Лечиться будем

Глава 1. ИЗВРАЩЕНЕЦ

Вы что же, думаете, легко мне, шизофренику, притворяться нормальным человеком?

Великий Нгуен

— Спасибо, спасибо… — несколько озадаченно приговаривал доктор, пролистывая подаренную книжицу — тоненькую, беленькую, изданную за свой счёт, и тем не менее настоящую, бумажную. — Знаете, не всякий бы ещё рискнул… — Замолчал, вчитался. — «Серебряны Твои травы, и родники Твои зрячи…» — процитировал он с листа. Затем снял и принялся протирать очки.

Артём Стратополох — молодой литератор сорока двух лет от роду с гордо вскинутым узким лицом и несколько затравленным выражением глаз — ждал.

— Метафоры, — то ли скорбно, то ли мечтательно произнёс доктор. Прекратил шлифовать линзы и, надевши очки, всмотрелся в Артёма преувеличенными зрачками.

— В смысле? — осторожно осведомился тот.

— Простите? — не понял доктор.

— В поэтическом смысле метафоры или в психиатрическом? — уточнил Артём.

Ответом была укоризненная улыбка.

— Ну, это вы, знаете, наотмашь, — мягко попрекнул доктор. — Конечно, в поэтическом! Но в чём-то вы правы, правы… Многие термины в литературе и в психиатрии, знаете ли, совпадают. Метафоры, метонимии… Или, допустим, амбивалентность. У нас это признак шизофрении. А у вас?

— Да и у нас тоже… — уныло откликнулся Артём.

То ли должность участкового психотерапевта была слишком выгодной, то ли слишком хлопотной, но угловой кабинетик в розовом особнячке постоянно переходил из рук в руки. И многое зависело от того, какое ты впечатление произведёшь на нового хозяина при первой встрече.

Сам участковый (звали его Валерий Львович) впечатление производил весьма благоприятное. За столом сидел в штатском — так сказать, без чинов. Накрахмаленный докторский халат с Орденом Красного Креста четвёртой степени скромно висел в углу на плечиках. Белел как напоминание.

Словно бы невзначай Стратополох окинул взглядом книжную полку, которой здесь раньше, насколько помнится, не наблюдалось. Была она коротенькая, зато трехэтажная. На верхнем ярусе новенький трёхтомник Безуглова и десяток книг по специальности. Внизу «Танки Второй мировой войны» (издательство «Литературные памятники»), рядом поэтический сборник «Лист шалфея»… Стало быть, Валерий Львович и сам не чужд изящной словесности. Учтём.

Затем Стратополох обратил внимание, что всё это время, пока он изучал полку, доктор изучал его самого.

— Если на то пошло, — с покаянной горечью подвёл черту Артём, — любая метафора, по сути своей, извращение…

Валерий Львович моргнул и тронул оправу очков. Не ждал он таких откровений от стихотворца. Возможно, и вправду не ждал.

— Почему вы так думаете?

Стратополох вздохнул.

— Что есть метафора? — сказал он. — Скрытое уподобление. Подмена одного другим на основании общего признака…

— Продолжайте, продолжайте…

Язвительно сложенные уста молодого сорокадвухлетнего литератора разошлись в откровенной усмешке:

— Так вот вам аналогия. Зоофилия. Та же, согласитесь, метафора, только в сексуальном плане. Одно взамен другого. Животное взамен человека...

Участковый приобнял Артёма загадочным тёплым взглядом.

— Так-так…

— Или, допустим, синекдоха…

— Ну знаете! — честно сказал Валерий Львович. — Я не настолько осведомлён в вашей области… Синекдоха — это что?

— Тоже стилистический оборот. Часть вместо целого. Допустим: «Отряд в пятьсот клинков». В виду-то ведь имеются всадники, а не клинки…

— Да, действительно. А что здесь, простите, извращённого?

— Часть вместо целого? Это же фетишизм!

Доктор изумлённо взглянул на Артёма, потом вдруг сорвал очки — и затрясся в припадке тихого смеха.

— А мастурбация, стало быть, — тавтология? — еле выговорил он, судорожно кивая. — Да вы, оказывается, не только лирик, вы ещё и юморист… — Вновь водрузил очки и влюблённо уставился на пациента.

— Но я и впрямь злоупотребляю метафорами…

— Плюньте, — решительно посоветовал Валерий Львович. — Плюньте и не берите в голову. В конце концов это ваш хлеб. Ремесло, так сказать… Ну вот, положим (только ради бога не обижайтесь!), сидит на тротуаре нищий с вывихнутой конечностью. И никому, согласитесь, в голову не придёт отправить его к травматологу. Все прекрасно понимают, что вывих-то… м-м... часть его профессии. Вы же не станете лечить путану от нимфомании, правда? Так что бог с ними, с метафорами... — Валерий Львович оборвал фразу, замолчал, осунулся.

«Внимание!» — скомандовал себе Артём — и как всегда не ошибся.

— А вот «Серебряны Твои травы…» — озабоченно проговорил участковый. — К кому вы здесь, собственно, обращаетесь?

— К женщине, — соврал Стратополох.

— Позвольте… А родники?

— Глаза.

— Так-так-так… А травы, стало быть…

— Волосы.

— Серебряные?

— Н-ну… Бывает. Крашены под седину…

***

Вымотанный, опустошённый и всё же достигший своей цели, Артём Стратополох шёл к выходу узким коридором, машинально прочитывая надписи на дверных табличках: «Гиппиатр», «Пивдиатр», «Тавматург». Далеко шагнула медицина. Достигнув лестницы, ощутил удушье. Интерьер подавлял. Потолок отдавал трупной белизной. Перила и панели были трупно-голубого оттенка, ступени — трупно-зелёного.

Миновав загадочный зловещий плакатик «Познавая себя, обессмысливаешь окружающую действительность», Артём выбрался на воздух и, обессилев, приостановился на крыльце. Запустил пятерню в карман лёгкой матерчатой куртки, пошуршал в нём скользкими водочными капсулами.

Цвели каштаны. Мимо по недавно продезинфицированному тротуару проходил строй юннатов. Парами. Розовые мальчишечьи галстуки — слева, голубые девчачьи — справа. Грянула речёвка:

— Кто ни разу не хворал?

— Это юный натурал!

— Раз-два!

— Три-четыре!

— Три-четыре!

— Раз-два!..

«Аритмомания, — машинально отметил Артём. — Болезненная страсть пересчитывания. Наблюдается при неврозе навязчивых состояний».

— Наша Родина — здоровье! — самозабвенно прозвенели детские голоса.

Тоскливо прищурясь, литератор взглянул поверх голубых бантов и розовых пилоток. Глухая торцовая стена дома напротив представляла собой огромный портрет доктора Безуглова. Первое лицо государства изображено было в белом халате и почему-то со стетоскопом. Проникающий в душу вдумчивый ласковый взгляд. Внизу — ободряющая надпись: «Вылечим!»

Стратополох взвесил на ладони прозрачные капсулы, борясь с искушением бросить их в рот и, содрогнувшись от горечи, раскусить. Однако результат был известен заранее: растворимая оболочка и сорокаградусное, по Менделееву, содержимое давали в сочетании на диво мерзкий вкус. Это не говоря уже о дальнобойном стойком перегаре. Поэтому капсулы надлежало глотать целиком, запивая водой.

Откуда-то взялся грязноватый тип в некогда щегольской, теперь же обтёрханной и рваной местами кожаной куртке.

— Вопросник надо? — хрипловато осведомился он.

Вот он наверняка не глотал капсулы, а именно раскусывал их. Или даже принимал зелье стаканами. У народных целителей.

— Слышь! — с досадой сказал ему Артём, снова отправляя лекарство в карман. — Я ж только что оттуда. Ты входящих, входящих лови! Бизнесмен...

Аргумент цели не достиг.

— Сегодня оттуда, — невозмутимо отвечал незнакомец, — а завтра опять туда. В последний раз, что ли? — Насупился, поморгал, пошевелил губами. — И недорого… — добавил он с надеждой. — Двести вопросов — двести ответов! Разок прочтёшь — и хоть к самому на приём… — Последовал небрежный кивок в сторону огромного портрета на торцовой стене. — Ни одна зараза не прицепится!

Незнакомец распахнул правый борт куртки. Из внутреннего кармана торчали тоненькие бледные брошюрки «Что отвечать психиатру?» По наивности искуситель и не подозревал, насколько оскорбительно звучало его предложение. Всё равно что навязывать аспиранту шпаргалку для средней школы.

— Застегнись — простудишься, — надменно пропустил Артём сквозь зубы. — Я уже который год как на учёте…

Плохо выбритая физия исказилась уважением и сочувствием.

— Зоофил, что ли?

(Далась им сегодня эта зоофилия!)

— Да нет. Всего-навсего литератор…

Физия отупела на миг, затем отшатнулась.

— Книжки, что ли, пишешь?

— Пишу…

Незнакомец смотрел на Артёма с ужасом.

