные белые прямоугольники, а тени от оконной рамы резкими полосами пробежали по стене. Световой шар Итиро дрогнул, и на мгновение его холодное сияние смешалось с живым светом фар. Тень пианино вытянулась на пол. Машина проехала дальше — и комната снова погрузилась в серый сумрак. — Никакой конкретики… — покряхтел Итиро. Он присел у низкого шкафа и провёл ладонью над полом. — Если ведьма и была здесь, след она маскирует умело. — Итиро, — Тацио окликнул его из кухни. — Мы должны найти её, даже если нам придётся болтаться по этому захолустному городку целую вечность. — Да что ты можешь знать о вечности, Тацио, мой милый друг. — Итиро. В лунном свете было видно, как лицо Тацио напряглось. Похоже, у него действительно были личные счёты с этой ведьмой. Итиро ничего не ответил. Подошёл к окну, двумя пальцами раздвинул жалюзи и выглянул наружу. По дороге снова прошла машина доставки. Фары скользнули по потолку и разрезали гостиную пополам. На секунду свет выхватил семейную фотографию, поставленную на низкую тумбу. На снимке были мужчина и женщина. За их спинами — летний Токива-парк, зелень, вода и солнечные блики. Машина скрылась за поворотом. Комната снова погасла. — Ничего, — бросил Итиро. Я переступил порог и поднял руку. Маленький сгусток света в моей ладони вспыхнул неровно и чуть не погас. Тацио покосился на меня. — Не жадничай, малой. Сосредоточься. — Я стараюсь. С третьей попытки свет удержался. Получилось не слишком ярко, зато он не дрожал. Мы прошли дальше. К тому времени мы уже около получаса перебирали всё подряд: Тацио осматривал кухню, Итиро осторожно отодвигал фусума, а я проверял каждый угол гостиной. Ничего. Тишина. Только иногда за окном проходил автомобиль, и его свет скользил по дому, словно кто-то снаружи водил фонарём по стенам. Потом снова темнота. Я взглянул на лестницу. На втором этаже было ещё несколько закрытых дверей. — Поднимись, малой, — сказал Итиро. — Проверь верх. Я кивнул и ступил на первую ступень. На середине лестницы свет фар снова ворвался в дом. Полосы света побежали по стене, по перилам, на миг высветив пыль в воздухе. А затем исчезли. Я поднял голову. Коридор второго этажа уходил в темноту. Я дошёл до площадки. Дверь прямо напротив лестницы оказалась уборной. Обычной, тесной: унитаз, небольшая раковина, полотенце на крючке. Я закрыл дверь и повернулся. Чуть дальше была спальня. Щёлк. Дверь со скрипом приоткрылась. Спальня оказалась просторнее, чем я ожидал. Широкая кровать, смятые простыни, низкий комод, письменный стол у окна. Рядом стоял шкаф с раздвижными дверями, а возле стены — невысокий стеллаж с книгами и коробками. На подоконнике лежала резинка для волос и маленькая заколка в форме цветка. Шторы были распахнуты. За окном ночь всё так же отдавала свету лишь пустой тёмный стеклопакет. Из Токива-парка доносился далёкий шум дороги. Я подошёл к столу. Там лежали школьные тетради, пенал и несколько ручек. На одной из них был маленький пластиковый кот. А потом я увидел рюкзак. Он стоял у кровати, прислонённый к ножке стула. Внизу Тацио и Итиро о чём-то переговаривались. Я услышал, как Тацио что-то говорит в служебную трубку, но слов не разобрал. Я присел на кровать и осторожно расстегнул молнию рюкзака. Обычные школьные принадлежности. Линейка с котиком, розовая ручка с пушком, несколько тетрадей, учебник, косметичка и пачка салфеток. Старшеклассница. Почему-то я сразу так решил. Я бросил взгляд на прикроватную тумбочку. Фоторамка. На фотографии — те же мужчина и женщина, но уже на фоне Асахибаси. Лето, яркое солнце, зелень за спиной. Женщина улыбается, мужчина смотрит куда-то в сторону реки. Ребёнка снова не было. Я взял следующую фотографию. Центральная улица, впереди виднелись знакомые очертания центра Асахикавы. Ещё одна — берег Исикари, где на заднем плане синела даль, а на снимке, похоже, попал кусок набережной. На третьей стояли двое перед входом в Токива-парк. Мужчина. Женщина. Ни на одной фотографии — ребёнка. Странно. Я поставил рамку обратно и открыл верхний ящик тумбочки. Носки, батарейки, какие-то чеки. В другом — старые документы на дом, инструкции от бытовой техники, гарантийные талоны. Я проверил шкаф. Женская одежда, мужская рубашка, несколько курток. На верхней полке — сложенное постельное бельё. Ничего, что объясняло бы, почему в доме лежит школьный рюкзак, а на фотографиях нет самого ребёнка. За окном снова прошли фары. На этот раз машина была ближе. Белая полоса света проскользнула по стене, выхватила из темноты рюкзак, кровать, фотографии и на секунду ослепила меня отражением в стекле. Я моргнул. Свет исчез. Я вдруг заметил на полу едва заметный след — не грязь, а тонкую полосу пыли, словно здесь недавно тащили что-то тяжёлое. Присел. Провёл пальцем. След обрывался у двери. — Шоджи! — донёсся снизу голос Тацио. Я поднялся. — Иду! Спустившись, я увидел их обоих в гостиной. Тацио стоял у края татами и держал в руке служебный телефон. — Я вызвал группу зачистки Инквизиции, — сказал он. — Они уже выехали. Будут через двадцать минут, если дорога свободна. — Хорошо, — отозвался Итиро. — Пусть перекроют дом и снимут остатки следа до того, как сюда сунутся обычные полицейские. — Я поставил срочный приоритет. Тацио сунул телефон обратно во внутренний карман и снова шмыгнул носом. — Значит, нам здесь больше нечего ждать. — Подожди, — сказал Итиро. Он смотрел на пианино. Я проследил за его взглядом. За окном снова мелькнули фары. Полоса света прошла по комнате, по лакированной крышке пианино, по татами и дальше, к дальней стене. Тень от инструмента дрогнула. И тогда я увидел. Шаг. Я сделал шаг, но тут же отступил назад. Слов не подобрать. А если бы и нашлись подходящие, промолвить бы не смог. За пианино, на краю татами, лежал человек. Итиро оказался рядом первым. Он положил мне руку на плечо. Тацио замер по другую сторону комнаты. Три пары глаз устремились в одну и ту же точку. Старое жилище словно выдохнуло свою злобу, не выдержав накалившейся внутри нас тишины. — Я вознесу её на крест, когда доберусь до неё, — Итиро потёр ладони друг о друга и медленно положил правую на лакированные ножны у рукояти клинка. — Это Фурудэ… — сипло произнёс Тацио, подходя к телу. — Видимо, он добрался до неё раньше нас. — Вот же идиот! — Итиро был в ярости. — Я же говорил: никакой самодеятельности! Почему он ничего не докладывал? Тацио угрюмо покачал головой. — Несколько дней никаких вестей. Я думал, он запил. Я обошёл Тацио с сэнсэем и присел рядом с телом, согнув одно колено. Бледное в серебряном свете, лицо казалось почти спокойным. Жизнь покинула его совсем недавно. Одна сторона кимоно сползла, оголяя грудь. Стеклянный взгляд смотрел в пустоту. Свежая кровь расходилась от груди по ковру, разукрашивая серый ворс алым витиеватым узором. Колотая рана. Следов орудия убийства не было. Я сглотнул. — Я вызвал зачистку не зря, — тихо сказал Тацио. — Пока мы не уйдём, сюда никто не войдёт. Итиро присел возле тела и провёл светом над раной. Холодный шар завис в воздухе. На миг вокруг крови проступили едва заметные серые нити, словно остаток дыма. Свет дрогнул и погас. — Никакой конкретики, — процедил Итиро сквозь зубы. — Остаток слишком слабый. Он провёл пальцами над ковром, затем над руками Фурудэ. — Следов борьбы нет. — Видимо, она поджидала его здесь и напала из-под тишка, — сказал Тацио. Итиро резко взглянул на него. — Или он уже не ждал удара. Мы замолчали. За окном снова пронеслась машина. Свет фар скользнул по лицу Фурудэ и исчез. Я вдруг вспомнил пианино и снова почувствовал холод. — Малой, второй этаж, — сказал Тацио. — Проверь, не осталось ли там чего-нибудь важного. Я поднялся. На этот раз шёл быстрее. В спальне я снова посмотрел на школьный рюкзак. Теперь он казался мне совсем другим. Я ещё раз проверил шкафы, стол, ящики и полку. Никаких документов, никакой записки, никаких вещей, которые могли бы объяснить, кто именно жил здесь и куда исчез. Только фотографии Асахикавы. Асахибаси. Токива-парк. Исикари. Город, который на этих снимках выглядел тёплым и живым. Слишком живым для этого дома. Снизу послышались голоса. — Нам пора! — крикнул Тацио. — Ребята здесь всё приберутся, я дал им знать. — Давай бегом, малой, — прогорланил Итиро. — Ты бегом в парк. Пройдись там, попробуй найти хотя бы остатки следа. Мы с Тацио пройдёмся по дворам. — Понял! Я трусцой спустился по лестнице. Тацио и Итиро смотрели на меня усталые и разочарованные. — Если ничего не найдём, на сегодня всё, — Тацио шмыгнул носом и протёр рукавом лицо. — Мы сделали достаточно на сегодня, — добавил Итиро. Я кивнул. Мы направились к выходу. У самого генкана я на секунду остановился. За стеклом была всё та же весенняя ночь. Весна. Отчего же на душе осень? Всё тело пронизывал холод. Пот выступил со лба, и того гляди станет инеем. О чём я только думал, когда решил стать борцом с тьмой? Неужто и взаправду верил, что не содрогнусь, лицом к лицу столкнувшись с небытием? А как я распинался перед тётей Митико, что мне вода по колено. И вот я здесь. Колени дрожат. Проклятая дрожь в коленях. Ни волшебство, ни верный клинок в ножнах, ничто не убережёт нас от смерти. Страшно. Как, оказывается, страшно, когда ты понимаешь, что смерть всегда идёт за тобой по пятам.

Монолог «Вчерашнего студента»

Повествование от лица Шоджи Симидзу.

Несколько минут спустя.

Уличный фонарь очерчивал её безукоризненно ровным, будто циркулем проведённым кругом света. Хрупкая детская фигурка стояла точно в его центре.

Лебединая шейка девочки напряжённо вытянулась из накрахмаленного воротничка. Блузка была помята, пуговицы застёгнуты как попало: нижняя продета здесь, другая — там; о последних двух, кажется, вообще забыли. Воротник покосился набок, открывая ключицы.

Чёрная ленточка, переброшенная через шею на скорую руку и завязанная в узелок, скорее напоминала петлю, чем милый бантик, который полагалось бы видеть на школьной форме.

Беспокойство, поспешность, тревога — всё это ещё сильнее проступало на бледном лице, каждая черточка которого словно щетинилась ежовой колючестью. Обвитая вихрем светлого песка, неистовствующего под колеблющейся тканью золотого флёра, она, казалось, вот-вот закричит что есть мочи, окропит подмостки импровизированной сцены ревом пронзительного одиночества.

Трагедия, готовая разыграться в любую секунду, уже постреливала багровыми искрами из-под опущенных длинных ресничек. В притаившемся шуме молчаливого мгновения мне чудился недобрый треск жертвенного кострища. Но тени его змеиных языков пока лишь боязливо копошились у невысоких каблучков, разбиваясь о мыски слегка повернутых внутрь лодочек девичьих туфель.

