Лечец - 1 том

Пролог

Пролог.

- Давай, Шереметев, я в тебя верю! – орал я. – Давай! Ты сможешь… а нет, не смог, слабак!

Проследил, как хорошо подпаленная тушка Александра Шереметева впечаталась в стену особняка. Родовое поместье видело многое, потому и устояло. Как и Сашка, судя по всему, остался жив. Пока ратники родовых гвардий давили мое тело, загоняя в угол и отвлекая, подтягивались и прочие из Шереметевых. А тут их было много. Попаданец что-то орал, вполне себе успешно отбиваясь от магических атак.

- О, Лопухин! – восхитился я, рассматривая с крыши особняка, как закручивались магические вихри вокруг папашки второй супружницы попаданца. – Давай! – подбадривал я старого интригана. – Целься лучше! Он верткий, скотина!

Естественно, меня никто не слышал. Я же дух. Точнее, вытесненная из родного тела душа. Вытесненная, но не уничтоженная, а потому пока в моем теле душа захватчика, я всегда где-то рядом. Прямо как та самая совесть, что даже не думала посещать попаданца.

Игнат Лопухин выпустил технику. Попаданец успел прикрыться огненным щитом. Успел-то прикрыться от атаки, но не успел защититься от очередной пули. Лишь в последний момент чуть сместился, повинуясь интуиции. Моей, сука, интуиции! Пуля, усиленная рунами, должна была разворотить всю грудину этого засранца, но только прошила бок.

Крови, конечно, океан из него вытечет, но это его не упокоит.

Я смотрел и наслаждался. Я ждал этого момента чертову дюжину лет. И дождался! Тринадцать лет, я, как тот шарик на веревочке парил за вселенцем и медленно сходил с ума.

Попаданец что-то заорал, выплескивая волну огня во все стороны, и расшвыривая нападающих. Пара гвардейцев, судя по позам, больше уже никогда не встанут. Я видел, как этот упырь впитал их жизненную силу в момент смерти, обдирая души, словно заправский чучельник - шкуры. Нет, это даже не вселенец и не демон. Это ж натуральный лич! Жаль не увижу, как твою душу будут рвать в преисподней, тварь!

Да, за годы заточения призраком, я нахватался от него многого. И изменился, скорее всего безвозвратно. Тут и словечки, и понятия, и даже часть его памяти, как и он заграбастал себе мою, мерзавец! Если бы кто-то сказал, что я смогу настолько всеобъемлюще ненавидеть, не поверил бы. Если бы кто-то сказал, что Наследник графского Рода Белинских будет материться, как последний пропойца, то вызвал бы на дуэль такого «пророка».

А оно вон как вышло. Бытие бестелесности, когда никто не видит и не слышит, даже другие призраки, очень быстро сделала из меня безумца. И материться научился. И крыть вселенца самыми последними словами. Мог бы лично перегрыз ему глотку, но вынужден был лишь наблюдать, как эта погань втаптывает в грязь авторитет и имя моей семьи. Авторитет, что копили предки веками! Этой падали даже в головенку не пришло, что Наследник, которого травили в магической школе не от слабости характера «слабак» и неуч. Кретина кусок, он даже не задумался, почему в моей жизни все происходило именно так, как и происходило.

Как же, он же попаданец. К тому же одаренный. Ага, одаренный дебил. Прожил здесь тринадцать лет. Натворил этот Семен такого, что в его бы мире и за половину списка его бы приговорили к тройке пожизненных или к году расстрела.

«Миром правит сила!» - мысленно передразнил попаданца, пока еще на его счету уже образовалось пятерка новых жертв.

Его, дебила необразованного, даже не смутило, что из собственной жизни он помнит крайне мало. Любого, у кого хотя бы зачатки мозга подобное бы заставило насторожиться. Мало ли что ему в голову вложили и зачем. А этот нет, да и с чего бы? Он же теперь при деньгах и единственный наследник. Почти на самом верху цепочки.

Сему не напрягло, что все, абсолютно все приметили, но не придали значения его метаморфозам. Был значит задохлик-ботаник… с натренированным телом, обмылок дегенерата… а тут – ра-а-аз и уже резкий как понос тать с большой дороги. А как еще назвать человека, который в царской магической школе устраивает мордобой с аристократом, который по всем законам ему еще ничего не сделал, кроме провокации? Как есть гопник. И поступил этот плод любви идиота с кретином, как и полагается любому гопнику, получившему каплю личной силы. Стал эту силу применять, засранец чертов.

А все остальные, что этого вселенца окружали, разумеется, слепые, глухие и немые. И понять, что в теле последнего Белинского вот ни разу не Роман, а кто-то кто только «косит» под аристократа, вот ни разу не способны были.

И выводы они сделали! Особо ушлые, даже своих девок под него подложили. Расчет был на то, что хоть кто-то из отпрысков получится не только сильным магом, что бывало почти всегда если один из родителей вселенец, но и окажется Белинским по духу даров, а значит и сможет унаследовать родовые источники. А источники в нашем мире подороже миллиардов будут, ибо миллиарды – просто бумажки, а источники – будущее поколений, их здоровье и сила.

Вселенец ни разу не задумался, а с чего бы красоткам из трусиков выскакивать чуть ли ни при первой встрече? Что в нем есть такого, что перекроит позор гарема в культуре, где такие браки не запрещались, но и не одобрялись? Правильно, зачем думать, когда халява все мозги съела.

За тринадцать лет этот выкидыш Бездны даже этикетом не интересовался, ни то что законами родной страны. Он же крут! Хоть бы раз огляделся по сторонам, прочел родовые хроники! Не могли Шереметевы, как и Лопухины, с Воронцовыми и Корнеевыми разрешить брак с ним. Не могли, но с чего-то, вдруг, разрешили. Хоть бы засомневался в благости мира вокруг, но нет, зачем?

Первые годы смотреть на то, в какую яму катиться Род было физически больно. Хотелось убивать. Потом пришла тупая боль. Боль за предков и их достижения, чтобы сейчас все смотреть и смотреть, как все херит некий Семен Скворцов, уверенный, что тот жил в мире без магии, в двадцать первом веке. А вот потом пришла апатия. Я просто смотрел, как смотрит полностью опустошенный человек на конец всего, что хоть немного дорого. Наверное, примерно так себя ощущали люди во время кораблекрушений. Непередаваемое в своем ужасе чувство всеобъемлющего краха.

Что только эта тварь не вытворяла за годы! Он и уничтожениями других Родов занимался. Напревав на кодексы и правила, как последний бешенный зверь. Лично приказывал убивать даже детей, мол «всех под нож», мститель проклятый. И производства «отжимал» у вассалов, что вообще за гранью любого кодекса. Упразднил фонды помощи семьям Родовой гвардии, заменив их копеечными выплатами за смерть, потому что это ему показалось более верным, чем сбор бумажек. А то, что эти фонды обеспечивали ни раз семьи, как его деньги, а постоянно, его не смутило. Перестал финансировать школы и лицеи, которые Белинские больше века содержали. Про полную утрату Родовой чести, даже говорить не стоило.

Пришлось смотреть и видеть в глазах улыбающихся ему аристократов хорошо спрятанное отвращение. Государевы люди очень быстро выяснили, что особых знаний, как и амбиций вселенец не имеет… ну и разрешили дворянам «чуть улучшить кровь». А пока бык-осеменитель выполняет свою функцию, того было приказано не трогать.

- Воронцов, дави гада! Дави! – снова заорал я, наблюдая, как старший брат третьей супруги попаданца заключил мое тело в земляную сферу, и принялся сдавливать вселенца.

И вот, прошли тринадцать лет. Детей этот полудурок наплодил под сотню, а заодно и стал причинять некоторые неудобства действительному хозяину Руси.

Уже стало известно, что все четыре жены родили именно моих потомков. Источники кулуарно поделены, как и прочие активы, а родня чисто по-семейному пришла решить вопрос с вселенцем.

А попаданец даже сейчас не понимает, что почти с первого дня был под колпаком. Даже сейчас не осознал до конца, что его супружницы похлеще самых ядовитых змей будут. Как и не понял, что у его детей нет будущего выше планки старшего помощника Главы Рода. Ни один Род не допустит, чтобы в его Главе встал потомок вселенцев. Таких детей использовали для другого, ведь всем нужны сильные боевики.

Я даже сомневался, что кто-то из жен после этой ночи станет с ними видеться или даже говорить. Попаданец, наконец, разбил сферу.

Выглядел этот имбецил страшно.

- Я вас уничтожу! – пафосно проорал он, пока остальные замешкались.

И в этот момент грянул выстрел. Руническая пуля прошила все защиты – и снесла половину черепа моего бывшего тела.

Магия заклубилась вокруг, насыщая астральные оболочки, позволяя проявиться в материальном мире. Меня заметили. Я не стал ничего говорить этим людям, ведь они разорвут и уничтожат любую память о моем Роде, уж я-то, в отличие от вселенца их знаю даже слишком хорошо. Они, впрочем, тоже не стали охать и ахать при виде призрака.

Момент проявления был короток. Через минуту, а может чуть больше уже ничто не напоминало о том, что на крыше поместья кто-то был.

Глава 1

Глава 1

- Зачем мне вот это вот все?! – вполне искренне возмущался я, уворачиваясь от очередной атаки.

Водяная стрела выбила дизайнерскую кирпичную крошку из стены в том месте, где я только что стоял. Тут же припал на одно колено, пропуская над собой воздушный кулак, и резко выпрямился. Качнулся корпусом, увернувшись от удара с ноги от огневика, пнув его в грудь с легким усилением, отбрасывая от себя к дружкам. Ну как «стоял», скорее изображал сосну в грозу. Меня шатало, но кого когда волновали такие тонкости, когда тут люди жаждут помочь миру избавиться от одного человечка.

- Ах ты, тварина! – так же чувственно отозвался один из наемников, ощутив откат от развеянной мною техники.

Вспомнились, вдруг, истории об антимагах. Ну почему я – не они? Как бы было хорошо сейчас впитать развеяную в кабинете (или это библиотека?) магию и использовать ее против нападающих. Но, чего нет – того нет. Эх, жизнь – боль.

Я же повел плечами и незаметно размял пальцы, готовясь ко второму раунду… или уже третьему? Мы тут, с этими ребятками, уже несколько минут охотничий домик разносим. Мне оставалось только надеяться, что виконт* Военцовский очнется до того, как меня разберут на составляющие. Я даже смел мечтать, что своего спасителя он не оставит на растерзание наемникам. Было что-то такое в этом подростке, что говорило о внутреннем стержне. Хотя…

Нет, не то чтобы мне не нравилась настоящая драка. Еще как нравилась. Адреналинчик и прочие интересные гармончики в крови. Азарт. Да и тренировка, опять же. Только будучи недомагом прыгать против магов можно очень недолго, даже с моими данными.

- А давайте поговорим? – открыто предложил я, опираясь о стол, а заодно и нашаривая тяжелое пресс-папье в виде какой-то химеры.

Ударили они сразу. Левой рукой успел перехватить воздушные серпы, перенаправляя их вверх. Потолок, кстати, ответил звучным «крак» и пылью побелки на такое измывательство. Статуэтка из правой руки отправилась в недолгий полет до огневика. Фигурка прошла сквозь огненный шар, разбивая его на искры, и врезалась магу в плечо. Эти искры чуть отвлекли водника. Его плеть ушла чуть выше. Я успел пригнуться и нырнуть за поваленное ранее кресло. Плеть приземлилась на стол, не расколов, но оставив глубокую борозду в темном дереве.

Нет, меня правда волновало, как угораздило вляпаться в войну Родов на уничтожение? Это же уметь надо, как и обладать воистину запредельной удачей, с отрицательным значением. А то, что эти ребятки тут именно из-за нее сомневаться не приходилось. Опыт, мать его раз так, уже имелся, чтобы это утверждать.

А начиналось все привычно.

В Обитель стекаются заявки чуть ли не со всей страны. Многие вопросы целостности магического ядра решаются на местах, благо сейчас почти при каждом лекарском факультете есть и наши отделения. Так что обученных слепцов, как нас еще называли, хватало. Не всем и не всегда хватало, но хватало. И лишь если случай действительно серьезный, то и передают его в Обитель. А уж там решают, как быть, стоит ли кого-то направлять или нет.

Льчецов во все времена было мало. Примерно один на три десятка целителей. Немногим больше нас стало в последние века, но традиции-эс… они такие. Неубиваемые. В головы ко всем не залезешь и многое не объяснишь. Вот и выходило, что в Российской Империи уже давно не избавлялись от «недомагов», но и почтения простой люд не спешил выказывать.

Мы, пусть и числились в табеле о магических рангах, все равно оставались непонятными слабосилками. Целители нас презирали, как урезанную и опасную версию самих себя. Обычные люди отрывались на нас, потому что знали, что и ответить по-мажески мы не сможем. А для магов мы и людьми-то не были.

А все из-за истории… Не любили в этом мире живых свидетельств собственной слабости.

Так вот, была эта заявка столь же обычна, как и сотни до нее. Некто Прохоров получил в Провале травму магического свойства. Местный, то есть воронежский, лечец с ней не справился. О чем и отписался в сопроводительной записке. Платили, надо признать, сносно. И даже по предоплате. И вот тут-то и стоило бы насторожиться, но с похмелья инстинкт самосохранения, вместе с чуйкой интуиции благополучно спали, благословив, судя по всему, меня на подвиги.

Получил предписание. Подмахнул росписью приемку заявки. Получил от Отца Захара, нашего завхоза, командировочный минимум, вместе с билетом на самолет, и вылетел в Воронеж.

А тут, как говорится, и выяснилось, что Василий – вот ни разу не Василий. И даже, о ужас, не Прохоров, а очень даже Николай. Николай Александрович Военцовский. Младший сын графа Военцовского, что уже месяц, как погиб. Согласно заявлениям газет и прочей прессы погибли Военцовские всем скопом. Николай, кстати, как подсказывала память, погиб при автокатастрофе, и сгорел в собственной машине, вместе с водителем. И случилось это в тот же день, когда по стране объявили о родовой войне. Запомнилось, потому что сразу под статьей шла заметка из императорского дворца о пожелании самодержца о мирном урегулировании конфликта, что лучше прочих слов сказало знающим - Император счел причину войны более чем уважительной. Не будь так, и войны Родов не было бы. Мне тогда, помню, подобная заметка показалась крайне ироничной, ибо она же сообщала, что жертвы этой войны не должны перешагнуть некой грани. Как говорится, император высоко, потому и видит далеко, и прихлопнет легко.

Я бы Военцовского и не признал, если бы не фотография его, что тоже врезалась в память, как врезается любая чушь, что читаешь по утрам. Вот что-то важное не помнишь даже под пытками, а какие-то глупости проносишь через годы. Вот так и со мной.

Николай был изрядно помят, когда открыл дверь этого самого домика. Хотя… для графьев оно может и домик, а для меня - вполне себе особняк на три этажа из цельных бревен. Домик сей был в лесу, совсем рядом с городом. Чего стоило парнишке отправить фальшивую заявку, я не знал, но понял, смотря в запавшие глаза бывшего мажора, что ждут меня проблемы, большие да малые, если я сейчас не развернусь и не уйду.

Понял. И во шел, закрыв за собой дверь.

Парень, худой как та швабра, отступил, впуская меня. И тут же принялся падать назад. Судя по резко синеющим губам, маг решил, что тут можно и отъехать в сторону кладбища.

Я был против.

Со мной такое бывает. Нет, не то чтобы совсем всегда. Я – не святой, пусть и вырос в Обители. И даже не слишком хороший человек, пусть на роду мне написано спасать чужую магию, толком не имея своей. Но трупы почти детей всегда вгоняли меня в некую меланхолию. А от меланхолии я становлюсь раздражительным, чего, признаться, не люблю.

Пришлось тело ловить. Графеныш что-то промычал, что я истолковал, как призыв нести его в комнату. За годы работы с самыми разными травмами магического толка насмотрелся на таких припадочных. И даже понимать научился.

Плоть, пропитанная с рождения магией очень плохо реагировала на ее отсутствие, пытаясь остановить сердце парня. Пытаться это тело могло сколько угодно, ибо руки уже делали привычную работу.

Соль бытия льчецом в том, что магия наша есть. И ее даже много. Только она другая. Слепцы не способны создавать огненных шаров или водные плети. Мы не способны ни на что, кроме нескольких трюков. Наш дар в другом. За счет тонкости нашего воздействия слепцы могут проникать в чужую магию и работать с ней, как и с ее основой. С теми самыми каналами по которым она течет, и тем самым ядром... или его зачатком, если речь не об одаренных. Мы ее видим, тогда как другие – лишь ощущают. И можем с ней взаимодействовать, как скульптор ваяет из глины. Сращивать разорванные нити маголиний в теле, восстанавливать чужой источник, да много чего. Наших сил так мало, что природная защита, что есть у каждого живого существа не считает нас опасными, и пропускает. Мы – лекари чужой магии. А слепцами нас кличут, потому что при активном даре зрачки закрывают белые, чуть светящейся бельма или "полог", вот и слепцы.

Казалось бы… делаем верное дело. Людей от смерти спасаем, магических калек на ноги ставим. Гордиться надо же, но есть лишь порицание и отвращение. Почему? А дело в том, что никто, кроме льчецов магических потоков, как и ядер, просто не видит. Вот и смекнули когда-то такие недомаги, что ведь и убивать так можно.

Уж сколько слепцы народу за историю упокоили, никто даже примерно не подсчитает. Кто-то умный вполне успешно скрывался, другие - гордились своими достижениями. По-разному было и всякое случалось, только в какой-то момент таких магов стали убивать. Превентивно, так сказать, чтобы не проверять лет через двадцать каким такой ребенок вырастит. Пойдет он вырезать близких или нет. По всему миру, во многих культурах было это по-разному, со своей спецификой, но мнение, что слепцы – опасны укоренилось везде, пусть и не отменяли люди их полезности, ибо без них было бы совсем сложно.

А потом пришли Провалы, что принесли еще больше жертв. И тогда слепых и стали называть льчецами, ибо только они могли избавить от Скверны или Порчи Хаоса, или еще какой дряни, какой заражались маги. Только льчец был абсолютно бесполезен в вопросе физических травм. Вот и вышло, что сначала слепцов держали за рабов целители, как опасный, но полезный скот. А уже потом и прочие подтянулись.

На Руси было все относительно неплохо. Детей с такими способностями отдавали в Храмы, сначала лекарские Храмы, а потом и церковные.

Последние лет триста были Обители. Их так и называли, не привязывая к конкретному богу, где на ребенка накладывалась специальная печать, почти копия рабской, что и контролировала «благонадежность» льчеца. Только, как ясно, никто особо этим печатям не верил. Точнее верили, что недомаг способен их обойти, что, собственно, так и было.

Что ни раз проверяли на себе сильные мира сего. Ведь короли, князья и прочие императоры тоже хотели иметь "слепого убийцу", только на коротком поводке. Примечательно тут вспомнить историю Борджиа, главную ветвь которых перемолол их же карманный слепец. И была это месть за то, что Глава приказал расправиться с детьми того слепца. В истории хватает таких примеров, что если не избавило нас от участи быть наемными убийцами, то уж точно сократило число желающих.

Льчецы же отвечали тем же. Многие из моих знакомых ненавидят мир, в котором родились. Страх и ненависть окружает магических слепцов везде. Во многих местах не станут обслуживать, как предвестника беды. Примета-эс. Целители не станут лечить. Бывает, что на самолет или дирижабль не пустят. Дети шарахаются, старики проклинают. Бывает, что в банках обслуживать не станут.

Да чего уж, от меня самого отказались, как только дар прорезался, и из всех родовых хроник удалили. Не нужно было знатнейшему Роду Руси, чтобы прознали, что у них родился я.

Невольно улыбнулся, пока дар, повинуясь пальцам, латал искаженного истощением мальчишку.

Льчецов уже не так опасаются, как раньше, но привычки людей остались теми же. Нам не доверяли.

И правильно, если подумать, делали, ибо минимум раз в год да грянет по новостям новость об очередном слепом убийце. Льчецы, пусть и получали духовное воспитание в вере, но у каждого есть предел. Девушки легко убивали целителя, что захотел использовать «помощницу» не только для работы с больными. Парни легко убивали из мести. Какому ребенку не захочется отомстить семье, если та отказалась и выбросила, словно щенка дворового? Было, бывает и будет все это. А значит нас продолжут опасаться и использовать.

А если прибавить, что сами слепцы все разные по способностям, то становилось совсем печально. Кто-то может за час и полк обработать, а кто-то и одно ядро сутки чинить будет. Я вот могу чужие плетения еще в полете до меня разбить, а абсолютное большинство недомагов даже среагировать не успеет. Прибавить еще стоит, что многие из слепцов до сих пор становятся жертвами самосуда. Вот заболел в деревне мужик. И в той же деревне лечец есть. Так он поди и проклял, вражина! И власть, причем любая, будет на стороне "жертвы" - факт.

Так что с одной стороны, по закону и по всем бумагам какие ни есть, слепцы – граждане Руси, со всеми правами и обязанностями, а вот на деле… на деле что-то среднее между рабами и скотом.

Вот так и живем. Положил ладонь на грудь пациента, последний раз убеждаясь, что все срастил и все залечил. Судя по характеру травм парень побывал в Провале, выложился там на все сто, а потом еще сверху добавил. Его никто не лечил. И сам он давно не ел. Пришлось от щедрот своих поделиться силами, напитывая и запуская магическое ядро. Была робкая мыслишка, что парень, дабы сохранить тайну своего пребывания в мире живых подаст чаевых сверх оплаты. А деньги бы мне сейчас пригодились. Вот и трудился я, что называется, как для себя, со всем старанием.

И именно этот момент выбрали люди нехорошие, чтобы ворваться в дом. Кто-то им точно сообщил, что парень один и ранен. Они не стали окружать дом или как-то еще мудрить. Я встретил их на лестнице, а уже потом мы переместились сюда.

- Вали его, - приказал один.

И вот, спустя несколько атак и несколько минут можно смело утверждать, что я еще жив и даже никого не убил. Я уже почти настроился на то самое, которое очень не люблю, когда дверь вместе с косяком буквально выбило.

Явление Николая было эпичным. Таким, каким их рисуют в разных историях про настоящих Княжичей и прочих действительно сильных существ этого мира. Я мало знал о Роде Военцовских, но если я хоть что-то мню в русской речи, то такие имена Родам просто так не дают. Николай оказался достойным потомком. Их бой был короток, яростен и красив. Я бы даже позавидовал, если бы не находился в непосредственной близости от магических стихий. Они ж, идиоты, меня почти в угол загнали. И до окна далеко, а до проема – еще дальче будет.

Терпеть такое не могу.

Воздушник сбил Николая с ног, а огневик приготовился его поджарить. Огненный импульс уже летел ему в лицо, но развеялся примерно в ладони от глаз. Все дружно, как репетировали, посмотрели на меня. Улыбнулся. И резко хлопнул по полу. Импульс дестабилизации магии прошелся по всему дому. На несколько секунд эти нападающие, как и Николай, стали обычными людьми. Рванул к ошарашенным магам с низкого старта, тут же сбивая огневика. Тот потянул за собой водника.

Печать начала ощутимо припекать руки, как и шею. Клеймо имеет сильную ментальную составляющую. Я же сейчас навредил людям. Не во благо, а точно во вред. Николай, не будь дуриком, воспользовался заминкой – и упакоил-таки воздушника. Огневик, который подозрительно быстро очухался после моего удара в переносицу попытался меня сжечь. И у него бы вышло, если бы я сейчас не разрывал все канальца в его руках для вывода магии. Они совсем маленькие, но их очень много. Ухватил его за голову.

И в этот момент мне на шею опустилась водная плеть. Попала она аккурат по клейму. Наверное, водник хотел попасть по голове, пока я убивал огневика. Из моих ладоней сила быстро проникла в его мозг. Огневик заорал от боли. Выжигание каналов больнее ожога будет. Заодно и послал импульс в голову водника. Орал и я, потому что боль от клейма была просто адской. Привычной, да, но адской. И да, она не помешала мне понять, что таких свидетелей лучше не оставлять.

А еще через пару секунд раздался выстрел. Сначала обмяк водник, а затем и огневик. Я смотрел в дуло пистолета – и, честно говоря, был уверен, что сейчас Николай прикончит и меня. У него, конечно, не выйдет, но он-то об этом не знает. А я на его глазах других магов силы лишил и сам напал. Будь я на его месте, нажал бы на курок, не особо раздумывая.

По шее стекала горячая кровь от клейма. Она же капала и с пальцев. Само клеймо проступило охряным узором на тыльным сторонах обеих ладоней. Мне было настолько ахово, что я почти хотел, чтобы парень нажал на курок.

П.А.:

*Виконт - сын графа.

______

Дорогие читатели, случайно заметила, что из текста пропало аж три предложения. Просто удалились при сохранении текста. Если нечто такое еще будет прошу сообщить в комментах - поразолью главу.

Если имеется желание порадовать автора шоколадкой, ото карты на основной странице.

И помните, что поддержка добрым словом автора ускоряет его работу.

Глава 2

Глава 2

- Неожиданно, - протянул я, наблюдая, как парень опускает пистолет.

- Вы кто? – спросил парнишка.

- Лечец, - представился, стараясь особо не шевелиться.

- Ам… - отозвался парень.

И положил пистолет на стол, около которого тот стоял. Просто слов нет. Это кем надо быть, чтобы так людям доверять?

- Я Прохоров, - «представился» Николай.

И вот по глазам видно, что он не помнит имени в заявке.

- Да я так и понял, - кивнул я. – Подняться позволите, ваше благородие?

- А? Да-да, конечно, - отозвался парень.

Судя по отсутствующему виду, он только что осознал, что убил. Н-да, дела-а-а… Проблемы резко прибавились, как по количеству, так и по качеству. Жаль, конечно, но денег, похоже, мне тут не дадут. Ну и не особо хотелось...

Поднялся, стараясь незаметно проверить наличие жизни в телах нападающих. Несмотря на неопытность, меткость у графа была. Глядя на него, уточнять, что я его узнал уже как-то расхотелось. Как и проверять степень его благодарности.