— С ума сошёл? — искренне вырвалось у него. — Да это ж готовая история болезни — книжка! Ну пойди тогда сам в психоприёмник сдайся! Проще будет…

***

«Почему я не сказал ему правду? — подавленно размышлял Артём, спускаясь зелёной извилистой улочкой к проспекту Поприщина. — Выдал бы напрямик: так, мол, и так… Неужели и впрямь стыжусь?»

Глаз машинально и безошибочно сортировал встречных прохожих, отсеивая натуралов и выделяя лиц нетрадиционной ориентации. Щебеча, пропорхнула стайка юношей с подведёнными глазами. Прошествовала надменная дама с огромным кобелём на поводке. А вот и свои. Этих нетрудно было угадать по гордо вскинутым головам и скорбному взгляду. Тоже, видать, на приём…

Двое идущих навстречу, мгновенно признав в Артёме товарища по диагнозу, приветствовали его улыбкой понимания. Один — крохотный смуглый живчик с ястребиным профилем, другой — сумрачный дылда готического телосложения. Если не изменяет память, обоих Артём видел мельком в «Последнем прибежище».

Приостановились.

— Н-ну? — ядовито произнёс готический дылда взамен здравствия. — Что ещё учудил наш дядя Док?

— Добрый доктор! — всхохотнул живчик.

— Врач-вредитель, — скрипуче присовокупил Артём, покосившись через плечо на огромный матерчатый глаз, доброжелательно посматривающий на них из-за угла аптеки.

— Хотите новость? — осведомился дылда и, выдержав паузу, огорошил: — Айболит-то наш, оказывается, тоже когда-то в дурке лежал!

— Подумаешь, новость! — хмыкнул живчик. — Он этого и не скрывает. Мало того: говорит, будто вылечить от безумия может лишь тот, кто сам через это прошёл…

— Видок! — саркастически подытожил Артём.

— У кого? — подозрительно переспросил дылда и на всякий случай оглядел далеко не безупречные стрелки на собственных брюках.

— Да не у кого, а Эжен Франсуа Видок. — Артём осклабился. — Основатель парижской уголовной полиции. Начинал карьеру в качестве каторжника. Подбирал сотрудников по принципу: «Только преступник может побороть преступление…»

Позубоскалив, примолкли. Ушли в депрессивную фазу.

— Ну и-и… как там теперь? — осторожно спросил дылда, бросив беспокойный взгляд в сторону розового особнячка. — При новой власти… Участковый-то сменился…

— Сам пока не пойму, — сокрушённо признался Артём. — То ли я ему голову заморочил, то ли он мне…

— Но первое-то впечатление… Как хоть зовут-то?

— Зовут — Валерий Львович. Стелет мягко. Что будет потом — не знаю…

— Мягко — в смысле?

— Н-ну… Арттерапией побаловались…

— И всё?

— А чего бы ты хотел? Чтобы он меня с учёта снял? Так я и сам на это не пойду.

Склонный к лёгкому флирту ветерок то ворошил кружевную листву, добираясь до древесных округлостей, то вдруг сладострастно принимался разглаживать складки обвисшего над улочкой плаката «Да здравствует сексуальное большинство!»

— Вы взгляните, — напевно, расслабленно выговорил вдруг ястребиноликий живчик. До этого голос у него был бабий, вредный. Артём чуть не вздрогнул от такой перемены. — Каштаны-то, каштаны! Паникадила! Куда там Киеву…

Собеседники обернулись. Действительно, цвели каштаны красиво.

— Да-а… — тоже расплываясь от умиления, молвил дылда. — А в пойме сейчас что делается… Какая, к чертям, Анталия!

— Вот она, наша Родина… — с нежностью молвил живчик — и Артём почувствовал, как у самого сладко защемило, запело в груди.

— Сазаны на заливных лугах нерестятся, — сдавленно произнёс он. — Не сазаны — звери…

— А люди, люди какие! — подхватил живчик. — Душевные, широкие…

Экстаз был близок, но тут неподалёку кликушески запричитала сирена «скорой помощи». Собеседники вздрогнули — и лица их мгновенно приняли деловитое озабоченное выражение, свойственное представителям малого и среднего бизнеса. Вскоре в направлении проспекта, голося навзрыд, прокатила крестоносная легковушка. Мелькнули белые халаты и беспощадно выпяченные подбородки медбратьев.

Ощущая неловкость и досаду, трое теперь избегали смотреть друг на друга. Каждый испытывал чувство подростка, уже расстегнувшего в тёмном уголке первую пуговку на блузке одноклассницы и в этот самый момент застуканного училкой. Замечания, допустим, училка не сделала, прошла мимо, но мгновения-то не вернёшь!

— Вчера по зомбишнику шефа здравоохранки показывали, — расстроенно произнёс дылда.

— А ты что, телик смотришь? — встревожился живчик.

— Так… иногда…

— Ты осторожнее! А то сам знаешь: двадцать пятый кадр и всё такое… Оглянуться не успеешь как закодируют! Проснёшься натуралом… — Последнее слово он выговорил с омерзением.

— И что шеф? — отрывисто поинтересовался Артём.

Ответом была сардоническая улыбка, возникающая обычно, если кто не знает, при столбняке — в результате судорожного сокращения лицевых мышц.

— Да ничего нового. Сказал: «Если симптомы укладываются в рамки законодательства, мы можем лишь приветствовать такую душевную болезнь…»

— Крепко сказано! — язвительно заметил Артём. — Только вот что-то приветствий не слышно, а?

Глава 2. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Начальство, Захар Иванович, это продукт отечества; отечество же в свою очередь — продукт начальства.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Когда рухнула сусловская клептократия с её незабвенной триадой «Православие. Прокуратура. Президент», из Сызновской психушки Временным Правительством был на радостях выпущен усаженный туда за большие деньги психотерапевт, подвизавшийся также в качестве целителя. С помощью гипноза рассасывал шрамы, уничтожал особые приметы, сглаживал папиллярные линии. В палату с дверьми без ручек он попал в результате досадного промаха в работе: у некоего политика за пару сеансов рассосалось не совсем то, о чём договаривались. Пришлось срочно симулировать параноидную шизофрению. Радикальные патриоты народ крутой, однако выяснилось, что и они чувствовать умеют. Виновного решили пощадить, мало того, пошли ему навстречу, оплатив лечение на пятьдесят лет вперёд.

Фамилия психотерапевта была Безуглов.

Выйдя на волю, он, что называется, попал в жилу. Средства массовой информации сделали из него жертву режима, и, когда в Сызново, теперь уже суверенном, возникла клиника доктора Безуглова, успех ей был обеспечен заранее. А времена за окном клубились смутные — потом в учебниках истории их обозначат нелепым словечком «промежсебятица». Бывший мэр города Павел Можайский (он же Паша Моджахед) назвался главой Временного Правительства, а поскольку лавры узурпатора его, понятное дело, не прельщали, назначил дату президентских выборов. Однако народ тоже был не дурак и кандидатуры выставлять не спешил. Пришлось прибегнуть к лёгкому нажиму.

С грехом пополам наскребли шестьдесят три кандидата, в число которых вошёл и наш целитель. Если не брать в расчёт самого мэра, шансов не было ни у кого. Все это прекрасно понимали, и всех это устраивало. С одной стороны, Пашу в Сызново знали как облупленного, а с другой — притерпелись уже к нему, можно сказать, душой прикипели. В конце концов, зло, с которым ты в итоге поладил, мало чем отличается от добра.

***

Впервые Артём увидел загадочного доктора по ящику в редакции газеты «Заединщик», куда зашёл узнать судьбу недавно сданного материала о виновниках распада Сусловской области. Не обнаружив секретарши на месте, он заглянул в общую комнату сотрудников и, также найдя её пустой, растерянно потрогал дверь редакторского кабинета. Кабинет был заперт. Окончательно сбитый с толку, Артём направился в компьютерную, где и обнаружил весь персонал, столпившийся перед большим монитором, временно выполнявшим роль телевизора. Ничего сенсационного на экране пока не наблюдалось — обычная заставка: «Предвыборное выступление кандидата…» Фамилию Артём читать не стал.

— И что здесь будет? — озадаченно полюбопытствовал он.

— Цирк здесь будет, — ответили ему, не оборачиваясь. — Смотри и молчи. Такого ты точно не видел…

Кто-то нервно хихикнул. В тот же миг заставка исчезла и на экране возник кандидат.

— Умру… — простонала секретарша. — Ещё и в халате…

Действительно, сидящий под предвыборным лозунгом мужчина был облачён в белый докторский халат.

— Стетоскопа не хватает, — пророчески заметил фотограф.

С первых мгновений сидящий повёл себя раскованно. Для начала он отвернулся от объектива и, предъявив телезрителям коротко стриженный затылок, принялся изучать предвыборный лозунг. Изучал долго. В компьютерной всхлипнули от умиления.

— «Нормальное общество для нормальных людей», — огласил наконец кандидат и замолчал, как бы сам удивляясь прочитанному. Вновь повернулся к будущим избирателям и успокоил их единым взглядом. — Но что есть нормальное общество? — спросил он задумчиво. — С людьми более или менее ясно. Нормальным мы привыкли называть человека, чей диагноз совпадает с диагнозом большинства...