За ушами едва заметно колебались аккуратно остриженные локоны, ниспадая почти до самых бёдер. Но сквозь всю внешнюю покладистость уже проступало нечто, перечёркивающее невинность, — багровый раздор. Вишнёвые пятна мелким крапом тёмных точек орошали всю поверхность белоснежной блузки.

Я остановился.

После дома Фурудэ я шёл сюда искать след ведьмы. Теперь почему-то не спешил никуда. Просто смотрел.

Передо мной стояла девочка, которая совсем недавно пережила что-то такое, о чём я пока не имел ни малейшего понятия. Я видел грязь, кровь, растрёпанную форму — и впервые за эту ночь мне стало не по себе не из-за ведьмы.

Я не знал, сколько простоял в тени деревьев, прежде чем сделал первый шаг к ней.

Монолог "Из лиминального пространства".

Монолог Кирико в лиминальном состоянии

Плохо освещённая сцена... Я задыхаюсь под неумело наложенным гримом.

Сколько жизней я уже сыграла? — но правомерно ли здесь говорить о времени?

За обветшалыми кулисами ничто купается в вечности... Её убаюкивающей безмятежности, я предпочла комедию.

Наш конфликт взывает к жизни страсть, и вот в спешке я вновь намалевываю на липкую от пота кожу маслянистую помаду.

В зеркале передо мной вырисовывается безобразно прелестный лик. Чьё же отражение там на этот раз?

Силуэт чуждый и до тошноты знакомый одновременно. Ему всегда чего-то недостает. Незавершённый по своей сущности. Он и то, и другое, и этакое.

Я... — ха-ха. Я повсюду. Исчерпываю до дна и, умирая, возрождаюсь, и спешу дальше. Ведь я существо по преимуществу временное. Путешественница во времени. Вот я кто.

Для меня нет ни бога, ни креста. Одно лишь время.

Конец монолога

Глава 1. "Манифест Кирико". ч.1

Какое-то время не было ничего — ни тьмы, ни света, только гул падения сквозь века, будто вечность на миг сомкнулась вместо воды. Потом сквозь этот вязкий морок прорвался холод, и чужое тело, которое я не чуяла пять долгих веков, забилось, рванулось вверх, к воздуху. Мост, с которого спрыгнула эта дурёха, остался где-то позади и выше, тонкой чёрной чертой на фоне светлеющего неба.

В этом чужом теле всё двоилось. Дурёха, и без того близорукая в душе, похоже, не была одарена орлиным зрением, но сквозь мутную пелену я успела различить очертания знакомого, но ставшего за невесть сколько лет таким чуждым берега. Это была не родная мне цветущая долина. На месте клёнов и бамбука высились уродливые, мёртвые скалы — гигантские серые коробки с квадратными провалами чёрных окон. Словно безумный мастер натаскал друг на друга каменные гробницы и заставил в них жить людей. Всё вокруг дышало чуждым, холодным камнем, а вместо мягкой речной травы берег Исикари сковывала сплошная, застывшая серая грязь. Ни единого живого звука. Только странный, металлический, монотонный гул. Он словно невидимые артерии пронизывал все эти каменные склепы и жужжал, как улей.

Я зажмурилась, выискивая в чертогах своих воспоминаний великолепный, ослепительно красивый берег Исикари — такой, каким он мне запомнился в последнюю нашу с ним встречу, — и глотка сама собой сжалась в судороге.

— Пей же саке, пей его до самого дна!.. — зазвучали в моей голове строки, возвышавшие меня над этим ничтожеством.

Кха-кха! Воздух. Я дышу! Нет, кажется, я задыхаюсь. Кха-кха!

— Уми-но ину!..

— Ведь если ты сможешь осушить эту чашу... Кха-кха! — Забрав в награду лучшее копьё во всей Поднебесной... Кха! Я что, и вправду дышу?..

Кха!

— Онорэ! — Какой жуткий свист!

— ...Тогда ты явишь миру истинный… Буэээээ!

Вслед за последним глотком кислорода, с торжеством, достойным ликующей Аматэрасу, со свистом фермера, отгоняющего ночных птиц от урожая на Окинаве, из меня хлынула солёная вода. И пока я не откашляла целый чан этой речной гнили, не могла наконец со всей ясностью осознать: я жива, и я дышу!

Глаза вмиг распахнулись.

Белым-бело! Облака, точно размашистые белоснежные крылья аиста, рассекали небосвод, стремглав несясь одновременно во все стороны. Златые стрелы тут и там пронзали их насквозь и, не долетая до земли, рассыпались везде, куда доставал глаз. Они ярко вспыхивали — точно агатовая вышивка на платьях в свете факелов, что горели в спальне у наложниц моего отца.

Слёзы наводнили мои очи. Я сглотнула подступивший к горлу комок, всё ещё не веря тому, что со мной происходило. Каждая клеточка тела дрожала, как подбитая дворняга. Я согнула и сжала одну ладонь, потом вторую. Слипшиеся губы вжались одна в другую с такой силой, точно мать с дочерью, прощающиеся перед длительной разлукой.

Больше не могу сдерживаться...

— Я жива-а-а-а-а! — разразилась я самым жизнеутверждающим криком, какой только могла услышать земля под этой луной. — Я жива-а-а-а-а-а!

Волосы сразу же подхватил ветер. Кажется, я разбудила его своим истошным воплем! Пусть бодрствует вместе со мной! Негоже ему виться ленивым ветерком в закромах да в бабкиных погребах. Пусть празднует со мной! Пусть несёт благую весть по городам и сёлам! Буди глашатаев! Кирико не страшны более оковы! Она вольна как никогда, и пусть млеет враг, что строил козни против неё!

Волосы вздымались над плечами — такие красивые! Цвета ржи, что взрастает на варварских полях! Да и плевать! Сыта по горло этим пресным рисом! Я сжала их длинные пряди, точно готовилась бить в набатный колокол, знаменуя этим кличем самое доброе утро за всю ту бесконечность, где я была лишена привычного течения времени.

Как ягнёнок, только лишь коснувшись языком водной глади, напрягается, выпрямляет шею и испуганно озирается, высматривая притаившегося под сенью деревьев хищника, так и я подозрительно вела носом. Осторожно вдыхала этот столь желанный, но незнакомый, насыщенный миллионами неизвестных мне оттенков воздух.

В целом — терпимо, да вот только... Апчхи!

Я шмыгнула правой, не забитой тиной ноздрёй и замерла. Из моей груди вырвалось короткое, по-весеннему нежное: «Ах!»

Несмотря на всё уродство непонятных мне построек, этот чудаковатый, новый для меня мир удивлял.

— Я восхищаюсь делами рук твоих! — тихонько прошептала я, одновременно пытаясь защитить лицо ладонью от бьющих в глаза лучей. — Солнце!

Я в который раз обвела взглядом голубой небосвод. Так сверкает, но ещё не жжёт — значит, совсем рано!

Улыбаясь, я стряхнула повисшую с брови зелёную, воняющую рыбой водоросль и расхохоталась. Сквозь растопыренные пальцы я рассматривала серые глыбы домов и непонятные, тут и там наставленные прямо среди переулков мачты, соединённые между собой верёвками. Как будто здесь жили великаны и очень любили всюду вывешивать одежду.

Я так счастлива.

Если убрать из внимания фоновый, неприятный металлический гул, сколько же всего ещё можно было услышать! Мир кругом полнился невероятными звуками. Только щебетание птиц и лёгкий шелест ветерка узнавались среди многих, а новые — жужжали, словно пчёлы. Перед самым лицом кружилась какая-то мошкара.

Я почти что с нежностью царапнула песчаную поверхность, на которой распласталась, так и не решившись пока встать на ноги. Я была словно ребёнок, которому заново предстоит учиться ходить.

Мягкий, мокрый песок. И только сейчас я ощутила облепивший меня со всех сторон шёлк формы. Упоённый влагой, он утратил свою лёгкость. Я казалась себе младенцем, покрытым склизкой плевой. Фу, от этого наряда откровенно отдавало селёдочным душком. Надобно сбросить эту чешую, подумала я, но линять не спешила. Отчего? Да просто оттого, что даже это мерзкое ощущение приносило мне удовольствие. Во всех проявлениях, в каждой мелочи я находила себя живой.

Опершись на ладони, я малость привстала и покрутила головой. Тихонько хрустнула шеей и на полном серьёзе испугалась — страшно было повредить своё новое «жилище». Слегка подавшись грудью вперёд, я потянулась и сладко зевнула. Так широко открыла рот, что туда не преминуло сразу же залететь с десяток пар наглой мошкары. Я с чувством расплевалась, прогнав изо рта незваных гостей. В голове продолжал гудеть рой саранчи. Всё было так интересно, но ничего не понятно. Гул становился всё громче.

По синеватой поверхности речки болтались тут и там, неспешно проплывая мимо, какие-то маленькие, помятые разноцветные бочонки со знакомыми, но объединёнными в непонятные мне слова иероглифами.

Хммм. Я наклонилась к самой воде, вглядываясь в плывущий мусор. Сейчас... Кажется: co-ca-co-la... COCA-COLA! Что бы это могло значить? Клеймо мастера, что их изготовил? Несуразица какая-то.

Оу! Наблюдая за удаляющимися бочонками, только сейчас я обратила внимание на своё отражение. Оно терпеливо дожидалось меня внизу, то покрываясь рябью от снующих по водной глади водомерок, то снова приобретая устойчивый вид. Живое тело в речном зеркале полнилось дрожью — так сильно я разволновалась.

Первое, что бросилось в глаза, — проглядывавшая сквозь взъерошенные светлые волосы белая полоска прямого пробора. Густые бровки, вылитые ласточкины крылья, боязливо ходили вверх-вниз то ли от удивления, то ли от недовольства. Розовые мочки ушей озорно выглядывали из-под белокурых прядей. Взволнованно, едва заметно подрагивали малиновые губы. Беспорядочно хлопали веера на диво длинных ресниц.

Подивившись глуповатому выражению лица в отражении, я очарованно выдохнула, не уставая изумляться волшебной грёзе:

— М-да! Соскочила судьба с чужого плеча на моё. А она, кстати, ничего так...

Я поочерёдно рассмотрела то правую, то левую часть лица, придерживая кончиками пальцев приподнятый подол изорванной юбки.

— Нос немного курносый, но ей вроде бы даже идёт... Ой, ну то есть мне! Ха!

Я вскрикнула и попробовала на вкус тембр своего нового голоса:

— Не певчая птица, конечно...

Смахнув за ушко прядь волос, я обернулась назад и устремила взгляд вдаль, сквозь бесконечную, мутную череду каменных домов с углублениями-глазницами. Там, в тумане, начали появляться одинокие силуэты людей. Похоже, чужой город понемногу начинал оживать. Несчётные крыши сказочных домов тянулись, куда ни посмотри.

Качнувшись, я наконец выпрямила спину. Махнув израненной ногой, я начала свой первый марш по песчаному берегу реки.

Раз-два! Раз-два! Ха-ха-ха!

Я сделала несколько неуверенных шагов, выбираясь с берега на широкую каменную дорогу. Не успела толком понять, куда ступила, как откуда-то сбоку раздался оглушительный рёв.

Из-за поворота на меня неслась железная повозка без единой лошади!

Я шарахнулась, поскользнулась на мокром камне и рухнула наземь. Чудовищная махина с визгом остановилась так близко, что я почувствовала на лице горячее дыхание её железного бока.

Не успела я подняться, как вокруг уже сомкнулось кольцо незнакомцев.