Да и вело меня знатно. Печать хорошо так напомнила, кто я в этом мире. Опять пить придется, а через несколько часов меня просто вырубит. Но это все потом. Сейчас бы уйти отсюда на своих двоих.

- У вас кровь, - указал парнишка.

- Есть такое, - кивнул. – Это пройдет.

- Да, пойдемте.

- Куда? – не понял я, но все же пошел за бледным графенышем.

- У меня есть аптечка, а вам нужна помощь.

Оставалось только удивленно поднять брови на такую логику, глядя в худую спину. Еще немного и я могу решить, что он – хороший человек. Как-то так сложилось, что, встречая хороших людей я к ним привыкаю. А если я привыкаю, то несу и ответственность за тех, к кому привык. Есть у меня такая мерзкая черта характера. Возможно, связано это с тем, что «хороший» человек настолько же редкий зверь, как цилинь на берегу Байкала.

Аптечка оказалась внушительной и располагалась на кухне. Там же, под большим столом было несколько пакетов с едой и упаковка бутылок воды. Так и подмывало поинтересоваться, если у Николая была еда, так какого лешего тот ее не жрал, а морил себя голодом, но я себя сдержал. Говорить можно много, но не нужно.

Пусть ему и было больше восемнадцати, раз у того уже был «собственный автомобиль», как помню из статьи, но виделся он мне мальчишкой, почти ребенком. И даже то, что этот ребенок уже стал убийцей, да и стрелять обучен, картину не сильно меняло. Для меня, так точно.

«Прохоров» усадил меня на стул и принялся что-то искать среди лекарств. И только тут, глядя на его лицо и дерганные движения, сообразил, что у парня банальный откат. Ему бы сейчас девку и пьянку, но парень просто переключился на того, кому хуже, по его мнению, то есть на меня.

Я позволил обработать руки и шею какой-то мазью. И даже на вопросы о самочувствии отвечал. Парень разлил по кружкам чай, и только после этого сел рядом. То ли в седалище у него какая-то кнопка, то ли просто запал закончился, но граф резко ссутулился и побелел до серости.

- Вы же меня спасли, сударь, - выдохнул он, глядя куда-то в стол.

- Как и вы меня, - отозвался.

Очень хотелось напомнить ему, что тут трупы, и пора бы сменить место, но не стал. Если уж парня учили стрелять, то и таким простым вещам научили.

На мою реплику Николай поднял взгляд и принялся всматриваться в меня. Что он на моей роже усмотреть захотел, я так и не понял.

- Вы бы и сами справились, - уверенно проговорил он.

А мне захотелось материться. Понял все-таки, что я убил огневика и почти убил водника, пока сам он воздушника к праотцам отправлял. Ой, нехорошо.

- И дело даже не в этих, - он мотнул головой. – Вы до этого меня спасли. Спасибо.

- Это моя работа, ваше благородие, - сказал я.

Он долго смотрел на меня. Почему-то задержал взгляд на мокрых от крови волосах.

- Как вас зовут, лечец?

- Деян Владимирович Завидов, - представился я.

Ага, всем, кто в Обители рос или воспитывался, в отцы Владимир, град наш, что родиной Обители Руси стал, и записывали. Имена разные давали, да. И фамилии, тоже да. А вот по отцу мы все Владимировичи, как есть.

- Вы сильный лечец? – продолжил он спрашивать.

- Какой есть, - отозвался я.

- Вы вылечили меня. Я чувствую магию, хотя мне говорили, что ядро уже не восстановится, как и главные каналы.

Очень хотелось сказать, что обследовали его целители-недоучки, но я смолчал.

- Вы же даже не понимаете, что совершили, верно?

- Сделал свою работу? – уточнил.

Не нравилось мне куда этот юнец клонит, ой не нравилось.

- Вы вернули мне магию, а значит и жизнь!

Вот вечно у магов так. Без магии - в петлю сразу. Мне даже казалось, что маги в какой-то зависимости от своих сил. Только заметно это было другим, не самим магам. Со стороны их повернутость бросалась в глаза. И наводила на мысли, да. Правда озвучивание их вслух – прямой путь в могилу.

- Я запомню вас, Деян. – торжественно проговорил он.

Мне оставалось только кивнуть, сдерживая улыбку.

- Маголинии магией не нагружать, - проговорил я. – Хотя бы дня три.

Николай кивнул. Встал и вышел. Я ждал. Вернулся он быстро, может через пару минут. На стол легла пачка рублей, перетянутой канцелярской резинкой.

Весомая, однако, у графьев благодарность.

- Яушевы будут вас искать, - сказал он.

Я оторвал взгляд от денег и встретился с пронзительными глазами графа. Сейчас из голубых зрачков на меня смотрели века Рода.

Это… внушало, да.

Не знаю, что внушало кому-то другому, но внушало. Будь я кем другим, то испугался бы. Наверное.

Вот правильно говорят: «порода». Вот задохлик-задохликом, а смотрит, как и ни каждый Князь может. Прямо повеяло от этого взора властью. А что есть власть? Уверенность, что по твоему слову пойдут умирать и убивать. А подобное меняет. Я даже растерялся. Как на такое реагировать-то?

Нет, понятно, что Николай Александрович понял, что я понял. И узнал, что я его узнал. А реагировать-то как? Он меня сейчас проверяет так? Или сейчас убить попытается? Отбиваться от пациента как-то не хотелось. Не то чтобы я не мог поднять руку на того, кого спасал. Я ж не целитель все-таки. Но… как-то…

Подросток моргнул. Застывшее лицо изменилось на недоуменное. Он явно ждал от меня определенной реакции. И этой реакции я ему не дал. Испугаться, что ли, нужно было. Вот вечно у аристократов не все, как у людей. Как другая раса, честное слово.

- Деян Владимирович, вы… - начал что-то говорить графеныш.

И вид такой растерянный-растерянный. Вот не видел бы, как он меня взглядом взвесил, оценил и милостиво дозволил жить дальше, не поверил бы.

Сейчас передо мной мялся больной собрат циркуля, а не властитель местных дружин.

Как это там у них, у магов, обзывается-то? Зов Крови, что ли? Или Ярость Предков?

В дом, излучая прямо тонны угрозы и силы влетел... кто-то. На вид лет шестидесяти. Седой, высокий, внушительный. И руки такие, что ими можно и подковы гнуть.

Застыл в дверном проеме. А по телу Покров магический гуляет. Мы оба на него посмотрели. Он - на нас. Я его не заинтересовал. А вот графеныш:

- Господин, что здесь произошло?

- Наемники Яушевых случились, - прошипел мальчишка.

- Пойду я, ваше благородие, - сказал и попытался морду свою поугодливее сделать, ну как у мелкого письмоводителя при виде статского советника из районной управы.

И судя по их лицам благородным у меня опять не вышло. И никогда не выходит ведь.

Ну и ладно.

Поднялся со стула. Допил чай и уже хотел прошмыгнуть мимо старшего, но Николай перехватил. Схватил за рукав, останавливая.

- Куда вы, Деян?

- Кто это? - тут же поинтересовался старший.

- Прохор, это лечец. Он вернул мне магию!

О, пошла реакция! Вот на лице этого старца-молотобойца и показалось то, к чему с детства привычный. Смесь отвращения, пренебрежения и страха.

- Лечец, значит, - недобро протянул мужчина.

- Прохор, он мне жизнь спас! - повысил голос графеныш.

И весомо это прозвучало. Даже для меня. Наверное.

Старик быстро сделал невозмутимое лицо. А парнишка второй рукой схватил пачку денег и буквально впечатал мне ее в грудь. Ощутимо так приложил, что аж воздух из груди выбило. И вот после такого мы должны любить магов?

И это он еще ничего плохого не хотел. Забылся. Небось отвык за месяц от силы, вот и...

Больно, мля!

- Возьмите, Деян Владимирович! - настаивал он.

- Зачем льчецу деньги? Он вымогал больше оговоренного, господин?! - мгновенно завелся старец.

- А? Что?

- Они не имеют права брать больше! - продолжил заводиться Прохор, смотря на меня, как на таракана. - За их пансион государь платит.

Я молчал. Что можно было сказать? В драку с этим Слугой Рода лесть? А зачем? Он за годы жизни, небось, поболе мальчишки о нас знает. Знает, насколько мы опасны. К тому же у старшего поколения много больше предрассудков будет.

И если честно, то от сердца отлегло, когда привычную злобу увидел. Окажись и этот… не от мира сего, таким же человечным и благодарным, как осиротевший мальчишка, я бы и уйти не смог. Не бросил бы осколок Рода одного.

- Прохор, заткнись! – повысил голос Николай.

Пальцы его аж до побеления мою руку сжали, будто я сбежать могу.

- Ты, старик, плохо видеть стал? Он. Меня. Спас. Он. Мне. Силы. Дал. – вбивал слова граф. – Он – благодетель Рода, Прохор. Иначе я это назвать не могу. А ты…!

Парень развернулся ко мне всем корпусом и с силой усадил обратно на стул. Деньги пришлось ловить свободной рукой.

- Куда вы пойдете, Деян? Вы же весь в крови. Вам нужно отлежаться!

Прохор будто только сейчас обратил внимание на мой внешний вид, а может решил, что кровь не моя, а тех магов.

- Это пройдет, - привычно сказал я.

- Не пройдет, - с чего-то влез Прохор.

Я поднял голову, чтобы посмотреть в глаза этой орясине. И как-то не по себе сделалось, потому что лицо у старца поменялось. В нем даже… сочувствие прорезалось. Стало почти тоскливо, потому что понял, что не уйду я отсюда один. Теперь, не уйду.

На вопросительный взгляд Николая Прохор принялся объяснять:

- Печать их убивает, - уверенно заявил Слуга. Кровь на ней – первая ласточка. Основные травмы в их магии и нутре.

Глава 3

Глава 3

Мне оставалось только недоуменно моргнуть на такое мнение.

Впервые слышу из уст приближенных или самих аристократов такие данные. Не волнует их продолжительность жизни клейменных.

Графеныш на слова Слуги среагировал странно. И лицо у него непонятное такое сделалось, будто ему про недуг родича сообщили, а не общеизвестную информацию.

- Что возможно сделать?

Прохор пожал могучими плечами. Тонкости бытия недомагом он то ли не знал, то ли не желал продолжать тему.

- Господин, нам нужно срочно уезжать, - сказал он, переводя разговор в иное, куда более приятное русло.

Я согласно кивнул. Уезжать отсюда и правда стоило. Некоторое время, конечно, было. Наверняка ребятам дали время на мародерку дома, но рано или поздно их вызовут, а те и не ответят.

- Ты едешь с нами, - как припечатал Николай.

Так и хотелось спросить: с чего бы это? Только смолчать пришлось. Он самостоятельно засунул деньги мне во внутренний карман полупальто. Собирались эти двое быстро. Явно уже опыт был. И Николай не спорил, если Прохор ему на что-то указывал. Я же наблюдал. И нет, не за ними, а за улицей.

Глубокий вдох. И с медленным выдохом выпустил поле из себя. Я даже и не знаю, как эту способность обозвать. Умела наша сила, при должном контроле, конечно, направленное намеренье ощущать. Не определит моя магия, сколько насекомых или мышей вокруг дома, а вот если поблизости появится бешенная собака, которой только в радость искусать человека, то сила мне сообщит. Верно это и о людях. Бесполезная, собственно, способность, ибо льчецов всегда кто-то да ненавидит и желает им смерти. Но иногда, как сейчас, когда и в округе никого нет, может и помочь.

Прикрыл глаза. Мне нужно было сделать еще кое-что. Давно уже такого не происходило со мной, чтобы отклик в душе случился. А поди ж ты, отозвалось что-то на графеныша. Может младшего брата в нем увидел? Мотнул головой, прогоняя мысли о родной семье. Не повезло мне, меня-то из родного дома отправили, когда уже дюжина лет стукнула. Помнит голова лица их, казалось тогда, что близких, таких бесценных. Помнит она и запах женщины, что жизнь подарила. Помнит и руки отца. Уж сколько лет живу, сколько всего было уже, а все равно иногда накрывает. Как сейчас. Приятная эта тоска. Боль от предательства уже давно куда-то ушла, осталась немного злая насмешка. А вот тоска… она все еще подкрадывается на мягких лапах безысходности. Бывает, как сейчас вот, укутывает меня чистая боль непонимания, как в детстве. Это ненастоящие чувства. Настоящие-то давно поменялись. А вот миражи, что воскрешала память. Они приносили муки душе. И не получалось у меня сказать, что муки эти были мне неприятны.

Я любил, наверное, свою светлую тоску по тому ребенку, что еще не знал собственного будущего. Тот мальчик имел совсем иные мечты и цели. Тот мальчик и жил совсем иначе, как в другом мире. Не было у нас с ним соприкосновений, кроме этой светлой тоски, что приносила на крыльях память. У того мальчишки было все, о чем только и можно грезить. Полная семья, здоровье, деньги, власть и положение. Он и не знал другого, потому и оценить в какой семье был рожден, не мог. А я вот смог. Смог, когда от боли грыз серую подушку в маленькой светлой келье Обители, переживая вживление печатей. Смог, когда вспышки благодарности за излечение хворых сменялись презрением. Я мог многое понять, холодными зимними вечерами переписывая трактаты по истории или философии, медленно, но неотвратимо превращаясь... в себя нынешнего. Мы были слишком разные, тот мальчик и я. Мы имели разные имена и совершенно отличные судьбы. Нас объединяла кровь.

Если бы пытали, не смог бы сказать, почему во мне нет ненависти к тем, кто уничтожил того мальчишку со слишком громким именем. Возможно, во мне нет ненависти, потому как не случись того изгнания из Рода, не родился бы и я? Все может быть.

Только... пальцы скользнули по стеклу, вдоль отражения собственного лица. Я видел, как большие, самую каплю чуть раскосые глаза, оттенка согретой солнцем глины, заволакивает полог. Я - люблю жизнь настолько, чтобы ею наслаждаться, но слишком мало, чтобы не делать чего-то из-за страха. Я - люблю свою силу настолько, что не променял бы ее на мощь даже императорской семьи, предложи мне кто обмен. Я - ценю свое положение, пусть никто и не поверит моим словам, если я, вдруг, свихнусь, и решу их озвучить хоть кому-то, а тем более магам. Я благодарен тем, кто пригласил меня в этот мир, уж слишком он любопытен, этот мирок. Отражение улыбнулось мне. Благодарен за потерю Рода, пусть снова никто бы не поверил мне, потому что я, а не тот мальчик, полюбил Обитель всем сердцем.

Не знаю, чего меня к этому парню так притянуло нутром, будто родня мы. Не знаю. И особо думать о собственных мотивах не хотелось. Я ж не мозгокрут, чтобы в себе копаться. Есть и в моем положении плюсы, ибо что взять с босого? Нечего у меня забрать, кроме Обители, но ее забрать не получится. Есть жизнь, но она мне не настолько дорога, чтобы не делать того, чего желается. А желается мне…

Мысли исчезли. Остались намеренья. Они, эти ощущения, не четкие и не яркие. Они просто есть. Я знаю, чего хочу, знаю, как оно выглядеть должно.

Пальцы мои зашевелились, помогая концентрации. Я ощущал, как в теле собирается сила. Энергия стекалась ото всюду, со всего тела к кистям. Длинные пальцы, как наставники говорили: "музыкальные и тонкие", управляют вплетением особого узора в само поле этого мира. Это не призыв всяких Тайфунов и Градов. Все тоньше. Настолько тонко мое кружево силы, что и ни каждый лечец его распознает, про прочих и думать нечего. То, что творят пальцы и воля – причина нашей смертности. Уж легко очень, при должном старании, сформировать проклятье. Только ведь и проклятье разное бывает. Да, в истории хватало клейменных, что заставляли саму магию мага убивать. Но было и другое.

Первое кружево чуть вспыхнуло и словно распрямилось, как занавесь под порывами от распахнутого окна. Красиво. С щемящей душу тоской отпустил кружево, формируя последний приказ.

Кружево мое распалось, став невидимым даже для меня. Я знал, что сейчас оно устраивалось на теле и внутри плоти самого графеныша. Мир будто замер принимая мое благословение. Простенькое, но если вскроется, что лечец внес еще какие-то изменения в тело пациента, кроме необходимых, то я – труп. Тут и расследование особо проводить не станут, ибо мало кто из людей поверит, что гонимый лечец может благословить, а не проклясть или отравить. Благословение обережное на незаметность. Вычитал когда-то в Обительской библиотеке теорию о том, что первые льчецы на голой воли свои практики осуществляли, без всяких ритуалов. Потому что на ритуалы у них просто не было сил. Ущербные маги, чью силу даже магией не называли. А во многих школах даже учили, что льчецы и калечат-то не своей силой, а той, что у мага украдена была.

Как практика показала, верные слова древние старцы записали. Многое может наш дар, а не только чужое портить или восстанавливать.

Мир принял мое волю. Он спрячет графского сынка. Нет, не сделает невидимым и не перенесет куда-то. Просто внимание людей будет проходить мимо него, совсем немного, едва-едва. Он не станет незаметнее, но, только возможно, рука у нападающего дрогнет в последний момент. Или еще что случится, такое же незаметное, но значимое, когда вопрос о жизни. В самый последний момент, когда решают мгновения - и такая малость может душу в теле сохранить.

Пусть это лишь малый шанс, но я не мог его не дать мальчишке, чье магическое ядро напомнило мне совсем другого мальчишку. И чей Слуга напомнил совсем других слуг. Пеплом уже все это покрыто, за давностью-то лет, а вот накрыло что-то…

- Молодой человек, - позвали сзади, от входа. На пороге террасы, где я пялился в окно, стоял Прохор. Хотелось бы подметить, что сейчас я «молодой человек», а не лечец.

Повернулся. Дар еще работал, поэтому рассмотрел множество мелких темных пятен от старых магических повреждений. Не травм, нет. А повреждений, что восстановились сами. Этот Прохор много воевал именно магически. Раны эти восстановились, только вопрос – как именно. Магия, конечно, творит чудеса для сохранности своего носителя, но не совсем и не всегда. Лучшее время у ядра старика, уже прошло.

Слуга, вот странность, не вздрогнул и не скривился, когда мои «бельма» увидел. Смотрел он внимательно.

- Кого-то ты мне напоминаешь, мальчик, - сказал он, подходя ближе. – Не могу только вспомнить, кого именно.

- Все люди похожи, - говорю, а сам смотрю на его ядро. - Ты же один у него заступник остался, так?

Спрашиваю, уже зная ответ. Спрашиваю, зная, как прозвучит мой вопрос, и что подумает старик. Я готовился блокировать удар, потому что бывший боевой маг не мог не расслышать в моих словах угрозы его господину.

Только старик удивил. И даже, наверное, поразил.

Он не стал нападать. И даже руки в защитном жесте не поднял, когда я начал движение. Не знаю, кто поразился больше: я, когда осознал, что старик не будет меня останавливать или он, когда понял, что я не нападаю.

Моя ладонь совсем легко хлопнула ему по центру грудины.

Я успел проследить, как энергия очищает и заполняет собой «трещины» ядра. Знал, что энергия медленно впитается в стенки "котла силы". На полноценное восстановление эта процедура не тянет, но, опять же, какая-никакая помощь.

Успел даже удовлетворенно улыбнуться, перед тем как мир померк окончательно.

____

П.А.: Опять удалилось 2,5 предложения из середины одного абзаца. Пожалуйста, дорогие читатели, если увидите нестыковки, будто что-то стерлось - напишите коммент.

Интерлюдия 1

жИнтерлюдия 1

~ Пространство Вневременья Тьмы Калейдоскопа Вселенных.

Реальность Темных, Проклятых и Демонических Миров (Преисподния).

Доминион Истинного Владыки.

Мифическая Столица Юду.

Дворец Правителя ~

Воздух в Столице Юду был густым и сладковатым, пропитанным серой, разложением и да, тем, что в иных мирах называли "могуществом". Гигантский город, высеченный из черного обсидиана и костей исполинских существ, кишел жизнью. Пусть жестокой, хаотичной, но неукротимой. По мостовым, вымощенным плитами с выбитыми проклятиями, сновали толпы демонов, призраков, низших божеств и тысячи разновидностей духов. А в кровавом небе, пронзая клубы ядовитого тумана, кружили в своем вечном танце Пепельные Драконы, их оглушительный рёв был симфонией, от которой смертные сходили с ума, если сразу не погибали бы.

С грохотом, от которого задрожали витражи из застывшей боли, на главный мост между двумя самыми высокими пагодами приземлилась фигура в доспехах из чёрного драконьего когтя. Доспехи были иссечены глубокими царапинами, забрызганы миазмами и чьей-то божественной кровью. Хоу-ту снял шлем, и его длинные чёрные волосы развеял ядовитый ветер. Его ярко-синие глаза, холодные, как лёд в преисподней, с удовлетворением окинули владения. Хаос был стабилен. Всё как он любил.

Он шагнул вперёд, и по мере его движения к личным покоям боевое облачение стало таять, как тень, сменяясь на изысканное парадное ханьфу цвета глубочайшей ночи, расшитое серебряными узорами, напоминавшими карту падших звёзд. В длинных пальцах материализовался веер, и на его шёлковой поверхности затанцевали беззвучные синие языки пламени. Из воителя он в мгновение ока превратился в правителя.

Он опустился в резное кресло из окаменевшего древа скорби на открытой террасе, наблюдая, как два дракона сплетались в клубке когтей и пламени — древний ритуал ухаживания, что каждый раз грозил сравнять с землёй пару кварталов.

- Интересно, разнесут ли они сегодня полгорода... — заметил он вслух. — Архитекторам скучать не придётся.

Его размышления прервало появление наложницы. Дева из рода призрачных фениксов была воистину прекрасной, но и безжизненной. Она беззвучно поднесла ему фарфоровую чашу с дымящимся чаем, как и полагалось по этикету. Аромат, обманчиво нежный, редкого напитка манил бы к себе любого ценителя, но Хоу-ту, чьё обоняние привыкло к миазмам преисподней, мгновенно вычленил знакомую едкую нотку яда, пахнущий выжженной душой.

Не отрывая взгляда от драконов, он принял её из изящных пальчиков. Глоток отравы оказался терпким, обогащая вкус любимого напитка.

- Снова? — произнёс он без упрёка, с лёгкой усталостью. — Милая, это уже предсказуемо. Ты третья за неделю. Неужели ты думаешь, что тот яд, что не смог убить меня, когда я был Богом Земли, сработает сейчас, когда я — нечто большее?

Небрежное движение веером — и яд в чаше ожил, повинуясь его воле, и обратился вспять, к своему источнику. Она не успела издать ни звука, лишь посмотрела на него обречёнными глазами, прежде чем её тело рухнуло на пол, уже мёртвое, но ещё не начавшее рассыпаться в прах.

Почти сразу же из теней возникли двое слуг-демонов с кожистыми крыльями. Они не посмотрели ни на Повелителя, ни на драконов. Молча, с отточенным вниманием выдрессированных слуг, они подхватили тело, убрали пролитый яд и исчезли так же бесшумно, как и появились. На низком столике перед Хоу-ту уже стояла новая фарфоровая чаша, от которой поднимался чистый, ничем не осквернённый пар. В его мире каждый миг был испытанием на право властвовать, и все об этом знали. Он пригубил чай, не выразив ни одобрения, ни порицания. Рутина.

Но вдруг он замер. Его синие глаза вспыхнули, уловив знакомый, давно ожидаемый зов. Неправильный ритуал смены ореола, потому как судьба ещё не завершена. Он ждал этой ошибки Законов Небес уже изрядно. На его губах появилась тонкая улыбка.

- А вот это... будет куда занятнее.

Шум Юду, с рёвом драконов и криками толп, оборвался внезапно, почти мгновенно. Его сменила оглушительная тишь совсем иной реальности. Властитель растворился в потоке синих, едва заметных теней, оставив свой яростный мир.

~*~*~

Там, куда он перенесся, не было ни жизни, ни страсти, ни смерти. Лишь белое, бесконечное, вычищенное и безжалостное пространство на Восьмых Небесах. Очередной Карательный Зал был не слишком отличен от многих и многих, что Владыка видывал за века в новом титуле. В центре, скованная лучами ослепительного золотого света, парила фигура. Лучи были не цепями, а проявлениями чистой воли, они выжигали из него память, вытягивая силу только что прожитой жизни, под Ореолом Бесполезного Героя. Одна из привычных пыток Высших для тех приговоренных, в чьей сути была сделка: защита смертных душ в обмен на поклонение. Такие бывшие защитники инстинктивно, лишенные памяти стремились оберегать окружающих, но ореол лишал их естество самой возможности "отблагодарить", медленно сначала калеча, а затем и убивая.

Это был Квальм. Его истинная форма, некогда могущественная и от того невероятно гордая, мерцала, как пламя на ветру, измученная вечным циклом страданий, но он сопротивлялся, зная, что не погиб на самом деле, а лишь ослабел из-за печатей.

Тень упала на слепящее сияние. Из пустоты, словно из воды, ступил Хоу-ту. Его темное, изысканное ханьфу и синее пламя веера выглядели здесь кощунственно инородно. Священный свет изгибался вокруг него, как река вокруг древнего неприступного утёса, не в силах коснуться.

- Вечно у Высших тут пахнет самодовольством с болью, — произнес Хоу-ту с легкой брезгливостью, оглядывая безупречную пустоту. — Столько энергии... на вялотекущую пытку.

Сознание Квальма вдруг пронзил острый, с привкусом крови клин чужой мысли-воли. Он заставил себя сфокусироваться. В ненавистном свете Высших он увидел источник тьмы. И узнал его. А сквозь боль пробилась не надежда, а усталая, едкая горечью ясность.

- Ты?.. Здесь? — голос отреченного был хриплым. — Это что, новый изощрённый этап пыток? Они, наконец, оценили меня, и прислали надзирателя позабористее и положением повыше? Владыка Юду. Спустился ты с Небес? Или поднялся аж из Бездны Бездн? Ты, как всегда, себе не изменяешь, чтобы вовремя явиться и полюбоваться пиром моего унижения.

Хоу-ту сделал шаг вперёд.

- А ты как всегда многословен, Квальм. Отрадно, что никакие испытания не смогли тебя сломать. Всегда приятно видеть тебя в своей истинной форме. Жаль, что так ненадолго. Твоя гордость всё ещё ярче, чем должен быть свет ореола у Отречённого под Карательным ошейником.