Артём поперхнулся.

— Кого смотрим? — тихонько спросил он.

— Безуглова… Ну… кодирует который…

— А-а… — Артём вгляделся в кандидата попристальней. Сам он ни от чего кодироваться не собирался, а вот супругу было бы очень даже неплохо закодировать. — И как? Успешно?

На Артёма шикнули — и пришлось замолчать.

— Разумеется, у каждого из нас существует своя предрасположенность к тому или иному психическому расстройству, — продолжал тем временем кандидат. — Однако личность неисчерпаема. В ней всё: от паранойи до истерии. Вопрос лишь в том, какое именно заболевание будет востребовано эпохой…

— Эк его! — восхитился редактор. — Так и чеканит, так и чеканит! Слушай, записать бы, а?

— Пишу уже… — откликнулся верстальщик.

— Позвольте пояснить эту мысль на примере, — звучало между тем в колонках. — Возьмём читающую публику! В советские времена, как известно, ухитрялись читать между строк. А это, согласитесь, не что иное, как паранойя. Потому что параноик во всём видит тайное значение. Даже в пробелах между словами. При демократии ударились в другую крайность: вообще перестали вникать в суть прочитанного. А это уже депрессия! Потому что при депрессии обессмысливается даже то, что изначально имело смысл... О чём это всё говорит? Это говорит о том, что обществу, как и отдельной личности, тоже можно поставить диагноз. Скажем больше: диагноз можно поставить и этносу в целом…

— Ну-ка, ну-ка… — В компьютерной зашевелились, пододвинулись поближе к монитору.

Такое впечатление, что выступающий их услышал.

— Разве не свойственно нам неодолимое, повальное влечение ломать предметы и разрушать окружающую обстановку? — осведомился он всё с тем же несокрушимым благостным спокойствием профессионала. — А это, между прочим, называется кластомания и наблюдается при шизофрении! А копролалия? Болезненная страсть к произношению безо всякого повода циничных, бранных слов, тоже, кстати, наблюдающаяся при шизофрении! Разве она нам не свойственна? И как бы господа радикальные патриоты не списывали эти два симптома на широту души, застоявшуюся силушку и последствия татарского ига, ответ наш будет таков… — Доктор Безуглов малость подался вперёд и, ласково просияв глазами в объектив, выговорил проникновенно: — Вылечим!

Произнесено это было с маниакальной нежностью — и по спине Артёма Стратополоха пробежал озноб. Редактор крякнул.

— Ну, так уж совсем никуда не годится! — сказал он, помрачнев. Обернулся, увидел Артёма, сунул руку для пожатия. — Хорошо, что заглянул. Пойдем-ка выйдем на пару слов…

Они вышли в коридор.

— Общество надо лечить! — неотвратимо следовало по пятам. — Нам нужны не тюрьмы! Нам нужны поликлиники! Стационары и психоприёмники! Преступник — это больной человек, которого мы, не разобравшись, укладываем не на те шконки…

— Конечно! — фыркнул редактор, прикрывая дверь. Сильно был уязвлён. — Нормальными-то нас любой примет! А ты нас такими как есть прими… Значит, так, — сказал он, уперев указательный палец в грудь литератора. — Статью твою я поставил на завтра. В штабе, правда, скулили, что резковата, но я настоял… — Далее палец его утратил твёрдость, а речь — напористость. Редактор замялся. — Слушай… — покряхтывая, начал он. — Ты вот что… Ты прямо скажи… Родину любишь?

— Какую? — хладнокровно уточнил Стратополох.

— То есть как — какую? — опешил редактор.

— В моем понимании Родина — это страна, где ты родился, — терпеливо пояснил Артём. — Я родился в Сусловском государстве. Присягал ему, кстати. Сейчас этого государства уже два месяца как не существует…

— Ну! — непонимающе поддакнул тот. — Стало быть, теперь твоя Родина — Сызново…

— Вообще-то я родом из Баклужино.

— Да какая разница, откуда ты родом? — вспылил редактор. — Где ты был прописан на момент распада Суслова — вот в чём суть! — Тут же спохватился, и в голосе его вновь зазвучали проникновенные нотки: — Я к чему веду-то… Может, хватит тебе с Отчизной блудить? Пора, знаешь, оформить официальные отношения. Так сказать, зарегистрировать законный брак… Я бы тебе рекомендацию дал…

— Вы сами сперва зарегистрируйтесь, — огрызнулся Артём.

Каждый раз, стоило ему зайти в «Заединщик», как его принимались сватать и охмурять. Каждый раз Артём хмуро отнекивался. Терпеть не мог, когда на него оказывают давление.

— Зарегистрируемся! — заверил редактор, устремив на литератора честные партийные глаза. — Сразу же после выборов. Ты думаешь, мы одни такие? Сейчас все организации на положении клубов… Ну так как?

— Ладно, подумаю… — буркнул тот. То, что происходило сейчас за прикрытой дверью, казалось ему куда интереснее. Во всяком случае, забавнее.

Повеселевший редактор хлопнул Артёма по плечу, и они вернулись в компьютерную.

— …навязчивое мытьё рук в связи с бредовыми идеями загрязнения, — встретил их бодрый голос ненормального в белом халате. — И возникает вопрос: во всех ли случаях имеет смысл лечить нервное расстройство, если оно безвредно или даже полезно для общества? Вспомним, сколько раз то, что считали помешательством, на поверку оказывалось моралью!

Слушатели веселились от души.

***

В том, что произошло месяц спустя, мужская часть населения Сызново традиционно обвиняла женскую. Всё бабы, всё они! Как вынули тогда из почтовых ящиков рекламку — так губёнки и раскатали. Нет, вы вслушайтесь только: «Бесплатно (понимаете, бесплатно!) кодируем от алкоголизма, табакокурения, наркозависимости, патологической ревности и (слушайте! слушайте!) склонности к супружеским изменам. Результат гарантируем». Ну и, конечно, клюнули дуры — погнали мужей пинками в эту чёртову клинику.

А ведь предупреждали умные люди: «Не вздумайте ни от чего кодироваться перед выборами!» Но разве ж с бабами сладишь…

К сожалению, Артёму Стратополоху в этом смысле даже злость сорвать было не на ком, поскольку он сам привёл отбившуюся от рук супругу в лечебницу Безуглова. Специалистов, следует признать, доктор подобрал отличных: хватило всего трёх сеансов, чтобы Виктория бросила разом пить, курить, ширяться, ревновать Артёма к каждой юбке и путаться со всеми мужиками подряд. Мир и тишина воцарились в доме. И всё бы ничего, если бы через неделю на президентских выборах, с хорошим отрывом обойдя бывшего мэра, не победил — кто бы вы думали? Ну конечно же, доктор Безуглов, будь он неладен!

Дальнейшие шаги Паши Моджахеда были вполне предсказуемы. Считая подобно древним, что с властью следует расставаться, лишь в том случае, когда тебя уже волокут с трона за ноги, он немедленно попытался учинить путч, каковой, ясное дело, провалился, ибо глава силовиков района Викентий Полицеймако по прозвищу Полицай за три недели до упомянутых событий тоже имел неосторожность добровольно закодироваться от табакокурения.

***

Характер у Артёма Стратополоха выработался с годами тихий, трудный. С младых ногтей ненавидя всё, что кишит, он имел несчастье, по выражению доктора Безуглова, хронически не совпадать по диагнозу с окружающими.

Вам, конечно, встречались подобные личности. Проще всего их выявить во время психических эпидемий. Когда нарядная толпа, ликуя, прёт на празднество в честь независимости головы от тулова или под канонаду динамиков визгом приветствует кумира, глаз нет-нет да задержится на кислой физиономии субъекта, явно приведённого сюда после долгих уговоров, а то и вовсе под угрозой развода. Глядя на то, с какой неохотой он испускает должные звуки и проделывает полагающиеся телодвижения, понимаешь, что отнюдь не чувства в нём теснятся, но мысли, и что, случись, допустим, идти в атаку, — он и «ура» будет кричать столь же неубедительно.

В застолье его наверняка очень трудно подвигнуть на хоровое пение, а раскрыв перед ним душу, рискуешь остаться без ответной исповеди. Не то что с народом — он даже с себе подобными не может слиться в едином порыве, поскольку подобных ему нет. По этой самой причине он практически неуязвим для идеологии, рекламы и религии. Когда вокруг в процессе кристаллизации бреда происходит становление массовой галлюцинации, именуемой светлым будущим или, скажем, возрождением духовности, в сердцах подобных субъектов ничего не копошится, кроме сомнений.

Вы не поверите, но таких даже Фрейд лечить отказывался.

Каким же образом Артёма занесло к патриотам?

История, загадочная лишь на первый взгляд. У этих нравственных чистюль всё ведь не по-людски. Пока существовало единое Сусловское государство, Артём Стратополох, понятно, слыл оппозиционером. А стоило Великому Суслову рухнуть, вчерашний критикан немедленно проникся любовью к бывшей Родине и яростно обрушился на виновников её гибели. Удобная, кстати, позиция для тех, кто пытается жить не как надо, а как хочется. Перебежав в лагерь поверженных, на первых порах неминуемо очутишься в обществе приличных людей, поскольку все проходимцы благополучно переметнулись на сторону победителя.