— Здесь не на что смотреть, расходитесь! — безучастно бросал в толпу стражник. Его лицо, вопреки обычаям воинов, было гладко выбрито и лоснилось, точно у столичного актёра.

Чужаки в невероятном, бесстыдном тряпье на ходу тянули мутную жижу из жестяных гильз. Стоило чёрному вареву подойти к концу, как жестянку пронизывал премерзкий хлюпающий звук. Так же стремительно таяло терпение стражников из управы: брызгая слюной, они тщетно пытались осадить напирающих зевак. Какой-то безумец с бессмысленным лицом продолжал елозить губами по пустой трубке, тщетно пытаясь высосать остатки.

Плебеи не знали стыда, бесцеремонно уставившись на меня — взошедшее солнце дома Токугава. Стражники в тёмно-синем едва удерживали кольцо. Перед глазами мелькали чужие силуэты, пачкая меня своими уродливыми тенями. Коренастый, на диво крикливый стражник исходил истошным ором, размахивая руками. Толпа огрызалась, но медленно пятилась, перекрывая единственный просвет между колёсными крепостями. Мой единственный путь к спасению от этого морока затягивался на глазах.

Двери повозок были распахнуты настежь; сине-алые огни на их крышах пульсировали в беззвучном, пугающем ритме. Напарник безучастного стражника уже давно пытался завязать со мной разговор. Ничтожество. Вместо того чтобы проявить учтивость и поднести госпоже обувь, он просто глазел. Каков стыд — стоять пред ними босиком на холодном камне, чувствуя, как чужая, грубая ткань липнет к промокшему телу. Я до сих пор не понимала, как оказалась в этих шутовских одеждах, но гордость запрещала выдавать страх. Пока бестолковая стража отвлекала толпу, у меня оставался единственный шанс.

Наконец, желая выслужиться перед публикой, самый чинный из офицеров втянул грудь и бесцеремонно опустил ладонь мне на плечо. Всем своим видом он демонстрировал глубочайшую вовлечённость, будто призывал чернь в свидетели своего безупречного труда. Трюкач на ярмарочной площади; цепной пёс, обученный служить и ластиться к толпе ради брошенного медяка.

— С тобой всё в порядке? Тебе нужен врач? Мы уже вызвали скорую... — приторно засюсюкал он, а затем обернулся к напарнику: — Кажется, на ней форма старшей школы «Асахикава Кита». Форма промокла насквозь, нужно поскорее переодеть её.

«Асахикава Кита».

Эти слова царапнули сознание.

Школа. Форма. У этой девчонки была жизнь, имя. Значит, где-то должна была остаться её история.

Но прежде чем я успела ухватиться за эту мысль, внутри меня что-то шевельнулось.

«Не говори им ничего».

Девочка. Хозяйка этого тела.

Она просыпалась.

— С тобой всё в порядке?

Шум толпы нарастал. Она бурлила, точно закипающая вода в котле.

— Эй, отвали от ребёнка! — выкрикнул один в неуклюжей бамбуковой шляпе.

— Её чуть машина не сбила, чего вы докопались!

— Грёбаные бюрократы! — прогорланила возмущённая старушка из толпы деревенских.

По выражению лица — не совсем понимавшая, что происходило, но считавшая необходимым поддержать остальных.

— Правила движения придуманы для всех! — гаркнул мужичок неопределённого возраста, выпучив свои маленькие зенки.

Ополченец вымученно вздохнул и в который раз окинул меня взглядом, наверняка убеждаясь, что я в порядке и никакой сиюминутной помощи мне не требуется.

Фыркнул и, подумать только, подтолкнул меня со спины, кивком указывая в сторону светящейся сине-алым пламенем повозки, в которую кто-то, кажется, забыл запрячь лошадей!

Я неохотно двинулась, но краем глаза заметила знакомую физиономию.

Не могу понять, где я уже видела этого холопа...

Неподалёку от крупной повозки, настолько белой, что казалось, будто на неё кто-то ненароком вылил целый чан молока и малинового варенья, а посредине кузова начертил идеально ровный крест — ох уж эти фанатики! — стоял, облокотившись на полуоткрытую дверцу, молодой человек.

Он напоминал мне тех вечно угрюмых воинов, что сторонились на банкетах общего стола и без всякой зависти поглядывали, как веселятся их господа, ластящиеся к отцу в ожидании наживы или новых почестей.

— Ах! Кажется, это прихвостень этих чертовых инквизиторов! Не он ли приударил сегодня ночью за нами в парке? А пташка? Всё молчишь! А я тут за нас расхлёбываю! А ты ведь даже не удосужилась объяснить мне, как тут у вас всё работает!

Я зло посмотрела на своё отражение в зеркальце, зачем-то закреплённое на повозке, к которой мы шаг за шагом медленно приближались, пробираясь с бестолковым ополченцем сквозь этот любопытствующий сброд.

Опять курит свою цибарку! Ну точно он! И взгляд такой же хитрый, а какой проникновенный — бр-р-р! У меня мурашки по коже пошли, стоило лишь на секунду пересечься с ним взглядом.

Он что, идёт к нам?

Так, постой! Нет-нет! Придержи коней, самурай!

Я быстро задышала, чувствуя, что теряю своё превосходство знатной особы. Хотя откуда этому отребью знать, кто я такая? Навряд ли они вообще знают об этикете хоть что-нибудь! Глупцы!

Расступитесь!

— Приветствую, офицеры! Меня зовут Шоджи Симидзу! Теперь эта малявка под нашей юрисдикцией, — на одном духе выдал он и продолжил держать перед лицом обомлевшего ополченца обрывок свитка в твёрдом, некрасивом чехле очень грубой работы.

Видимо, мастера здесь совсем лишены изящества.

Я с достоинством вскинула подбородок, даже не шелохнувшись, в то время как мои миньоны знатно поёжились, увидев выведенные мелкой вязью каракули на свитке, который он наконец засунул обратно за пазуху. Затем Симидзу с гнусной улыбочкой с ног до головы пожрал меня своими отвратительными глазами — так торгаш с площади выбирает рулон шёлка, да потоньше.

Окурок упал на дорогу.

На его бледном лице читался триумф.

Сегодня, пташка, несмотря на свою несговорчивость, кое-чему всё же смогла меня научить.

Я медленно подтянула колено к груди, встав на одну ногу.

Все — и деревенские, и ополченцы, и даже начавший меняться в лице Симидзу — с изумлением уставились на меня.

На миг в воздухе застыла неловкая пауза.

Точно наложница, совершив неудачное движение, сбила дорогущую фарфоровую вазу и, скатившись на пол, застыла в ужасе, ожидая, когда заговорит хозяин дома.

— Кья-а-а!!

Я вскинула ногу и второй раз за день вдарила Шоджи точно в пах.

Глава 1. "Манифест Кирико". ч.2

Я поднялась по насыпи, цепляясь за мокрую траву. Под ногами хрустел гравий. Гул становился явственнее — ровный, утробный, ни на секунду не смолкающий. Я выбралась на гребень и замерла. Я сделала несколько неуверенных шагов, выбираясь с берега на широкую каменную дорогу. Не успела толком понять, куда ступила, как откуда-то сбоку раздался оглушительный рёв. Из-за поворота на меня неслась железная повозка без единой лошади! Я шарахнулась, поскользнулась на мокром камне и рухнула наземь. Чудовищная махина с визгом остановилась так близко, что я почувствовала на лице горячее дыхание её железного бока. Чёрные полосы, выжженные на мокром камне у самых моих босых пяток, тянулись от места, где замерло чудовище, — ещё четверть шага, и от меня осталось бы не больше, чем от той раздавленной жестянки, укатившейся под колесо. Возница за стеклом кабины сидел белый, как рисовая бумага, вцепившись в свой руль обеими руками, будто боялся, что тот вырвется и удерёт сам. Не успела я подняться, как вокруг уже сомкнулось кольцо незнакомцев. — Здесь не на что смотреть, расходитесь! — безучастно бросал в толпу стражник. Его лицо, вопреки обычаям воинов, было гладко выбрито и лоснилось, точно у столичного актёра. Чужаки в невероятном, бесстыдном тряпье на ходу тянули мутную жижу из жестяных гильз. Стоило чёрному вареву подойти к концу, как жестянку пронизывал премерзкий хлюпающий звук. Так же стремительно таяло терпение стражников из управы: брызгая слюной, они тщетно пытались осадить напирающих зевак. Какой-то безумец с бессмысленным лицом продолжал елозить губами по пустой трубке, силясь высосать остатки. — Господи, да она прямо из-под колёс! — мужчина в тёмном костюме с сумкой через плечо порывался протиснуться ближе, то и дело поглядывая на запястье. — Я же на планёрку в банк на Токива-дори опаздываю, а тут такое... — Я как раз лавку открывала, гляжу — чуть не сбило! — запричитала женщина в переднике, наспех наброшенном поверх форменной блузы; за её спиной, через дорогу, ещё горела вывеска то ли харчевни, то ли той самой лапшичной, что стоит у моста с незапамятных времён. Плебеи бесстыдно глазели, будто в зверинец попали. Стражники в тёмно-синем едва удерживали кольцо. Перед глазами мелькали чужие силуэты, пачкая меня своими уродливыми тенями. Коренастый, на диво крикливый стражник исходил истошным ором, размахивая руками. Толпа огрызалась, но медленно пятилась, перекрывая единственный просвет между колёсными крепостями. Мой единственный путь к спасению от этого морока с каждой секундой сужался. Двери повозок были распахнуты настежь; сине-алые огни на их крышах пульсировали в беззвучном, пугающем ритме. Напарник безучастного стражника уже давно пытался завязать со мной разговор. Ничтожество. Вместо того чтобы проявить учтивость и поднести госпоже обувь, он просто глазел. Каков стыд — стоять пред ними босиком на холодном камне, чувствуя, как чужая, грубая ткань липнет к промокшему телу. Я до сих пор не понимала, как оказалась в этих шутовских одеждах, но гордость запрещала выдавать страх. Пока бестолковая стража отвлекала толпу, у меня оставался единственный шанс. Наконец, желая выслужиться перед публикой, самый чинный из офицеров втянул грудь и бесцеремонно опустил ладонь мне на плечо. Всем своим видом он демонстрировал глубочайшую вовлечённость, будто призывал чернь в свидетели своего безупречного труда. Трюкач на ярмарочной площади; цепной пёс, обученный служить и ластиться к толпе ради брошенного медяка. — С тобой всё в порядке? Тебе нужен врач? Мы уже вызвали скорую… — приторно засюсюкал он, а затем обернулся к напарнику: — Кажется, на ней форма старшей школы «Асахикава Кита». Форма промокла насквозь, нужно поскорее переодеть её. «Асахикава Кита». Эти слова царапнули сознание. Школа. Форма. У этой девчонки была жизнь, имя. Значит, где-то должна была остаться её история. Но прежде чем я успела ухватиться за эту мысль, внутри меня что-то шевельнулось. «Не говори им ничего». Девочка. Хозяйка этого тела. Она просыпалась. — С тобой всё в порядке? Шум толпы нарастал. Она бурлила, точно закипающая вода в котле. — Эй, отвали от ребёнка! — выкрикнул один в неуклюжей бамбуковой шляпе. — Её чуть машина не сбила, чего вы докопались! — У нас тут лавки да конторы через одну, все на планёрки бегут, никто под ноги не смотрит! — проворчал ещё один, в костюме, кивая в сторону серых громад за спиной. — Грёбаные бюрократы! — прогорланила возмущённая старушка из толпы деревенских. По выражению лица — не совсем понимавшая, что происходило, но считавшая необходимым поддержать остальных. — Правила движения придуманы для всех! — гаркнул мужичок неопределённого возраста, выпучив свои маленькие зенки. Ополченец вымученно вздохнул и в который раз окинул меня взглядом, наверняка убеждаясь, что я в порядке и никакой сиюминутной помощи мне не требуется. Фыркнул и, подумать только, подтолкнул меня со спины, кивком указывая в сторону светящейся сине-алым пламенем повозки, в которую кто-то, кажется, забыл запрячь лошадей! Я неохотно двинулась, но краем глаза заметила знакомую физиономию. Не могу понять, где я уже видела этого холопа… Неподалёку от крупной повозки, настолько белой, что казалось, будто на неё кто-то ненароком вылил целый чан молока и малинового варенья, а посредине кузова начертил идеально ровный крест — ох уж эти фанатики! — стоял, облокотившись на полуоткрытую дверцу, молодой человек. Он напоминал мне тех вечно угрюмых воинов, что сторонились на банкетах общего стола и без всякой зависти поглядывали, как веселятся их господа, ластящиеся к отцу в ожидании наживы или новых почестей. — Ах! Кажется, это прихвостень этих чертовых инквизиторов! Не он ли приударил сегодня ночью за нами в парке? А пташка? Всё молчишь! А я тут за нас расхлёбываю! А ты ведь даже не удосужилась объяснить мне, как тут у вас всё работает! Я зло посмотрела на своё отражение в зеркальце, зачем-то закреплённое на повозке, к которой мы шаг за шагом медленно приближались, пробираясь с бестолковым ополченцем сквозь этот любопытствующий сброд. Опять курит свою цибарку! Ну точно он! И взгляд такой же хитрый, а какой проникновенный — бр-р-р! У меня мурашки по коже пошли, стоило лишь на секунду пересечься с ним взглядом. Он что, идёт к нам? Так, постой! Нет-нет! Придержи коней, самурай! Я быстро задышала, чувствуя, что теряю своё превосходство знатной особы. Хотя откуда этому отребью знать, кто я такая? Навряд ли они вообще знают об этикете хоть что-нибудь! Глупцы! Расступитесь! — Приветствую, офицеры! Меня зовут Шоджи Симидзу! Теперь эта малявка под нашей юрисдикцией, — на одном духе выдал он и продолжил держать перед лицом обомлевшего ополченца обрывок свитка в твёрдом, некрасивом чехле очень грубой работы. Видимо, мастера здесь совсем лишены изящества. Я с достоинством вскинула подбородок, даже не шелохнувшись, в то время как мои… миньоны? Пташкины штучки. Слово-то не моё. Катерина, это ты тут французишь? Неважно — знатно поёжились, увидев выведенные мелкой вязью каракули на свитке, который он наконец засунул обратно за пазуху. Затем Симидзу с гнусной улыбочкой с ног до головы пожрал меня своими отвратительными глазами — так торгаш с площади выбирает рулон шёлка, да потоньше. Окурок упал на дорогу. На его бледном лице читался триумф. Сегодня, пташка, несмотря на свою несговорчивость, кое-чему всё же смогла меня научить. Я медленно подтянула колено к груди, встав на одну ногу. Все — и деревенские, и ополченцы, и даже начавший меняться в лице Симидзу — с изумлением уставились на меня. На миг в воздухе застыла неловкая пауза. Точно рабыня, уронившая драгоценную вазу — замерла, ждёт хозяйского гнева. — Кья-а-а!! Я вскинула ногу и второй раз за день вдарила Шоджи точно в пах.