Квальм лишь усмехнулся. Первородная, истинная и чистая тьма облегчала его пытку Ореолом, и за одно это он был... признателен, да.

- Гордость — это всё, что у меня осталось. Её и не отнимешь так просто. Только память. И снова... и снова... Зачем ты здесь? Чтобы лично насладиться зрелищем?

- Насладиться? Мне давно наскучил сий балаган. Светлые Высшие думают, что ломают тебя, лишая памяти. Только мы-то с тобой понимаем, что подобное действие продиктовано страхом. Они опасаются тебя, как когда-то боялись меня.

- Не сравнивай! Ты не был Отречённым.

- Да, не был, но я прошёл путь от смертного до Тёмного Божества за одно воплощение.

Квальм промолчал.

- Они ломают тебя, старый друг, — продолжил Повелитель спокойно, в чем-то милосердно заменив слово "убивают". — Медленно, верно и... до невозможности скучно. Блокировка памяти перед каждой жизнью... Гениально и подло, но и просто. Лишить тебя даже тени надежды на искупление. Сделать твою силу бесполезной, а героизм невидимым, да и бесполезным, но необходимым.

Квальм издал звук, похожий на скрежет камней, что шел из самой глубины естества. Он знал всё это, но и изменить что-либо был не в силах.

- И ты пришёл посочувствовать? Я не знал, что у Повелителя Нижних Миров так много свободного времени, чтобы лично посещать Отречённых, лишённых даже имени и забытых в океане веков.

- Сочувствие — удел слабых, — парировал Хоу-ту, его взгляд скользнул по пульсирующим лучам. — Мной движет скука и... эстетическое неприятие глупости, если пожелаешь. Их воля не исправляет, они лгут и себе, и нам, и вам, теша иллюзиями. Эта задумка с ореолами лишь унижает. А я ценю силу. Даже в оковах. Особенно в оковах. Особенно она не исправляет, если специально создавать условия для уничтожения воли, а не к Искуплению. Если могут они, то почему не могу я делать то же и теми же путями?

- Предлагаешь сделку? — догадался о причине визита тот, кого издевательски обозвали Квальмом.

Владыка поднял руку. Его длинные изящные пальцы ловили не свет, а то, что было за ним, неистребимую, бьющуюся в признаках распада волю самого Квальма. Он не добавлял ничего от себя. Он лишь брал ту самую силу «героизма», «оберега» и «долга» его естества, которую овеществленная воля Высших пыталась подавить, и встраивал её обратно, как чуть иной флер, в саму суть Ореола. В его «механизм», если этот термин вообще возможно было применить к подобным сущностям и конструктам. Он не ломал вложенные правила. Темный находил в них тропки, лазейки, созданные их же самодовольной уверенностью в собственной непогрешимости. Пальцы водили по пространству меж правилами, по тому пространству, что вели к самому Мирозданию и его Законам-Основам.

И где-то в основе Мироздания, там, куда и Богам не было ходу, что-то изменилось. Семя было посеяно.

- Я не могу снять чары. Это выше даже меня. Но я могу... внести штрихи. Внести в него творческую... ноту, если желаешь. И если доверишься, разумеется. Я сделаю так, чтобы отныне твои поступки оставляли след. Люди начнут замечать. Восхищаться. А ты, именно ты, а не тот, кем тебя пытались сделать, всегда умел превращать восхищение толпы в оружие. Сделай это снова.

Квальм смотрел на Хоу-ту. И... поверил. Кивнул, на большее просто не хватило силы воли. Всё что угодно было лучше, чем нынешнее положение.

Хоу-ту приступил к работе, которую и словами сложно передать. Не дошли ещё смертные языки до таких понятий.

Конечно, можно было бы и не спрашивать...

Конечно, можно было бы и не помогать дезориентированному разуму бывшего собрата...

Можно было бы... да много чего можно было бы сделать, не ставя в известность бывшего бога. Только в таких вопросах Хоу-ту предпочитал честность. Честность почти всегда окупалась по высшему.

На его лице проявилось напряжение. Законы Небес сопротивлялись, пытались выжечь саму его попытку вмешательства.

- Меня чуть не сломали, переламывали кости и выжигали душу, — произнёс он сквозь зубы, не столько жалуясь, сколько озвучивая факт, обращаясь скорее к самому себе, чем к Квальму. — А твою сущность приходится точечно вышивать меж атомами их Воли. Ужасно. Пол-себя пришлось потратить, чтобы не послать всю эту конструкцию в небытие и начать с чистого листа.

Квальм его не услышал. Боль должна была быть такая, что за страданиями действия Хоу-ту остались незамеченными. Новое волевое усилие — и тот, кто был богом, «приходит в себя».

- Я закончил, старый друг. Надеюсь, ты сможешь отдохнуть и развлечься. Ну и поднабраться сил.

Боль отступала, что было заметно, сменяясь холодной, хищной ясностью. Да, тот, кто носил кличку Квальм был еще очень слаб, но за немощью, уже проглядывала тень совсем иного порядка. Лицо Отреченного исказила не улыбка, а оскал, полный какого-то дикого азарта. В его глазах вспыхнул огонёк вызова.

- Мало. Но... достаточно, чтобы начать. Правда, скучновато играть всего лишь одну роль. Мир слишком многогранен...

Хоу-ту ответил едва заметной, знающей нечто, ухмылкой.

- Не беспокойся. Игра найдётся для тебя на всех уровнях, даже с учетом потери памяти и сил. Я в тебе не сомневаюсь.

Ритуал достиг апогея. Ослепительная вспышка — и новый, «подправленный» ореол вживился в сущность Квальма. Он чувствовал, как его истинное «Я» ускользает, замещаясь знакомой маской — льчецом Деяном Завидовым. Но в самый последний миг, перед тем как погрузиться в пучину забвения, он успел бросить Хоу-ту взгляд. В нём была не благодарность, а признание между двумя некогда равными. И обещание.

- За игру... — успел прошептать он, прежде чем его сознание растворилось.

Хоу-ту остался один в зале. Свет мерк, работа была сделана, и обезличенная сила воли снова "засыпала", до следующего появления Отреченного. Пространство начинало распадаться. Он медленно разжал пальцы. С его идеально отполированных ногтей на безупречно белую пустоту упала капля чёрной, густой крови. Его собственной. Ослепительная чистота Небес на мгновение впилась в него с новой силой, выжигая дань за вторжение. Он усмехнулся, облизнув ранку на подушечке пальца. Пустяковая цена.

- Начинается, — произнёс Повелитель Юду с безмолвным удовлетворением и растворился в сизом тумане.

~*~*~

Ядовитый ветер Юду снова ударил ему в лицо, а оглушительный рёв дерущихся драконов показался на удивление мелодичным. Он снова оказался на своей террасе. Взял со стола новую чашу чая (и на этот раз без яда) и пригубил, глядя на кипящую внизу жизнь... Рука замерла, веки чуть сузились.

Свист, похожий на вой тысячи рассекаемых душ, пронзил воздух. Из клубов ядовитого тумана над террасой внезапно возникла громадная, покрытая пепельной чешуей лапа одного из драконов. Она не била в террасу, а нежно, почти грациозно, прижала к парапету шею второго дракона, издававшего гортанные, победные трели. Это был не бой. Это был самый что ни на есть брачный танец.

"Опять этот весенний гон в крови", — мелькнуло у Хоу-ту в голове даже с некоторым смирением.

Огромные тела, пылающие от страсти, с грохотом, от которого разлетались почти в ядовитую пыль витражи из застывшей боли, проломили парапет его террасы, снося, заодно и часть скалы. Гора мышц, чешуи и синего пламени рухнула на каменные плиты, уничтожая балюстраду и вызывая ливень обсидиановых осколков вниз, на улицы. От ближайшей пагоды остался лишь дымящийся остов. Воздух наполнился довольным урчанием и запахом гари, крови, раскаленной земли и... феромонов.

Когда пыль начала оседать, открылась картина апокалиптического флирта. Пол гигантской террасы, что в ином месте и за площадь сойти могла, был превращен в импровизированное ложе, как и пространство вокруг нее. И в эпицентре этого безумия стал виден нетронутый островок порядка.

Ровно квадратный чжан пола вокруг резного кресла Хоу-ту и низкий столик с чайным сервизом не получили ни единой царапины. Сам он сидел почти в той же позе, лишь поднеся веер к носу, словно отгоняя навязчивый запах.

Огромный ян-дракон, распластавший свою подругу на руинах, повернул к повелителю свою рогатую голову. Его глаза, пылающие как расплавленное золото, смотрели не с вызовом, чего стоило бы ожидать, а с самодовольным выражением победителя на огромной морде, явно ожидая одобрения.

Хоу-ту медленно прикрыл глаза и вздохнул. Это был не вздох гнева, а бездонная усталость от вынужденного наблюдения за чужой бессмысленной и разрушительной брачной церемонией. Снова. ведь убивать крылатых бесполезно, все равно будут сражаться именно перед Владыкой, как перед господином. Этакая демонстрация силы верных слуг, как бы обещая не менее сильное потомство.

- Опять... — произнес он тихим голосом. — Неужели нельзя найти место поукромнее? Или вы считаете, что разнесение половины города — это наивысшая форма комплимента?

Он открыл глаза и бросил взгляд на самку, которая с деланным стыдом пыталась прикрыть сломанным крылом свою чешую.

- Гунянь**, — сказал он сухо, — ваше притворство вас не красит. Вы ведь сами на это напросились.

Затем его взгляд вернулся к самцу.

- А вы... Поздравляю. Надеюсь, ваше потомство будет менее... экспрессивным в проявлении чувств.

Не ожидая ответа, он снова пригубил чай. Идеальной температуры.

Так о чем он думал?

...Высшие думают, что управляют балансом. Но настоящий баланс — не между светом и тьмой. Он — между порядком и хаосом. И он, Хоу-ту, лишь... вносит свою лепту, пока другие вносят свою.

П.А.: Если вы видите опычатки (пропала часть текста) то напишите об этом.

Ну и картинка, как Шедеврум видит Юду и Дворец Хоу-ту. Честно говоря, именно из этого образа и выросла идея данного романа)) Да, понимаю, что увиделось одно, а сюжет совсем о другом, но мне вот так захотелось: расписать жизнь души, которую "спас" в этой вселенной "злодей" Хоу-ту

Ну и то, как я вижу Владыку Хоу-ту:

* Квальм - Qualm — это не погодное явление вроде урагана или тумана, а очень густой, едкий дым или пар в немецком языке, который поднимается в воздух. Это слово описывает не столько само явление, сколько его характер — «клубы дыма»; Архаичное значение: в старых текстах Kwalm мог использоваться для описания «подземного огня» или «густых испарений», которые, как считалось, вызывают землетрясения; Еще имеет значение физического ощущения: Раньше это слово могло так же означать тошноту, дурноту, обморок, телесную разрушительную бурю, так сказать, когда от дурноты теряется разум. Это значение сохранилось, например, в норвежском языке (kvalm), где оно означает именно «тошнота», но та тошнота, когда уже нет сил встать с кровати, например, от дурноты.

** Гунянь - 姑娘 (gūniang) — «девушка» с китайского.

Глава 4

Глава 4

Старый воин замер, готовясь к удару. Нет, не убил бы, конечно. Не дурак убивать на пустом месте, но шагнуть в сторону он вполне успевал. Только не стал. Любопытно было, что может предпринять этот Завидов.

Знал Прохор не слишком уж много о льчецах. Да и закрытые они, как та шкатулка, что с потаенным дном. Опасные они, да. А ведь, если подумать, то нелепо это — бояться тех, кто без магии. Только магия их невидима и неощутима. Видны лишь ее последствия. Отсюда и миф, мол, льчецы не своей силой лечат раны ядра, а магией самого раненного. Или тот же миф о том, что льчецы — упыри магические, и, леча «сердце магии», они эту магию еще и жрут и насытиться не могут, пока не убьют. Байки все. Прохор точно знал, но факт того, что сила их была незаметна глазу, тоже был. И это пугало многих. А то, что пугает, и ненависть вызывает.

Еще по молодости, когда ему до доверенного слуги Рода Военцовских было как тому глухарю до степей, был у них случай. Девчонка мелкая еще совсем из соседских этот слепой дар имела. В храм какой, а то и во Владимир ее не отправили. Пожалели. А она брата своего угробила. Потонул мальчик, а она помогать кинулась, думала, что сможет, но силенок не хватило, зато хватило что-то там внутри парня повредить. Когда уж целитель местный подоспел, уже поздно было. Кто уж после похорон мальчика девку упокоил, так и осталось тайной, но Прохор бы не сильно удивился, если бы свои же родичи и удавили от злости.

И это был не один такой случай в его жизни. И опыт научил его, что при общении с такими лучше сразу запугать, показать, что ты сильнее. И держаться подальше, в жизнь свою не пускать, как и в душу. Есть у них свой мир, где-то там, в Обители их или в лечебницах при храмах разных, вот пусть они там, а не с обычными людьми. Особенно дети. Мелкому же не объяснишь, почему нельзя за горячую кашу мать наказать отсушением рук или еще какой гадостью. Взрослые же хоть понимают, что сотвори они что-то, так это последним будет в жизни. А вот старых «слепцов» Прохор не встречал. То ли они где-то по дворам более знатных сидят, чем был Род Военцовских, то ли из Обители своей уже не выходят, то ли просто до той же сотни лет не доживают.

Но вместо боли его охватило странное ощущение. Сквозь ткань рубахи он почувствовал, как нечто теплое и живое пульсирует в месте прикосновения. Это было похоже на то, как будто кто-то запустил незримую руку прямо в его грудь и касается самого сердца его магии, ядра, израненного годами битв и старых, никогда полностью не заживавших повреждений.

Он почувствовал, как по его магическим каналам, тем самым, что были испещрены мелкими «трещинами», напоминаниями о давних стычках, неудачных тренировках и просто ошибках, что случаются у каждого, кто выбрал ремеслом магию, разливается странное тепло. Это не было похоже на обычное целительство. Это было тоньше, глубже, да и иначе. Словно невидимые пальцы аккуратно, с невероятным мастерством латали изношенную ткань его силы. Старые шрамы на душе, о которых он давно позабыть успел, будто затягивались, уступая место непривычной легкости. Так, наверное, только в молодости бывает, тогда, когда еще уверен, что сильное и здоровое тело будет с тобой всегда. Он даже не осознавал, насколько тяжелым грузом лежали на нем эти годы постепенного угасания, пока этот груз не начал таять.

Прохор задышал глубже, и впервые за годы воздух показался ему по-настоящему чистым, без привычной горьковатой примеси усталости. Привык, чего уж тут, как все привыкают. Он посмотрел на бледное лицо льчеца и понял: этот человек вот прямо сейчас, без всякой подготовки и прочих «плясок», что так любили все виденные им до сего момента льчецы и целители, всего за несколько мгновений если не исцелил, то подлатал так уж точно старого Слугу. Не прося ничего взамен. Даже не зная, как будет эта помощь воспринята. А ведь Прохор и покалечить мог мальчишку, когда тот хваталку свою поднял.

Странно, прямо скажем. И удивительно. Слишком оно быстро у парня вышло. Слишком умело для того, кто, кажется, и трех десятков лет еще не разменял. А ведь мужчина знал, что их «лечению», как и любому иному ремеслу, учиться надо.

Что-то перевернулось в душе Прохора. Он видел цену этого жеста. Кровь, сочившаяся из-под печати на шее Деяна, стала течь гуще.

— Ну что ж ты, парень... — хрипло прошептал Прохор, и его грубый голос дрогнул. — Ну что ж ты делаешь...

Деян этот выдохнул, его рука безвольно упала, а голова откинулась набок, увлекая за собой и все тело. Он бы так и рухнул Прохору под ноги, если бы мужчина его не подхватил.

Прохор поднырнул под руку парню, перехватывая безвольную тушку, и дотащил до диванчика у стены террасы. Он больше не смотрел на льчеца с отвращением или страхом. Теперь в его взгляде были уважение и благодарность.

— Ну вот, — сквозь зубы процедил старый воин, — допрыгался. Герой, мать его за ногу.

Лечец выглядел вот краше в гроб кладут. Бледный до серости, глаза за секунды ввалились, веки темный оттенок приобрели, что даже сосуды стали в них заметнее. И кровь, что через поры проступала, так и продолжила. Завидов распластался на узком диванчике, как сломанная кукла. И за те мгновенья, что Прохор его рассматривал, с пальцев уж капать начало.

В его памяти, зашоренной годами службы, мелькнул образ. Другой молодой маг, с таким же гордым взглядом таких похожих глаз... Память больно кольнула, но не выдала ответа.

— Кого же ты мне все-таки напоминаешь?

В этот момент с порога раздался взволнованный возглас. Николай замер в дверном проеме. На плечах две объемные сумки с вещами. В руках, коробка с бутылками воды.

— Он... что с ним?

— А что бывает, когда суёшься не в своё дело с печатью на шее?

— Что?

— Отключился он, ваше благородие. Ненадолго, думаю.

Николай принялся сбрасывать вещи на пол у двери.

— Надо помочь! Воды, бинтов…

— Помочь? — Прохор обернулся к нему. Его голос прозвучал холодно и жестко. — И как, позвольте узнать, сударь, мы ему можем помочь? Кровь из-за клейма идет, а не от раны, так что бинты тут нужны только чтобы, простите, мебель не изгваздал. Ему целитель нужен или врач обычный, а еще лучше такой же лечец, но где ж его взять?

— К чему ты это, Прохор? — хмуро спросил последний признанный Военцовский. Байстрюков же в любом роду как грязи.

— Мы бросим его, ваше благородие. Здесь. Сейчас.

Тишина в комнате стала гулкой. Николай замер, не веря своим ушам. И смотрел на Прохора, как на безумца.

— Сдурел совсем, старый?!

— Другого варианта я не вижу, уж простите.

— Ты… что? — прошептал он. — Он же спас меня! Он вернул мне всё! А мы его просто бросим?!

— И исчерпал свои возможности, — безжалостно оборвал его Прохор. — Печать едва не разорвала его изнутри. Он — ходячий мертвец, ваше сиятельство, если так вам будет проще понять. Жить ему может день, два, если не помочь. Только и помочь мы не сможем. А дорога в машине может еще хуже сделать. Он не выдержит пути, будет только мешать. Его жизнь, малая цена. И не единственная. Вы должны понять, что в вашей жизни будут жертвы. Эта одна из них. Ваша же жизнь для меня много дороже, единственный шанс на месть за ваш Род. На возрождение Рода шанс куда ценнее сиюминутного благородного порыва. Долг перед мертвыми важнее мимолетной благодарности. И важнее сиюминутных хотелок.

— Это не благодарность! Это честь! — Голос Николая сорвался на крик. В его глазах вспыхнули ярость с бессилием. — Мы не можем его предать! Выбросить, как отработанную ветошь! Я отказываюсь! Я не стану таким, как они!

— Вы ведете себя как ребенок! — Голос Прохора загремел, наполняя маленькую комнату. — Импульсивный, неопытный мальчишка! Месть — не рыцарский роман! Это грязь, холод и кровь! Это выбор между смертью одного и гибелью всех! Я служил вашему отцу, я давал клятву защищать вас, а не потакать вашим юношеским порывам!

И это стало той последней каплей. Вся юношеская мягкость слетела с лица Николая, словно маска. Слезы высохли мгновенно. Его голос, когда он заговорил, стал тихим, низким и опасным. В нем звучала не его собственная, а унаследованная сила.

— «Ребенок», Прохор? «Юнец», говоришь... — Он сделал шаг вперед, и старый воин невольно отступил, попав под давление внезапно проснувшейся в юноше власти. — Ребенок, который помнит каждую сказку, каждую быль, что ты рассказывал? Юнец, который помнит, как все погибли? Чьи руки лично закрывали глаза старшего брата, когда тот испустил дух, рассказав, что все-таки случилось? Да, Прохор, мне потребовался месяц в этом чертовом Провале, чтобы смириться, но я не идиот. Я понял, что нам не доказать, как Яушевы «случайно» выводили из строя те атмосферные фильтры для похода в Провалы...

Вокруг парня стал уплотняться воздух от переизбытка магии, а голос стал отдавать едва слышным эхо.

Прохор замер, глаза его сузились.

— Я понимаю, — продолжал Николай с ледяной четкостью, — как их вассалы, Арбенины, пошли в рейд с нашим оборудованием. И никого уже не волнует, что неисправность рунических фильтров не наша вина, а чья-то диверсия. Я даже больше того скажу... Я понимаю, что смерти Арбениных на наших руках. Мы допустили саму возможность диверсии. И почти весь их молодой род выгорел от Порчи Хаоса из-за этих фильтров, я тоже понимаю, Прохор.

— Ваше сиятельство… — Попытался вставить слово Прохор, но Николай его уже не услышал.

Это был не первый подобный срыв юного наследника Рода. Они много говорили, когда остались вдвоем. Всей и разницы, что в этот раз у Николая еще магия бушует.

— И еще... Я понимаю, — его голос зазвучал еще тише и еще страшнее, — как Яушевы, под предлогом мести за своих «невинно пострадавших» вассалов, пришли к отцу. Предложили «урегулировать вопрос», всего-то отдать клочок родовой земли как виру. А отец, видя наглый шантаж, послал их ко всем чертям. Не зная, что под той землей «Слеза Бури». Не зная, что это и была их цель. Или зная, но наивно полагая, что Яушевы утрутся и просто забудут про такой клад. Я вообще, чем более времени проходит, тем меньше отца и прочих родичей понимаю, Прохор. Неужели никто не догадывался, чем грозит раскрытие наличия у нас этой жилы?!

Николай сделал паузу, давая словам обрушиться всей своей тяжестью или просто переводя дух.

— А потом… обезумевшие Арбенины пошли на самосуд. Погибли люди, Прохор. Много людей. Невиновных и случайных. А после всего Яушевы пришли к Императору. Не как зачинщики, а как жертвы. Как сюзерены. Жертвы нашей «халатности». И Император… — Николай горько усмехнулся, — Государь никогда и никому не прощает случайных жертв в аристократических войнах. Это я усвоил еще с уроков истории. Традиция нашей Империи. Аристократы отдельно, империя отдельно. И санкционировал казнь Рода, которая очень быстро перешла в геноцид до последнего. Это была не война, Прохор. А предательство под маской закона, от которого, если я выживу, мне не отмыться. Я никогда не смогу доказать, что мой род не виновен в гибели всех этих людей...

Он посмотрел прямо на онемевшего Слугу.

— И ты предлагаешь мне поступить так? Предать того, кто помог мне? Ради целесообразности? Это даже не смешно, это просто низко. Он — живой человек, который рискнул жизнью ради меня. Он дважды спас меня за сегодня. Сначала, когда только прибыл, ведь я был на самой грани, Прохор. Я прочувствовал это всем нутром, что еще немного, еще чуть, и для меня уже ничто не будет иметь ценности. Можешь считать это бредом больного, но я уверен, что именно его силы, что бы это ни было, вернуло меня от порога смерти. Затем, когда напала эта тройка. Не было бы его, и ты, вернувшись из тайника, нашел бы труп! И наша месть, о которой ты тут говоришь, потеряла бы всякий смысл. Нет. Лечец остается с нами.

В комнате повисла тишина. Прохор смотрел на юношу, и в его глазах читался невероятный калейдоскоп эмоций: шок, гордость и… смирение. Он видел не мальчика, которого вырастил. Он видел в его очертаниях тень его отца. Видел настоящего Графа Военцовского. Его долг был не опекать, а служить. И подчиняться.

Прохор показательно медленно склонил голову.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — произнес он глухо, формально признавая волю сюзерена.

Прохор молча кивнул и, повернувшись, чтобы выйти из комнаты завершить подготовку к отъезду, и лишь на мгновение задержался взглядом на бледном лице Деяна. Николай же остался, чтобы хоть чем-то помочь бессознательному телу.

А еще через четверть часа по одной из областных дорог ехал вполне себе неприметный автомобиль с тремя пассажирами.

Глава 5

?Глава 5.

~ Виконт Военцовский ~

Перед его внутренним взором вставала память. Темный зал с колоннами, запах воска и ладана. Голос отца, глухой и тяжелый. Сейчас все казалось, что он подозревал подобный финал. А может, так лишь казалось. В горле встал ком. Николаю хотелось бы сказать, да хоть самому себе, что он смог принять случившееся, но нет... не смог. И, должно быть, уже никогда не сможет. Отец, мать, бабушка, дядя и тетя, племянник, два деда... Братья. Слишком много потерь. И это только семья, но сколько погибло Слуг Рода?! Это для простых, сплетничающих об аристократии, Слуги, что рабы для господ, но ведь это не так! Многие были ему наставниками, многие как родичи, а остальные знакомыми, хорошими приятелями. Эта война забрала у него все. И он не представлял, как с этим жить, как дышать. Прохор, разумеется, прав был, призывая его к мести. Она стала той опорой, что поддержала после сожжения тела старшего брата. Его рассказ об интригах вокруг "Глаза Бури" шокировал еще студента, мальчишку в сути своей.

И нет, шок был не в убийстве всех его близких, а в понимании... глупости прошлого Главы Рода.

Глаз Бури — это не совсем металл и не совсем камень, минерал, да, но вот его свойства... Глаз был одним из тех немногих явлений, когда миазмы из Провалов или эманации магических катаклизмов породили не отравленную почву, а что-то полезное. Глаз был компонентом для многих и многих разновидностей экранирующих артефактов. Чаще всего его использовали в стеклах для защитных доспехов, отсюда и название. Маг мог видеть даже в эпицентре магической бури или в Провале. Это может показаться мелочью, но только не для тех, кто понимает всю важность подобного компонента для артефакторики. Те же менгиры, что "запирали" Провал после прорыва, имели в своем составе Глаз, пусть и алхимически обработанный.

Неужели отец не понимал, что единственный вариант — это передать подобную жилу государству? Почему он, сопляк, ясно видел, что защитить их от других Родов должна была не тайная добыча, а сила императорской семьи? А отец этого не замечал. На что они все надеялись? Что удасться продавать такой минерал тайно?