Краткое волшебное время, когда крысы уже сбежали, а корабль ещё только собирается тонуть…

***

Избрание доктора Безуглова Президентом застало Артёма врасплох, хотя на выборах он голосовал именно за него, причём не столько по настоянию жены, сколько из неприязни к Паше Моджахеду, которого начал потом, понятное дело, защищать и оправдывать.

На улицах и в Интернете творилось тогда чёрт-те что. Оба телефона «Заединщика» не отвечали, и Стратополох, сам пока не зная, кому теперь сочувствовать, а кого ненавидеть, решился выйти из дому. Погода, помнится, была под стать политической обстановке: ветрено, переменная облачность, то набежит нервный либеральный дождик, то полыхнёт в разрыве туч роскошное имперское солнце.

Удачно лавируя между лужами и толпами, Артём достиг цели. Печати на дверях редакции не обнаружилось, хотя это ещё ни о чём не говорило. Зато лицо секретарши в приёмной заставило сердчишко ёкнуть. Достоевский такие лица называл опрокинутыми.

— Редактор у себя?

Прошло, наверное, секунды три, прежде чем зрачки сотрудницы подобрались и она сообразила наконец, что перед ней кто-то стоит и о чём-то спрашивает. Судорожно кивнула в сторону двери и оторопела вновь.

Озадаченно хмыкнув, Артём прошёл в кабинет. Та же картина. Редактор, как неживой, полулежал в кресле и незряче смотрел на вошедшего. По правую руку редактора на обширном рабочем столе пылала алыми карандашными царапинами свежая газета (судя по манере вёрстки, не «Заединщик»), по левую — траурно чернел «Толковый словарь психиатрических терминов» — книга, вскоре ставшая настольной и для самого Стратополоха.

— Что тут у вас стряслось?

С тем же трёхсекундным запозданием в кресле шевельнулись.

— А, это ты… Присаживайся…

— Что случилось?

Редактор вопросительно оглядел газету, словарь, затем поднял на Артёма исполненные недоумения глаза.

— Ходили сегодня партию регистрировать… — Голос вполне соответствовал взгляду.

— И что?

— Вышел какой-то в белом халате… Сказал, регистрировать теперь не будут…

— А когда будут?

— Никогда.

— Позволь… — Почуяв слабость в ногах, Стратополох опёрся на спинку стула для посетителей, потом и вовсе присел. — Ты… хочешь сказать… общественно-политические организации — запрещены?!

— Нет…

— А регистрировать…

— Регистрировать не будут.

— Погоди! — Артём тряхнул головой. — А допустим, санкцию на митинг…

— Не дадут…

— То есть нельзя?

— Можно.

— Без санкции?

— Без санкции…

— Ничего не понимаю, — искренне сказал Артём. — А если демонстрация? Если проспект перекрыли?

— Ответишь как за нарушение правил дорожного движения.

— А в сквере?

— В сквере — пожалуйста… Если не орать, скамеек не ломать… Опять же, если отдыхающие не против… Слушай, достань там из шкафчика! Сил нет подняться, всё не отойду никак…

Артём принёс бутылку и две рюмки. Выпили. Сквозь плотно закрытые окна с улицы не проникало ни звука. Нарочито звонко клацали настенные часы.

— Хм… — поразмыслив, сказал Артём. — А мне это нравится! Не знаю, чего ты расстраиваешься. Всё же, выходит, разрешено… Газету выпускать можно?

— Можно.

— Ну?..

Редактор разлил по второй и странно посмотрел на Артёма.

— Партии не регистрируются, — в который раз медленно повторил он. — А вот принадлежность к партии…

Артём ждал завершения фразы. Долго ждал.

— Слышь! — не выдержал он наконец. — Чего жилы тянешь? Принадлежность к партии. Дальше! Где она регистрируется?

— В поликлинике, — глухо сказал редактор.

Артём потёр внезапно загудевший лоб.

— Повтори…

Редактор повторил.

Стратополох нетвёрдой рукой взял свою рюмку, машинально пригубил. Вкуса не почувствовал. Владелец кабинета наблюдал за Артёмом с болезненной пристальностью, словно сравнивая нынешнюю реакцию гостя с недавней собственной.

— Политическая активность — лечится, — добавил он ещё глуше.

— Бред!

— Вот именно… — Редактор со вздохом подтянул поближе «Толковый словарь», раскрыл на закладке. — «Бред альтруистический, — скорбно зачитал он вслух, — содержит идею возложенной на больного высокой миссии политического или религиозного характера…» — Закрыл словарь, покряхтел. — Понял, в чём сволочизм-то весь? — заключил он с тоской. — Формулировочка, а?

— Дай сюда! — привставая, осипшим голосом потребовал Артём. Отобрал книгу, въелся глазами в текст. — Ну! — вскричал он через несколько секунд. — Что ты мне тут, понимаешь, лапти плетёшь?.. «Основные признаки. Бред является следствием болезни и, таким образом, в корне отличается от заблуждений и ошибочных убеждений психически здоровых…» На, держи! — Стратополох с победным видом вернул — чуть ли не кинул — словарь редактору.

Тот принял книгу, но взгляд его остался траурным, как был.

— Не говоря уже о том, что ты сейчас признал наши убеждения ошибочными, — с кроткой язвительностью молвил он, — позволь спросить: кто будет отличать болезнь от заблуждений?

— Специалисты… — Артём пожал плечами.

Редактор удовлетворённо наклонил свой мощный, как башня, лоб.

— То есть сотрудники доктора Безуглова… Те самые, что не зарегистрировали партию и направили меня в поликлинику?

Стратополох снова опустился на стул и некоторое время не мог выговорить ни слова.

— Слушай! — ошарашенно вымолвил он наконец. — Ну, политика — ладно, а вот религия… Их же затопчут…

— Кто?.. — с безнадёжной усмешкой отозвался редактор. — Кто затопчет? Пол-Сызнова закодирована… да и попы уже всех достали… А вот ещё не желаешь? «Бред архаический…»

— Стоп! — прервал Артём. — Я, например, беспартийный патриот…

Редактор немедленно отложил словарь и взял газету.

— Так… — бормотал он, водя пальцем по абзацам, отмеченным красным карандашом. — Где же тут было... Ага…

— Что это?

— Тронная речь… Значит, говоришь, беспартийный патриот. Тогда слушай: «Следует также учитывать, что лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией могут вступать в интимную связь не только с живыми существами (гомосексуалисты, зоофилы), но также с неодушевленными предметами (фетишисты) и даже с абстрактными понятиями (патриоты)».

— Но не в сексуальную же связь! — заорал Артём.

Редактор засопел и, бросив газету на стол, снова раскрыл словарь. На этот раз листал подольше.

— «Зоофилия эротическая, — огласил он в итоге, — вид перверсии, при которой больные испытывают наслаждение при рассматривании животных или общении с ними, например, при верховой езде, дрессировке…»

— И что?

— «При этом отсутствует стремление к совокуплению с животными», — хмуро дочитал редактор. — Один к одному. Ты же с Отечеством тоже совокупляться не собираешься… Так, наслаждаешься при рассматривании…

— Постой! — взмолился Артём, берясь за виски. — Дай сообразить…

Несколько секунд прошли в напряжённом молчании.

— Так… — хрипло выговорил Стратополох. — Выходит, мы теперь извращенцы?

— Выходит…

— И куда нас теперь? В психушку?

— Кодирование и лечение только на добровольных началах, — проворчал редактор. — Если не врут, конечно… А вот за пропаганду извращений могут и принудительно…

— Нет, интересное дело! А если я не отмечусь в поликлинике?

— Не будешь считаться патриотом.

Артём молчал.

— Эх… — так ничего и не услышав, с горечью сказал редактор и помотал щеками. — Вот помяни моё слово, все врассыпную брызнут, ни один не отметится… Давай-ка ещё примем, — решительно закончил он, доливая рюмку Стратополоха до краешка.

Выпили. Некоторое время редактор сидел, опустив голову, потом вскинул выкаченные наслезённые глаза и, скрипнув зубами, с маху хватил кулаком по «Толковому словарю психиатрических терминов».

— За Родину… — всхлипнул он, — на всё пойду! Пусть хоть в пидарасы пишут…

Глава 3. БЫТ

День приходил, как всегда: в сумасшествии тихом…

Александр Блок

В подъезде тонко благоухало хлоркой. На тщательно ободранной, подготовленной к дезинфекции и побелке стене кривлялась ненавистная, но, слава богу, отчасти заскобленная латиница. Ещё стену украшал плакат с изображением осенней аллеи и уходящей по ней в обнимку разнополой пары. Внизу постер был снабжён лозунгом: «Что естественно — то не безобразно». А чуть ниже кто-то уже успел добавить ехидным ядовито-зелёным маркером: «Но что естественно?»