Интерлюдия. "Не тот день для карри". ч.1

Не тот день для карри

Интерлюдия. Повествование от лица Шоджи Симидзу.

### Часть 1 Погоня не заладилась с самого начала. Я искренне благодарил судьбу за то, что лишил себя удовольствия разогреть с утра тот превосходный карри, к которому мы с сэнсэем едва прикоснулись. Да уж, всё идёт сикось-накось со вчерашней ночи. А я ведь думал, что, когда закончу университет, буду питаться как нормальный японец. Угу. Чёртова соплячка… Ещё до всей этой свистопляски её отец успел предупредить меня: биполярное, таблетки не пьёт, срывы бывают тяжёлые. То вспыхнет, то замкнётся, то вдруг станет ледяной. Поэтому странности у моста меня не слишком удивили. Один безымянный двор стремительно сменялся другим, но она всё никак не выдыхалась. А вот я уже еле дышал. Каждые отвоёванные с таким трудом сто метров всё ближе подводили меня к черте, а её — к плахе! Ух, поймаю — высеку, жопа будет бордовая! Что за молодёжь пошла… Пф, говорю так, будто уже седовласый старик. А ведь мне ещё и двадцати трёх нет. Совсем рядом недовольно взвизгнула кошка, метнувшись под ржавый велосипед, прислонённый к автомату с сигаретами. Из-под ног вылетела жестяная банка, я чуть было не потерял равновесие и чуть не врезался лбом в стену тупика. В последнюю секунду качнул тело, свернул направо, в переулок, куда ловко, почти незаметно, прошмыгнула эта проныра — мимо ряда синих и жёлтых пакетов с мусором, аккуратно рассортированных по дням недели, будто кто-то из соседей всё утро сверялся с расписанием вывоза. Девчонка — настоящая лань, и как только ещё не рухнула в обморок! Всю ночь болталась в предобморочном состоянии, а тут такой марш-бросок учинила! Девчонка была чертовски проворна и налегке лавировала в лабиринте узких переулков — ни дать ни взять героиня из «Ума Мусумэ: Прэтти Дерби», прямиком с ипподрома. Раздался грохот, и острая ноющая боль врезалась в колено! Агр! Проклятый бак, перевернувшись со звоном, укатился вбок, напоследок едва не сбив меня с ног. Брюки замызгало какой-то вонючей мазней. Сделал в голове отметку: дрянь, теперь костюм — на полную химчистку. — Тьфу, — я злобно сплюнул, ощущая металлический привкус во рту, — ещё одно последствие вчерашней ночи. Хотя… когда я хватал её за плечо у моста, под пальцами что-то промелькнуло. Твёрдое, в кармане юбки. Или в сумке? Темно было, чёрта не разбери… Нужно завязывать с алкоголем, нечего потакать хотелкам сэнсэя — иначе печени придёт конец. Где-то наверху скрипнула, качнувшись от ветра, длинная бамбуковая жердь с сохнущим бельём — я едва увернулся от чужой простыни, хлестнувшей меня по лицу. Мимо, за приоткрытой раздвижной дверью, мелькнул синий огонёк электрической лампадки на буддийском алтаре — кто-то, видно, только что зажёг её перед утренней молитвой, не подозревая, что мимо его дома несётся полуночная погоня. Темп погони замедлился, кажется, мелкая выдохлась — уже слышал, как она тяжело сопит. Вон, гляди, ноги уже еле волочит. Я машинально вскинул руку и, сжав ладонь, точно питчер, готовящийся к подаче, почувствовал тепло в сжатом кулаке, — и тут же, всем корпусом, замашисто вмазал по ней изо всех сил. Мелкую тушку девчонки резко бросило вперёд, метров на двадцать. Раздалось детское «ах!» И лицом вперёд она впечаталась в гору хлама впереди, предварительно сбив лбом, будто кегли, несколько мусорных баков, и, проехавшись, словно маленький джет по тормозному посадочному пути, наконец замерла. Она не шевелилась и не издавала ни звука. Я замер на месте, всё ещё сжимая кулак, из которого утекало последнее тепло. Пф. Идиот. Какой же я идиот. — Эй… эй! — голос предательски дрогнул, и я, забыв про ноющее колено, бросился к ней бегом. — Только не говори, что я… Сердце заколотилось совсем не от бега. Действительно ли я только что впечатал школьницу в кучу мусора? Меня же за такое не то что из Инквизиции — из приличного общества выгонят. — Чёрт подери, сама виновата, зачем побежала, я же тебя не убивать собирался… — пробормотал я, скорее себе, чем ей, и присел подле горе-бегуньи, руки предательски тряслись, пока я осторожно перевернул её на спину. — Дай посмотрю! Ягнёнок, ей-богу! Ты вообще ешь что-нибудь? Эй, я с тобой говорю. Несмотря на относительно мягкую посадку, выглядела она неважно: коленки все в синяках, ссадины ноют. — Фуууу, вставай, у тебя волосы все в каком-то дер… кхм, — мазуте! Страшное зрелище. Мне вдруг стало неловко, и я глупо почесал затылок. Эм. И что теперь? — Эй! Слышь… — Тьфу, холопское отродье! Сдохнуть бы тебе на этом самом месте! Оборвала меня на полуслове, я аж обомлел. — Э?! Э?!? Ты за языком следи, козявка! Ты-ы-ы! Что вообще за манера речи? Ты с каких пор стала выражаться, как доярка из эпохи Сэнгоку? — я задыхался от ярости. — Ты что, там ранобэ всю ночь в кустах читала? Вот же я тебя сейчас! Ну вот, кажется, переборщил! Девочка смешно выпучила глаза, пошатнулась, начала заваливаться! Я метнулся вперёд и аккуратно подхватил её на руки. Фух! Щас бы затылок разбила, дурёха. Ну что с тобой делать!