Глядя на языки огня, пожирающие тело старшего брата и наследника, что и дня после ранения не прожил, Николай невероятно четко осознал, что его близких убила жадность. И нет, не жадность Яушевых, не будь их, образовались бы другие. Его семью убила жадность Главы Рода.

- Запомни, Коля. Величие рода не в титулах и не в бумажках. Наш Род старше тех, кто задумал все эти Палаты и Канцелярии. Оно здесь.

Его холодная рука легла на грудь, прямо на солнечное сплетение, где уже тогда, в десять лет, щемило и сжималось что-то горячее и непослушное.

- В долге. В готовности принять его. Как надеваешь парадный мундир, что тесный, неудобный, но почетный. Ты Военцовский. Твоя жизнь и твоя смерть принадлежат не тебе, а Роду и этой земле.

Память рассыпалась, как старый пергамент. Ее сменил давящий мрак склепа.

"Во имя Рода" — культ всех аристократов. И теперь Николай понимал, почему эти три слова каждый аристократ трактует совершенно по-разному. На своей шкуре это понимание прочувствовал, постарев на десяток лет за день покушения.

Во имя Рода, его прошлый глава не захотел отдавать родовые земли Императору и становиться обслугой при шахте, обрекая на то же и своих потомков.

Во имя Рода, его прошлый Глава захотел всю прибыль себе, точнее, все Роду. Жадность глаза застила, как оно есть.

Николай понимал, что ему стоило забрать отсюда все и бежать из страны. Ему, как представителю фамилии, что разгневала Императора, нет здесь места, но...

Теперь и он не может уйти и бросить эту землю, что хранили предки веками... Во имя Рода.

~ Деян Владимирович Завидов ~

Вот и довели юного птенца до гнезда. Злости, что вот удивительно, на этих двоих внутри уже не осталось. Поначалу, как очнулся, хотелось сорваться да и высказать двум спасителям всё, что думаю, но кто ж льчеца слушать будет? Верно, никто не станет. А ты, коли спасли, должен еще и благодарен быть. Вот и пришлось поблагодарить, ибо не поймет юноша бурной моей реакции.

Только гнездо оказалось склепом, а наследие кандалами. Тяжёлый, неподвижный воздух пах вековой пылью, камнем и сухими травами, которыми когда-то перекладывали одежды усопших. Я прислонился к стеллажу, заставленному ящиками с патронами и пожелтевшими папками, делая вид, что мне неуютно, как и было бы в подобном тайнике простолюдину. И даже почти уверен, что вот сейчас у меня эта игра в безродного получилась...

На самом деле я считал частоту дыхания Николая, всё ещё учащённое, ядро нестабильное. Идиотский план Прохора был самоубийством, а моя роль в нём: анатомом на съёмках дешёвого криминального сериала. Свет одного-единственного светильника выхватывал из мрака грубые каменные саркофаги. Тени плясали на высеченных именах, заставляя их шевелиться на краю зрения.

— Позвольте вопрос, сударь… — мой голос прозвучал, как надеялся, достаточно угодливо в этой гнетущей тишине, оставшись просто усталым и самую малость любопытным. — Вы уверены, что со стороны власть имущих вам не помогут? Официально вы — жертва. Неужели в ИКБ или в Следственной Канцелярии все куплены Яушевыми?

Я надеялся намекнуть, но куда там... Аристократы всегда лучше знают, и иначе просто быть не может.

Николай стоял у самого дальнего саркофага, всё ещё бледный, но с новым огнём в глазах. В его руках был массивный браслет из тёмного, почти чёрного металла, покрытый сложными потускневшими рунами. Родовой артефакт. Пришлось повидать таких штуковин, и каждая что ящик Пандоры. Как по мне, так от них больше вреда, чем пользы. Выглядел как каторжные кандалы браслетик. Чувствовался так же, кстати.

Хотелось полноценно выспаться, а ещё больше хотелось к минеральным источникам в гротах Обители. Их прохладная вода смывала любую усталость и приводила вздыбленные нервы к полному благоденствию буквально за час.

Мальчишка горько усмехнулся, не отрывая взгляда от этой зловещей железяки.

— Вы, Деян Владимирович, слишком верите в статус. Думаете, если в деле замешан аристократ, начнётся бурная деятельность? — Он на мгновение поднял на меня глаза, полные усталой горечи. — Нет. Никто даже разбираться не станет с теми, кого разрешил прикончить сам Император. Мой статус не щит. Я только мишень. И хватит об этом.

Хотелось материться, но пришлось покорно захлопнуть варежку. Я многое мог бы рассказать юнцу о статусах и их привилегиях. Если ты в самом низу пищевой цепочки мира, то просто обязан знать, как выжить при общении с теми, кто тебя по рождению и успешности обошёл. Да разбуди меня, и я расскажу дуэльный кодекс любой провинции быстрее столичного гимназиста. И точно знал, что младший Военцовский сейчас городит чушь полнейшую.

Показательные порки Родов или Кланов с обильным кровопусканием всех мимопробегавших — это любимая игра любого правителя, потому как работает в любое время и со всеми. Что, много Родов того же Индийского царства бежало из страны, когда туда бритты заявились и к ногтю всех прижали, затвердив касты намертво? Так нет же! Или, скажем, те же франки, когда свои конституции и прочий бред прописывали, никого неугодными не назначали? Полно таких фамилий было, и ничего, восстанавливали численность, а некоторые ещё и мстили с особым чувством. Да поляки стабильно, какого правителя с учебника не возьми, кровь неугодным пускали, и что с того? Много в других странах польских Родов? Да не больше, чем прочих иноземных. А у мальчишки всё чёрное с белым, и смешиваться оно не желает.

Его пальцы сжали холодный металл. Решимость, граничащая с одержимостью, вернулась в его взгляде. Часто это одно и то же.

— Готов, — его голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости.

«Нет, мальчик, не готов, — промелькнуло у меня внутри. — Ты на пороге ампутации собственной личности».

— Прекрасная атмосфера для самоубиения, — натянуто заметил я, тут же поправляя интонацию в сторону неуверенности. — Может, вам стоит забрать деньги, оружие, кристаллы и что ещё нужно, а потом уйти отсюда, пока вас не нашли по следам? Зачем вам этот железный хомут именно сейчас?

Мне кажется или последняя фраза была явно сказана не с той интонацией? Вот точно знаю, что лечец моего возраста должен был спросить про железку как-то иначе. Благоговения что ли добавить нужно было? Нет, не моё это, актёрская игра, вот точно не моё.

Прохор обернулся, отрываясь от разбора каких-то документов в одном из ящиков.

— Потому что это не «хомут», лечец. Это — ярмо Главы Рода. Пока молодой господин не наденет его и не докажет, что его ядро способно выдержать и контролировать родовую магию, он никто. Беглый преступник. А через семьдесят два часа, по Уложению о наследовании Бархатной Палаты, все его права, титулы и имущество перейдут в казну, а оттуда прямиком в руки Яушевых. У нас нет времени. Это наш последний шанс. Николай Александрович должен появиться в Палате до этого срока, чтобы опровергнуть слухи о собственной смерти и затвердить право наследника. И он должен быть много сильнее, чем сейчас. Ты что ж, думаешь, нас там ждать не станут? Это единственный вариант стать сильнее, что даст возможность выжить.

Захотелось приложить руку о лицо, чтобы звук был громким. Аж зубы вспотели от желания задать всего два вопроса убеждённому в своей правоте Слуге: «У вас был месяц пряток, чтобы добраться сюда, так зачем было месяц сидеть в «прирученном» Провале? И что, других вариантов, кроме принудительной мутации магического ядра, больше нет?»

Только хотеться мне могло сколько угодно, а слова так и не покинули рта.

Николай уже поднёс браслет к запястью. Идиот. Самоубийца.

— Стойте, — мой голос потерял всю угодливость, которую я так и не научился правильно изображать, став ближе к командным ноткам ротмистра над кадетами.

Я оттолкнулся от стеллажа, предчувствуя нехорошее.

— Ты только что прошёл через шок, бегство и лечение. Твоё ядро ещё слабое. Это не проверка, а фарт чистой воды. Яушевы наверняка предположили, что ты мог бы рискнуть. Не делай то, на что рассчитывают твои враги.

~ Виконт Военцовский ~

Но я уже не слышал. Во мне горели долг, ярость и отчаяние обреченного человека. Я резко надел браслет на запястье. Тяжелая металлическая скоба с тихим, зловещим щелчком сомкнулась.

Никакого ослепительного света. Руны поочерёдно вспыхнули тусклым, больным красным светом. Я замер, мир поплыл, глаза закатились. Я не закричал, нет. Тело начало биться в беззвучной судороге, а по коже поползла сетка синих, вздувшихся магических каналов, перегруженных до предела. Рухнул на колени, потом на бок, скрючившись калачиком. Судороги перешли в крупную дрожь. Браслет делал свое дело, он пропускал в меня всю накопленную силу Рода, но не помогал ее усмирить.

Память ударила в виски. Сама квинтэссенция рода, не энергия, а память в обмотке магии. И боль. Холод металла впился в магические каналы, как клещами. Я почувствовал ледяной ветер с балтийских волн, запах пороха с Полтавского поля, тяжесть камней в фундаменте первого поместья, усадьбы, битвы, сладкий аромат мертвечины после боев, детский смех... память прошлых поколений вливалась, казалось, в самое сердце, глубже чем в нутро. Это было неподъемное бремя веков, что грозило раздавить мою, такую маленькую, душу. Руны вспыхнули еще раз. Мир поплыл сильнее.

— Черт! — выдохнул Деян, уже будучи на коленях рядом со мной. Как? Когда? — Держись, мальчик. Мне сейчас придется взять... — его голос странным образом заставлял вслушиваться в него, фокусировать на нем внимание. — И тебе от этого легче не станет, и мне придется очень постараться.

Его руки сорвали с себя перчатки. Печать на кистях вспыхнула охряным огнем, но он впился пальцами в мое запястье, прямо выше браслета. Он не пытался его снять... А я... На несколько мгновений мне показалось... почудилось, что я стал им... Я понимал, что он делает, но не понимал как.

Он принимал на себя львиную долю дикого, неконтролируемого потока, что разрывал изнутри. Чувствовал, как ярость течения спадает, превращаясь из дикого пожара в управляемое пламя. Сквозь туман боли я видел, как из его носа течет кровь, по его рукам ползут красные, будто ожоговые, полосы от ярости печати.

~ Деян Владимирович Завидов ~

— Черт! — я выдохнул, уже оказываясь на коленях рядом с ним. Перенапряжение ядра, спонтанная мутация каналов, шоковый кризис всей системы магонасыщения тела. Без вмешательства вот точно смерть или распад личности.

И тут на меня обрушилось оно. Не просто дикая магическая энергия. Это была ярость самого наследия Военцовских. Слепки личностей предков, точно суровых, гордых и воинственных, ощутили прикосновение чужеродного ядра, чужака, вломившегося в их святыню. Они пытались отсечь меня, раздавить, сжечь как наглеца, посмевшего прикоснуться к их потомку. Моя печать полыхала, прожигая кожу огненными полосами, но это была не только моя боль. Это была атака.

Вот поэтому я терпеть не мог все эти старые безделушки с псевдо-сознанием. Они хуже бешеных псов.

И именно в тот момент, когда ты ну вот очень занят обычно, и случается это. Шелест интуиции, который у меня почему-то ассоциировался не со вспышкой или ощущением, а со звуком. Такое тихое, на самой грани восприятия... вынимание меча из ножен. И вот этим шелестом металла и была моя чуйка в особо острые моменты.

Несмотря на ситуацию, позвоночник обдало холодом, а мозги, наконец, заработали, показывая картинку, которая беспокоила. С чего я вообще решил, что Прохор прав и ловить Николая будут именно у Бархатной Палаты? Почему именно там его караулят? Этот склеп идеальная же ловушка. Если Яушевы найдут нас здесь, мы мертвы. Надеяться было не на что, кроме слепой удачи. А я не верил в удачу. Я верил в подготовку.

Моя левая рука почти сама, пока правая удерживала контакт с запястьем Николая, совершила серию привычных движений. Большой палец нащупал точку у основания указательного, на вторую пястную кость, где под кожей был вживлен крошечный рунический контур. Я резко, с почти болезненным усилием, надавил. Ни вспышки, ни звука. Просто тихий, неощутимый посторонними импульс, который, как хотелось верить, успеют поймать. «Крик» ушел адресатам снова.

Теперь оставалось только надеяться, что вопль интуиции был ложным, а я наконец-таки стал психом. Да, я каждый раз надеюсь на то, что интуиция — всего лишь миф, а не одна из сил этого мира. Ведь если она не ошиблась (как и всегда), то надежда лишь в маленьких рунах под кожей. Иначе этот склеп станет и нашей общей могилой.

А впрочем, собственные страхи и мысли вынесло из черепа очень быстро. Чужая магия требовала внимания большего, чем собственные умствования.

Удавалось, точечно гася одни узлы ярости, перенаправляя другие, заставляя энергию течь не хаотично, а по нужным каналам, одновременно отбиваясь от слепков чужих личностей, шипящих на краю сознания, работать. Лечить. Делать то, для чего и был рожден. Мое собственное тело было полем боя, где я был и генералом, и солдатом, и главной жертвой. Из носа потекла кровь. По моим рукам поползли красные полосы от ярости моей же собственной печати. Да-да, вмешательство в родовую магию, я знаю...

Прохор стоял рядом, что отметилось как-то частью сознания, бессильно сжимая рукоять пистолета, о не мешал и то хлеб, как говорится.

Всё кончилось быстро, как по мне. Николай лежал на каменном полу, тяжело и хрипло дыша, но в его глазах была ясность. Браслет на его руке теперь светился ровным, уверенным серебристым светом.

Я отполз к стене, прислонился к холодному камню саркофага раскаленным лбом. Хорошо-то как. Вытер окровавленный нос тыльной стороной ладони. Руки тряслись от перенапряжения. Во рту было горько от собственной желчи и чужой магии.

— Ну… поздравляю с повышением, ваше сиятельство, — прохрипел я, пытаясь вернуть себе привычную маску. — Теперь вы официально главный… по ношению тяжёлых железок.

И в этот момент мир взорвался.

Оглушительный грохот потряс склеп. С потолка посыпались пыль и камни. Загорелись в моем восприятии защитные руны, удерживая стены и потолок от разрушения. Снова удар. Где-то дальше рухнула часть свода. Но это была не попытка нас запереть, то была работа земляных магов Яушевых. В стене напротив, с ревом ломающегося камня, появилась дыра, и в ней, в клубах пыли, возникли три силуэта.

— Думали, спрятались? — просипел один, огневик. На его пальцах уже плясали сферы малинового пламени.

Огненные техники. Неужели я обретаю новую фобию?

Бой вспыхнул мгновенно. Прохор, рыча, бросился вперед, опрокидывая ящик и начиная отстреливаться из-за саркофага, предварительно запустив в нападавших аж пять заклятий. Противники с атакой справились, но не сразу, дав время на перестрелку. Николай, с новыми силами, попытался применить магию. Сначала выставил щит из воздушной стихии, а с его руки рванулся слепящий сгусток. Он не попал в наемников, те отразили его вверх явно каким-то артефактом. Магический посыл угодил в потолок, откуда на нас посыпался новый град камней. Однако мощнейший щит Николай удержал.

А я… Я не люблю стрелять. Пока воздушник пытался рассеять пыль, я, отскакивая от выстрела еще одного огневика, «случайно» задел ногой валявшийся металлический штырь. Тот покатился и встал точно между ног первого огневика. Тот споткнулся, и его огненный шар ушел в стену. Пытаясь поймать равновесие, он наступил на рассыпавшиеся патроны, и грохнулся на пол.

— Эй, осторожнее! — крикнул я ему с искренним упреком, уже откатываясь за следующий саркофаг.

Но силы были слишком неравны. Огневик, придя в ярость, сформировал что-то вроде белой сферы и запустил его прямо в Николая. Прохор был слишком далеко. Я точно знал, что вот эта техника щит пробьет. И пока Николай отбивался от своего противника, то просто не успевал среагировать. Слишком быстро.

А я рядом. Вариантов не было. Я развернулся, подставив спину. Печать на моей шее вспыхнула так ярко, что осветила все вокруг зловещим светом, заодно скрывая, что основную массу сферы я развеял, иначе бы она прожгла меня насквозь. Принял удар на себя, да. Только и видеть труп мальчишки хотелось еще меньше, чем так подставляться. Моя одежда на спине обуглилась, кожа покрылась пузырями. Адская боль пронзила всё тело, заставляя оперативнее подстегивать собственные возможности к реконструкции магического каркаса тела, а уж за ним и плоть пойдет уже сама. Я рухнул на колени, кашляя слюной с желчью и проклиная всё на свете. Этот цирк и то, что я в нём главный клоун. А особенно то, что я привязался к этому тупому мальчишке.

И в этот момент бой, как по щелчку, оборвался.

Со стороны входа раздались тихие, профессиональные хлопки зачарованных глушителей обезмаживателей. «Хлоп-хлоп-хлоп». Наемники Яушевых падали один за другим. Да и Прохор с Николаем.

В пролом вошли люди. Шестеро. Явление ливитаторов, то есть элитных бойцов столь же элитной конторы было ярким. Это если судить по шокированным лицам Военцовского и Слуги. В черной форме без опознавательных знаков, в полностью закрытых масках. Они двигались молниеносно и слаженно. Один проверил пульс упавших, тут же вкалывая что-то из массивного устройства, так сразу и не угадаешь, что это обычный инфузив. Жидкость была снотворным. Уж этот оттенок я всегда узнаю. Двое других мгновенно обезоружили и скрутили Прохора, хотя он и так едва дышал, но уставы... Еще один зафиксировал Николая. Ну и меня тоже обезмаживателем приложили, да. Такой порядок. Подходить, правда, никто не стал. Только удалось отметить: по нападавшим работали с более мощными «пулями», а нас троих «угостили» чем-то легким, сознание даже никто не потерял. Эти двое только слабость заработали.

В наступившей звенящей тишине было слышно только тяжелое дыхание графа и мое, сдавленное от боли. Я полулежал, прислонившись к саркофагу боком, стараясь дышать ровнее. Спина жгла, но я уже чувствовал, как моя регенерация, медленная, но верная, начинает затягивать самые страшные ожоги, стремясь подогнать плоть под «идеальный» каркас маголиний, что я успел восстановить. Первую помощь придется оказывать себе самому. Как всегда.

В проёме возникла высокая, подтянутая фигура.

— Полковник Токмаков, ИКБ, — прозвучал ровный, металлический голос бойца, что остался у входа-провала, заодно представляя высокое начальство. — Обстановка взята под контроль.

Цирк как он есть. А впрочем, не мне критиковать игру ИКБ, ради верного впечатления будущего графа, ведь его, первое впечатление, можно оказать лишь раз.

Он медленно обвёл взглядом склеп: тела бессознательных, перевёрнутые ящики, золотые монеты, Николая с его родовой железкой, меня, прислонившегося к саркофагу в обугленной и окровавленной одежде. На его безупречных сапогах была свежая кладбищенская грязь, что вот бросилось в глаза.

Он прошёл в центр. Его шаги гулко отдавались в каменном мешке.

— Николай Александрович Войнцовский. Объявлен погибшим при автомобильной аварии, скончался в больнице от полученных травм. Официально: авария дело рук неизвестных. Неофициально, мы знаем, что это Яушевы.

Повернулся к Прохору:

— Соборов Прохор Ильич. Обвиняется в похищении тела наследника Войнцовских, нескольких кражах, нападении на персонал центрального госпиталя города Воронежа.

Наконец, его взгляд упал на меня. Взгляд у него был ну слишком выразительный.

— И… лечец Завидов. Оказывается… здесь. По фальшивому вызову. Снова. Спишем на статистическую погрешность.

Николай пытался выпрямиться.

— Полковник… Я могу объяснить…

Токмаков резким жестом оборвал его. Его голос стал стальным.

— Объяснять вы будете, граф, — сделал он ударение интонацией на титуловании. — Но не мне. А следователям Канцелярии. Вы устроили балаган с перестрелками, пропажами и... список там внушительный. Дали им время вас догнать. Ваш долг был перед законом, а не перед призраками предков.

Прохор понурил голову, кажется, явление ИКБ лишило его моральных сил.

Я, всё ещё сидя на полу, даже не пытался встать. Вместо этого я с видимым интересом наблюдал, как по полу каталась выпавшая золотая монета. Потянулся к ней и «случайно» задел ногой брошенный магазин от пистолета кого-то из нападавших. Тот укатился прямо под ноги идущему ко мне служивому. Боец споткнулся, но подготовку не пропьешь, равновесие мужчина удержал. Я поднял на него невинные глаза.

А тот, хмурясь, грубо схватил меня за плечо и поднял на ноги. Я позволил себя обыскать, разводя руки с преувеличенной покорностью. Я слегка пошатывался, слабость после перегрузки была не совсем притворной, как и такая быстрая регенерация требовала сил немалых.

Руки ливитатора профессионально пробежались по моим карманам, которые даже уцелели в этом бедламе, по бокам, по ногам. В одном из внутренних карманов жилета пальцы его наткнулись на что-то твердое и круглое. Он вытащил наружу старую, потертую то ли медаль, то ли монету. Что-то круглое и затертое до такой степени, что и узнать надпись было сложно. А они, надписи эти, там были.

Ливитатор ИКБ на мгновение замер, оценивая находку, что чуть удивило. Он повернулся к Токмакову.

Я повел плечом, стараясь выглядеть смущенным и виноватым.

— Сувенир… — пробормотал. — На память.

Но мужчина меня будто не услышал. Что ж ты такой правильный, боец? Я вздохнул.

Токмаков медленно подошел. Он взял медаль из рук подчиненного, повертел ее в пальцах, изучая каждую царапину, будто читая знакомый текст. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое, не то воспоминание, не то раздражение. И как я его понимал. Он бросил короткий, оценивающий взгляд на меня, я старался не встретиться с ним глазами, изображая простодушную покорность. Ну, я так думаю, что на морде моей была покорность.

— Контрабанда? — сухо спросил полковник, его голос был ровным, но в нем висела невысказанная угроза. — Темными артефактами балуетесь, лечец?

— Талисман, — отозвался я устало, наконец подняв на него взгляд. В моих глазах на мгновение исчезла вся притворная слабость, осталась лишь усталая твердость. Наверное. Как же достал этот цирк. — Иногда напоминает, что есть вещи и похуже, чем очередной Провал.

Тишина после моих слов была приятной. Офицер замер в ожидании приказа. Токмаков еще секунду смотрел на медаль, затем, с легким, почти незаметным презрением, швырнул ее обратно в мои руки.

— Дрянь. — Он бросил это слово так, будто оно относилось и к медали, и к ее владельцу, то есть ко мне. — Хлам, а не талисман.

Он повернулся к "правильному".

— Он чист.

Это был приказ. Приказ проигнорировать находку. Боец же, чуть кивнув, отошел к Прохору. Я, не глядя, сунул медаль обратно в карман. Мои пальцы на мгновение сжали холодный металл. Этот маленький, ничего не значащий для других кусок металла был пропуском в мою нынешнюю жизнь, что я так любил.

Нас повели наверх. Среди могильных плит был развёрнут целый полевой штаб: бронированные массивные машины, антенны. Воздух гудел от генератора, подавляющего кристалл-связь и фоновое магическое поле. Это чтобы разные любопытные не подслушивали и не подглядывали. Наверное. Лечец же не должен в таком разбираться. Или должен? Опять запутался. Неподалеку, почти сливаясь с тенью старой часовни, стоял угловатый, матово-черный автомобиль без опознавательных знаков, знаменитая «Тень». И что интересно, чистая. Значит, они уже были где-то рядом, когда получили "Крик".

Токмаков вышел последним. Николая и Прохора начали разделять, чтобы вести к разным машинам. Нападавших вообще куда-то уволокли. Как-то много тут людей. И все в одном и том же.

Именно в этот момент, когда уже другой боец хотел взять меня под локоть, Токмаков сделал едва заметный знак рукой. Полковник сделал два шага ко мне. Поздние сумерки делали его вид несколько болезненным.

— Молодец, что сумел подать сигнал, — произнес он тихо, без одобрения. — Иначе мы бы так быстро не успели. Координаты были… смазанные.

Я едва заметно напрягся, но мое лицо ничего не выражало, а вот внутри хотелось то ли плакать, то ли посмеяться над собственной интуицией. Всегда оно так.

Помолчали. Я не очень хорошо читаю чужие лица, но как-то почти уверен, что полковник хотел еще что-то сказать, но почему-то не говорил. А мне хотелось сесть. А лучше лечь.

— Завидов, — решился он все-таки сказать, — сменил бы ты уже этот затертый хлам на новую, а. Медаль новую можно получить в любой момент по утрате старой. Ты же ее даже предъявить не сможешь, случись что.

Я вздохнул.

— Господин полковник, новый «Крайняк» — это не мой «Крайняк», понимаете?

Токмаков отвернулся в сторону как-то спешно (или показалось?) и громко бросил команду:

— Лейтенант! Этот человек свободен. Он здесь случайно и случайно помешал операции. Все претензии — ко мне. Понятно?

— Так точно, господин полковник! — молодец отступил, тут же делая какие-то пометки в черновиках отчетов. Или лечец не должен знать, как устроена внутренняя кухня Имперской Канцелярии Безопасности?

Токмаков вернул взгляд на меня.

— Проваливай. И... приведи себя в порядок. Вид отвратительный.

Токмаков повернулся ко мне спиной, его фигура растворилась в суете дознаторов. Я сделал шаг, наступив на острый камень, и чуть не рухнул от внезапной боли в спине и ноге. В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Тоненько так.

Вот черт. Вот сейчас и свалюсь тут на глазах у всей этой публики.

Сильная рука резко подхватила меня под локоть, не дав упасть. Я взглянул. Тот самый, который «правильный», что только вот обыскивал меня, смотрел прямо перед собой. Буквально всей маской выражая, что не мне помогает, а просто тут стоит.

— Держитесь, — пробурчал он себе под нос, почти не шевеля губами. И прозвучало одно это слово так, что сразу стало ясно: этот узнал и медаль... а может, и меня.