Артём приостановился перед почтовым ящиком и, отомкнув жестяную дверцу, достал свежий номер газеты «Будьте здоровы!» Нашёл на предпоследней странице рубрику «Литературный диагноз», проглядел заголовки…

— Доброе утречко, — послышался за спиной сладенький голос соседки. — Про себя, небось, ищете?

Артём обернулся. Округлое личико женщины лучилось улыбкой, глаза же откровенно проводили внешний досмотр. Супруг соседки, серый невзрачный человечек в сером невзрачном плащике и такой же кепочке, держался чуть позади, ступенькой выше.

Пару лет назад мужичонка этот пострадал в автомобильной катастрофе и с той поры повредился рассудком: требовал максимального вознаграждения, пытался убедить окружающих в своей нетрудоспособности, мечтал наказать виновников аварии. Подобный синдром психических расстройств, согласно словарю, называется синистрозом.

Надо полагать, пожилая чета направлялась в аптеку.

— И про себя тоже… — приняв рассеянный вид, отвечал Артём.

Больше не было сказано ни слова. И лишь, прикрывая за собой входную дверь, невзрачный сосед проворчал негромко, но отчётливо:

— Ну и подъезд у нас! Не педрики — так патрики…

Стратополоху захотелось догнать и пришибить урода. «Патрики!» А у самого, между прочим, походочка-то лисья, ступни по одной линии ставит. Это ещё выяснить надо, не поражены ли у соседушки лобные доли головного мозга! Накатать на козла анонимку… Нельзя. Отказ от своего имени чаще всего наблюдается при шизофрении, а иногда и при глубоком слабоумии. Жаль…

Отчасти успокоившись, снова развернул газету. Вот он «Литературный диагноз». И опять об Артёме Стратополохе — ни словечка. Обидно… Книжка-то уже месяц как вышла…

***

Поднявшись на второй этаж, Артём достал ключи, но тут дверь квартиры распахнулась и на блистающую чистотой площадку (теперь Виктория мыла её через день со стиральным порошком) вылетел вечно куда-то спешащий Павлик. Был он в парадной форме: стального цвета шорты, отутюженная белая рубашка, на шее — аккуратно повязанный розовый галстук.

— Куда это ты? — не понял Артём.

— На консилиум, — радостно отрапортовал сын. — Митьку исключать будем.

— Как? Из школы? — ужаснулся отец. — За что?

— Не, не из школы, — успокоил Павлик. — Из юннатов. Достукался — сеструхин галстук надел и так пришёл...

— В класс?! Может, не нарочно?

— Ну да, не нарочно! С Толяном на щелбаны поспорил!

— Ты хоть перекусить-то успел?..

Но белая рубашка уже мелькнула на промежуточной площадке — и сгинула. Хлопнула дверь подъезда. Несколько секунд Артём стоял, оцепенело глядя в пустой пролет. Ай-яй-яй, что делается! Вот уже и чистки рядов у них…

***

В последнее время Виктория вообще научилась неплохо готовить, но сегодня она явно превзошла саму себя. Рядом с дымящейся тарелкой умопомрачительного харчо стояла ваза из непрозрачного морозного стекла, полная светлых водочных капсул. Артём Стратополох уплетал первое, демонстративно мыча и мурлыча от удовольствия. А со стены кухни на него ласково взирал известный портрет доктора Безуглова, снабжённый понизу оскорбительным изречением: «Патриотизм — самая изощрённая форма нанесения ущерба Родине».

Прятать глаза было бы несколько унизительно, поэтому Артём, поглядывая с ответной улыбкой на изображение Президента, в отместку принялся вспоминать, как однажды, ожидая со дня на день возвращения Виктории с курорта, он на всякий случай решил уничтожить осевшие в памяти компьютера порнушные снимки из Интернета. Посмотрит — убьёт, посмотрит — убьёт, посмотрит… И вдруг указательный палец замер над кнопкой. Вроде бы снимок как снимок. Улыбчивый педофил охмуряет первоклашку с бантиками. Оба ещё одетые. Только вот личико у педофила почему-то знакомое. Пригляделся — ба! Да это ж наш доктор Безуглов школьников с началом учебного года поздравляет! Видимо, с другого сайта затесался…

С какой, однако, ехидцей на портрет не поглядывай, а гнездилось в Артёме предчувствие, что второе ему спокойно доесть не придётся. Так оно и вышло.

— Всё-таки решил закодироваться? — с надеждой, сама ещё не веря своему счастью, спросила Виктория. Карие глаза супруги сияли нежностью и любовью.

Мягкий тающий во рту кусок в меру отбитой прекрасно прожаренной свинины отвердел и стал поперёк горла.

— С чего ты взяла? — пробормотал Артём.

Карие глаза опечалились.

— Ну… мне показалось, ты сегодня ходил на приём…

— Да, ходил… Посоветоваться… провериться…

— Ну вот и закодировался бы заодно.

Кому депрессия — кому дом родной. Отбивная мгновенно утратила вкус. Явление, именуемое авгезией и наблюдающееся также при истерии.

— От чего?

— Ты знаешь, — тихо сказала жена.

Артём судорожно вздохнул и оглядел с тоской чистенькую, собственноручно отремонтированную Викторией кухоньку. Нигде ни пятнышка, оконное стекло за бежевой кружевной занавеской, когда-то мутное, в потёках, теперь настолько прозрачно, что кажется выбитым напрочь. Рай. Не об этом ли он мечтал несколько лет подряд? А теперь вот — надо же! — затосковал по утраченному аду.

Да, конечно, раньше скандалы бывали куда круче. Однако заканчивались они у Стратополохов довольно своеобразно. До рукоприкладства не доходило никогда. Стоило склоке достичь критической точки, как Виктория, обезумев, кидалась на Артёма, и они яростно принимались раздевать друг друга. Ссора таким образом была как бы прелюдией ко всему остальному. Теперь же прежние страсти сменились рутинным исполнением супружеских обязанностей…

— Ты сам когда-то заставил меня закодироваться, — напомнила она. — И я согласилась. И не жалею. И прошу тебя о том же…

— От чего ты меня собираешься кодировать?

— От вредных привычек, — покривила душой Виктория. Называть вещи своими именами ей, как всегда, не хотелось.

— Вика! — жалобно промолвил Артём. — Ну какие привычки? Какие привычки? Пью мало, курить выхожу на балкон…

— Господи! — беспомощно проговорила она. — Ну я же не об этом…

Артём не выдержал и отвёл глаза, уставился на аппетитную ещё недавно отбивную. Честное слово, лучше бы уж крик, угрозы, битьё посуды, чем эта правильная мягкая осада.

— Не изменяю… — безнадёжно присовокупил Артём, по-прежнему сосредоточив внимание на тарелке. В глубине души он и сам сознавал собственную порочность (поди не осознай, когда перед глазами такой образец!), но ничего не мог с собой поделать.

— Изменяешь… — грустно сказала она.

— Вика… — проскулил Артём. — Ну я же платонически…

— Платонически… — Виктория смахнула слезу. — Значит, сердце твоё принадлежит ей, — сдавленно продолжала она, — а мне ты что оставляешь? Гениталии?

— Вика! — вскричал он. — Но это ведь и твоя Родина! И ты не можешь не чувствовать к ней…

— Да, — твёрдо отвечала Виктория. — Но моё чувство не переходит в навязчивую идею.

— Сверхценную, — тут же поправил он. Поправка была важна: сверхценные идеи в отличие от навязчивых могут возникать и у психически здоровых людей.

— Нет, именно навязчивую!

— Послушай… — Артём осторожно прокашлялся. Виктория, конечно же, ошибалась, но спорить в данном случае не стоило. — Кодирование — крайнее средство. Ну и какой в нём сейчас смысл? Ты же видишь, я вполне себя контролирую…

— А ты знаешь, что нежелание лечиться называется негативизм? И тоже лечится!

— Слышала звон… — несколько даже разочарованно хмыкнул Артём, давно вызубривший «Толковый словарь психиатрических терминов» от корки до корки. — Пассивный негативизм наблюдается, запомни, у кататоников, при прогрессивном параличе и при старческом слабоумии. А у меня, прости, ни того, ни другого, ни третьего… Навязчивая идея! — фыркнул он. — Вот где навязчивая идея, вот! — И Артём, резко выйдя из себя, ткнул вилкой в сторону висящего на стене портрета. — Помешательство в чистом виде!

Побледнела, отшатнулась.

— Но ты же сам за него голосовал… — с болью сказала она.

Скомкал салфетку, вскочил.

— Голосовал! Но это ещё не повод вывешивать на кухне иконостас!

Прекрасные глаза Виктории, устремлённые на супруга с жалостью и ужасом, наполнялись слезами. Затем она всхлипнула и порывисто отвернулась к прозрачной кружевной занавеске. Артём понял, что опять не прав, и, приблизившись к жене сзади, обнял её округлившиеся от правильной жизни плечи.

— Вика, — заискивающе начал он. — Сегодня сам вот врачу показался…

В тарелке стыла недоеденная отбивная.