Интерлюдия. "Не тот день для карри". ч.2

### Часть 2 Закончив осматривать синяки и ссадины, я с облегчением закурил такую желанную сейчас «Эхо» — и тут же закашлялся. — Извини. Обычно я не обижаю маленьких девочек, не подумай чего. Я сделал ещё одну затяжку и на этот раз вместо кашля выпустил в сторону ровную струйку дыма. Где-то в конце переулка глухо чихнул движок автомата с напитками — единственный звук в этом просыпающемся квартале, если не считать наших с ней перепалок. — Выжала ты меня… как лимон. Бегаешь, конечно… Я хотел повнимательнее осмотреть раны на её ноге, но невольно вздрогнул — настолько самоуверенной была её ухмылка. Она смотрела исподлобья и, видно, что-то усердно прокручивала в голове. Вены на висках пульсировали. Злится. Она что-то нашёптывала себе под нос — я разбирал только обрывки: — …клинок… бросила в роще… отыщут… след… Клинок? Я невольно вспомнил, как у моста задел край её кармана и наткнулся на что-то твёрдое. Холодное. Тогда списал на ключи. А она сейчас — «бросила»? Значит, уже не при ней? И ещё эти старые часы у моста — стрелка тогда дёрнулась как-то странно. Я отмахнулся от этого. Мало ли что привидится в такую ночь. Я покосился на её юбку, но она сидела нога на ногу, ткань смята — ничего не разглядеть. Нет. Бред. Она же школьница. Покосившись на неё секунду-другую, я отвернулся и выдохнул подольше обычного. Как у неё это получается? Мне стало неловко, и я отчего-то начал кукситься. Аура, конечно, у неё зловещая. Я сидел на бордюре в том самом переулке, на финишной прямой, среди горы мусора, в которую она несколько минут назад приземлилась. Устроился так, чтобы перекрыть пути отступления, и держал дистанцию — чтобы в любой момент цапнуть за запястье. Над крышами уже наливалось светом утреннее небо, но сюда, вниз, солнце ещё не добралось — переулок оставался серым и сырым. Ну уж нет, ещё один такой марафон я не переживу, никаких больше взлётов и падений. Я сразу же напрягся и сильнее, чем нужно, сжал сигарету между пальцами, едва не надломил. Одна мысль о новом забеге уже вызывала тошноту. Интересно, как там мой карри… Ждёт меня, или тоже удумал удрать? Нет. Даже вспоминать не хочу. Малая восседала прямо передо мной на чёрном полиэтиленовом мешке, перекинув ногу на ногу и бешено сверля меня глазами. Наверно, прикидывает, как бы запаковать меня в этот самый мешок. — Ну что, мир? Или будешь дуться? Я достал из пачки ещё одну «Эхо» без фильтра и машинально протянул ей — но тут же спохватился и отдёрнул руку. Вот же ж. Чуть не взял грех на душу. Это всё от бессонницы и пустого желудка. Тот, словно соглашаясь, заунывно проурчал. Голова уже дуреет, а день ещё даже не начался по-настоящему. — Невоспитанное хамло. Дурак. И кимоно у тебя дурацкое. Я замер от неожиданности и сморозил первое, что пришло в голову: — Хочешь мороженое? Она посмотрела на меня как на рыночного афериста, прищурилась и прошипела: — Дурить меня решил? Какое ещё творожное? — Я думал, девчонки твоего возраста любят сладости, — замялся я, виновато отведя глаза. Из-за меня она сегодня могла сильно ушибиться. Хорошо, что обошлось. Какой же я болван. — Ты — инквизитор, — выцедила она. — Чего гоняешься за мной, а?! Говори! — взвизгнула и вскочила, тыча в меня пальцем. Я потянулся за удостоверением, но она как знала: — И нечего мне тыкать этим пергаментом, как тем болванам из ополчения! Мне твои каракули ни к чему! Она фыркнула, скрестила руки на груди и отвернула голову, надув губки. Ребёнок обиделся. Даже не представляет, какой нагоняй её ещё ждёт. — Мы искали кое-кого, — угрюмо пробубнил я. — А ты под руку попалась. Достал новую сигарету и закурил, уже не глядя на неё. Где-то за углом натужно взревел двигатель — должно быть, первый развозной грузовик потянулся к магазинам, разбудив квартал раньше положенного. — Папка, небось, с ума сходит. Не завидую я тебе… Я снова облажался. Подвёл сэнсэя. Вместо цели носился с какой-то малолетней дурочкой. Причём даже кровь на её блузке и копы за спиной я понял совершенно не так. Её отец сначала поднял обычную полицию, а уже потом связался с нами, когда узнал, что в этом районе работаем мы с сэнсэем. Значит, копы искали именно её. А кровь я уже объяснил себе сам. Я списал её на самое очевидное: сама порезалась. Запястья, нож или что-нибудь в том же духе. Биполярное расстройство, таблетки не пьёт — отец ведь предупреждал. После этого мысль, что она могла ранить кого-то ещё, даже не пришла мне в голову. Хотя… стоп. Когда я схватил её тогда, у моста — в кармане что-то было. Твёрдое. Нож? Она же сказала: «Я убила его». Может, не себя, а… Нет. Срыв, самоповреждение, таблетки — всё сходится. К чему накручивать. Вдобавок ко всему, она оказалась дочкой одной важной шишки из министерства. Да уж, лучше не придумаешь. Я напряжённо выдохнул, вспомнив, сколько тётя Митико потратила сил, чтобы устроить меня на новой должности. Я знал, что облажаюсь, и на кой чёрт пообещал, что всё будет нормально. Всё повторяется раз за разом. Всё, на что я способен, — это разочаровывать других. Ком подступил к горлу, но я затушил окурок об асфальт и, хрустнув спиной, выпрямился. — Ты понимаешь, как разозлила отца? — я снова сгорбился, присел на корточки перед ней, оперся локтями о колени и взглянул на неё снизу вверх. В груди трепыхало отчаянием. Я не мог выкинуть все эти стучавшие молоточками в голове мысли о последствиях сегодняшнего дня. Перед глазами так и маячили угрюмый сэнсэй и опечаленная тётя Митико, смотрящая на меня своими большими грустными глазами. Она покачала головой, что-то нашёптывая себе под нос. Сама с собой, что ли, разговаривает? Но затем каким-то потухшим голосом, из которого вдруг улетучилось всё «ранобэ», уже вслух пробубнила себе в колени: — Отец всё решит, вам не стоит переживать. — Она замялась немного и добавила будто через силу: — От меня претензий не ждите. Тёмные глаза девочки упивались влагой, щёки пылали алым. Чего это вдруг? Совесть, что ли, проснулась. Но тут её лицо вдруг перекосило, будто что-то внутри рвануло за невидимую нить, — и вся мягкость слетела с неё быстрее, чем я успел моргнуть. — Хватит уже мычать, клуша, не трепи мне нервы. — Прости что? Что же это она — только что извинялась, а теперь ещё и клушей назвала! Я, немного опешив, снова достал из пачки «Эхо», но не закурил, а просто начал мять её в пальцах. — Кхм. Видя, как девочка раскисла, я не стал настаивать и просто решил проверить, как она. — Болит? — Ага, — почти шёпотом ответила она, даже не глядя на меня. Я протянул руку за пазуху, вытянул цепочку и отворил циферблат. — Знаешь, у нас ещё есть немного времени. Твой отец сказал, что водитель приедет за тобой примерно через полчаса. — И? — Предложение с мороженым ещё в силе, к твоему сведению! Не сидеть же нам тут ещё четверть часа, от тебя и так уже попахивает, — я скривился, поморщившись от действительно отвратного духанчика. Пока гонял все эти тревожные мысли в голове, даже не обратил внимания на то, как здесь воняет. — Чем бы это ни было, ты ведь не собираешься меня отравить или ещё что? Она подняла на меня свой тяжёлый взгляд. Глаза ещё были немного красными, но, кажется, она немного успокоилась. — Это шутка такая? — я недоуменно склонил голову набок, приподнимаясь. Встал, отряхнулся и протянул ей руку, невольно обратив внимание, что она подала её, даже не сопротивляясь! Я-то уже ждал подвоха. И что у неё только там, в голове! Я, конечно, знал, что с девочками-подростками трудновато, но эту слишком быстро кидает то в одну, то в другую сторону. Хотя… отец ведь говорил — срывы. Может, это оно? Я покосился на её сумку — валялась рядом, набитая чем-то тяжёлым. Можно было бы проверить. Но она вдруг вскинула голову с таким взглядом, что я решил: не сейчас. — Тут недалеко, — я немного встряхнулся, избавляясь от прилипшего то тут, то там содержимого мусорного бака. — Навигатор показывает, что мы возле отличного заведения, — сказал я, не отводя взгляд от экрана смартфона. Мы вышли из тени переулка на открытую дорогу, и утренний свет разом ударил в глаза — резкий, ледяной, совсем не такой, как несколько минут назад в сумраке двора. Ткнул пальцем по тач-панели и выделил заведение «Асахи-соль». Надо же, — подумал я про себя. Тётя Митико часто водила меня сюда в детстве, когда я расстраивался из-за чего-то — из-за пропущенной серии «Гандама», например, или если напортачу в школе. Так странно, что рядом оказалось именно «Асахи-соль». Ну да ладно. Я снял свой плащ и перекинул его через плечо. — Пойдём, малая, вот же ж огребём мы с тобой. — Огребёшь ты, — проронила она, уйдя чуть вперёд и не оборачиваясь. — Я получу своё… как его там, — она на ходу обернулась с каким-то дико строгим взглядом, — творожное, да?

Глава 2. "Творожное"

## ГЛАВА 3. ТВОРОЖНОЕ *Повествование от лица Шоджи Симидзу.* Вся замызганная, в порванной блузке, бант висит, босая. Боже, кажется, зря я всё это затеял. Нужно было просто дождаться водителя в переулке и покончить с этим. И кто меня только за язык потянул? Серьёзно. Кафе. Мороженое. Чёрт. «Асахи-соль» выглядела точь-в-точь как в моём детстве — деревянные столики с потёртой клетчатой обивкой, фикус в углу, меловая доска с меню на стене. Только фикус теперь был огромный, почти до потолка — я помнил его по пояс. Тётя Митико сажала меня вон за тот столик у окна, заказывала фирменное — мороженое в виде моста Асахибаси, их коронное блюдо — и говорила: «Ешь. И больше никого не бей». Мне было десять или одиннадцать. Я тогда влупил однокласснику за то, что тот дразнил меня воспитанником. Странно, что из всех воспоминаний именно это всплыло, когда я увидел название в навигаторе. И ещё страннее — что до навигатора я не вспоминал об этом месте ни разу за всю ночь. Ни разу. А теперь — знакомая клетчатая обивка и этот проклятый фикус. Из колонок тихо играла боссанова. Пахло кофе и жареным миндалём. У стойки возился с мороженицей хозяйский сын в застиранном фартуке, а сам хозяин — пожилой мужичок в очках на кончике носа — не притворялся, что не замечает её босых ног. Посмотрел, промолчал, отвернулся к кассе. За столиком у окна деловитый бизнесмен в сером костюме ел рис с мисо, уткнувшись в смартфон. Две школьницы с нашивками «Кита» — той же школы, что и у моей спутницы — хихикали над чем-то на экране телефона. На стойке стояли банки с хоккайдским молоком — густым, сладковатым, с ванилью. Региональная гордость. Посетители то и дело оборачивались. Хорошо хоть время раннее — народу не так много, но достаточно, чтобы вогнать меня в краску. А ей хоть бы что. Только посмотрите на этого маленького демона. А я что… Я покачал головой, прижав ладонь к лицу. Небритый мужик и босая девка со взъерошенными волосами. Картина маслом. В голове так и звучало: «А эта девочка — жертва семейного насилия? Что это за мужик с ней — отец, негодяй, или извращенец? Может, и то и другое?» Я огляделся, но, похоже, все были заняты своим десертом и разговорами. Лишь несколько человек всё ещё косо поглядывали на нас, но и те быстро потеряли интерес и больше не обращали внимания. — Надо было тебя сначала переодеть, — сказал я, мельком пробежавшись взглядом по меню. — Нужно было не лезть не в своё дело, — процедила она сквозь зубы, сложив руки на груди и недовольно вертя в руках глянцевую брошюру с огромными комбинированными десертами и разноцветными подписями. Клац! Она бахнула ладонью по столу — и на миг всё вокруг застыло. Официантки, обслуживавшие посетителей, замерли и уставились в нашу сторону. Пожилая пара у соседнего столика перестала жевать тосты. Школьницы оторвались от телефона. Бизнесмен поднял голову. — Всё в порядке, — запинаясь, громко сказал я. Повернулся и, вскинув указательный палец, пригрозил ей: — Цыц! Ты чего, обалдела! От неё стало веять холодом. Там, в переулке, я не замечал за ней такого. Да, аура у неё и тогда была отталкивающей, но сейчас… Официантка, прошедшая мимо нас, вдруг прижала руку к носу и быстро зашагала в сторону стойки. Шепнула что-то хозяйскому сыну — тот скосился на наш столик и тут же тактично отвернулся. Кажется, мы принесли сюда не только дурное настроение. Речной тиной от неё несло так, будто она только что вылезла из Исикари. Что, впрочем, было недалеко от истины. Девчонка свирепо проводила официантку взглядом. — Чернь! Кем она себя возомнила! — Так о чём это ты? В окно мимо промчалось несколько патрульных машин, оставляя за собой эхо включённых сирен. Ехали в сторону парка. Я невольно скосил глаза на её запястья: под слоем грязи ничего не разобрать. — Ты знаешь, о чём я, — она сложила руки лодочкой и начала сверлить меня исподлобья. — Она просила меня не задаваться с тобой, но я скажу! Если ты и твой поводырь, этот старый хрен, продолжите таскаться за мной… «Она»? Спросить я не успел — да и не стал бы: перебивать её сейчас было себе дороже. Официантка, всё ещё прижимая ладонь к лицу, поставила перед нами два молочных коктейля. — Что ты… — Знаешь, сколько я ждала, чтобы вновь почувствовать всё это? Она согнула и разогнула пальцы рук, глубоко вдохнула, закатив глаза, и снова уставилась на меня, резко опустив голову так, что волосы загородили её лицо по бокам. Выглядело зловеще. — Я проберусь в твой дом и воспользуюсь сталью! Ты понял? Всё, что я смог сделать, — это издать хлюпающий звук, всосав немного молочного коктейля, что нам принесли. — Тебе просто нужно выспаться, малая. Ты не понимаешь, что несёшь. Она с треском уронила руки на стол и вскрикнула так, что, кажется, стёкла во всём зале завибрировали! — Не строй из себя дурака! — несколько человек снова обернулись в нашу сторону. Пожилая пара пересела за другой столик, подальше от нас. Бизнесмен наконец поднялся, бросил на стол купюру и вышел, бросив на нас тяжёлый взгляд. — Просто… — она замялась и отвела взгляд. — Ты ведь не идиот… — К чему ты ведёшь? — я обернулся к подошедшей официантке. — Два фирменных десерта, пожалуйста. Та посмотрела на нас слегка удивлёнными глазами, кивнула, забрала меню и ушла в сторону барной стойки. — Я правда не пони… — Цыц! — она скопировала меня, ткнув указательным пальцем в похожей манере. — Ты не знаешь, сколько мне пришлось пройти, и не вправе судить! В голове лихорадочно, с бешеной скоростью сменяли друг друга образы сегодняшней ночи. — Просто побудь ещё немного дураком, ладно?.. — перейдя почти на шёпот, окончила она и опустила взгляд. Два десерта в виде моста предстали перед нами. Сердце бешено стучало. Я хотел было что-то сказать, но она резко вскинула ложку и звонко хихикнула. — Ааа! Так и есть, то самое творожное, о котором ты говорил, да? Она снесла ложкой половину моста, и не успел я её предупредить, как… — Ахх, ты гад! Я так и знала! — с забитым ртом, не выговаривая слова, ругалась она. Подняла руки кверху и взмолилась: — Как же холодно! Зубы! Зубы мои! Аааа! Мне стало дико смешно, но одновременно хотелось сквозь землю провалиться — на нас уже совершенно точно смотрел весь зал. Лица выражали недовольство — столько от нас было шума. Хозяйский сын у стойки делал вид, что протирает стаканы, но его плечи тряслись — то ли от смеха, то ли от возмущения. Хозяин наконец перестал делать вид, что занят у кассы, и подошёл к нашему столику с двумя стаканами воды. — Пожалуйста, угощайте, — сказал он с дежурной улыбкой и ушёл, больше ни разу не взглянув на босые ноги под столом. — Его надо есть по чуть-чуть, — сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть в полный голос, сказал я. — Я знала! Знала, что тебе нельзя доверять, онорэ в вонючем кимоно! — О! — я вскинул руки, точно итальянец, возмущённый плохим эспрессо. — Кто ещё из нас воняет? И тут она неожиданно залилась смехом, как всамделишний ребёнок. — Ладно тебе, я ела что-то подобное! Но у нас это называется по-другому. Какигори — лёд с сиропом, который подавали при дворе моего отца. Стругали вручную, специальным ножом, и поливали сиропом из хурмы. Не клубничным, как здесь, — а из хурмы. И был он сладкий и терпкий одновременно. Мы ели его летом, в саду, когда жара спадала. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг посерьёзнел и замолчал. Она ещё какое-то время посмеивалась, но, заметив мою резкую перемену, замолчала. Мы молча смотрели друг на друга грустными, уставшими глазами. — Ладно, — коротко сказал я, и она кивнула в ответ. В эту секунду зазвонил мой мобильный. Я поднёс смартфон к уху. — Твой водитель. — Ага… Эта ночь. Это утро. Просто хочу съесть свой карри и всё забыть. — Спасибо за творожное, Шоджи Симидзу. — Да не за что… эмм… — я на миг запнулся. Она улыбнулась — одними губами — и начала вставать, и я последовал её примеру.