Он почти потащил меня к мобилю, распахнул дверь, когда я уже фактически на нем висел. Повалился на заднее сиденье, и мир на мгновение уплыл в густой туман. Когда же снова смог хоть что-то рассмотреть, кроме серой хмари, в дверном проёме стоял Токмаков. Он молча швырнул мне на колени мой рабочий саквояж.

— Ваше барахло, сударь.

Я вцепился в старую потрёпанную ткань, ощущая под пальцами знакомые формы маленьких фляжек с элексирами, аптечки, свёртки с документами и даже стопку Военцовских денег. Неожиданное облегчение ударило в голову, почти опьяняя. Только сейчас «всё закончилось».

— Спасибо, — выдохнул я, и это прозвучало на удивление искренне. Я даже сам поверил.

Токмаков нахмурился, как будто услышал что-то неприличное.

— Заткнитесь и не мешайте работать. Лейтенант, доставить до поста.

Он захлопнул дверь, отрезав меня от внешнего мира. Машина тронулась, тяжело покачиваясь на колдобинах. Ещё бы, такая дура. Это тебе не гражданские мобили... Я откинул голову на подголовник, закрыл глаза, чтобы «не замечать», как «правильный» всё время на меня косился, и впервые за этот бесконечный вечер и день до этого, и ещё день... Это была долгая командировка. Позволил себе просто дышать. Глубоко и медленно. Пальцы чуть дрожали, но всё равно перебирали талисман. Проклятый талисман. Проклятая память. Как же легко было на сердце, кто бы только знал.

В ушах стоял гул, но это был уже не звон перенапряжения, а просто усталость. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и ломоту во всём теле.

Но я был жив. Цел. Уголки губ сами собой поползли вверх в слабой, но самой что ни на есть настоящей улыбке.

— Главное, чтобы кавалерия не опаздывала, — тихо прошептал я в ночь. — А остальное… ерунда.

П.А.: дорогие читатели, у некоторых возникли вопросы, почему франков (кот. германский народ) я выдала за французов. Спасибо, похоже, стоит сказать яндекс.нейро, и алгоритмам программы, но я могу читать дальше первых пяти сайтов поиска, поэтому привожу цитату из перевода французской энциклопедии д'Аламбера (аж 1757 года) перевод этот был на наш А.Д.Люблинской. Л.: "Наука"в 1978. Статья большая очень, потому тут вставляю лишь часть, но главную для данного романа и почему для гг французы - франки.

"Француз

ФРАНЦУЗ (история). Первоначально французы назывались франками; и надо заметить, что почти все европейские нации раньше укорачивали названия, которые мы теперь удлиняем. Галлы назывались вельшами, как и до сих пор именуют французов почти по всей Германии; несомненно английские вельши, которых мы называем валлийцами, были колонией галлов.

Когда франки осели в стране первых вельшей, называемой римлянами Галлией, нация оказалась составленной из покоренных Цезарем прежних кельтов или галлов, поселившихся там римских семей, переселившихся туда ранее германцев и, наконец, франков, ставших господами страны при их вожде Хлодвиге. Пока существовала монархия, объединявшая Галлию и Германию, все народы от истоков Везера до галльских морей назывались франками. Но, когда в 843 г. по Верденскому договору при Карле Лысом Германия и Галлия были разделены, название франков осталось у народов Западной Франции, которая одна и удержала имя Франции.

Название "француз" известно лишь с середины десятого века. Основу нации составляют галльские роды, и характер древних галлов сохранялся всегда... "

Интерлюдия 2

Интерлюдия 2

Тяжелые бархатные портьеры, словно черное покрывало ночи, поглотили последние отблески очередного, такого короткого дня. В малой гостиной императора Александра III царил уютный, почти интимный полумрак, нарушаемый лишь мерным потрескиванием поленьев в старинном камине. Пламя, подобно золотому потоку, играло на полированном паркете и корешках древних фолиантов, хранящихся в дубовых шкафах. Воздух был тяжел и тепл, наполненный ароматами воска, дыма и добротного дерева.

Сам государь, облаченный в простой темный сюртук без всяких регалий, восседал в глубоком кожаном кресле, устремив взгляд на огонь. Казалось, вся тяжесть короны Российской Империи отпечаталась в складках у его губ и в глубокой тени. Только так лишь "мнилось" бы наблюдателю. Напротив, в такой же позе сосредоточенности, расположился князь Шереметев. Его благородная фигура казалась олицетворением спокойствия и уверенности.

Тишину разорвал сдавленный, усталый голос императора. Он бросил на стол между ними свернутую в трубочку депешу.

— Опять. В Гусь-Хрустальном. Трое. Местные купцы учинили самосуд, обвинив в «порче» хрусталя. — Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Уже третье такое дело на этой неделе. И с каждым разом — злее. Ну что за мракобесие, а?!

Шереметев не изменился в лице, лишь его тонкие губы тронула едва заметная улыбка. С привычной точностью он подобрал бумагу, бегло пробежал глазами по строчкам.

— Страх есть дитя иррационального, Ваше Величество, — произнес он мягко, но твердо. — Народ ищет козла отпущения в своих бедах. А льчецы… они на виду. Легкая мишень. Люди не видят в них людей.

— И мы ничего не можем сделать? — в голосе императора звучал не только гнев, как стоило бы решить, а скорее глубокая, годами копившаяся усталость от собственного бессилия. — Лишь послать войска на усмирение, когда разовые акты казней перерастут в тот же штурм Обители, к примеру? Тушить пожар, пока они поджигают новые?

— Мы действуем иначе, Ваше Величество, — Шереметев отложил депешу и взял со стола аккуратную папку с заметками свежих газет. — Не ломом ломаем стену, а сверлом. По моменту за раз. Точечно, если угодно. Он протянул императору издание. — «Русский Вестник». Передовица о подвиге льчеца, что спасал людей из-под завала в горах. Выжил. Герой.

Он перелистнул страницу, показывая новую заметку другого журнала.

— Журнал «Леля» для дам. Бульварный роман с продолжением. «Любовь у края пропасти». Светская дама влюбляется в льчеца. Трагедия, страсть, запретная любовь. Читают все, и служанки, и романтичные барышни державы. — Он отложил и этот журнал. — Даже в сиротских приютах теперь читают сказки о добрых «глазках», спасающих заблудившихся детей. Или вот, благотворительные отчеты. Помощь маленьким льчецам, сбор средств на лечение. Вроде бы мелочь, но регулярно, стабильно. По всем изданиям, для всех слоев населения. С разным уклоном, но всегда в положительном ключе.

Император с недоверием взглянул на стопку печатной продукции.

— И это должно прекратить самосуды? Остановить казни детей? Самоубийства самих льчецов? Романы и газетные заметки?

— Нет, Ваше Величество, — спокойно ответил Шереметев. — Это должно подготовить почву. Создать фон. Но фоновой работы мало. Теперь потребуется крупное, популярное произведение. То, что будут ожидать в каждой семье. Сериал. «Сыскарь из Удельной» один из таких наработок, пробный вариант. С положительным, харизматичным персонажем-льчецом. Нет, не на главной роли, уж точно не сейчас, когда мнение людей так предвзято. Там будет небольшая роль, положительная, и главный герой, популярный актер, конечно, будет ему сопереживать, помогать. Если публика примет — будут и фильмы, и песни, и всё что угодно. Его будут любить. Ему будут сопереживать. И тогда стена народного страха и ненависти даст трещину. А там, глядишь, и другие проекты подтянутся — новые книги, те же пьесы.

Император задумался, вновь устремив взгляд на огонь. Молчание затягивалось, нарушаемое лишь убаюкивающим треском поленьев.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, словно выпуская пар. — Делайте вашего «Сыскаря». Но смотрите, Шереметев, чтобы на съемочной площадке царил порядок. Подберите молодого, спокойного льчеца для консультаций. Разумного. Чтобы мог спокойно выносить внимание репортеров и давление со стороны актеров. Мне не нужно кровопролитие на съемках. Мне нужно тихое, мирное изменение умов. Понятно?

— Совершенно понятно, Ваше Величество, — князь склонил голову в знак почтения. — Мы найдем наиболее подходящего кандидата.

~*~*~

Яркий, безжалостный свет позднего утра заливал строгий кабинет императора Александра, выхватывая каждую деталь: золочёные корешки фолиантов, холодный блеск чернильного прибора, суровые выражения на лицах двух его собеседников, что сидели в креслах напротив стола. Воздух в комнате был иным — не вечерний, пропитанный дымом и усталостью, а чистый, словно хрустальный, заряженный напряжением.

Князь Прозоровский, глава Канцелярии Внешних Сношений, напоминал натянутую струну. Его сухое, аскетичное лицо исказилось, а колючий взгляд, казалось, прожигал бумаги на столе. Напротив него, воплощение ледяного спокойствия, сидел князь Щербатов, председатель Имперского Комитета по Стратегическим Проектам и Союзам. Его безупречный вид и сдержанность были столь же надёжны, как и мундир князя разведки рядом.

Молчание становилось тягостным.

Первым не выдержал Прозоровский. Он резким движением бросил папку на стол.

— Очередной дипломатический скандал, Ваше Величество. В Кхайтане. Их собственные «белоглазые» в очередной дворцовой склоке покалечили пятого принца. Хорошо, что хоть не наследника. По нашему соглашению был немедленно направлен наш специалист.

Император молча взял папку. Щербатов не двигался, лишь его взгляд стал острее.

— И? — коротко бросил государь.

— Провал, Ваше Величество, — Прозоровский поморщился. — Их магия иная. Основана на потоках ци, чтобы это ни значило. Наша — на прямом воздействии на плоть и на магию вместе. Наш лечец не смог ничего поделать. Разница в самом подходе к манипуляции энергией. Принц остался обезображенным калекой. Теперь нас открыто обвиняют в диверсии. Мол, нарочно прислали шарлатана, дабы добить принца и ослабить правящий дом.

В кабинете повисла тягостная тишина. Император отложил бумаги.

— Нас выставляют варварами и подлецами, — продолжил Прозоровский, и в его голосе змеиной злобой звякнула обида за униженную честь империи. Слишком унизительным вышел скандал. Слишком гремят обвинения. Они-то ответят, как и всегда, но осадочек…

Первым нарушил молчание Щербатов. Его голос был тих, холоден и лишён эмоций.

— Лечецы — это общемировая проблема, Ваше Величество, — начал он. — Во многих странах их держат в резервациях, словно диких зверей. В Кхайтане используют как орудие в дворцовых интригах. На Западе их боятся и сжигают на кострах. А что творят с ними на африканском континенте, и говорить не стоит. Мы же взяли на себя смелость систематизировать их, попытаться поставить себе на службу. Теперь любая их оплошность в любой точке мира бьёт и по нашей репутации. Точнее, именно так это пытаются выставить, преувеличивая каждый инцидент до вселенских масштабов.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Уничтожить их мы не можем, — Щербатов говорил спокойно, словно читал летопись.

— Вариант геноцида даже не рассматривается, — как бы в пустоту бросил Александр.

Проблема льчецов была еще до его рождения, но даже тогда вариант с уничтожением части населения не рассматривался ни на каком уровне.

— Но и игнорировать ярость толпы мы не можем, — кивнул князь. — Ответ, как мне представляется, возможен лишь один — медленная, тонкая интеграция. Не силой, не принуждением, а... изменением сознания масс. Чтобы люд не сожрал их, он должен увидеть в них не чудовищ, а... трагических героев. Требующих не страха, а защиты.

Прозоровский усмехнулся, но его усмешка была ядовитой.

— И ваше предложение, князь? Снова сказки для черни?

— Моё предложение — создать образ, — Щербатов ответил спокойно, не удостоив его взглядом. — Образ благородного страдальца, сильного, но несчастного, своего, но изгоя. И сериал — вот идеальный инструмент. «один из» точно. Мы можем показать его «трагическую судьбу» крупным планом. Заставить зрителя сопереживать. Жалеть. Хотеть... защитить.

Император, до того молча слушавший, медленно кивнул. В его глазах вспыхнула искра понимания.

— Верно, — сказал он. — Нужно сделать так, чтобы зрителю захотелось встать на его сторону. Почувствовать себя благородным защитником. Трудно ненавидеть то, что вызывает симпатию. Нужно сделать всё, чтобы ненависть к ним казалась низкой, нелепо и смешной. По крайней мере, будем работать в этом направлении. Хорошо. Курируйте лично. Любые ресурсы. Любые полномочия в рамках задачи.

Щербатов лишь чуть склонил голову, принимая приказ.

~*~*~

Тяжелая дверь кабинета мягко захлопнулась, поглотив безупречный силуэт Дмитрия Ефремовича Щербатова. Воздух, только что звеневший холодными аргументами и стратегиями, вдруг сгустился, стал вязким и горьким, как дым. Присутствие третьего человека в кабинете больше не сдерживало бурю, копившуюся в князе Константине Викторовиче Прозоровском.

Император молча наблюдал, как его старый друг, отбросив всю придворную сдержанность, резко поднялся с кресла. Лицо Прозоровского исказила чистая, неподдельная ярость. Он молча прошел к потайному шкафу с баром, с силой выдернул пробку из хрустального графина и с глухим стуком поставил на мраморную столешницу два бокала. Золотистая жидкость плеснулась внутрь, грозя перелиться через край. Одну из рюмок он грубо поставил перед императором, вторую сжал в своей дрожащей от гнева руке.

— Этот выскочка! Этот франт! — его голос был хриплым шепотом, в котором скрежетали сорванные с цепи годы ненависти. — Он хочет сделать из моего внука посмешище в этом балагане! Ради своих бредовых убеждений! Чувство вины в нем взыграло, вот что! Сам натворил чистое безумие, а теперь пытается исправить! Удавил бы, ей-богу!

Император принял бокал, не меняя выражения лица. Лишь в уголках его глаз запряталась едва заметная, усталая насмешка.

— Успокойся, старый, — произнес он тихо, и в этих словах вдруг проступила та простота, что бывает только между людьми, делившими и хлеб, и, как говорится, пулю.

— Тринадцать лет назад он не отдал мне мальчика! — Прозоровский, вернувшись в кресло, ударил кулаком по подлокотнику. — Ты же помнишь! Я ведь просил! Я бы не бросил внука, вырастил бы его мужчиной, но он упёрся! Убедил Анну! Это ж надо было воспитать такую дуру! Она ему, твое благородие, поверила! И тогда поверила, и сейчас верит, курица. Пороть ее надо было! Пороть! Или сразу в монастырь сдать, чтобы Род не позорила. Думаешь, я не понимаю, что она собственного ребенка испугалась? Понимаю. Мать ее в гробу бы перевернулась, узнай та, что из Аньки выросло. Сдать мальчишку в эту проклятую Обитель, словно вещь, от которой нужно избавиться! А теперь... Он пытается замолить свою вину этим цирком!

Он сделал большой глоток, глаза его горели.

— Моему внуку нужно положение, которого его лишили, а не... игрушки! Протащить его по всем этим мирам фигляров, что может быть унизительнее? Чтобы все тыкали в него пальцами, насмехались! Тринадцать лет... И за тринадцать лет ада он отплатит сыну фиглярством? Хотя нет, мой внук будет обслуживать этих шутов! Кон-суль-ти-ро-вать, — последнее слово глава разведки буквально выплюнул. — И ведь зятек уверен, что поступает верно!

Император наблюдал за бурей даже с некоторым интересом. Любопытственно ему было, а как бы отреагировали его, князя, подчиненные, узнай они, каким бывает всегда собранный и невероятно умный Сведец.

Император молча выслушал эту тираду, его взгляд был устремлен в окно, на залитый солнцем парк.

— Твоя ярость понятна, — наконец сказал он, оборачиваясь. — Но направь ее в дело. Не против зятя. Ради внука.

Прозоровский замер, вслушиваясь. Гнев в его глазах начал уступать место напряженному вниманию.

— Ты же понимаешь, что иногда Уложения идут против нас, — продолжил государь, делая небольшой глоток. — Твоя дочь — часть его семьи, поэтому просто забрать ребенка ты не мог. Да и я бы не позволил такое нарушение всех традиций. Что было, то прошло. Но ты можешь исправить настоящее и будущее. Или хотя бы проследить, чтобы все было в рамках.

Он поставил бокал и посмотрел Прозоровскому прямо в глаза.

— Обеспечь его безопасность лично. Приставь к съемочной группе своего человека, если тебе так спокойнее будет. Самого надежного. Назови это... контролем за государственной тайной. Или контролем за самим Щербатовым, если хочешь. У тебя будут все официальные полномочия.

Ярость на лице Прозоровского окончательно сменилась холодной, расчетливой решимостью. Он выпрямился в кресле, его пальцы перестали дрожать, сжав подлокотник уже не в бессилии, а в готовности к действию. Он кивнул, коротко и четко, принимая предложение как боевую задачу.

— У меня есть подходящий человек. Он обеспечит контроль. И безопасность.

~*~*~

Вечерний сумрак окутал кабинет князя Щербатова, словно бархатное покрывало, скрывая мир за окнами. Лишь мерцающий свет камина и матовый отблеск лампы, укрытой мягким абажуром, бросали теплые всполохи на полированную столешницу, где покоился неполный графин коньяка и два бокала. Воздух был пропитан густым ароматом дубовых поленьев, кожаных кресел и старинных книг — запахом власти и уединения.

Князь Дмитрий Щербатов, председатель Имперского Комитета по Стратегическим Проектам и Союзам, сидел в своем кресле, погруженный в раздумья. Его пальцы медленно крутили бокал, наблюдая, как янтарная жидкость играет в свете огня.

— Ты не понял меня, Валер, — произнес он тихо, с усталой ноткой в голосе. — Я не намерен вытаскивать его на свет божий. Лишь... дать ему немного комфорта. Денег. Я слишком хорошо знаю, каково ему там. Это будет куда безопаснее, чем та безвестность, в которую я его погрузил.

Его собеседник, князь Лопухин, старинный друг и соратник, смотрел на него с тревогой и недоумением.

— Дмитрий, ты хочешь бросить его под град папарацци и осуждение общества? Там свои законы, свои правила. Слышишь себя? Ты говоришь о нем как о стратегическом ресурсе, которому нужно дать время перегруппироваться, а не о своем сыне!

Щербатов внезапно поднял голову, и в его холодных глазах вспыхнула боль, обнаженная и неприкрытая.

— А чем он был для меня все эти годы, Валер? Ресурсом? Единицей в уравнении рисков? Да, именно так! Иначе я бы сгорел от стыда и горя!

Тяжело откинувшись на спинку кресла, он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть воспоминания.

— Я превратил его жизнь в переменную в своих расчетах, чтобы иметь силы просыпаться по утрам. Смотрю на своих других сыновей и не могу не сравнивать. Постоянно думаю, что не дал ему того, что должен был по праву крови.

Лопухин молчал, глядя на него с печалью и пониманием.

— Он твой сын, Дима. Мальчик, которого мы с тобой...

— Которого мы спасли, — резко перебил Щербатов, его голос был надтреснут, но спокоен. — Ценой его будущего. Ценой его имени. Ценой того, что его мать не может уснуть без снотворного. Я знаю эту цену, Валер. Пересчитываю ее каждую ночь.

Сделав глоток коньяка, он задумчиво смотрел на огонь.

— Сейчас у меня есть шанс что-то исправить. Не вернуть — но изменить. Этот сериал... Для Канцелярии — средство контроля. Для меня же... это единственный способ дать ему хоть что-то. Достойную, хорошо оплачиваемую работу. Деньги — больше, чем он имеет сейчас. Он будет под присмотром, но не в клетке. На виду, но под защитой этого... проекта. И, возможно... возможно, однажды я смогу подойти к нему и... попытаться сказать. Что-то.

Лопухин молча покачал головой, но уже не с осуждением, а с грустью.

— Он будет тебя ненавидеть. Когда узнает, что это ты все устроил.

Щербатов усмехнулся — коротко и горестно.

— Он и так меня ненавидит, я уверен. И имеет на это полное право. Я не ищу прощения. Искаю... снижения ущерба. Для него. И для империи, которой он, сам того не ведая, служит. Пусть лучше ненавидит меня живым, чем станет очередной безымянной жертвой в отчете о «несчастном случае» в квартальной сводке ИКБ.

Он допил коньяк и с тихим, но твердым стуком поставил бокал на стол.

— Предложение уже внесено. Император одобрил. Канцелярия Просвещения обратилась в Обитель. Они просят лучшего. Им дадут его. Деяна Завидова.

Произнесенное имя — настоящее имя сына — отозвалось в его сердце болью, словно старая рана.

— Они ждут дисциплинированного консультанта... А он еще молод.

— Но, говорят, весьма успешен в своем деле. Не справится... придумаю что-нибудь еще. Мой секретарь уже подготовил для него апартаменты рядом с павильонами.

Тишина в кабинете стала тяжелой, нарушаемая лишь треском огня. Два старых друга сидели молча, каждый со своей ношей — один с виной отца, другой с грузом соучастия.

Глава 6 (юморная)

А.П.: это глава - минутка юмора, если бы автор умела в юмор... и если бы писала юмор, но у меня все запорно-серьезно. Это глава о том, как могли бы развиваться события, если бы в Обители не было новых лиц, а только свои. Сегодня будет еще глава, которая серьезная. Эту можно не читать, на сюжет не влияет никак.

Глава 6 (если бы авторша умела в юмор)

Последняя искра на контакте шипнула и погасла. Чёрт. Снова. Я уже и заклинанием пробовал, и ключом по корпусу постучать — этот упырь аркано-инфузор наотрез отказывался жить. Пахло палёной изоляцией и моим собственным разочарованием. Ещё пару часов возни, и я бы, кажется, начал уговаривать его по-хорошему, пообещав вечную память и регулярную полировку.

— Брат Деян! Вы даже технику лечите! — с благоговением прошептал где-то сзади Васенька.

— Это не лечение, Васенька, — буркнул я, вытирая о халат закопчённые пальцы. — Это экзорцизм. Прибор одержим злым духом по имени «Сгоревшая Обмотка». Сейчас мы его… А-а-а!

Инфузор плюнул в меня последней струйкой едкого дыма прямо в лицо. Я отшатнулся, споткнулся о ящик с деталями и едва не рухнул на пол. Великолепно. Просто великолепно. День только начался, а я уже проиграл войну неодушевлённому предмету.

И тут я увидел их. Отец Захар, пригнувшись, как диверсант на минном поле, пробирался ко мне между столами, заваленными хламом. А за ним семенил Васенька, таща какой-то ящик с дурацкой надписью «Осторожно, эмоции!». На лице Захара было написано выражение, обычно предвещающее либо визит высокого начальства, либо необходимость срочно оправдываться за недостачу казённого имущества.

— Брат Деян! — отец Захар выдохнул, словно пробежал отсюда до Владимира и обратно без передыху. — Мне бы твои руки… и твоё отсутствие на ближайший месяц!

Я устало потёр переносицу, оставляя сажу на лице.

— Отец Захар, если вы предлагаете мне ампутацию как способ отпуска — я подумаю. Но только если сразу все четыре конечности.

— Тебя ждёт великая миссия! — он вытащил из-за пазухи идеально чистый, пахнущий дорогой бумагой конверт с золочёной печатью. — Тебя призвали… в мир искусства!

Я снял защитные очки.

— Искусства? Это что, новый код болезни? Типа «искусство кровотечения» или «искусство отравления испарениями»?

— В КИНО! — не выдержал Васенька, подпрыгивая на месте. — ВАС ПРИГЛАСИЛИ В КИНО! БУДЕТЕ ЗВЕЗДОЙ!

Я медленно повернулся к нему.

— Васенька, повтори, пожалуйста. У меня от дыма в ушах звенит. Мне показалось, ты сказал «кино».

— Да! — обрадовался Захар, будто я произнёс волшебное слово. — Консультантом! Будешь учить актёров… э… как быть льчецом!

Я посмотрел на свой дымящийся, мёртвый инфузор. Потом на сияющее лицо Васеньки. Потом на озабоченное лицо Захара. Мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое. То ли я окончательно того, то ли мобили не едут.

— Понял, — сказал я наконец. — То есть я должен бросить реальных пациентов, которые реально умирают, чтобы учить здоровых людей притворяться мнимо умирающими? Логично, как все в моей жизни.

Слово «логично» с чего-то заставило Васеньку вздрогнуть от восторга.

Спасение пришло с неожиданной стороны. С угла, где на бочке с реактивами сидел Ефим, дочитав свою газету, раздался спокойный голос:

— В отделе кадров больших артелей это называют «горизонтальным ростом». Ты не вниз по карьере, ты вбок. В параллельную реальность.

— А зарплата тоже уйдёт в параллельную реальность? — уточнил я. — Или она останется в нашей, вполне осязаемой?

— Будет и зарплата! И премиальные! — поспешил заверить отец Захар. — И… э… возможность сфотографироваться с главным актёром!

Я схватился за сердце, изображая экжальтацию в последней степени, что приходилось наблюдать у некоторых дам в светских салонах.

— Отец Захар, остановитесь. Вы сейчас перешли все границы моего цинизма. Фотография? Это же моя детская мечта! Я ради этого и в льчецы пошёл!

Васенька, кажется, готов был расплакаться от счастья.

— Я буду вашим ассистентом! Буду носить ваш контракт!

— Молодец, Васенька, — одобрил я. — Первое задание: узнай, дают ли там больничный за нервный срыв от общения с режиссёром.

Отец Захар, увидев, что я не рвусь в бой, но и не сопротивляюсь яростно, быстренько сунул мне в руку злополучный конверт.

— Вот инструкции! Выезд послезавтра! Ефим с тобой!

— Послезавтра? — попытался я найти хоть какую-то зацепку. — А нельзя попозже? У меня тут как раз на послезавтра запланирован сложный случай… выведение пятен с мантии…

Ефим спрыгнул с бочки и отряхнулся.

— Опозоришься перед империей. Поедешь с пятнами на мантии. Пойдём, подберём "звезде" парадный халат. Тот, что с дыркой от кислоты — смотрится брутально.

Они ушли, оставив меня наедине с дымящимися остатками моей гордости и профессионализма. Я пнул инфузор носком сапога.

— Слышал? Меня ждёт слава. А тебя ждёт свалка. Радуйся за меня.