***

Ускользнуть из дому незаметно не удалось. Подвела лёгкая склонность к нарциссизму: Артём задержался в прихожей перед зеркалом, поправил галстук, развернул плечи, вскинул подбородок, изучил свои тонкие породистые черты анфас, затем скосил выразительный глаз и изучил их в три четверти. Ну и докрасовался, естественно…

— Куда ты? — тревожно спросила Вика, внезапно выходя из кухни и перекрывая Артёму дорогу к двери. Скуластое личико супруги разом осунулось, тёмные глаза жертвенно раскрылись.

— За сигаретами, — невозмутимо отозвался он, трогая без нужды узел. — Прикупить что-нибудь по дороге?

— За сигаретами, — горестно повторила Вика, по-прежнему не сводя с него страдальческого взгляда. — В костюме, при галстуке — за сигаретами…

— Н-ну… и-и… что ж тут такого? Да, в костюме… при галстуке… Потом, не забудь, мне же ещё сегодня в общество анонимных патриотов… при диспансере…

— Какое общество? Сегодня четверг, а не суббота!

— Разве?

— Гос-споди… — тихонько простонала она. — Опять в этот свой притон…

Артём вспыхнул.

— Ты слова-то всё-таки подбирай, — медленно, с угрозой проговорил он. — Притон! Что это ещё такое? Притон…

— Хоть бы о сыне подумал! — Губы её дрогнули. — Узнают — дразнить начнут…

— Эти начнут! — Артём криво усмехнулся. — Вон уже в сеструхиных галстуках на спор в школу приходят…

Лицо Виктории окаменело.

— Ты просто вынуждаешь меня, — сказала она мёртвым голосом. — Ты не оставляешь мне выбора. Я сдам тебя на принудительное лечение.

Разговор пошёл в открытую, притворяться больше не имело смысла — и Стратополох ощутил упоительный восторг бесстыдства.

— Не сдашь, — с нежнейшей ненавистью выдохнул он ей в лицо. — Нетрадиционную ориентацию принудительно не лечат…

— Лечат, — выдохнула она в ответ. Наблюдай за ними кто со стороны, ему показалось бы, что он присутствует при объяснении в любви. — Лечат, милый… В случае совращения — лечат.

— Что-что? — изумился Артём. — Это кого же я совращаю?

— Читателей! — Из кармана халатика Викторией немедленно была извлечена книжица — тоненькая, беленькая, изданная за свой счёт, и тем не менее настоящая, бумажная. Улика. Узкое лицо Стратополоха чуть вздёрнулось, тонкие губы тронула надменная улыбка.

— И что же там такого совратительного?

— Вот, — глухо сказала Виктория, листая. — Вот… «Серебряны Твои травы… и родники Твои зрячи…»

— Да-да… — рассеянно отозвался Артём, а у самого в глубине зрачков тлело злорадство. — Мы как раз сегодня с Валерием Львовичем это стихотворение и обсуждали…

— Кто такой Валерий Львович?

— Ай-яй-яй-яй… В поликлинику-то, видать, уже и дорожку забыла. Валерий Львович — наш новый психотерапевт.

— И он…

— Оценил, — с удовольствием выговорил Артём. — Я, собственно, чего к нему ходил-то? Думаю: а не злоупотребляю ли я метафорами? Яркие краски, знаешь, свойственны истероидам… Нет, говорит, в самый раз. Оч-чень, говорит, запоминающийся женский образ…

— Женский?!

— Ну не мужской же, согласись. Так что прошёл собеседование по собственному желанию. Вот, кстати… — Артём извлёк из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенную бумагу, развернул. — Всё чин по чину, как видишь. Штамп, печать…

— Ты что, взятку дал участковому? — испуганно глядя на мужа, спросила Виктория шёпотом.

— Обижаешь! — Вздёрнув голову ещё выше, Артём спрятал бумагу. Прошествовал мимо остолбеневшей супруги и вышел вон.

— Иди-иди! — запоздало крикнула она вослед. — А то там, не дай бог, без тебя Родину на хор поставят!..

И ударилась в слёзы.

Глава 4. НА УЛИЦЕ

Да ещё безумный, убежавший из больницы,

Выскочил, растерзанный…

Валерий Брюсов

Вырвался! Как и всякий закоренелый грешник, он чувствовал при этом одновременно и стыд, и радость.

Обогнув магазин «Недотыкомка», что на углу Батюшкова и Чаадаева, Артём свернул в скверик, где спросил в аптечном киоске стакан воды и, проглотив залпом три водочные капсулы, присел на скамью — подождать, пока усвоится.

Вскоре напряжение спало. Расслабившись, Стратополох задумчиво выпятил губы, затем спохватился и подобрал. Симптом хоботка. Вряд ли в Артёме заподозрят кататоника, но, как говорится, бережёного бог бережёт.

Некоторое время литератор благожелательно озирал аллею, затем взгляд его упал на уличный автомат «Моментальная патография». В последнее время их понатыкали повсюду. Помнится, узнав впервые значение этого странного слова, Стратополох похолодел. «Изучение творчества писателей, поэтов, художников, мыслителей с целью оценки личности автора как психически больного». Оказалось, ничего страшного. Новое развлечение многим пришлось по вкусу, особенно подросткам: набирали на мониторе какую-нибудь малоприличную чушь, а потом ржали по-жеребячьи над диагнозом.

Артём поднялся и, подойдя к автомату, сунул в прорезь кредитную карточку. Набрал на память полстрофы, тронул пусковую клавишу, после чего минут пять, не меньше, любовался полученным ответом:

«Но тих был наш бивак открытый:

(1. афония — утрата голоса, отсутствие звучной речи при сохранении шёпотной в рамках истерических психозов и неврозов; 2. клаустрофобия — непреодолимый страх замкнутых помещений.)

Кто кивер чистил весь избитый,

(мизофобия — навязчивая боязнь загрязнения при неврозоподобных дебютах шизофрении.)

Кто штык точил, ворча сердито,

(1. автоматизм амбулаторный — вариант сумеречного нарушения сознания, характеризующийся правильным выполнением сложных целесообразных действий; 2. дисфория — угрюмое, злобно-раздражительное настроение, обычно предшествующее припадку эпилепсии.)

Кусая длинный ус.

(трихофагия — патологическое влечение к поеданию волос. Наблюдается при психопатиях, шизофрении, олигофрении.)».

Литератор повеселел, отпустил монитору щелбан и, не без злорадства произнеся вполголоса: «Так-то вот, Михал Юрьич!» — изъял карточку из прорези.

Обернувшись, оказался лицом к лицу с невысоким крепышом средних лет, тоже, видно, решившим поразвлечься. При виде Стратополоха крепыш попятился, потом понял, что деваться некуда, и, нахмурившись, сунул ладонь для рукопожатия.

Башенный череп с плоским затылком и нависающим лбом, несколько деформированные ушные раковины, седловидное переносье, упрямо выпяченная нижняя челюсть. Странно. Когда-то это лицо Артёму хотелось назвать сократовским. Теперь же он твёрдо знал, что подобные черты прежде всего свидетельствуют о наследственном пороке развития. Впрочем, в словаре, помнится, присутствовала ещё оговорка: «Интеллект иногда не нарушен». Не был он нарушен и в данном случае.

— Давненько, давненько… — скрипуче проговорил Стратополох. — А тебе со мной здороваться можно?

— Почему ж нельзя?

— Ну… не знаю… Подхватишь идеологическую инфекцию, потом, не дай бог, рецидив…

Собеседник натянуто усмехнулся.

— Да нет. Это как ветрянка: разок переболеешь — больше не заразишься…

Обменявшись ещё парой фраз в том же роде, приблизились к скамейке, присели, с насторожённым любопытством глядя друг на друга.

— В «Прибежище»? — осведомился бывший друг и соратник.

Стратополох кивнул.

— И жена отпускает?

— Нет.

— А как же ты?

— Пробился. Штыком и гранатой…

— А на принудиловку отправит?

— Да не за что пока…

— Найдёт… — обнадёжил собеседник.

Помолчали. Напротив желтел сквозь листву корпус больничного комплекса «Эдип», в одной из палат которого, по слухам, пребывал на излечении знаменитый Паша Моджахед, страдавший манией величия и, несмотря на все усилия врачей, упорно именовавший себя главой Временного Правительства Сызново. Стратополох достал сигареты, протянул пачку старому знакомцу. Тот отрицательно мотнул головой.

— Закодировался, что ли?

— Нет. Сам. Всё сам… Усилием воли…

Артём закурил. В сквериках это дело ещё позволялось.

— И с учёта сняли?

— Ну да! С учёта не снимают. Хожу проверяюсь… раз в два месяца…

— Да я не о куреве.

— Я тоже.

Кривлялся на сквознячке сигаретный дым. Помигивал синим глазком автомат «Моментальная патография».

— В «Последнее прибежище» не тянет?

— Поначалу тянуло. Теперь нет. Что я там забыл?

— Отечество, например…

— Отечество?! В «Прибежище»? — собеседник сатанински всхохотнул. — Окстись, Артём! Примете по стопке — и давай рукава от страсти жевать… А чего жевать, спрашивается? Человеком надо быть хорошим — вот тебе и весь патриотизм!

— Это что, цитата?

— Нет. Экспромт.