Интерлюдия. "Тихий омут".

# ИНТЕРЛЮДИЯ. ТИХИЙ ОМУТ *Повествование от лица Бернара.* --- Я нашёл её в «Асахи-соль» — той самой кондитерской на Рокудзё-дори, где когда-то, давно, миссис Уильям любила заказывать чизкейк с зелёным чаем. Теперь миссис Уильям не заказывала ничего — она лежала в санатории в Фурано, а её муж стоял передо мной в дверях кафе, и от него пахло дождём, дорогой кожей и чем-то ещё — тем, что не имеет запаха, но ощущается сразу. Власть. Холодная, отутюженная, безупречная. Уильям Клаус ничего не выражал. Лицо — маска, вырезанная из дорогого белого мрамора: ни морщины лишней, ни складки не там. Тёмный костюм — не чёрный, а именно тёмно-синий, глубокой ночной синевы, какие шьют в миланских ателье и привозят в Японию в футлярах из кедра. Галстук — тёмно-серый шёлк с едва заметной диагональной текстурой, закреплён серебряной булавкой-скрепкой без единого камня. Ни часа, ни перстня, ни одной лишней детали. Белоснежный воротник сидел так, будто крахмал наложили сегодня утром — хотя я знал, что Уильям не крахмалит воротники. Он просто покупает такие, которые не мнутся. Carmine. Двести долларов за штуку. Он меняет их раз в три дня. Я стирал их достаточно, чтобы знать. На коленях у него лежал Moleskine — тот самый, чёрный, в линейку, с заложенной закладкой из бордового шёлка. Он держал его раскрытым на коленях, но не читал. Просто держал, как держают меч — чтобы чувствовать вес. Хемингуэй. Всегда Хемингуэй. «Старик и море» — в торцевом кармане портфеля, обложка стёрта до ткани. Я один раз видел, как Уильям перечитывал её — в машине, на заднем сиденье, когда мы ехали из Токио в Отару. Он не плакал. Он просто закрыл книгу и положил её на сиденье рядом. Аккуратно, как кладут спящего ребёнка. Больше я эту книгу не видел — она исчезла, как исчезает всё, что Уильям решает забыть. Я вошёл первым. Задержался у двери — привычка, двенадцать лет. Дверной звонок звякнул. За стойкой хозяин поднял голову, хотел улыбнуться — и передумал. Уильям вошёл следом. Встал в проёме. Не присел, не кивнул, не огляделся. Просто стоял. И кафе, которое секунду назад гудело голосами, звоном ложек и боссановой из колонок, — затихло. Не замолчало — затихло, как затихает вода, когда в неё опускают камень. Она сидела за столиком у окна. Та самая девочка, которую я вожу с тех пор, как ей исполнилось четыре и она впервые забралась на заднее сиденье с плюшевым котом наперевес. Теперь кот был на часах — на её запястье, электронный, с глупым экранчиком. А она... Она сидела напротив молодого человека — небритого, в мятых брюках и дешёвом плаще, с сигаретой за ухом. На столе перед ними стояли два десерта — белые мостики из какигори, наполовину съеденные. Босые ноги под столом. Рваная блузка, пятна — тёмные, ржавые по краям, которые я узнал бы из тысячи. Кровь. Но не её — это я тоже знал. Кровь не её, а на ней. Разница, которую Уильям никогда не поймёт. Молодой человек увидел нас первым. Открыл рот — хотел что-то сказать, встать, представиться. Рука дёрнулась к внутреннему карману — удостоверение? — но замерла на полпути. Он посмотрел на Уильяма. Потом на меня. Потом снова на Уильяма. И передумал. Закрыл рот. Опустил глаза. Допил коктейль. Маленькая обернулась. Кати. Малышка Кати. Я двенадцать лет смотрел на неё в зеркало заднего вида — в школу, из школы, к бабушке, к психологу, обратно домой. Я видел её сонной, злой, заплаканной, тихой, отчуждённой, холодной. Я видел её с подружкой Луной, которая раскладывала карты Таро на заднем сиденье. Я видел её после ссор с отцом, после визитов к бабушке, после приступов — тёмная, пустая, с глазами, в которых ничего не горит. Но такой я её не видел никогда. Она смотрела на отца — и тряслась. Не от холода, не от страха. От чего-то, чему у меня нет названия. Её губы тряслись, пальцы дрожали на краю стола, цепляясь за скатерть так, что та поползла. Глаза — мокрые, красные, огромные — метнулись от Уильяма ко мне и обратно. Она меня узнала. Я видел, как что-то в ней дрогнуло — не радость, не облегчение. Узнавание. Как узнáют знакомый ориентир, когда долго блуждал в тумане. — Бернард... — выдавила она. Тихо, с трудом, как будто имя застряло у неё в горле вместе с чем-то ещё. — Бернард, я... я не помню... Она не договорила. Прижала ладони к лицу. Из-под пальцев — всхлип, тонкий, надломленный, как струна, которую дёргают слишком сильно. Уильям не посмотрел на неё. Не кивнул мне. Не шагнул к столику. — Катерина. Машина. Два слова. Как скальпель. Молодой человек — Симидзу, инквизитор, как потом выяснилось — встал. Отодвинул стул. Хотел что-то сказать. Уильям повернул к нему голову — медленно, на три градуса, не больше. Этого хватило. Симидзу замолчал. Она встала. Точнее — попыталась встать. Колени подогнулись, она ухватилась за край стола. Тарелка с остатками какигори скользнула, звякнула. Хозяин за стойкой отвёл глаза. Школьницы у окна уткнулись в телефоны. Я подошёл, снял пиджак — свой, дешёвый, из плотного хлопка, не то что уильямовский — и накинул ей на плечи. Она вцепилась в него, как в спасательный круг. Руки — ледяные, мокрые, с обломанными ногтями. Она дрожала так, что пиджак ходил ходуном. На выходе из кафе она обернулась. Посмотрела на Симидзу — долго, странно, как будто хотела что-то сказать. Но Уильям положил ей руку на спину — между лопаток, точно, уверенно — и направил к двери. Рука не мягкая и не жёсткая. Руководящая. Рука, которая ведёт, а не поддерживает. Я открыл заднюю дверь. Она скользнула внутрь — босые ноги, грязные колени, рваная блузка, мой пиджак поверх всего этого — и тут же уткнулась лбом в колени. Свернулась клубком, как в детстве, когда бабушка её ругала за испачканное платье. Уильям сел впереди. Не рядом с ней — впереди, на пассажирское. Он всегда садился впереди. Говорил, что так лучше видно дорогу. Но я знал причину: сзади он не мог смотреть ей в глаза. А спереди — мог через зеркало. И смотрел. Каждый раз. --- Двигатель включился беззвучно — ни рёва, ни вибрации, лишь едва заметный гул, который ощущался скорее спиной, чем ушами. Длинный чёрный кузов поплыл по Рокудзё-дори, мягко, как лодка по тихой воде. Машина едет — и ты не чувствуешь дороги. Подвеска глотает каждую трещину, каждый стык, каждый камень, прежде чем ты успеваешь их заметить. В салоне пахло кожей — тёмной, выделанной особым способом, не той блестящей пластиковой кожей, что вшивают в дешёвые салоны, а матовой, ворсистой, живой, которая с годами становится только мягче. Цвет — графит, почти чёрный, но не чёрный: в свете дневных окон он отливал глубокой пепельной синевой. Передняя панель — один плавный изгиб от двери до двери, без единого стыка, без единого шва, будто вырезанная из цельного куска дерева. Алюминиевые вставки — не хром, не серебро, а именно алюминий: матовый, прохладный на ощупь, с едва заметной текстурой шлифовки. Под ногами — коврики из плотной шерсти, тёмные, глушащие звук шагов. Окна — тонированные, но не зеркально-чёрные, а с лёгким сероватым отливом, который не скрывает мир, а делает его тише. Как на фотографии, которую немного приглушили. Амбиентная подсветка бежала по периметру салона — тонкая нить тёплого янтаря, едва заметная, не отвлекающая. Уильям сам выбрал цвет. Янтарь, не белый. Не синий. Янтарь — тёплый, как восковой свет, но не слишком. Пятьдесят оттенков на выбор — он перебрал их все и остановился на единственном. Потому что именно этот цвет не отражается в зеркале заднего вида. Он не хотел, чтобы свет мешал ему смотреть. Машина шла по Асахикаве, как нож по маслу. --- Уильям откашлялся. Не громко — так, прочищая горло перед тем, как сказать что-то, что уже решено. — Катерина. Она не подняла голову. — Катерина, — повторил он. — Сядь ровно. Она села. Медленно, как кукла, которую поднимают за ниточку. Лицо — мокрое, красное, распухшее. Глаза — два пузыря, полных слёз. Нижняя губа тряслась так, что зубы стучали. Она обхватила себя руками — моим пиджаком, грязной блузкой, — и сжалась, пытаясь перестать дрожать. Не получалось. Я вёл машину и смотрел в зеркало. Тёмные пальцы на тёмном руле — единственные тёмные руки в этом салоне, единственные тёмные глаза на много миль окрест. Для одних я — экзотика, редкость на Хоккайдо, которую разглядывают в очереди за рамэном. Для других — невидимость, часть машины, как подголовник или коврик. Для неё — единственный человек, который не отвернулся. Двенадцать лет. Я знаю эту девочку, как собственную ладонь. Знаю, когда она молчит от злости, а когда — от страха. Знаю, когда дрожь — это холод, а когда — то, чему нет названия. Сейчас — то, чему нет названия. Уильям не смотрел на неё. Смотрел в Moleskine. Перелистнул страницу — медленно, аккуратно, подушечками пальцев, не ногтями. Ногти у него подстрижены так, что не цепляются