Прибор безжизненно молчал. Я вздохнул, пошарил в кармане и нашёл мелкий, но ещё живой кристаллик.

— Ладно. Поеду. Может, хоть там научусь чинить тебя с первого раза. — Я крикнул в дверь: — Васенька! Иди сюда, потренируемся! Ты будешь моим восторженным фанатом!

Из коридора донёсся радостный визг.

- Главное, — пробормотал я себе под нос, — не перепутать и не начать консультировать актёров по настоящим болезням. А то все передохнут от реализма на первом же дубле.

Через мгновение Васенька влетел в мастерскую, сбивая с ног ящик с надписью «Осторожно, хрупкие иллюзии!».

— Я готов! — выпалил он, задыхаясь от восторга. — Я уже придумал, как буду отбивать вас от папарацци! Возьму с собой запасной скальпель! Для автографов!

— Идеально, — одобрил я. — Только автографы будем ставить не на фотографиях, а на больничных листах. Смотри, учись. — Я принял томный, страдальческий вид. — «О, великий Деян! Ваше мастерство вскрытия магических абсцессов вдохновило меня на жизнь!» Что отвечаю я?

Васенька задумался.

— «Спасибо, дорогой фанат. Держи мою использованную перчатку на память»?

— «От мигрени и направление на очищение ауры. Следующий!»

В этот момент в дверях снова возник отец Захар с огромным свитком в руках.

— Я тут составил памятку! — объявил он торжественно. — «Сто один способ вежливо отказать назойливой поклоннице, не нарушая имперского этикета и не вызывая магического возмездия». — Пункт первый, — зачитал он. — «Если особа женского пола попытается накинуть на вас венок из полевых цветов, вежливо объясните, что полевые цветы часто являются переносчиками спор пожирателя плоти №3. Предложите взамен продезинфицированный букет чертополоха».

— Отец Захар, — вежливо перебил я. — А что, если особа мужского пола попытается накинуть на меня венок из колючей проволоки?

Захар задумался, лихорадочно пролистывая свиток.

— Э-э… На этот случай… смотрите памятку «Действия при нападении сектантов из культа ужаса». Раздел Б, подпункт «Г».

— А можно просто применить базовое заклинание «Отстань, а то щас будет очень больно и знахарски точно»? — поинтересовался я.

— Ни в коем случае! — ужаснулся Захар. — В инструкции чётко сказано: «Избегать проявлений профессиональной деформации в светской беседе». Лучше уж просто убегите. Но изящно!

— Понял, — кивнул я. — Убегать изящно, с грацией. Запишу.

Тут в разговор вмешался Ефим, до сих пор молча наблюдавший за этим цирком.

— Не забудь про главное правило, Деян, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Если режиссёр скажет: «Сделайте больно, но чтобы было красиво», — не показывай ему свою рабочую папку с фотографиями последствий выброса Скверны. Они это не оценят.

— А что, у меня там очень эстетичные некрозы! — возразил я. — Один такой, с перламутровым отливом… Прямо как на полотнах великих мастеров!

— Они предпочитают… другой перламутр, — дипломатично заметил Ефим.

— Ладно, — сдался я. — Буду делать «больно красиво». То есть просто немножко нахмурю брови и изящно уроню капельку искусственной крови из флакончика. А если кто-то реально поранится на площадке — подойду и шепну на ухо: «Держись, брат. Твои страдания — это искусство». И пройду мимо.

— Вот! — обрадовался Захар. — Вот теперь ты понимаешь! Ты готов!

— О да, — вздохнул я, глядя на дымящийся инфузор. — Я готов к тому, что это будет самый странный и противоестественный опыт в моей жизни. Хуже, операции по извлечению провального паразита из желудка градоначальника во время бала.

— О-о-о! — завёл глаза к небу Васенька. — Вы тоже будете на балу?

— Нет, Васенька, — устало ответил я. — Меня, скорее всего, будут водить на поводке и показывать: «Смотрите, дети, это настоящий, живой лечец! Не кормите его с рук, он может укусить за руки, которыми вы ему аплодируете».

— А можно я буду водить поводок? — тут же спросил Васенька.

Я посмотрел на его сияющее лицо, на озабоченного Захара, на невозмутимого Ефима, на свой мёртвый инфузор.

«Главное, — подумал я, — выдержать этот абсурд с присущим мне достоинством и цинизмом. И ни в коем случае не начать наслаждаться этим. Хотя… чёрт. Интересно, они там хоть кофе нормальный варят?»

— Ладно, — сдался я окончательно. — Где мои семь печатей, инструкции и парадная роба с дыркой? Поехали покорять мир искусства. Надеюсь, у них там хорошая страховка. От нервных срывов консультантов.

Глава 6 (серьезная)

Глава 6

Холодный камень коридоров Обители вобрал в себя дневную прохладу. Я шёл на отчёт к нашему завхозу, доложиться о прибытии и выполнении очередного исцеления в местной лекарне, прислушиваясь к собственным шагам, к остаточной дрожи в руках после сложного вызова. Пальцы пахли железом, что на самом деле лишь простой, как лом, миазмоцид. Больше, если задумываться о вреде, опасности нёс почти неощутимый выжигатель, что не имел такого едкого аромата, да и не чувствовался сначала. Это потом, с накоплением в крови раствора выжигателя, какую его разновидность ни возьми из альманаха алхимиков, сделает из кожи рук тонкий пергамент, сухой и хрупкий. Зато сейчас можно сделать вид, что руки сегодня я этой дрянью не обрабатывал. Мысли медленно и лениво перетекали одна в другую: горячая вода, чистая одежда, тишина кельи. Сон. Да, сон, тот самый, которого очень не хватало. Ноги в тяжёлых ботинках на твёрдой подошве тоже намекали, что хотят лечь. Ещё когда шёл по внутреннему двору в основное здание, смирился, что обойдусь без ужина. Хороший душ, полчаса в одном из источников, чистая одежда и родная, такая бесценная подушка.

За такими рассуждениями я далеко не сразу обратил внимание на некую странность. Да, вечер был уже поздний, и голосов детей со стороны «люлькиной» части этого «города в городе», естественно, слышно не было, но ведь и молодых ещё «послушников и послушниц», что вечно бегали с поручениями от монахов или святых отцов, тоже нигде не наблюдалось... Как и «взрослых» обитателей Обители, если подумать. А они должны быть, ведь Обитель никогда не спит. Кто-то всё равно оставался и работал, кто-то учился, потому что в тишине ночи это выходило лучше, кто-то проходил лечение, а кто-то отбывал трудовую повинность за очередной проё... э-э... проступок, да. А вот сейчас было тихо, будто не в самом большом и многоконфессиональном монастыре страны нахожусь, а...

Мозг, заторможенный усталостью, наконец щёлкнул узнаванием столь пустынного пейзажа.

Чиновник. Столичный. Не наш.

Шелест интуиции пока молчал, но это ни о чём не говорило.

Я не замедлил шаг. Не изменил выражения лица. Я просто... Плечи ссутулились ровно настолько, чтобы выдать хроническую усталость, но не слабость. Взгляд потух, уставясь в точку на полу в трёх шагах впереди. Руки, только что работавшие с ювелирной точностью, затряслись... э-м-м... выразительнее. Чтобы вот ровно настолько, дабы было заметно моё состояние, но чтобы не смотрелось же откровенной болезнью. И да, плечи чуть приподнялись, скрывая, как вечно ругались наставники, «породистый разворот плеч». Идеальный образ измождённого, затравленного льчеца, каким меня и хотят сейчас видеть в рабочей келье Захара.

Дверь в кабинет отца Захара оказалась приоткрыта. Жёлтый свет лампы падал узкой полосой на каменную плиту пола. Внутри было тесно от стеллажей, доверху забитых папками. Воздух стоял спёртый, пропитанный пылью и чернилами.

Отец Захар, собранный и отрешённый, как просветлённый буддист и очень занятый чин из мелких сразу, сидел за столом. Он не поднял глаз, когда я замер на пороге. Его пальцы медленно перелистывали листы какого-то отчёта. Я привычно выпрямил спину, закинул руки на поясницу, сцепляя ладони за предплечья. Не армейская стойка, о нет, но заученная лучше любой иной роли. Это в миру у меня вечно ничего не выходит в театре танцев обычаев, неозвученных, но почему-то очевидных всем, кроме меня, правил с устоями, а вот эту роль я знаю лучше прочих. Любимая роль всех, кто в Обители обрёл дом и смысл.

Я лихорадочно просеивал последние дни в поисках провинности. Недостача медикаментов? Жалоба от пациента? Новый Провал, на который бросят первыми нас? Ещё какая повинность, что повесят на Обитель?

Мысли сии были бессмыслены и не мешали охватить весь кабинет, сравнительно небольшой, но с большим в высоту и узким по ширине арочным окном.

Трое. И ждали меня, разумеется. Нет, я не настолько ещё уверился в собственной неотразимости, дабы полагать, что без меня весь мир остановится, но слишком уж внимательный взгляд бросило новое лицо, стоило показаться в дверном проёме.

Первым отметился Ефим в сознании, после собранного и безэмоционального отца Захара, разумеется. То был невысокий, едва полноватый мужчина с не слишком густой шевелюрой, разменявший четвёртый десяток лет. Он имел всегда опрятный вид и самое добродушное выражение лица, какое мне доводилось встречать. Главной его особенностью был не стиль в одежде всех оттенков коричневого, от песочных до тёмных, ближе к чёрному. И даже не вежливость, которой стоило бы поучиться почти любому аристократу. И уж, конечно, не его дар ментального мага, мозгокрутость его была как раз средней, по их градации. Главным, на мой взгляд, в Панове Ефиме Геннадьевиче было его феноменальное спокойствие, всегда и везде, со всеми и наедине с собой он был абсолютно, до невменяемости, спокоен. Я восторгался этой его особенностью ещё с отрочества. И завидовал. И учился у него, но научиться тонкому искусству самообладания мне было не суждено. Я лишь жалкий копиист рядом с мастером, не более.

Так вот, одно присутствие Ефима, или как мелкие его называли «дядя Фима», говорило, что вещи можно и не разбирать. Дело в том, что в короткие командировки, как и выезды, льчецов из Обители отпускали, тут вопросов не было, но если поездка и работа предстояла долгая, на несколько недель, месяцев или даже лет, то к сильным из нас приставляли Попечителя (или Надзирателя, если угодно) ментального мага, что и должен будет усмирить льчеца... или его упокоить, если тот всбесится. Такие поездки именовались миссиями в «миру» и могли означать что угодно, от обучения мелкого льчеца, что в силу разных обстоятельств не попал в Обитель, до врачевания магов в зоне катастрофы, вроде производственной аварии.

Если Ефим здесь, то мне предстояло длительное пребывание в миру, среди обычных людей. А там о нас, слепцах, совершенно определённые убеждения ходят. И основное из них Обитель всецело поддерживает, как и любая структура, что имеет длительную историю. «Льчецы из Обители — сломленные, но покорные звери», так, если кратко, можно отозвать это главное заблуждение магов, а через них и простых людей.

Когда уж это началось, никто из обитателей Обители не скажет, но в какой-то момент все окружающие, что наши, что забугорные, оказались свято убеждены, что прошедший «полное», а оттого «тайное» обучение в Обители лечец — это покорная, лишенная желаний, не думающая машина, наподобие манекена в ателье, только дышит и на вопросы отвечать годная. И обязательным атрибутом такой машины был надзиратель. Без него лечец еще походил на человека, но стоило в поле зрения оказаться ментальному магу, как лечец терял волю к жизни. Этот миф отлично работал на репутацию Обители и скрывал наши тайны (а у кого их нет?) лучше любой иной маскировки. Люди сами навыдумывали и оправдали кучу ужасов. И даже свидетельства моих знакомых работали на этот образ, ибо если рядом был Ефим, то ни у кого, даже у Токмакова, не возникало сомнений, что я под влиянием «тайного воспитания», читай пыток и ломания личности. Если рядом надзиратель, то меня и допрашивать не станут, ибо бессмысленно это.

Ну и последним лицом в кабинете был Он, чиновник среднего класса, явно если не из столичных, то из богатого города. Об этом говорила и его одежда: слишком качественная ткань, слишком хорошо сидит, а значит индивидуальный крой, да и чистое длинное пальто из шерсти выдавало в нем владельца собственного автомобиля (или просто мобиля), что много. Этому человеку было чем гордиться, но вот гордости, когда хочется чуть раздуться от важности собственных свершений, в нем и не было. Для него его же положение было нормой, как удобная обувь или идеально сшитый сюртук. А вот это уже наталкивало на определенные выводы...

А еще... Я был почти уверен, что он... боялся этого места, боялся Обители...

Отец Захар отложил бумагу. Наконец взгляд его скользнул по мне, по запачканному кровью и грязью тяжелому плащу с символом Обители (схематичный набросок белых стен).

— Завидов, — голос Захара прозвучал чуть неестественно громко. Он был собран. — Это господин Петров Вениамин Адамович из Канцелярии Просвещения.

Официально Канцелярия Просвещения называлась Имперской, но из-за созвучия с ИКБ ее либо не сокращали вовсе, либо называли КП или РКП, то есть Российской. Канцелярия эта отвечала за образование и общественную жизнь, точнее, кроме образования она же выражала и мнение высшей аристократии во главе с императором. Хочешь стать писателем? Станешь, может быть, но без одобрения данной Канцелярии истинной популярности тебе не видать как своих ушей. Любой репетитор имеет аккредитацию на работу от данной структуры и... Я не понимал, что здесь забыл данный чин.

Лицо мое, впрочем, не выразило ничего от этого представления. Мы, обработанные льчецы, ,что еще и мерли (согласно слухам) от такой подготовки как мухи, вежливости и прочим тонкостям не обучены, точнее не приучены это важество проявлять, если рядом ментальный маг. Я так и остался стоять, даже не взглянув на новое лицо.

Петров лениво поднял руку, явно поняв, что общаться со мной не стоит, ибо как "не пойму", останавливая Захара.

— Не трудитесь, отец Захар. Я ознакомлен... со спецификой вашего учреждения. — Его голос был гладким, как отполированный камень.

Он снова посмотрел на меня. Его лицо не выражало ничего, не было на нем любопытства, отвращения или страха перед знаменитой в определенных кругах ломкой, которой и подвергались-то не все льчецы, а только "самые сильные и опасные", к коим, как ясно, относился и я. Это было понятно еще при поступлении в Обитель. И родичей моих просвятили, что стану я "особым" воспитанником. Те согласились и даже документ о том подписали.

Интересная все же реакция у этого... Петрова.

— Продолжайте, как вам удобнее, — разрешил он отцу Захару.

Тот кивнул и даже благодарно глянул на гостя, всем лицом «не слишком заметно» выражая признательность за понимание ситуации. Развернулся ко мне, с его лица ушла доброжелательность, став суровым и надменно-благородным. Я был почти уверен, что дело тут в тех развлекательных варьете, что отец Захар любил посматривать. Ну почему все люди умеют играть, а у меня почти никогда не выходит?!

— Завидов, поручение закончил? Подтверждение от целителя получил? Или как в прошлый раз? — его голос опасно снизился, а глаза сузились. Не знал бы, то решил, что меня сейчас пристрелят, если я без бумажки вернулся.

Я молча достал из внутреннего кармана рабочего пальто тот самый конверт, а в нем бланк на помощь именно меня, уже вскрытый. Действовал медленно, чуть заторможено, как человек на изломе. Протянул его на стол, тут же сделав шаг назад, бессловесно показывая, что важно сохранять дистанцию между собой и обычными людьми. Меня к этому приучили, и иначе я просто не могу.

Отец Захар достал из помятого конверта бланк, пробежался глазами, показывая, что без проверки я даже чихаю по расписанию. Встал, обошел стол. Из-за чего я был вынужден сделать еще два шага назад и вбок, сохраняя дистанцию между всеми «живыми» в комнате. Мужчина быстро нашел одну из толстых папок без подписи или иных значков.

Я смотрел в пол, но не себе под ноги, а куда-то в сторону стола. И буквально каждой порой ощущал внимание чина Канцелярии. Нет, он не смотрел на меня с восторгом или любопытством. Его внимание вообще было незаметно и нарушено эмоциями, но я же лечец. Я это просто вижу, чувствую и понимаю, как человек понимает, откуда ему в лицо дует ветер.

— Материал… То есть, брат Деян только что вернулся со срочного вызова, — пояснил отец Захар посетителю, возвращаясь на свое место. — Критический случай на Аркано-литейном…

Голос был ровным, безжизненным, лишённым всяких интонаций. Голос человека, зачитывающего протокол. Он положил на стол новый конверт. И лишь после его разрешительного кивка я снова подошел и взял документ.

— Поступило распоряжение из Канцелярии Просвещения.

Бумага была непривычно плотной, дорогой. Императорская печать из тёмно-красного воска была оттиснута чётко и глубоко. Под пальцами шершавился герб.

— На тебя возложена новая задача, — его фраза повисла в воздухе, не требуя ответа.

Я вскрыл конверт. Внутри — несколько листов с сухим, казённым текстом. Глаза выхватывали обрывки фраз: «…направляется для консультационной поддержки…», «…является ресурсом…», «…подлежит откомандированию…», «…в целях повышения лояльности населения к институту льчецов…».

Слова были пустыми и тяжёлыми, как и любой канцелярит. Они не объясняли, они констатировали. Я был не человек. Я был ресурсом. Мной распоряжались.

Я поднял глаза. Отец Захар ждал, его лицо было каменной маской.

— Каковы параметры задачи? — мой собственный голос прозвучал глухо и отчуждённо, будто доносился из другого конца коридора.

— Срок — на время производства картины. Точка прибывания — столичная кинематографическая студия. Ответственный за тебя на месте — брат Ефим. Он обеспечит твоё сопряжение с новыми условиями и доложит о выполнении.

Взгляд скользнул вглубь кабинета, в угол, где утопал в тенях Ефим. Он стоял неподвижно, его присутствие было ощутимым и неоспоримым. Он встретил мой взгляд и медленно, почти незаметно кивнул. Как надзиратель. Как живое подтверждение того, что это — не просьба и не предложение. Это — приказ. Даже не так, Приказ. Таким людям в таких кабинетах не отказывают. Да и мысли такой даже не возникло.

Я положил распоряжение на край стола.

— Понял.

— Выезжаете послезавтра.

Петров снова поднял руку. Он смотрел мне в лицо, не только в глаза, а как бы захватывая образ в целом. Любопытно.

— Вам точно ясна суть задачи, Завидов? - его вопрос, вроде бы лишенный эмоций, прозвучал несколько странно, как по мне. - Вы — материал, необходимый для работы ценных специалистов. Ваша задача — быть податливым, покорным. Вам будут указывать — вы будете выполнять. Ваше мнение, ваш опыт, ваши... шрамы... — он бросает короткий, оценивающий взгляд на мои руки, — интересуют нас только в контексте их демонстрации в нужном ракурсе и в нужное время. И, конечно же, вы не должны представлять угрозы для людей. Держите свои... способности при себе. Вы — функция. Уяснили?

— Так точно. Уяснил. — голос мой так и остался обезличенным.

На какую реакцию была направлена данная тирада, я так и не понял. Понятно, что раз аж из Канцелярии выписали льчеца, то поведение мое должно быть максимально покорным, читай, безопасным для магов. Вообще, еще в детстве отметил эту странность... То ли маги из-за своей невозможности видеть тонкую магию такие, то ли еще по какой причине, но мнительны они часом до паранойи. А уж актеры, наверное, и поболее будут этому недугу подвержены. Я бы не удивился, если бы на меня намордник захотели надеть, для собственного спокойствия. Уж слишком страшные байки про льчецов ходили.

Им, людям занятым, надо фильм снимать, а не экзальтированных барышень по больницам с припадками отправлять. Буду тише воды, куда деваться-то?

И в паузу, пока чин меня рассматривал, Ефим шагнул из тени, как на сцену вышел, честное слово. Ну почему я так не могу?!

— Господин Петров, будьте уверены, объект будет полностью контролироваться. Все протоколы соблюдены. Его пребывание пройдет в штатном режиме. — голос Ефима стал ровным, казённым и глубоко убежденным в верности сказанного. Я был согласен. Обители не нужны скандалы.

Захар бросил на стол тяжёлый железный ключ, потому как Петров с чего-то молчал, лишь медленно кивнул, рассматривая то меня, то Ефима. И нет, в его взгляде не было и намека на враждебность, но... Кажется, ему не понравился Ефим с первого взгляда, что почти поражало, если правдиво говорить.

— Тебе выделен казённый комплект одежды. Приведи себя в порядок. Ты будешь представлять не себя, а всю Обитель. — отец Захар смотрел внимательно, будто если дёрнусь, он пустит пулю мне в лоб.

Веки чуть дрогнули, показывая нашему завхозу, что не совсем дурак и в намёки могу, и даже понимаю их иногда.

Ключ был холодным в моей ладони. Новый грим для старой роли.

Я развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

Они хотят функцию? Они получат функцию, чего уж... Не в первый раз. Да и нельзя иначе с пугливыми магами.

Глава 7

Глава 7

Сумерки сгущались, вязкие и тяжёлые, почти уже переходя в такую же тяжёлую вуаль ночи. Они окрашивали белые стены Обители Льчецов в грязно-свинцовый оттенок, предавая этому легендарному месту ещё более пугающий флер. Узкие, похожие на бойницы, редкие оконца в её стенах поглощали последний свет дня. Воздух был холодным. Он впивался в лёгкие лезвием, неся странные ароматы, то ли едкого дыма, а может и леса с дождем. Еще каких-то трав и стойкого духа, что вечно витал вокруг этого места, смесь неизвестных растворов, что, казалось, въелись в стены, и чего-то горького, слабого отголоска боли и неизвестной магии, наверное.

Массивные дубовые ворота одного из выходов с территории самого страшного монастыря, испещрённые железными накладками-оберегами, с глухим, но тихим стоном отворились, выпустив наружу единственную фигуру. Петров вышел, не оглядываясь, спиной к уходящей в мрак галерее, как и к месту в целом. Створки захлопнулись за его спиной с чётким звуком, отделяя один мир от другого. Его шаги, быстрые и чёткие, отстукивали по булыжной мостовой сухой, негромкий ритм, что не выдавал его истинного отношения, но выдавал напряжения. Он именно что спешил, но так, дабы даже самый внимательный наблюдатель со стен не заметил в этом бегства.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы добраться до внешнего кольца территории Обители. Именно здесь, пройдя то ли парк, то ли запущенный лесок, можно было рассмотреть некоторые признаки взаимодействия Обители с внешним миром Империи. Именно во внешнем кольце территории были мелкие домики для редких гостей, здесь были лавки, почта, несколько лекарен, травные и скромные едальни. Это место нельзя было назвать городом или деревней по той простой причине, что все эти сооружения не были собраны вместе, как в населённом пункте, а были разбросаны по всей территории немаленького пояса, что окружал Обитель. Именно к этим лавкам привозили из Владимира гостей Обители. Дальнейший путь до одних из ворот нужно было пройти пешком.

Вениамин Адамович знал, что где-то здесь, в поясе, спрятаны те самые зловещие дома, куда привозили новых одарённых слепцов. Это потом дети оказывались за белыми стенами настоящей Обители, но отказывались от них где-то здесь, во внешнем кольце территории.

Тринадцать лет назад куда-то сюда привезли его объект.

Впереди, наконец-то, показался его автомобиль. Служебный «Волхв». Солидный, тёмно-серый, напоминавший разъярённого и неповоротливого жука. Машина была безупречно чиста, но её матовый оттенок превращал мобиль в неприметную тень.

Он подошёл к водительской двери. Латунная ручка-скоба была обжигающе холодной даже сквозь лайку перчатки. Дверь открылась с увесистым щелчком надёжного механизма, без привычного шипения магии. Петров грузно опустился на водительское сиденье из плотной, шерстяной ткани. Потянул дверь на себя и медленно выдохнул. Тот же уверенный щелчок отсек мужчину от внешнего мира, от давящего молчания Обители.

Тишина салона была густой, почти осязаемой, как вата. Пахло натёртым воском деревянных украшательств и слабым озоноватым ароматом, исходящим от матовых стеклянных шаров приборной панели. Внутри них, в маслянистой жидкости, замерли светящиеся рунические символы и стрелки, будто разноцветные зрачки, наблюдающие за ним.

Он не завёл мотор сразу. Достал из внутреннего кармана пиджака не приписанный кристалл-коммуникатор, а личную «трубку». Устройство из тёмного, почти чёрного дерева и потёртой латуни. В рамку был вставлен небольшой, молочно-мутный кристалл, похожий на слепой глаз. Приложил большой палец к его холодной поверхности. Кристалл дрогнул, слабо вспыхнул изнутри тусклым желтоватым светом. Машинерия считала его магический ключ.

Затем его палец быстрыми движениями начал выводить в воздухе прямо над кристаллом сложную последовательность из трёх рун. Светящиеся знаки повисли в пространстве на мгновение, словно выжженные на сетчатке глаза, и были втянуты обратно в кристалл с тихим шипением.

В салоне раздался низкий, какой-то вибрационный гудок, больше ощущаемый костями, чем ушами. Связь установилась. Воцарилась ещё более гнетущая тишина выжидания.

— Подтверждаю, — голос Петрова в замкнутом пространстве прозвучал глухо, ровно, без предисловий и эмоций, будто читал доклад. — Всё именно так, как и предполагалось. Ситуация тяжёлая. Скорее всего, потребуется длительная помощь ментального мага. Возможно, не один курс.

В трубке на информацию было слышно лишь ровное дыхание и лёгкий, почти неуловимый фон — шипение магической пустоты, «звук абсолютного одиночества», как писал поэт.

— Всё настолько серьёзно? — спросил Голос. Он был искажённым, лишённым тембра и интонации, доносящимся из-под толстого слоя магических помех.

Петров отвёл взгляд, уставившись в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное, бледное и размытое лицо-маска. Он видел черноту в своих глазах.

— До утраты мотивационной части личности, — произнёс он, чуть растягивая слова, вгрызаясь в каждое. — Я не мастер ковыряться в душах. Но не уверен, что тут можно что-то сделать. Основа… выжжена.

Связь не прерывалась. На том конце молчали, обдумывая сказанное.