Стиснув зубы, Артём Стратополох поднялся и раздавил окурок о край урны. Как вошь. Как классового врага. Вернулся, сел.

— То есть Родина для тебя теперь — доктор Безуглов?

Ответом была бесстыдная и, что самое жуткое, вполне искренняя улыбка.

— А почему нет? Ты что же, думаешь, я его идеализирую? Не вижу насквозь?

— Интересно… — процедил Артём. — Ну-ка, ну-ка…

— Начнём с того, что специалист он хреновенький. Можно даже сказать, шарлатан…

— Та-ак… Дальше.

— Мотивы его, согласись, вполне понятны и особым благородством не отмечены. Почему он, к примеру, объявил патриотизм нетрадиционной сексуальной ориентацией? Месть. Не более чем месть. За то что патриоты упекли его в дурдом при Паше Моджахеде…

— Знаешь, — задумчиво молвил Артём. — В «Последнем прибежище» тебя за такие слова на руках носили бы. Хотя, нет… Там ведь у нас и президентолюбивые встречаются… Скажи, пожалуйста, ты с каждым так теперь откровенничаешь или только со мной?

— Пошёл ты!.. — Собеседник обиделся и замолчал.

— Извини, — сказал Артём. — Значит, во-первых, ты говоришь, шарлатан, во-вторых, злопамятен… Это тебя в нём и привлекает?

Внезапно противник ухмыльнулся и добродушно, чуть ли не ободряюще потрепал Артёма по колену.

— Нет, — ответил он. — Меня это в нём отталкивает. И тем не менее, согласись, Сызново его стараниями помаленьку превращается…

— В психушку?

Ухмылка стала ещё шире.

— Что? Не нравится? — понимающе спросил бывший друг и соратник. — Ну что делать… Психам место именно в психушке. Ты вспомни, что мы натворили, когда нам дали свободу… сняли смирительную рубашку! Нормальные люди так поступают? Развалили Родину во имя Родины… Вернее во имя красивых слов о Родине! Разграбили всё, что можно разграбить, кинулись друг на друга, как звери…

— Свежее сравнение, — буркнул Артём.

— Виноват… — Башенный череп склонился в насмешливом кивке. — Не литератор есмь. Всего-навсего журналист. Тонкостям стиля не обучен… Короче говоря, случайно ли, нарочно, но Безуглову удалось нас обезвредить. С чем я его и поздравляю. А самое смешное, обрати внимание, борясь с нами, он осуществил то, за что боролись мы…

— Вот об этом, пожалуйста, подробнее… — Артём нервно щёлкнул зажигалкой.

— Много куришь…

— Нет, это я только с тобой… Ну так?

— Во-первых, стало меньше инородцев…

Артём Стратополох сверкнул глазами и гневно, по-драконьи выбросил дым из ноздрей:

— Да ни один инородец не выдержит того, что с нами проделывают!

— И что ж это такого с нами плохого проделывают? Тюремное заключение отменили…

Вместо ответа Артём Стратополох покосился на желтеющий сквозь листву корпус больничного комплекса «Эдип».

— Благосостояние выросло… — сделав вид, что не заметил этого выразительного взгляда, невозмутимо продолжал собеседник.

— Какой ценой?

— Полагаю, весьма скромной. Вспомни, сколько тратилось на предвыборные кампании… А на армию!

— На армию?! — взбеленился Артём. — Да ты знаешь, что такое государство без армии?

— Знаю. Япония.

На несколько секунд Стратополох утратил дар речи.

— Погоди, — сдавленно пообещал он. — Покончит Америка с Лыцком, за нас возьмётся — посмотрим, как ты тогда запоёшь…

Собеседник мерзко захихикал. Видимо, представил себе санитарный корпус Сызнова, противостоящий армии Соединённых Штатов.

— Ещё какие преимущества? — не разжимая зубов, полюбопытствовал Артём.

— Пить стали меньше, — напомнил собеседник.

— Серьёзное достижение.

— С нашим менталитетом? Более чем серьёзное. Я вот недавно вычитал, что Николай Второй запретил продажу спиртных напитков. Дескать, пока германца не одолеем… Чем дело кончилось, а? Распадом империи, мой милый… Про борьбу Горбачёва с алкоголизмом вообще умолчу… А Сызново-то наше стоит. Трезвое, а стоит!

— Ну, положим, не такое уж трезвое…

— По сравнению с тем что было? Как стёклышко!

***

В чём-то, конечно, редактор некогда патриотической газеты «Заединщик», был прав: инородцев в Сызново слегка поубавилось, хотя, казалось бы, замена погранвойск санитарным кордоном неминуемо сделает южные рубежи государства окончательно проницаемыми. Однако ничего подобного не случилось. Первое же бандформирование, попытавшееся проникнуть на беззащитную суверенную территорию было встречено мужским голосом из динамика, со скукой произнёсшим роковые для боевиков слова: «Даю устаноуку…»

Поначалу нарушители и ухом не повели. А то они установок мало видели! Но кто же знал, что речь идёт вовсе не о ракетной установке! Физически состав отряда остался цел, но морально он для правого дела был потерян раз и навсегда. Ну что это, скажите, за джигит, которому становится дурно при одном только взгляде на взрывное устройство?

Были попытки нахлынуть в Сызново с юга и легальным путём, но вскоре выяснилось, что таможенный шмон — семечки по сравнению с нынешним медосмотром. Честные люди нет-нет да встречаются, но покажите хоть одного совершенно здорового человека!

Всеобщую воинскую повинность ликвидировали в связи с очередной весенней вспышкой камптокормии. Особенности этого странного истерического симптома заключаются в невозможности выпрямиться и в сохранении такого положения при ходьбе. «Наблюдается главным образом у солдат и призывников, — меланхолически отмечает словарь. — У женщин — крайне редко».

Тюрьмы стали называть санаториями. Собственно, в уголовной среде их и раньше так величали. Но если бы всё ограничилось лишь сменой таблички! Принудительная трудотерапия — дело привычное, а вот процедуры… Особенно боялись «вышки», то бишь кодирования от преступных наклонностей. Представьте на секунду блаженного, не способного ни соврать, ни своровать. Долго ли он протянет в наших условиях?

Поговаривали, будто бы за особо грубое нарушение режима запросто могут в двадцать четыре часа выписать за пределы государства, но насколько это соответствовало действительности, сказать трудно.

Профилактика алкоголизма при Безуглове также приняла неслыханные черты: водку объявили лекарством и стали выпускать в облатках. Сгоряча хотели было продавать по рецептам, но вовремя опомнились. В итоге население не то чтобы совсем охладело к спиртным напиткам, но всё же следует признать, что потребление их несколько снизилось.

Партии и общественно-политические движения, переведённые в разряд сексуальных меньшинств, преследованиям не подвергались. Ряды их, однако, сильно поредели, поскольку все карьеристы немедленно открестились от каких бы то ни было извращений и объявили себя натуралами.

Наука, естественно, убереглась, хотя, честно сказать, при желании можно было бы объявить и её какой-нибудь там перверсией. Процесс изучения вообще во многом напоминает соитие. Не зря же глаголы «понять» и «познать» в старину имели прямое отношение к половой жизни.

Резко вышли из моды бухгалтеры и юристы. Сообразительная молодёжь ринулась в медицинские вузы, отдавая предпочтение психиатрии и невропатологии.

Не последовало и оттока из страны крупного капитала, на что втайне рассчитывал Артём Стратополох, быстро успевший возненавидеть новый «больничный режим» и желавший ему всяческих неприятностей. То ли странный доктор успел закодировать и олигархов, то ли заворожил их отменой законов, сдерживающих какое-либо предпринимательство. Поначалу, услышав об этой реформе, народ содрогнулся. Ждали резкого скачка цен, инфляции и прочей ограбиловки. Не дождались. В средствах массовой информации запорхало неслыханное словцо «хрематомания» (болезненная тяга к сверхприбылям), а несколько финансовых воротил отправились на излечение. Вернулись вполне вменяемыми. В «Толковом словаре психиатрических терминов» Артёму удалось отыскать «хрематофобию», а вот «хрематомании» так и не нашлось... Видимо, данный недуг был срочно открыт и описан самим Безугловым.

Впрочем, в «Последнем прибежище» кое-кто утверждал в четверть голоса, что сам-то доктор не более чем ширма и что за его спиной стоит преступная группа врачей, затеявшая заговор покруче масонского.

Много, много ходило слухов — и, как правило, весьма правдоподобных. Что милицию перепрофилировали в санитарный корпус — общеизвестно: ментов постарше отправили на пенсию, молодых — на переподготовку. Да, но госбезопасность! Куда дели госбезопасность? Самая остроумная сплетня звучала так: бывших контрразведчиков внедрили в стоматологию.

Представляете сценку:

— Откройте рот… Шире! Ещё шире… Да, кстати!.. На кого работаете?..

Всех резидентов на хрен выдашь и маму родную в придачу.

«Одни страны живут по законам, другие — по понятиям, — объявил на весь мир доктор Безуглов. — Мы будем жить согласно врачебным предписаниям».