за бумагу. Я стирал его рубашки достаточно, чтобы знать и это. — Форма — это ритуал. На нём и зиждется порядок, — отчеканил он. Коротко. Ясно. Слова — как монеты: тяжёлые, чеканные, падают в тишину и звенят. С виду — никаких эмоций. Вроде бы и не злится. Ан нет — в тихом омуте, как говорится. Я видел его по-настоящему злым один раз — три года назад, когда Кристина подралась в школе, и rumours дошли до его партнёров по совету директоров. Тогда он не кричал. Он молчал. Молчал три дня. Кристина сама пришла к нему на коленях — и это при её-то гордости. Уильям умеет молчать так, что молчание тяжелее крика. — Ты опять подвела меня, — голос ровный, без повышения. — Ты снова наплевала на честь своей семьи. Слова повисли в салоне — тяжёлые, плотные, как влажный воздух перед грозой. Катерина всхлипнула — резко, как от удара, хотя Уильям не шевельнулся. — Я... я... отец, я... — она задохнулась. Руки метнулись к лицу, пальцы вцепились в волосы, дёрнули. Пряди — светлые, грязные, с речной тиной — повисли между пальцев. — Я не... я не помню! Я не помню, что... что было... я... там была... она... Истерика поднималась в ней, как вода в колодце — снизу, тёмная, тяжёлая, затапливающая. Она начала раскачиваться — вперёд-назад, вперёд-назад, обхватив колени. Мой пиджак сполз с одного плеча, обнажив грязную ключицу и ржавый потёк крови на блузке. — Она... она кое-что сделала... — Катерина вскинула голову, и глаза — мокрые, безумные, дикие — уставились на затылок отца. — Там была девочка! Внутри! Она... она говорила со мной, она... я слышала её, я... Уильям перелистнул страницу Moleskine. — Хватит. — Нет! Слушай! Я... — голос сорвался на крик — тонкий, сдавленный, как у раненого зверька. — Я видела её! Она... она из камня! Она говорила стихи! Она... — Катерина закашлялась, поперхнулась слезами, вытерла нос рукавом и тут же снова уткнулась в колени. — Я не сумасшедшая! Я не! Я... — Замолчи, — Уильям повысил голос. Один раз. На полтона. Этого хватило. Тишина. Только двигатель — ровный, беззвучный, как сердцебиение спящего. Я выехал на Хэйва-дори. Знакомая аптека на углу — та самая, где я каждое утро покупаю Уильяму витамины. Зелёный крест мигал в окне. Потом — торговый центр у станции Асахикава, серая громада с наружными эскалаторами, на которых в это время никого не было. Указатель на Токива-парк мелькнул на светофоре и исчез. Катерина теребила оборки юбки. Рваные, грязные, с запёкшейся кровью по краю. Пальцы — красные, мокрые, с обломанными ногтями — ходили по ткани, как по чёткам. Бормотала. — Прости. Прости. Прости. Прости... Шёпот — тихий, монотонный, бесконечный. Как капельница, которую забыли выключить. Я слышал каждое «прости» — сквозь шум дороги, сквозь кожаный салон, сквозь двенадцать лет опыта. Каждое слово — как монетка, которую бросают в колодец. Она бросала и бросала, но дна не было. Её никто не слышал. И не собирался. Как и всегда. — Я дал тебе всё, — Уильям заговорил снова. Голос ровный, интонация та же, что в начале разговора, — будто прошло не пять минут, а пять секунд. — А ты даже не удосужилась принять лекарство вчера вечером. Он лениво перелистнул страницу и обратился ко мне: — Бернард, будь так любезен, поторопись. У меня ещё прорва дел. Мои тёмные пальцы чуть сильнее сжали руль. — Слушаюсь, сэр. Уильям слегка повернул голову в сторону Катерины. Не к ней — в сторону. Как смотрят на предмет, который мешает, но недостаточно, чтобы поднять. — Подобная легкомысленность не выдерживает никакой критики, Катерина. Он не смотрел ей в глаза. Просто говорил, как диктуют — ровно, без пауз, без эмоций. А сам полистывал свой Moleskine. Детали. Он любил детали. Графики, таблицы, пометки на полях — мелким, аккуратным почерком, который я видел на конвертах и счетах. Хемингуэй на полке в кабинете, в specially заказанном кожаном переплёте, потому что Уильям не терпит бумажных обложек. «Старик и море», «Прощай, оружие», «По ком звонит колокол» — выстроены по году публикации, не по алфавиту. Я вытирал пыль с этих корешков достаточно, чтобы знать. Мы проехали перекрёсток у Итидзё-дори. Школа «Асахикава Кита» — та самая, где училась Катерина — мелькнула в окнах. Вывеска на солнце. Кати вдруг дёрнулась, как от удара током, и снова свернулась клубком. Я видел в зеркале, как она зажмурилась — крепко, до боли, до того, что ресницы впились в щёки. Не хотела видеть. Не хотела помнить. — Посмотри на Кристину, — продолжил Уильям. — Чего она добилась за столь короткий период! А ты так и будешь сидеть в глуши со своей безумной бабкой. Кристина. Близняшка. Точь-в-точь одно лицо — те же глаза, те же скулы, те же светлые волосы. Только Кристина — идеал. Горделивая, самолюбивая до чертиков, что аж тошно. Уильям души в ней не чаял. В отличие от Катерины. Малышка старалась во всём на него походить. Строгость в одежде, умение держать себя в обществе — да. Но Уильяму было плевать. Катерина не соответствовала, а Кристина — другое дело. Человек высоких требований. Добиться его расположения — та ещё задачка. Одно лишь презрение — всё, что он к ней чувствовал. Уильям с треском захлопнул Moleskine и холодно оборвал: — Вы друг друга стоите. Позор. Катерина взорвалась. — Я ПОЧТИ НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ, ОТЕЦ! — она разом вскинулась с коленей, ударила ладонями по спинке переднего сиденья — тяжело, мокро, так, что кожаная обивка прогнулась. — Только вспышку! Только... только туман, и потом... потом я была на берегу, и... и там был этот человек, и он... Голос сорвался. Она закашлялась, сползла обратно на сиденье, обхватила себя руками. Слёзы — уже не всхлипы, а рыдания, громкие, безудержные, на весь салон. Боссанова из колонок — единственный звук, который мог бы её заглушить, но Уильям не стал бы включать музыку. Музыка — для тех, кому есть что скрывать. Уильям не скрывал. Он говорил. — Тебе всего лишь нужно было принимать лекарство! — он не повысил голос. Не ударил в стол. Не встал. Просто — сказал. И это было страшнее крика. — Но эта девочка... она... — Хватит! — Уильям потерял терпение. Повысил голос — на этот раз по-настоящему, хрипло, и его левая рука, лежавшая на Moleskine, сжалась в кулак. Костяшки побелели. — Замолчи! Не хочу слушать всю эту чушь! — Он перевёл дыхание. Медленно, сосчитав до трёх — я видел, как его грудь поднялась и опустилась. — Скажи спасибо, что я вытащил тебя из лап этих ублюдков. Из лап. Из лап Симидзу. Из лап Инквизиции. Из лап всего этого — грязи, крови, ночи, реки, моста, тумана, падения. Уильям не знал деталей и не хотел знать. Он знал одно: его дочь сидела в кафе с каким-то инквизитором, босая, в рваной блузке, с кровью на ткани. Позор. Бестыдство. Он пришёл, забрал, увёз. Просто. Уильям взял себя в руки. Кулак разжался. Пальцы легли на Moleskine — ровно, спокойно, как ни в чём не бывало. Правая рука скользнула к галстуку — серебряная булавка на месте — и поправила его. На полсантиметра. Я видел это движение двенадцать лет: пальцы находят булавку, проверяют угол, отпускают. Ритуал. Форма. — Больше слышать о тебе ничего не хочу, — сказал он. — Это последнее, что я для тебя сделал. Будь благодарна. Салон погрузился в молчание. Машина шла на север, к мосту через Тюбэцу. За окнами мелькала Асахикава — спальный район, низкие дома, голые клёны, указатель на Хигасикаву. Хребет Дайсэцуцдзан висел на горизонте — белые пики, синие тени, тишина. Гора, которая не спрашивает, зачем ты здесь. Три молчания в одном салоне. Уильям — тяжёлое, как гранитная плита. Кристина, если бы она была здесь, — довольное, тёплое, самодовольное. Катерины — мокрое, дрожащее, с всхлипами, которые она давила в рукав. Я знал их всех. По двенадцати годам езды. Машина пересекла мост через Тюбэцу. Река внизу — серая, холодная, равнодушная. Катерина вжалась в сиденье, когда за окном мелькнула вода. Я видел, как её глаза — красные, опухшие — метнулись к окну и тут же зажмурились. Вода. Река. Мост. Она не хотела видеть. Дорога пошла в гору. Дома редели. Клёны сменялись лиственницами, лиственницы — криптомериями. Заборы — выше, ворота — массивнее, участки — шире. Пригороды Асахикавы, где живут те, кто может себе позволить тишину. Мы приближались к Хигасикаве. К посёлку у подножия Дайсэцуцдзан, где плотность населения — тридцать два человека на квадратный километр, где вода в кранах вкуснее, чем в бутылках, и где Уильям Клаус купил землю семь лет назад, когда перевёл семью из Токио. Поместье Нэкоери — за высокой изгородью из тёмного дерева, за рядом старых клёнов, за воротами, которые открывались с пульта на моём пульте. Двенадцать лет я открывал эти ворота. Двенадцать лет я возил эту девочку домой. Я надавил на педаль. Машина бесшумно ускорилась. Мы уже приближались к фамильному поместью Нэкоери.