Петров сглотнул. В горле стоял ком. Его пальцы чуть сильнее сжали деревянный корпус трубки, ощущая шероховатости старого лака.

— Возможно… — он начал медленнее, тщательно подбирая слова, будто ступая по тонкому льду, — маг должен быть максимально незаметным. Потому что, по всем признакам, пациент исцеления не пожелает. Лечение должно быть без ведома самого объекта. Будет сопротивляться, мое личное мнение.

Озвучивать, что при таком раскладе будут трупы, и велика вероятность, что много, Петров не стал. С его точки зрения подобный вывод очевиден. Слишком... В его объекте наблюдения всё было слишком. Слишком высокий класс опасности, слишком сильный дар, слишком жёсткий вариант «воспитания» он прошёл. И это только по тем данным, что удалось выяснить, а ведь это не вся информация. Вениамин Адамович был уверен сейчас, особенно познакомившись с объектом лично, что полное досье объекта могло бы напугать.

Ещё большая пауза. Затем на том конце раздался резкий, сухой щелчок. Связь прервалась.

Свет внутри кристалла погас, оставив лишь мутную сферу. Петров медленно, будто его рука весила пуд, опустил трубку на пассажирское сиденье. Она легла на шершавую ткань с тихим стуком. Он сидел неподвижно, глядя на этот безжизненный предмет, чувствуя, как тишина салона начинает давить на виски, превращаясь в оглушительный звон.

Вдруг его плечи резко, непроизвольно дёрнулись от судорожного спазма, а по спине пробежали ледяные мурашки, вызванные отнюдь не холодом, а внезапным, обжигающим воспоминанием. Он споро, почти отшвыривая, убрал трубку в портфель, захлопнул замок с громким лязгом металла о металл замка.

Его рука рванула к замку зажигания. Вставил массивный хрустальный ключ, повернул. Под капотом проснулся «Сердцевик». Двигатель отозвался ровным, бархатистым, и вместе с тем неестественно глубоким гудением, которое отдавалось в салоне низкой вибрацией, похожей на рычание спящего зверя. Стрелки в стеклянных шарах на приборной панели ожили и плавно встали на нули, словно просыпаясь.

Его правая рука легла на массивный деревянно-металлический рычаг. Взгляд, хоть и несколько пустой, уставился в точку за лобовым стеклом, в наступающую темноту улицы, в огни редких фонарей. Но глубоко в глазах, на самом дне, за плёнкой контроля, промелькнула и погасла, оставив после себя лишь ледяной ожог в душе, одна-единственная мысль, сорвавшаяся с самого края сознания, чуждая и страшная:

«…а ведь я мог бы тоже быть здесь. За этими стенами. И сейчас кто-то другой садился бы в эту машину, чтобы отчитаться о моём безнадёжном состоянии».

Да, когда-то и в нём подозревали «проклятый» дар. Подозревали настолько, что он знал, где ему, возможно, предстояло жить и умереть. Обошлось, в нём проснулся иной дар. Но детский страх перед этим местом никуда не ушёл. В силу жизненного опыта и допуска к информации этот страх стал лишь шире и объёмнее. Он обрёл плоть из фактов и статистики.

Вениамин с силой, до боли в пальцах, выжал сцепление, включил первую передачу. «Волхв» тронулся с места плавно, его шины мягко зашуршали по булыжнику.

~*~*~

Лестница на склад скрипела под ногами с таким предательским грохотом, что казалось, будто я спускаюсь в самые недра древнего театра, а не в подвал Обители. Каждый скрип отдавался эхом в каменном мешке коридора, нарушая вековую тишину. Я всегда ненавидел этот спуск, он напоминал, что я — отвратный фигляр на подмостках театра жизни. Мне удавалось жить, а не играть. И это было печально. Воздух здесь был другим, густым и спертым, настоянным на вековой пыли, кисловатом запахе дубленой кожи, резковатой ноте нафталина и чем-то еще... неуловимыми нотами «удачных ролей», должно быть, здесь пахло. А у меня «удачными» выходили далеко не все миссии «в миру». За что бывало стыдно.

Брат Лука сидел в своем обычном кресле-троне, вырезанном из темного дерева, под слабым, почти театральным светом одинокой лампы с зеленым абажуром. Он не поднял головы на мой приход, его тонкие пальцы с ювелирной точностью орудовали иглой. Он втягивал в рваную ткань какого-то халата аккуратную, почти невидимую строчку, будто зашивая рану на костюме короля-неудачника. Он и сам выглядел как хранитель этих подмостков, вечный суфлер в тени кулис, покрытый пылью веков и знающий все тайны грядущих спектаклей.

Я кашлянул.

- Комплект представительский, — сказал я, продемонстрировав «ключ» от Захара, и мои слова прозвучали гулко, как первая реплика, брошенная со сцены в звенящую тишину зала перед началом действия, так же нелепо и натянуто. Опять. — Длительная командировка в миру, — сказал уже нормальным своим тоном, в очередной раз признав собственную бездарность на актерском поприще.

Он поднял на меня глаза. В их глубине не было удивления, лишь мгновенная острая оценка, как у режиссера, видящего актера перед ответственной ролью. Это понимание тут же утонуло за привычной маской усталого равнодушия. Он молча отложил работу, и игла, воткнутая в старую подушечку через ажурный наперсток, замерла, как стрелка компаса.

- Длительная и в миру… — он поднялся, и его кости хрустнули куда тише, чем ступеньки подо мной минутами ранее, но все равно слишком громко. — Значит, понадобится «чтоб не выделялся и не пугал обывателей». Роль второго плана. Стандартный протокол.

Я кашлянул еще раз, выразительно повертев ключом. На «стандартном» я был не так давно и едва не отдал душу, отстаивая права мелкого графеныша на старые артефакты семейки.

Брат Лука забрал ключ. Обычный, из потемневшей меди, недостаточно тонкий для какого-нибудь уличного замка, но достаточной для напольного сундука.

- Н-да, — аж чуть округлил глаза брат Лука. — Это ж куда ты собрался?

- Кино снимать будут, — ответил я, устраиваясь в кресле попроще и вытягивая, наконец, ноги. Снимать плащ я даже и не подумал. - В консультанты меня записали, по правдивости.

И вот тут брат Лука и показал мне, юнцу еще, что значит опыт. Он даже бровью не дернул на такую, скажем прямо, ошеломительную новость.

- Значит, «углубленный № 3», — поставил «диагноз» миссии брат Лука, направившись не к шкафам, как можно было бы решить, а к столу, где дымился чайник и стоял целый строй баночек-коробочек с крышками.

- Я бы посоветовал «полноценный № 6», если не «9», брат, — бросил я как бы в пустоту.

Ответом мне была пауза.

Я не видел, но слышал, как брат Лука взял чистую кружку, объемом равную небольшой кастрюльке, и принялся засыпать в нее из разных коробочек травы.

- Объясни? — приказно бросил он, явно чуть оху... удивившись моим уточнением протокола поведения.

- Это мои домыслы, — сказал я сразу, глядя в светлый потолок «секретного» склада Обители. Невольно захотелось улыбнуться, вспомнив, как я мечтал оказаться среди тех, кто достоин жить по каким-то «протоколам». Что ж... мечты сбываются.

- Не юли, Деян, — брат Лука протянул мне кружку с совершенно неописуемым ароматом. Тут были и травы, из которых я лично распознал только синюю ромашку, и ягоды вроде черной малины, и фрукты... Счастье есть. Определенно.

- Не нравится мне чиновник, коего прислали надзорить за мной. Есть в этом что-то...

Я повел рукой, пытаясь нащупать мысль, которая пробегала, пока этот Вениамин Адамович мне круг обязанностей диктовал.

- Думаешь, очередного засланца к нам закинули? — предположил очевидный вариант брат Лука.

- Нет. Не знаю... Или да...

Я не знал, как внятно описать свои ощущения, но Петров, если это его реальное имя, если и имел к чиновникам отношение, то весьма... опосредованное, да.

Нет, ну что может быть странного в напуганном клерке, пусть звания высокого, который впервые оказался в «страшной» Обители? Что может быть удивительного, если этот чин решил сразу поставить ненавистного льчеца на его место, показав, что всепрощением высокий чин не страдает и будет карать за любое нарушение? Это все было ожидаемо и привычно, но...

И тут меня как током ударило. Он не «ставил на место». Он проверял... мою реакцию на его слова. И опять, как оно часто бывает в моем бытии, нужной, ожидаемой и верной реакции, в глазах Петрова, я ему не дал. А такое почти всегда как-то нехорошо для меня заканчивалось.

Вот из-за таких ситуаций я и мечтаю научиться играть нормально, чтобы потом не страдать от чужих решений и выводов.

Брат Лука что-то рассмотрел на моем лице.

- Ладно. Внутренний голос... дело такое, его игнорировать не будем. Давай тогда уж сразу «полноценный 0».

Я удивленно на него посмотрел.

- Ноль? А не слишком ли?

- Не слишком, Деян. Если уж тебя в этом парне что-то царапает, то лучше перебдеть. Значит, так... к полудню завтра подходи, подберу тебе смены одежды, пару пар обуви и что там еще по списку нулевки надо, а пока...

Брат скрылся где-то в глубине стеллажей, а вернулся с тройкой самого «обычного» вида, что можно себе вообразить.

Пришлось вставать, скинуть плащ на спинку кресла и протягивать руки к вешалке. Аккуратно сложенный, нарочито безликий комплект. Брюки прямые, жилет и сюртук до середины бедра. Цвета пыльной слякоти после дождя. Ткань качественная, прочная, но крой был убогим, мешковатым, предназначенным для стирания индивидуальности. Это был костюм человека-миража, чье присутствие должно остаться незамеченным, но который есть.

Таких миллионы, простых служащих на низком жаловании.

Я надел сюртук, что при желании и в домах можно не снимать, слишком тонок. Ткань обвисла на мне почти мешком, но то была лишь иллюзия, плечи зрительно ушли куда-то вниз, рукава сделали руки толще, а кисти незаметнее. Мы оба обернулись к старому, почерневшему от времени трельяжу с потускневшим зеркалом, и в его мутной глубине я увидел не себя, а неудачного двойника, что живет по инерции предков и устоев. Чужого, ссутулившегося человека с пустыми, ничего не выражающими глазами.

Я механически поправил воротник, ощущая грубую ткань на шее, как ошейник.

- Идеально. Прямо «герой экрана». В таком и умирать не страшно. Сразу видно человека, который ничего не решает и ни на что не претендует.

Уголок рта брата дрогнул в краткой, едва заметной усмешке знатока. Это была его работа, создавать маски.

- Так и задумано. Чем незаметнее упаковка, тем меньше вопросов к содержимому. Тут важно подчеркнуть их собственные убеждения, а остальное люди сами дорисуют. Главное, не забывай сутулиться. И смотри под ноги. Уверенная походка — это монолог. А твоя роль — молчание.

- Знаю, — поморщился я.

Собственно, все знали эту мою проблему. Стоило лишь чуть забыться, как меня выдавало буквально все: взгляд (какой-то уверенный блеск, что бы это ни значило); жесты («принца у трона», что бы это ни было); осанка («десятков правящих поколений», что бы наставники ни подразумевали под этой формулировкой); тембр голоса («слишком уверенный для обычного человека», как пытались мне показать мастера в пении и дикции). И вот тогда со мной и другими случались разные недоразумения, последствия коих приходилось долго и упорно исправлять. Чего, признаться, терпеть не могу.

Меня учили, да, но я так и не понял, о чем именно они говорили, поэтому просто старался копировать чужие жесты и мимику, не добавляя ничего от себя. Просто копиист в искусстве жизни, а ведь хочется творить, хочется владеть ремеслом перевоплощения, чтобы перестать уже страдать от последствий собственного неверного поведения.

Брат был прав. Глядя в зеркало, уже чувствовал, как под тяжестью этой одежды мои плечи сами собой сгибаются, спина принимает привычную для «маленького человека» позу, а взгляд невольно ищет точку на земле. Я снял сюртук, старательно сложил, пытаясь придать этому тряпью хоть какую-то форму.

- Весь комплект будет в таком ключе, — усмехнулся брат Лука, уже делая какие-то пометки в маленьком блокноте.

- Спасибо, брат. Как всегда, безупречно, — отозвался я на его слова. Кружку осушил в три глотка, наслаждаясь теплом в желудке.

Его голос догнал меня, когда я уже почти ушел:

- С Богом. И… смотри, возвращайся в своём размере.

Я лишь поднял руку в немом ответном жесте, не оборачиваясь. Слова были лишними. Как же хорошо, когда есть дом.

Глава 8 часть 1

Глава 8

Часть 1

Утренний туман был не поэтической метафорой, а физической реальностью. Он клубился у подножия стен Обители, тяжелый, влажный, состоящий из мельчайших капель воды и остаточной магии ночных барьеров. Воздух обжигал лёгкие холодом и пах специфическим коктейлем: мокрый сланец, влажная земля, дым от сгоревших в печах целебных трав и едва уловимые ноты свежего хлеба, в Обители готовились к новому дню и завтраку.

Мы стояли треугольником. Я, Отец Захар и Ефим. Мы с Ефимом были полностью снаряжены на длительную миссию. И если пальто с тройкой Ефима выдавали в нем приказчика средней конторы, то вот мой наряд был куда примечательнее для обывателей. Начать стоит с достаточно потертых брюк, что были заправлены в высокие ботинки, сильно помятые, как у человека, что в постоянном движении. Светло-серая рубашка под самое горло, простой жилет без пряжек и украшений, если не считать пары маленьких кармашков. Короткий сюртук, такой же затертый, но еще добротный. Волосы, собранные в низкий хвост, и перчатки на руках. Ну а сверху на все это был наброшен «рабочий» плащ-пыльник с дополнительной накладкой на плечах и глубоким капюшоном, чтобы можно было скрыть большую часть лица. Темно-серая, почти черная ткань с эмблемой Обители на груди и на рукавах могла бы оттолкнуть, но не во Владимире.

И у меня, и у Ефима было по объемному саквояжу и сумке на длинном ремне.

Петров держался на почтительном расстоянии, хотя внимание его ощущалось почти физически, как энергощуп при диагностике. Вот как вышли за пределы стен, и как увидел меня в расстегнутом плаще, так и источал это самое внимание. Его поза пыталась казаться небрежной, но каждый мускул был напряжён. Сжатые челюстные мышцы, частота моргания явно ниже нормы была. Признаки сильного стресса или попытки тотального контроля, или проявление задавленного страха. Причина? Неясна. Угрозы от него не исходило, но... Нет, все равно странно он себя вёл.

Были у меня подозрения, что мы еще хлебнем от этого контролёра неприятностей. Нет, то был не шелест, а простая логика. Когда так активно что-то пытаются скрыть, обычно оно выливается в целый ворох проблем. А впрочем, сейчас я был благодушен, как тот кот, у которого и на кухне кормят, и с кошками сладилось.

Отец Захар был, как всегда, краток и сух. Его пальцы перебирали чётки из тёмного дерева не из набожности, а просто ритмичное движение, помогающее сосредоточиться. Его глаза смотрели куда-то мне за спину, оценивая что-то на стене.

— Итак, — начал он, обращаясь ко мне, но не глядя прямо. Голос низкий, без эмоций. — Задание ясно? Консультация. Никакой самодеятельности. Сделал — забыл.

Я кивнул, переводя взгляд на его потрескавшиеся, пропыленные сапоги. Подошва почти стёрта с внешней стороны. Характерно для постоянного стояния на одном месте с небольшим перевесом на правую ногу.

— Понял, — ответил я стандартно.

Захар мотнул головой в сторону Ефима. Тот шагнул вперёд бесшумно, его массивная фигура двигалась с неожиданной плавностью. Он был моим якорем, тем, кто убережёт от множества проблем, что, я уверен, будут. Его присутствие было таким же необходимым, как дыхание.

— Документы, — сказал Захар, протягивая Ефиму плотную свёртку-конверт для бумаг. — Маршрут, предписание, документы на обоих, разрешение на практику, контакты ближайших к городу храмов, где возможно получить помощь, если потребуется. В общем и целом, как всегда. Вы оба лучше меня знаете, как работать. При малейших реальных проблемах — кристалл мне, а не в Канцелярию. Понятно? Их проблемы нас не касаются.

Ефим молча взял конверт, длинными пальцами обследовал содержимое, явно выискивая самый главный документ.

— Где поводок? — спросил он просто и достаточно тихо, но я отметил краем глаза, что Вениамин Адамович услышал.

Наш завхоз сноровисто развернул свёртку и в одном из кармашков нашёл небольшую книжицу.

— Вот предписание о прикреплении. — Ефим принял её и убрал во внутренний карман жилета. — Так, а вот лист назначения стража и твой временный паспорт надзирателя.

Ещё два документа перешли во внутренний карман жилета, но теперь с другой стороны.

Его лицо, как обычно, представляло собой маску абсолютного, почти буддийского спокойствия. Эффективный протокол приёма-передачи. Без слов. Ефима тоже беспокоило наше «ответственное лицо».

— Так, — вот теперь завхоз обратил внимание на меня: — а твой ярлык где?

Я отодвинул полу плаща, затем и сюртука, демонстрируя, что мой ярлык при мне. В моей книжице, только чуть большего формата, чем документ ментального мага, на титульном листе значилось: «Реестровая карта льчеца №...». Этот документ вроде бы и не был паспортом Российской Империи, ибо нас, льчецов, в отдельный биологический вид всё ж таки пока не вносили, но чаще всего был важнее этого самого паспорта. Именно ярлык спасёт мне жизнь, если я окажусь в ситуации противостояния с властями, но рядом не будет Ефима или любого иного представителя Обители. Именно благодаря значимым там печатям о «лояльности» и «вменяемости» мне можно летать на самолётах и путешествовать без стража, если поездки короткие.

Лично я относился к ярлыку спокойно и не видел в нём какого-либо притеснения или угнетения, просто документ, просто данные, чтобы успокоить людей. Что поделать, мы живём в несовершенном мире, где люди бояться того, чего не понимают, а дар наш — одна сплошная тайна. А страх, он такой, толкает на не самые умные поступки. И бюрократия — один из моментов страха, как по мне. И злиться на людей за то, что они боятся, глупо. Это ж как злиться на погоду.

Но то я, другие же мои собратья относились к ярлыку крайне негативно, считая его чуть ли не материальным подтверждением нашего низкого положения.

Вот и Петров смотрел на обложку ярлыка как-то странно. И на меня тоже посмотрел странно.

— Деньги, — Захар протянул Ефиму следующий объект, игнорируя или и правда не замечая, как Вениамин оказался ближе. Потёртый кожаный кошель на шнурке, туго набитый монетами, оказался в руке Ефима. — Суточные. На еду, на мелкие расходы. Отчитаешься потом. По стандартной форме. Жалование получать будешь в банке по его ярлыку и поводку.

Ефим кивнул.

Петров, наблюдавший за этой процедурой со стороны, внезапно напрягся ещё сильнее. Я видел, как его плечи поднялись, а взгляд стал пристальным, почти горящим. Он смотрел на кошель, потом на меня, потом снова на кошель и на Ефима. На его лице читалась странная смесь недоумения и… возмущения? Признак сильного эмоционального всплеска. На что?

Он не выдержал и сделал шаг вперёд, его голос прозвучал резко:

— Ему... ему самому не дадите? — он указал на меня подбородком.

Захар медленно развернулся к нему. Одна седая бровь поползла вверх.

— А с чего бы? — его голос был спокоен, но в нём появилась стальная нить. — Брат Ефим несёт за него ответственность. Он и будет решать, что брату Деяну нужно, а что нет. У брата Деяна, — он подчеркнул каждое слово, — других задач хватает. Чтобы ещё и за монетами следить.

Петров замер. Его лицо стало маской из чистого, неподдельного шока, как по учебнику. Он смотрел то на меня, то на сам кошель, то снова на меня. Странная мимика для ответственного лица.

Он не видел, как Захар на секунду встретился со мной взглядом. В его взгляде не было приказа или надменности. Было там какое-то усталое и оттого глубокое понимание всего несовершенства мира. И что-то ещё… почти отеческое. Под этим взглядом, я почти услышал: «Ну, поехали, сынок. Выдержи. И возвращайся целым. Эти столичные крысы… с ними сложно».

Я ответил едва заметным кивком.

— Теперь по аптечке.

Ефим покорно скинул сумку с плеча. Внутри, кроме вещей, оказался приличный футляр, почти чемоданчик. Я подставил руки, чтобы Захару удобнее было рассматривать содержимое. И я, и Ефим знали о его больной спине. Ефим заговорил первым:

— Так, смотрим. У меня: реагент очищающий для поверхностей, успокоительные дымки на случай истерики у актрис, антидот универсальный — на всякий пожарный. — Он перевёл взгляд на меня. — Твоё?

Монотонно, не глядя на поясную сумку, что всегда при мне, проговорил:

— Скорбутоль, жжёнка для первички, набор игл. Резонатор малой мощности... для консультаций.

Я произнёс это с той же интонацией, с какой другой человек перечислял бы список продуктов в лавке. Иногда наш завхоз больше походил на нервного родителя, чем на... В общем, эти предметы были продолжением рук, как ни крути.

— А если правду? — глаза завхоза сузились.

Я заметил, как чуть качнулся Вениамин, словно бы напружинился.

Вздохнул и кивнул. Ефим выщелкнул закрытый отдел чемоданчика, показывая флакончики. В них не жидкость, а мелкодисперсный кристаллический порошок, который растворяется под языком. «Тишина» — очень полезный препарат, но крайне опасен для обычных людей — может вызвать остановку дыхания.

Захар пересчитал количество пузырьков. И взгляд его мне совсем не понравился.

— Не смей её глотать, как леденцы, слышишь?

— Понял, — покорно кивнул.

— И «Фантомку» положили, да? — продолжил Захар допрос.

Ефим молча показал ампулы с перламутровой жидкостью.

— А «Поглотитель»? — мягко спросил Ефим уже у меня.

— С ним на съёмки не пустят, — так же мягко констатировал. — Оставлю в номерах или куда поселят.

— Не отвлекайтесь, — приструнил Захар, продолжив осмотр.

На свет был извлечён небольшой кристаллический диск с рунической гравировкой, который при активации засветится. Показания считываются по цвету свечения или по положению светящейся точки на миниатюрной шкале.

Ефим постучал по плоской кристаллической коробочке размером с ладонь.

— Каналомер взял. Надо же будет показать этим лицедеям, как «эффектно» пульсирует магия в ране. Для реализма.

Захар скривился:

— Шутки у тебя не смешные, — выразительный взгляд был брошен на Петрова.

Ефим убрал мерку и достал компактный ларь, внутри которого в бархатных ложементах лежали несколько гладких, холодных на ощупь камней-проводников и один крупный центральный кристалл, мерцающий тусклым светом.

— Не забыл Усыпитель? Молодец. — бросил Захар, кивая на прочный ларчик. — Если у них там кто-то всерьёз пострадает или... ну ты понимаешь... лучше усыпить до нашего приезда, чем устраивать панику.

Это он так эвфеместично про заражение заразой из Провалов выразился.

Отец Захар продолжил рассматривать аптечку:

— Миазмоцид широкого спектра. Не тот слабый, а концентрат, для помещений. Два инфузива с серебряником. Для глаз. Если придётся реальную скверну увидеть в толпе, а не по сценарию.

— А Выжигатель в безымянном флаконе, только по моему личному разрешению, ясно? — Он «строго» посмотрел на Ефима.

Тот кивнул. Это был код для экстренных случаев, когда нужно остановить меня, если печать не сработает.

Этот тонкий юмор я никогда не понимал. Суть в том, что страж никогда не пойдёт против льчеца. Бывали в истории случаи уже, так даже мутировавшего льчеца страж упокоить не смог, что дурь чистой воды, но факт. Все мы, кто под протоколами, и кто знал чуть больше, уже давно уяснили, что страж скорее сам умрёт, но подопечного под смерть не отдаст. Однако образ требовал, поэтому были постоянные «шутки», особенно при чужих ушах, о том, что у стража есть средство против льчеца. Конкретно эту шутку я не понимал особенно, потому как этот «выжигатель» отключал нервную систему человека и нужен был для одной цели, сохранить жизнь, если ментальная печать решит свести носителя с ума болью, то есть в сути своей это было лекарство последнего шанса для сохранения жизни подопечного.

— Всё? — спросил я вслух, больше чтобы разрядить это нарастающее, абсолютно иррациональное напряжение, витавшее вокруг Петрова.

Оно было настолько ярким, что казалось, его можно потрогать. Очень нетипичная реакция. Раньше свидетели подобных проверок перед миссией реагировали куда спокойнее. Или не реагировали вовсе. Те же армейцы знают, что это — важный ритуал на «лёгкую дорогу» и никогда не вмешивались с вопросами.

Вениамин Адамович реагировал так, словно и справки об Обители не наводил.

— Всё, — кивнул Захар, отступая на шаг. — Не подведи. И… береги себя.

Ефим сложил все как было с легкостью опытного путешественника, его спина была готова принять на себя первый удар внешнего мира, что слишком часто было вовсе не метафорой. Петров всё ещё стоял как вкопанный, смотря на меня с той же странной, необъяснимой, но точно жалостью.

"Странные они все, эти нормальные люди, — промелькнула у меня мысль, пока я проверял затяжку ремня на сумке. — Создают драму из простейшего. Не мешали бы уже делать мою работу".

Мы двинулись по дороге от Обители. Петров с его молчаливым, но явным недовольством. Ефим, с деньгами, документами и своей тихой, незримой защитой. И я – с единственной задачей, которая имела хоть какой-то смысл: делать свою работу правильно, эффективно и с минимальными затратами сил. Всё остальное был простой шум, что заглушает всякий смысл.

Глава 8. Часть 2

Глава 8

Часть 2

Мы двигались растянутым строем. Впереди, задавая неудобно быстрый темп, шёл Петров, неестественно прямой спиной демонстрируя спешку или занятость мыслей. Каждые двадцать-тридцать шагов он оборачивался, и его взгляд на секунду задерживался на мне. Не проверяющий, а… какой-то напряжённый. Словно ждал, что я вот-вот рвану в сторону. На мой взгляд Ефим лишь чуть пожал плечами, как бы показывая, что он тоже мало что понимает.