Как ни странно, Запад такую доктрину принял скорее одобрительно, поскольку подано всё это было как торжество неофрейдизма. Возможно, сыграло определённую роль и то, что ряд американских фирм подрядился поставить Сызновскому «больничному режиму» технику для строящихся заводов медоборудования. Зато русскоязычная пресса ближнего зарубежья проявила взрывчатость или, как ещё принято говорить, недержание аффекта. Обычно осторожный в выражениях Баклужинский «Ведун», орган Лиги Колдунов, на сей раз превзошёл в ругани аж самих православных коммунистов Лыцка с их «Краснознамённым Вертоградом». Казалось бы: чародеи и медики — что им делить? И те, и другие промышляют целительством, да и приёмчики у них похожие — опять же гипноз используют сплошь и рядом. Причиной раздора явился пустяк: чернокнижники так и не смогли простить докторам их циничного утверждения, будто аура — это не более чем «предвестник эпилептического припадка».

Глава 5. НОСТАЛЬГИЧЕСКАЯ

И записываю я, в сущности, чёрт знает что, что попало, как сумасшедший...

И. А. Бунин

Поле боя осталось за Артёмом. В самом разгаре спора ренегат-редактор вспомнил вдруг о какой-то вёрстке, которую ему якобы надлежит срочно вычитать, и, наскоро попрощавшись, покинул скверик. Стратополох долго смотрел ему вслед.

И это бывший единомышленник! Тот самый, что каких-то несколько лет назад бил со всхлипом кулаком по «Толковому словарю психиатрических терминов» и хрипел, что за Родину пойдёт на всё.

По улице за оградой скверика мимо больничного комплекса «Эдип» пронеслись с сиреной и мигалкой одна за другой две «неотложки». Из бокового окошка ведущей машины торчала мужская ступня в туфле. Странно. Если везут буйного, то почему в незафиксированом виде (раз сумел высунуть ногу наружу)? Кроме того, получалось, что везут его на переднем сиденье, рядом с шофёром.

Странно. Очень странно.

Артём поднялся со скамьи и, подойдя к аптечному киоску, принял ещё три водочные капсулы. Не помогло. Нахлынула хандра. Вернулся, сел. С кривой улыбкой сунул руку во внутренний карман пиджака и, достав свой верный наладонник, тронул стилом папку «История болезни». Поколебавшись, вызвал на экранчик дневник, начатый ещё в тот безумный год.

Давненько не перечитывал. А тут всё-таки повод.

«Никогда не думал, что окажусь однажды в царстве ликующего лоха. Откуда его столько? Из каких щелей, из каких трущоб он выполз на улицы Сызново? Идут и идут. Сотни, тысячи. На переходе у кинотеатра «Багдадский вор» «мерседес» уступил дорогу пешеходу. Милиция — оплот криминалитета! сама криминалитет! — редеет, ретируется в подворотни. Собственными глазами видел плывущий над людским скопищем плакат: «Крутизна излечима!» Милостливый Микола Угодник, покровитель всех заключённых и путешествующих, в какие времена мы живём!

С чего они решили, что медицина и злодейство несовместны? Чем им не угодил Паша Моджахед? Ну хорошо, история никогда ничему не учит, но кинематограф-то, кинематограф! Должны же знать из фильмов, что случается, если к власти приходит доктор…

Неужели мало было распада Сусловской державы? Стоишь в бессильной ярости на тротуаре и беспомощно смотришь, как рушится последний оплот нашей великой культуры. Опять руины, опять всё разломано до основания.

Авторитеты с охраной, имиджмейкеры в неслабых прикидах, бойкие бритоголовые отморозки — куда это всё делось? Кругом исковерканные радостью лохоподобные рыльца, отмеченные печатью слабоумия, которое они имеют дерзость называть честностью. Хилые безмозглые существа, не способные составить договор и не быть при этом обутыми, — на что они способны, кроме разрушения?

На углу Дубровского и Кирджали какой-то мозгляк всё с тем же лошиным восторгом озирает навороченный особняк и блеет мечтательно:

— Хорошая поликлиника будет…

Две испуганные путаны не понимают, зачем они вообще вышли на панель. Бедняжки, мне даже боязно подумать о том, что ждёт их в будущем…

С утра пасмурно. Стальное солнце. Кружево дождя в лужах. К полудню по толпам пробегает шепоток о каком-то путче — и улицы стремительно пустеют. Впрочем, ненадолго. Часа через полтора вновь густо высыпает лох. Говорят, что путч провалился.

Никто ничего не знает наверняка, но говорят, говорят…

— Я говорю: «Знаете, что? Не говорите!» А она говорит…

— Ну это вообще что-то с чем-то!..

Ресторан «Али-Баба» опустил стальные шторки, превратился из аквариума в крепость.

— Вы слышали?! С завтрашнего дня лечение становится обязательным и бесплатным!

— Бесплатным? Так это ж здорово!

А обязательным?

Кажется, психотерапевт и сам не ожидал, что его изберут, — даже портретов не заготовили. Да и зачем портреты? Празднуют-то не победу доктора Безуглова — празднуют поражение Паши Моджахеда.

В элитных кварталах траур. Видел девушку в приспущенном государственном флаге…»

Странно, ей-богу. То ли всерьёз гневался, то ли валял дурака. Поди пойми. А ведь все авторитетные источники в один голос утверждают, будто депрессия непременно чревата утратой чувства юмора.

Вот тебе и чревата!

Однажды, впрочем, Артёму довелось раскопать в словаре «депрессию ироническую», замечательную «скорбной улыбкой в сочетании с горькой иронией». И всё бы тютелька в тютельку, если бы не последняя фраза. «Часты суицидальные поступки». Вот уж в чём ни сном ни духом…

Артём вздохнул и, спрятав наладонник, поднялся со скамьи.

***

Путь в «Последнее прибежище» пролегал по той самой улочке, извилисто взбегающей от проспекта Поприщина к городскому парку мимо бело-розового особнячка поликлиники. Добравшись до портрета доктора Безуглова на глухой торцовой стене жилого дома, Артём приостановился. Портрет снимали. Верхний правый угол изображения обвис, промяв Президенту висок, огромное матерчатое лицо, колеблемое ветерком, гримасничало, недовольно морщилось. За процедурой следили два амбала в белых халатах. Крестоносная легковушка приткнулась неподалёку.

— Анилингвус, — язвительно выговорил один из медбратьев. — Кодируешь их, кодируешь… Пополизаторы…

Анилингвус? Термин несомненно встречался Стратополоху в «Толковом словаре» и не раз, только значение его подзабылось… Какое-то вроде извращение. Ну «лингвус» — понятно, это когда языком возбуждают, а вот «ани»… Анус? Да, наверное…

Во-он он о чём!

— Что ж это вы нашего Президента законно избранного?.. — не удержавшись, упрекнул Артём нарочито елейным пенсионерским голоском.

Санитары с высоты своего башенного роста покосились на прохожего.

— Ещё один… — вздохнул второй медбрат. — Говорил же, набегут… Нет чтобы ночью снять!

— Мешает он вам?.. — горестно продолжал Стратополох, но тут на него взглянули так пристально, что сердце ёкнуло. Переиграл. — Я, собственно… — кашлянув, заговорил он нормальным голосом, — мимо шёл… ну и…

Санитары потеряли к нему интерес и снова повернулись к раздеваемой стене.

— Нам не мешает… — чуть погодя обронил первый. — А психическую эпидемию спровоцировать может запросто… У нас ведь народ такой: разницы между портретом и иконой не чует…

— Но кто-то же распорядился, чтобы изготовили… повесили…

— Градоначальник, — нехотя снизошёл до объяснения санитар. — Как почувствует приближение припадка, так начинается… В прошлый раз памятник поставить хотел.

Стратополох ахнул, изобразил ужас:

— Неужто теперь должности лишится?

Амбал пожал плечищами:

— Зачем? Подлечат — и обратно. Эпилептики — это ж золото, а не работники. Усидчивы, трудолюбивы, аккуратны…

— Педантичны, скрупулёзны… — истово закивал Стратополох, знавший этот текст почти наизусть. — Подобострастны…

— Во-во, — сказал санитар, потом взглянул на Артёма внимательней. — А пройдёмте-ка в машину, — сурово предложил он.

Пришлось подчиниться. Честно говоря, достали уже эти уличные медосмотры! Месяца полтора назад чуть не взяли посреди парка по подозрению в диабете…

Залезли вдвоём в крестоносную легковушку, где страж здоровья облепил Стратополоха датчиками и долго вникал в мельтешение зелёных цифр на табло. Потом велел дыхнуть в трубочку.

— И как у меня с нервишками? — полюбопытствовал Артём. — В норме?

— Да в общем в норме…

— А выхлоп?

— Курите вы многовато… — сокрушённо заметил медбрат.

— Только сегодня, — заверил Стратополох. — Перенервничал малость…

Отпущенный с миром, поспешил убраться подальше. Шёл в сложных чувствах: с удалением со стены портрета одной претензией к режиму стало меньше, зато будет теперь что сказать Виктории по поводу иконостаса в кухне.