Глава 3. "Указка и ластик".

С той ночи в «Асахи-соль» минуло четыре дня — я помнила их плохо, обрывками: снотворное, тишина за плотно закрытыми шторами, тихие шаги Бернарда за дверью. Отец не подходил ко мне ни разу. Сегодня начинался новый учебный год, и я заставила себя надеть форму, взять сумку и просто пойти — потому что оставаться в моей комнате было ещё хуже.

— Э-э-э?.. Что?.. Я приподняла голову и поняла, что уснула прямо на уроке. Класс разразился хохотом. Ну вот. Первый учебный день, а я уже облажалась. — Некоёри-тян! Может, объяснитесь? Учительница стояла прямо над моей партой. Я спешно поправила волосы и приняла пристойную позу, сложив руки на парте. — Опоздали на урок! Я вздрогнула и заморгала, пытаясь разогнать муть перед глазами. Только сейчас поняла, что без очков. — Проспали классный час! Я судорожно водила рукой по парте, пытаясь нащупать очки, но резким движением сбросила с парты пенал. Карандаши с ручками посыпались на пол. Класс снова покатился со смеху. — Что за неподобающее поведение, Некоёри-тян? Я кое-как нацепила дужку очков на нос и принялась собирать разбросанные по полу принадлежности, отчего очки перекосились и тоже упали на пол. Класс не упустил возможности вновь разразиться гоготом. — Неужели вам на каникулах так вскружила голову какая-нибудь любовная интрижка! Парень, что сидел сзади меня, — Такео-кун — уже не сдерживаясь, расхохотался, захлёбываясь обрывками каких-то одному ему понятных слов. — Она.. ахахах.. люб... аааххаа.. интрижка, ахахахах! Треск! Затрещина Синомии-сэнсэй со смачным звуком впечаталась в лобешник несчастного Такео-куна. — А вы что ржёте, как лошадь, Такео-кун! Класс аккомпанировал диким галдежом вперемешку с хохотом и писком клацающих смартфонов. Ученики, воспользовавшись хаосом, тут же полезли в соцсети. Тут и там были слышны обрывки рилсов и голосовых сообщений. — Эй, Катерина! Мэй-тян сидела в левом ряду, на две парты впереди. Она мне подмигнула, замахнулась, как заправский бейсболист и запустила мне в лобешник ластик! А я ведь только-только нацепила на нос очки! Бам! И оправу перекосило — благо я успела ухватиться за дужки и прижать очки к переносице. Луна-тян, сидевшая на передней парте, вскочила и подбежала помогать подбирать мне карандаши с ручками, выпавшие из пенала. — Так! Ну-ка сядьте все по своим местам! — закричала Синомия-сэнсэй, на глазах багровея. — Луна-тян, не спешите, вы можете помочь Некоёри. Учительница взглянула на меня сверху вниз и озадаченно вздохнула. — Она сегодня, вижу, витает в облаках. — У неё была любовная интрижка! — выкрикнула Мэй-тян и залилась звонким хохотом, подстрекая класс вновь погрузиться в полифонический хаос. — Очень смешно, — буркнула я под нос. Луна-тян хлопнула меня по плечу, зажала пенал и, положив его на стол, широко улыбнулась мне. — Рада тебя видеть, Кейт-тян. Развернулась на одной ноге и помчалась к своему месту. Мэй-тян выставила из-за парты ногу, будто собираясь сделать Луне подсечку, но, заметив, что Луна уже рядом и смотрит на неё сурово, высунула язык и, передразнивая, протараторила: — Я так тебя рада видеть, Кейт-тян, бубубу! И снова залилась смехом. Я терпеливо выдохнула. Семестр начался. Деваться некуда. Вдруг висок пронзила острая боль. «Я нашла его — выход», — плеяда образов с бешеной скоростью пронеслась перед глазами. Я резко прижала ладонь ко рту. Меня чуть не вырвало. Странный запах сырости заполонил класс. Но длилось это всего несколько секунд — я встряхнула головой и поправила очки. Кажется, отпустило. Синомия-сэнсэй на секунду замолкла. Я почувствовала на себе её взгляд — не сердитый, не насмешливый, а какой-то другой, внимательный, будто она пыталась разглядеть что-то за моими очками. Потом она моргнула и отвернулась. — Все на свои места, — продолжила она, и голос её был чуть тише обычного. Класс вроде бы понемногу успокаивался. Мэй с Луной, обеспокоенно, бросали на меня взгляды, то и дело оборачиваясь со своих мест, пока Синомия-сэнсэй не дала Мэй затрещину. Луна пронзила меня напоследок проницательным взглядом и отвернулась. В этих огромных очках с круглой оправой она была похожа на мудрую сову. Я сама того не желая прыснула. Синомия-сэнсэй бросила угрожающий взгляд, я поправила очки и села прямо, как только могла. Всё, прилежная ученица, — немым взглядом словно бы сказала я Синомии-сэнсэй. Она кивнула и что-то начала быстро говорить старосте класса, грозно махая перед ней указательным пальцем. Та пыталась слушать с серьёзным выражением лица, но было видно, что она едва сдерживает себя, чтобы не разразиться смехом. Смешно всем. А мне почему-то нет. Я вздрогнула, отгоняя дурные мысли. — Мэй-тян! Синомия-сэнсэй схватила указку со стола и замерла, словно прицеливаясь для броска. — Извините, Синомия-сэнсэй, такого больше не повторится! — залепетала Мэй-тян, пряча очередной ластик в пенал. Видимо, он предназначался для меня. Бросок у Мэй-тян был что надо. Среди девочек, посещавших бейсбольную секцию, она была легендой. От её подач у других подкашивались ноги. Она презирала меня за то, что я ничего не знаю о Старухине — великом русском бейсболисте, моём соотечественнике. — Живёшь тут столько и ни хрена даже не знаешь о своих героях! — каждый раз заводила одну и ту же пластинку перед уроком физкультуры, пока мы с Луной раскладывали таро. У нас была справка по здоровью на весь год. Мэй-тян никак не могла с этим смириться. — Вот возьму и как-нибудь выкину всю вашу шарлатанскую ерунду! Но Луна всегда так мило улыбалась ей в ответ, доставала карту с каким-нибудь любовным предсказанием, Мэй краснела и сразу отставала от нас. Я улыбнулась. Да, как бы то ни было, я люблю своих подруг. — Вы что-то сказали, Мэй-тян? Мэй аж передёрнуло. Она вскочила точно кошка — хвост трубой — и бешено закачала головой из стороны в сторону, вновь увидев, что в неё целятся указкой. — Нет, нет! Синомия-сэнсэй, нема как рыба! — она сделала жест рукой, словно застёгивала свой рот, как тот тряпичный пенал, откуда брала ластики, которые в меня метала. Иногда я думаю, что она специально где-то покупает целую гору, чтобы потом меня обстреливать! Каштановый демон — так её прозвали в классе. Железная рука бейсбольной команды. Синомия-сэнсэй погрозила ей указкой, сжатой в кулак, и начала объяснять классу о новом порядке регистрации школьных кружков. Конечно, для девушки Мэй выражала свои чувства довольно своеобразно. Но я привыкала. Хотя для людей, сталкивающихся с ней впервые, это часто становилось сюрпризом — уж больно контрастировало её довольно симпатичное личико с мальчишеским характером, да и ручищи у неё были ого-го! Постоянные тренировки давали о себе знать. Мэй-тян начала шипеть на меня и трясти рукой, хлопая по карману. Я вопросительно подняла брови. Кажется, её это разозлило. Она начала ещё более яростно бить по карману. — Достань чёртов мобильник, — прошипела она, смешно выпучив глаза. Клац! — Ааай! Указка Синомии-сэнсэй попала точно в цель. Мэй отвернулась в ярости, потирая быстро набухающий лоб. — Синомия-сэнсэй! — заскулила она. — Сядь нормально! Сколько уже можно! Синомия-сэнсэй закончила с объяснениями и начала обсуждать успеваемость по прошлому семестру. У меня с этим проблем не было, как и у спокойно сложившей на парте руки Луны. Она внимательно слушала, что говорит учитель. Но не стоит обманываться этим образом. Наверняка в голове она думала о том, где купить новенький хрустальный шар на замену тому, что недавно разбила Мэй-тян, тренируя подачу у неё на заднем дворе на каникулах. Или решала, как лучше разложить колоду, чтобы ответить на её вопросы касаемо третьего полнолуния, второго захода чего-то там — бла-бла-бла. В груди стало теплей. Люблю её. — Заранее молю о прощении, — сказал Такео-кун сзади. — Прощаю, — громогласно ответила Синомия-сэнсэй. Смешок спереди. — А к тебе это не относится, Мэй-тян. Звук рассекаемого указкой воздуха — и следом характерное: — Ай! Я всё же решила не злить до сих пор косящую на меня злыми глазами Мэй. Аккуратно достала смартфон и провела пальцем по экрану блокировки. Раздался характерный щелчок — и моему взору открылся общий классный чат в LINE. --- **Непрочитанные сообщения** **hellcat:** эй катерина ты как? чего игноришь? жить надоело?? **hellcat:** не вздумай меня игнорировать! **hellcat:** тебе кранты! --- Подняла взгляд от экрана. Мэй провела пальцем по шее, делая вполне понятный намёк. Я пожала плечами и кивком указала на Синомию-сэнсэй, уже зацепившуюся за Мэй-тян боковым зрением и готовящуюся к броску. Мэй вздрогнула и отвернулась. — Эй, Катерина, — раздалось сзади. Я, не оборачиваясь, спросила: — Что тебе? — Идёте сегодня с девчонками на вечеринку по началу учебного года? — С чего бы, — буркнула я, слушая вполуха. Я боялась потерять из виду Синомию-сэнсэй с её указкой. — Она ходит только в медпункт или к психотерапевту, — раздалось с парты спереди. Такео прыснул, но не отстал: — Так идёте? Я поправила очки и сказала, немного развернувшись в его сторону: — Думаю, ответ очевиден. Мэй спереди мотала головой и посылала какие-то сигналы руками. Телефон вибрировал синхронно её движениям. **hellcat:** мы идем Я возмущённо подняла голову и вопросительно вскинула руки, мысленно говоря: «С какого фига?» **Sato san:** народ все же идут? **Spot777:** конечно сато-доно **kittytop:** блин прекращайте разговаривать как уроды **Sato san:** анимешники тоже могут прийти **Spot777:** вы как всегда благосклонны сато-доно **amichan:** блин из-за вас никто не придёт **haachamachama:** я попрошу мэй тян чтобы она как следует надрала зад всем отаку которые придут **Spot777:** проявите милосердие ахимэ! **Sato san:** lol я за **takeo:** катерина тоже идет **hellcat:** огооо такео-сан а я тебя недооценивала!! --- Я вся побагровела и резко обернулась, злобно уставившись на Такео. Он пожал плечами и улыбнулся как ни в чём не бывало. Я хотела было что-то сказать, но тут прозвенел звонок и раздался звучный голос Синомии-сэнсэй: — Так, класс! Собирайте свои манатки и валите домой! Замучили вы меня! Класс загудел, все хватали свои сумки и, переговариваясь, выходили из класса. — И чтобы завтра не опаздывать! Я вздохнула, покачала головой, глядя на Такео-куна, и сама начала собираться. Мэй уже бежала к моему столу, на ходу доставая из пенала очередной ластик. Интересно, успею ли я дойти до двери раньше, чем этот ластик прилетит мне в лоб.