Короткая поездка до Владимира на казенном «Волхве» тоже прошла в тишине. Вениамин Адамович высадил нас недалеко от Управы, а сам отправился возвращать машину.

Улицы Владимира просыпались с ленивой, неторопливой грацией. Воздух, ещё холодный, уже начинал прогреваться, смешивая запахи ночной сырости с ароматами только что испечённого ржаного хлеба и сладкой выпечки. Под ногами мелко дрожала мостовая от скрипа тележных колёс и мерного топота копыт. С местных садов доставляли свежие фрукты и овощи. Привести товары стоило до того, как придёт время доставления завтраков.

Кое-где уже появились лоточники. Ефим отошел к одной такой, что явно проплатила хорошее место возле Управы. Два пирожка с грибами пахли весьма завлекательно. Себе Ефим приобрел что-то ажурное с клюквой. И тоже приличного размера. На нас поглядывали, но никакой буйной реакции, как бывало в других городах, на эмблему не выражали. Привыкли. Местные, если собрать статистику, относились к нам куда спокойнее. Часто случалось, что и с любопытством.

Мы чуть отошли в сторону нескольких клумб с лавочками. Не площадь перед Управой, а скорее скверик совсем мелкий. Явно очередная задумка жены нашего управителя. Любила женщина всячески украшать Владимир, что иногда было даже к месту. Ефим выудил из своего саквояжа термос с чаем, до шедевров брата Луки этому отвару было очень далеко, но тоже неплохо, даже с привкусом яблок.

Не то чтобы нам нужен был этот перекус, скорее мы оба хотели бы помолчать. У меня было слишком хорошее настроение, чтобы задавать вопросы или же нервничать, как Петров. А наш мозгокрут явно размышлял над мотивами Вениамина Адамовича. И да, мне не показалось, мужчина явно имел какое-то предубеждение против ментальных магов, а точнее против Ефима. Тот это, конечно же, ощущал куда лучше меня, поэтому и постарался максимально раствориться в пространстве, дабы не раздражать.

Нашу идиллию нарушил быстрый топот. Мелкий еще мальчишка, известный как Ванька, сын местного скоромоги-мага Борисова, что числился в аркано-коммунальной службе города на должности светляка, то есть обслуживающего фонари и прочие артефакты на улицах, отвечающие за освещение. За Ванькой шел и сам папаша, обвешанный нужными для работы приспасобами, названий которым я даже вспомнить не смог. Ребенок несся к Ефиму, излучая возбуждение. Я видел, как он часто крутится у Обители, там тоже нужен был ремонт, а старший Борисов таскал сына за собой. Про дядю Фиму знали все дети, что хоть краем имели отношение к Обители. Вот и этот попал под обаяние Панова. Ванька смотрел на нас не так, как взрослые. В его взгляде не было их сложной смеси страха и отвращения. Был просто интерес. Более чистый, но оттого не менее иррациональный.

— Дядя Ефим! Это правда, вы в столицу, к лицедеям?

Мог бы подавился. Детеныш с юношеской непосредственностью сообщил, что в Обители, а значит и во всем Владимире тайны могут хранить только глухие и немые. День же всего прошел...

— Правда, Ваня. Наш брат лечец будет их уму-разуму учить.

Ефим никак не выдал удивления или еще какой реакции. Не умею я так с детьми.

— А ты опять вместо уроков на работе с отцом? — спросил дядя Фима, когда радостные охи и вздохи стали несколько тише.

Мальчишка с минуту жаловался на благоустроительную артель, где «батю всё время нагружают». Затем его внимание переключилось на меня. Глаза его горели. По спине пробежал странный холодок от такой яркой реакции на мою персону. Это было... странно. Куда страннее, чем обычные странности. Это было что-то новое.

— Говорят, вы... вы тварей из Провалов голыми руками рвали! И графа Военцовского от смерти спасли! Расскажите!

А про графа-то откуда стало известно?! Похоже, я пропустил новости, а Николая Александровича уже отпустили из ИКБ, ибо только от него новость могла пойти в народ. И да, лечецы в Обители не умеют хранить некоторые тайны, особенно о тех из нас, кто был рядом с Провалами. Как это умение молниеносно разносить слухи состыковалось с тем фактом, что про реальные тайны Обители не знал никто, кроме нужных людей, я так и не смог уяснить. Это точно была какая-то магия.

Я повернулся к нему, стараясь сделать лицо поприветливее, как у Ефима.

— Руки были в перчатках, — поправил я. — А граф выжил потому, что его магическое ядро не успело коллапсировать. Это вопрос скорости диагностики.

Мальчик замер, переваривая. Вместо того чтобы уйти, он продолжал смотреть с тем же интересом. Странно. Обычно люди, не получая ожидаемой эмоциональной реакции, отступают. Он — нет. Его любопытство оказалось сильнее.

— А... а страшно было? — спросил он с чего-то.

— Страх неэффективен. Он мешает работе. Нужно концентрироваться на других эмоциях. Особенно, если работаешь с магией, там эмоции только лишними будут.

Мозгокрут зачем-то спрятал улыбку за крышкой-кружкой термоса. Я опять сказал что-то не так?

Пришлось быстро вспоминать правила этикета и добавлять:

— Холодно было. В тот день был сильный ветер.

Тут в нашу содержательную беседу вмешался старший, отвесив сыну подзатыльник.

— Не мешай господам с самого утра! Доброго, судари, — поздоровался он и вопросительно посмотрел на Ефима. Тот кивнул.

Мужчина глянул уже на меня. И полез в темный кофр.

— Глянь-ка, в чем тут дело-то? Два дня мучаюсь. Канал целый, кристалл заряжен, а не зажигается.

Он протянул сферу от уличного фонаря.

— Поднеси, — указал я глазами на еще занятые снедью руки, как бы объясняя, что не хочу испортить сферу грязными пальцами.

Он поднес сферу ближе. Мне не нужно было к ней прикасаться. Достаточно было взгляда, чтобы увидеть невидимую ему картину: тонкие энергетические потоки, обрывающиеся на едва заметной, даже в моем "зрении", трещине внутри кристалла. Все стало очевидно.

— Нестабильность фазового перехода в кристалле-накопителе, — сказал я, отзывая полог. — Видишь едва заметную радужную пленку у северного полюса? Это внутренняя трещина. Она дренирует энергию. Бесполезно. Только замена.

Светляк присвистнул, повертел сферу.

— Вот оно что! А я на стабилизатор арканы грешил. Спасибо, браток. Выручил.

Он кивнул Ефиму и побрел дальше, снова погруженный в свои мысли, заодно утягивая за собой и восторженного мальчишку, который с чего-то продолжал смотреть на меня. Я чуть кивнул, как бы передавая: «Я тебя вижу» и прощание. Вежливость, но Ванька отреагировал слишком бурно. Тут же принялся что-то рассказывать отцу, тыча в нашу сторону пальцем, мужчина в ответ кивал и посмеивался.

В этот момент мы заметили вернувшегося Петрова. Он стоял на углу сквера, всматриваясь в нас.

— Все в порядке? — спросил он.

— Безусловно, ваше благородие, — отозвался Ефим.

~*~*~

Шум вокзала обрушился на нас как-то вдруг. Здесь жизнь бурлила. Гул сотен голосов смешивался со свистом диспетчера, тут же переходя шипение пара из-под колёс ближайших паровозов, что к звукам добавляли и аромат угольной пыли. Толпа колыхалась, как единый организм.

Петров, замер на пороге этого живого "тела", словно бы в раздумий. Плечи его расправились, движения стали и плавнее, и, вместе с тем, жестче. Его взгляд, скользя по толпе, стал несколько холоднее уже знакомого, выхватывая детали.

Заметил я и внимательный взгляд Ефима Геннадьевича. Мы оба отметили сию перемену, кажется, и выводы сделали схожие.

— Стоять здесь. Не двигаться, — бросил он через плечо. И вот отдавать приказы удавалось ему куда лучше, чем просто поддерживать диалог.

Глаза канцеляриста метались, явно фиксируя лица, позы, а то и направление движения. Он на мгновение дольше задержал взгляд на двух рабочих у груды ящиков, которые просто перекуривали,. Затем, так же споро отвел внимание дальше по потоку людей. Странно. Казалось, он ищет кого-то. Или чего-то опасается. И скрывать свой интерес он даже не пытался, раз даже я обратил внимание. Обычно такие вещи я не замечаю.

— Наш вагон — там, — он, наконец, мотнул головой в сторону конца дальней платформы, что с нашего края рассмотреть удавалось с затруднением. — Пойдёмте. Держитесь рядом, судари.

Когда какая-то женщина с ребёнком на руках, через пару минут быстрого шага, неловко рванулась прямо на нас, рука Вениамина Адамовича легла мне на грудь, мягко, но решительно останавливая, заодно, едва не закрывая от женщины собой.

— Осторожно, — сказал он голосом, каким и отдавал приказы. Однако, сам жест его... Я даже моргнул, переваривая столь странный поступок.

Столкновения не произошло. Женщина, пробормотав извинения, смешалась с толпой где-то за спиной.

Он уже снова повёл нас вперёд, словно бы не заметив моего внимания. Судя по всему, Вениамин Адамович уверен, что я опасен для окружающих.

Ефим молча кивнул на мой взгляд, спокойно перенаправив внимание обратно на Петрова. На его лице не было ни удивления, ни понимания, лишь привычная вежливость. Не в первый раз попадаются чиновники, глубоко убеждённые, что льчецы могут наброситься за косой взгляд.

Наконец мы добрались до нужного вагона. Петров пропустил нас внутрь, сам на секунду задержавшись у входа.

Он тяжело вздохнул, закрыв дверь купе. Его поведение снова показалось мне, как напряжённым, так и неестественным.

Очень нервный маг. И ответственный, что усиливает нервность.

Данный чин руководствуется какой-то своей, сложной и абсолютно непонятной мне системой правил. И это делало его самым непредсказуемым фактором во всей этой командировке. А с непредсказуемостью работать крайне непросто.

В купе было тихо, пахло кожей, дорогим лаком и… напряжением Петрова. Он скинул сюртук после меня и стража, аккуратно повесил его на вешалку, затем сел напротив меня, положил на колени свой портфель и извлёк оттуда папку с бумагами. Его движения были выверенными. Я бы даже сказал, что ритуальными. По всему выходило, что работа с бумагами его умиротворяла, как меня расслабляли источники Обители.

Ефим устроился у входа, заняв позицию наблюдателя.

Петров откашлялся, его пальцы нервно перебирали листы.

— Итак, Завидов, — начал он, и его голос вновь приобрёл те официальные нотки высокого чина, что были уже слышаны мною в келье завхоза. — Основные положения. Слушайте внимательно.

Я кивнул, глядя на узел его галстука.

— Пункт первый, — он прочёл с листа. — На протяжении всей командировки вы являетесь временным приложением к сотруднику Канцелярии. Ваша задача: только консультация. Любые инициативы, выходящие за рамки прямых вопросов, запрещены.

Логично. И снижает риск ошибок. И удобно, когда тебе не нужно вливаться в коллектив.

— Понял, — откликнулся я.

— Пункт второй. Категорически запрещено использование магии вне случаев прямой и явной угрозы жизни или здоровью. Под «явной угрозой» понимается… — он заглянул в бумагу, — …физическое нападение с применением оружия или магии, подтверждённое как минимум двумя свидетелями, один из которых — я.

Каких только правил безопасности не приходилось слышать.

— Понятно.

— Пункт третий. Общение. На все вопросы третьих лиц отвечайте односложно: «да», «нет», «не знаю», «без комментариев». Развёрнутые пояснения даются только мне, в частной обстановке или же с моего разрешения.

— Я запомню, - покорно отозвался.

Петров сделал паузу, посмотрел на меня поверх бумаги. Видимо, ожидал возражений. Не дождавшись, продолжил:

— Пункт четвёртый. О личных взаимодействиях. Запрещены рукопожатия, похлопывания по плечу и иные физические контакты с представителями съёмочной группы.

— Понял.

— Пункт пятый. О зрительном контакте. Избегайте пристального взгляда на актёров, особенно на женского пола актёров. Взгляд должен быть скользящим, направленным в область переносицы или подбородка.

А это почему?

Я промолчал, просто кивнув. Логику этого пункта я не улавливал вообще.

— Пункт шестой. Принимать алкогольные напитки, предлагаемые на площадке, запрещено. — Он постучал пальцем по странице. — Это важно. Алкоголь категорически не допускается.

— Понял, — отозвался я. Алкоголь я вообще плохо переносил, так что и без озвучивания не пил бы рядом с кем-то. Любые горячительные напитки я употреблял исключительно, как средство облегчения симптомов от печати, и в одиночестве.

— Пункт седьмой. В случае возникновения конфликтной ситуации необходимо немедленно отойти и занять позицию в моём поле зрения. Не вступать в пререкания. Любые споры разрешаю я.

Как много бы хотелось сказать, в основном о том, что еще ни разу миссии гладко у меня не проходили. Я как заговоренный, честное слово. И драки — это меньшее из возможных зол, но...

— Понял.

Мужчина отложил папку.

— Вопросы есть?

У меня их было множество. В основном начинающиеся со слова «почему». Но пункт третий предписывал отвечать «без комментариев» на вопросы третьих лиц. Я не был уверен, считаюсь ли я сейчас третьим лицом по отношению к его инструкциям. Чтобы не нарушать протокол «нулевки», я выбрал безопасный вариант.

— Вопросов нет.

На лице Петрова снова мелькнуло что-то сложное. Облегчение? Разочарование?

— Хорошо, — он вздохнул и откинулся на спинку сиденья, будто только что провёл сложные переговоры. — Тогда можно отдохнуть. До Москвы ещё далеко.

Я посмотрел в окно на мелькающие деревья. Инструктаж закончен.

Глава 9

Глава 9

Поезд набрал скорость, оставив родной Владимир позади, и за окном проплыл гипнотический пейзаж стоянки дирижаблей, что сменился бесконечной стеной хвойного леса с редкими пятнами полей, уходящими к горизонту. Стук колёс был ритмичным, монотонным. Я погрузился в состояние, близкое к трансу: полузакрытые глаза, дыхание замедлилось как-то само. Ни о чём думать не хотелось.

Петров сидел напротив, уставившись в своё отражение в стекле. Он пытался казаться спокойным, но его пальцы барабанили по краю столика нервной дробью. Ефим в своём углу расположился с максимальным комфортом, чуть прислонившись к стенке купе. И без того ровное дыхание Панова скоро перешло в лёгкий, почти неслышный сонный сип, мастерство расслабляться когда угодно и где угодно.

Внезапно раздался оглушительный, сухой хлопок, похожий на выстрел. Прямо над нашей дверью в купе лопнул кристалл в магическом усилителе системы оповещения вагонов.

Мой организм сработал быстрее мысли. Это не было осознанным решением.

Мышцы напряглись. Голова наклонилась настолько, чтобы прикрыть уязвимую шею. Корпус же развернулся на звук, в сторону опасности, а глаза закрыл полог.

Я сгруппировался, готовый прикрыть ближайшего человека, быстрее, чем в мозгу зародилась мысль, что первым под удар попадёт Ефим. Отсутствие следов активного магического выброса или физического повреждения вагона чуть успокоили. И лишь после всего пришло понимание, что... Я параноик, да.

Весь инцидент занял не больше трёх-четырёх секунд реального времени. Угрозы не было, да и быть не могло на столь оживлённом маршруте. Расслабился я так же быстро, как и собрался, вернувшись в прежнюю позу, и снова уставился в окно.

Петров, сидевший напротив, отреагировал иначе. Он вздрогнул всем телом и резко отпрянул к стене, буквально вжимаясь в обивку. Его лицо побелело ещё больше, когда наши взгляды встретились. Эти самые глаза были широко открыты. Он уставился на меня. А я... Я не сразу сообразил, что взгляд его был слишком напряжённым, если не напуганным. Слишком для простого испуга на резкий звук. Мирные жители так не среагировали бы на простой хлопок. Охнуть, вскрикнуть, дёрнуться — да, но не так. Не так реагировали бы и военные или из схожих структур. Тут моя реакция скорее показатель, чем Петрова.

— Всё… всё в порядке? — спросил он. — Это просто… хлопок. Кристалл лопнул. Ничего страшного…

Я нахмурился, пытаясь понять, зачем он это сказал.

— Полог, — внезапно подал голос вроде бы задремавший страж.

Я моргнул, отзывая дар, и только сейчас сообразил, что Вениамин Адамович испугался, похоже, не звука, а меня.

Нет, мне и раньше приходилось видеть самую разную реакцию на «бельма», но подобная была всё же редкостью. Мать моя, Обитель! Кусочки мозаики событий сложились в единую картинку. К нам с Ефимом приставили совсем не того человека. Не просто ненавистника льчецов или педантичного карьериста, что боялся испортить порученное, а душевнораненого человека. По всему выходило, что наш канцелярист испытывал слишком выраженный страх перед льчецами. Страх достаточно сильный, чтобы при определённых обстоятельствах он был заметен. Возможно, сие было связано с какими-то событиями.

Уж мне ли не знать, как может покалечить лечец? И не по злобе, а просто по незнанию. Одному из нас достаточно утратить контроль над даром во время работы, чтобы маг испытал непередаваемые по яркости красок ощущения. Может быть, Петров столкнулся с не слишком компетентным льчецом, а может, и хуже ситуация была. Ясно было лишь то, что этот человек изо всех сил пытался свой страх скрыть.

Возможна ещё латентная неврастения или иной недуг, но это уже вряд ли. При любом варианте работа со мной приносила ему физический дискомфорт. И только вопрос времени, когда этот дискомфорт перерастёт в ненависть к источнику собственных ощущений. А вот уже она... Насколько мстительными могут быть люди, что полны ненависти, я уже усвоил.

Командировка и так грозящая неприятностями теперь заиграла новыми тонами многочисленных проблем. Ох, не зря, выходит, брат Лука настаивал на «полноценной нулёвке»! Как в воду глядел!

— Всё в порядке, — подтвердил я ровным голосом. — Это неопасно. Приношу извинения.

Он медленно расслабился, сжал кулаки, потом потёр ладони. Его глаза блестели.

— Я понимаю… — прошептал он. — Всё понимаю…

Он посмотрел на Ефима.

Что он понимает?

Он больше не говорил до следующей станции, лишь изредка бросал на меня взгляды. Я же вернулся к наблюдению за лесом. Единственный вывод, что так и бился в мозгу: нервная система Петрова требует дальнейшего очень аккуратного отношения. Она может стать источником неожиданных реакций и ещё более необъяснимых решений.

Петров ещё минут пять молчал после пустой станции. Я старался лишний раз не шевелиться, взяв за основу манеру поведения Ефима. Вениамин как-то порывисто налил себе воды из графина на столике. Звякнула металлическая крышка-пробка в тишине. Его пальцы заметно дрожали. Захотелось предложить помощь, чисто из вежливости, но, как подсказывал опыт, с напуганными людьми лучше не вступать в контакт. Не смотреть в глаза, не провоцировать, не спорить. Лучше замереть, стараясь показать, что в тебе нет опасности. Что я и сделал, как только понял, насколько сложно этому чину просто находиться со мной в одном пространстве, к тому же таком маленьком.

— Понимаете, Деян Владимирович, — заговорил он ровно. — Я читал статьи нескольких светил ментальных наук о последствиях... если угодно, некоторых специфических душевных травм.

Я медленно кивнул, продолжая избегать зрительного контакта. Нам с Ефимом только припадка тут и не хватало для полного комплекта. Сколько времени уйдёт, чтобы доказать, что я не нападал, а ответственное лицо просто невростеник?

— Такая реакция, — словно бы преободрился моим кивком мужчина, — какую продемонстрировали вы... подавление внешних признаков страха, мгновенная защитная поза, призыв дара без необходимости... Я хочу сказать, что это всё — классический симптом. Тело помнит то, что разум пытается забыть.

Он говорил и всё пытался выразительно заглянуть мне в глаза. А я чем больше слушал, тем меньше понимал, что происходит. То есть по его логике, от фобии страдает не он, а я? И вот как сейчас с ним говорить?

— Это была не реакция на травму, — сказал как мог спокойно. — То была реакция на неопределённый звук, что мог означать что угодно. Это просто протокол оценки угрозы, Вениамин Адамович. Вам нечего опасаться.

Что я ещё мог сказать? Он не мог не знать, что по всем уложениям, правилам и законам я был магом, пусть и другим, а значит, и нёс отвественность, в какой-то мере, и за него. Я пытался, как мог, донести до него, что его страх в отношении меня точно, абсолютно беспочвенен. Я не опасен. Мои способности никогда не будут направлены на него, но как это сказать так, чтобы не указывать прямо на его уязвимость? Вот и пытался показать, что... Это как с собаками. Есть бешенная псина, а есть воспитанная, с намордником и при хозяине. Я демонстрировал, по крайне мере надеюсь, что верно: у меня есть хозяин и намордник. Я не наброшусь и не убью его прямо тут.

— Конечно, — Петров согласно кивнул со странной улыбкой, что лично я воспринял как хороший знак. — Протокол, разумеется. Так вам проще, Деян. Я понимаю.

Что он понимает, я уточнять не стал, чтобы не спровоцировать.

Из угла Ефима донёсся странный звук, то ли крякнул, то ли кашлянул.

— Вениамин Адамович, — голос его был спокоен и даже благодушен. — Может быть, чаю?

Беседа их была фоном. Главное, что Ефим переключил на себя внимание начальства, а я мог немного расслабиться.

Поезд, со скрежетом и шипением тормозной системы, начал замедлять ход. Приближалась очередная станция. Ритмичный стук колёс сменился тягучим гулом. И в этом гуле — внезапный, рваный всплеск магии. Он ударил по нервам, как удар током. Слишком обильный. Воздух наполнился фантомами резких запахов: сладковатый дымок горелой изоляции и подгорелой плоти. Живой плоти. По ушам ударил вопль чужой боли и ужаса. Нет, я не стал вдруг ментальным магом, просто чужая магия передавала и некий «слепок» разума, что ею обладал. Мои пальцы сами собой проверили аптечку на поясе.

Подросток. Детская магия. Нестабильность еще не укрепленного дара. Паника. Ожог.

Диагноз был готов раньше, чем я достиг двери. Было плевать на то, что и Ефим последовал за мной, и на то, что Петров пытался что-то выяснить. И на то, что без плаща. Я просто бежал.

Я был на подножке, пока вагон ещё полз. На перроне, в толпе, металась фигурка, распугивая и одновременно притягивая толпу. Девочка лет тринадцати. Пока я бежал, та с визгом дарилась о закопчённый борт вагона. Её лицо дымилось, кожа пузырилась и слезала лоскутами. Мать, с лицом, искажённым ужасом, вцепилась в неё мёртвой хваткой, когда девочка от удара свалилась на платформу, продолжая кричать. Женщина тоже кричала, лишь усиливая истерику и непроизвольные выбросы энергии ядра.

— Держи её! — бросил я через плечо Ефиму, имея в виду мать.

Ефим метнулся с проворством гимнаста. Он мягко, но с неотвратимой силой обхватил женщину сзади, разжал ее руки и оттащил. Та забилась в его захвате, начала молотить кулаками по его груди, лицу. Он принял удары, не дрогнув. И закричала она, кажется, еще громче, чем до этого.

Я опустился на колени над девочкой. Её магия билась в истерике, как пойманная птица. Когда я протянул руку, из её груди вырвалась слепая дуга неоформленной энергии, то ли молния, то ли кинетика. Она ударила мне в солнечное сплетение. Свет померк в глазах, в горле встал кислый комок. Я кашлянул, и на серый бетон перрона упали алые брызги. Моя Печать молчала — это была не атака, а просто дикая, неконтролируемая стрела чужой агонии.

Я поймал её лицо, сжав и подбородок, и скулы.

— Вдох, — скомандовал я жёстко, почти грубо, перекрывая её визг. Дар уже перехватывал потоки магии в ее каналах. Я приказывал, я подчинял, но не разум, а магию. А уж за ее потоками замирал и разум человека.

Её глаза, залитые паникой, на секунду встретились с моими. Послушалась. Вдох. Я воспользовался этой долей секунды, чтобы приложить малый инфузив с обезболивающим к шее. Пока игла вводила раствор, ещё одна дуга ударила меня в предплечье, оставив чёрный опалённый след.

В этот момент на перрон вбежали двое городовых.

— Отойди от ребёнка, слепец! — заорал старший, замахиваясь дубинкой. — Опять своё чёрное дело делаешь?!

Удар был направлен мне в голову. Но Ефим оказался быстрее. Он бросил мать и оказался между мной и городовым. Его рука, словно стальная ловушка, сжала запястье с дубинкой. Раздался сухой, едва слышный хруст.

— Успокойтесь, — голос Ефима был тихим, но он прозвучал внушительно. — Лечец Империи исполняет свой долг. Вы мешаете.

— Долг?! — взвыл городовой. — Они только и ждут, чтобы наши дети горели!

Ефим не отпускал его руку. Его взгляд стал тяжёлым, давящим. Мне не нужно было видеть, чтобы знать, что Ефим сейчас применяет свой дар. Я его ощущал, как густой туман на коже. Я знал, что Ефим сейчас доставал те самые документы, что так предусмотрительно держал в жилете.

— Он спасает ребёнка. А вы замахиваетесь дубинкой. Кто здесь преступник? — заговаривал он зубы, заодно, как ощущалось, успокаивая и толпу.

Не будь его сегодня рядом, меня могли бы и разорвать. Точнее, они бы попробовали, это наверняка. А про то, что не вышло бы, никто не знает.

Второй городовой замешкался, его взгляд скользнул по ожогам на моей руке, по крови у рта. Его дубинка опустилась.

Я игнорировал работу стража большей частью себя. Всё моё внимание было поглощено работой. Стабилизировать еще необученного мага, точнее его ядро, так, чтобы еще и не разорвать к чертям основные маголинии, это примерно как под седло ставить еще не объезженного коня. Ощущения для сознания льчеца так очень схожи. Чужая сила сопротивляется, она не хочет быть там, где ей место, зато хочет разрушать. Не знаю, сколько прошло времени. Девочка обмякла, её дыхание выровнялось. Нейтрализующий гель на искалеченное лицо. Кризис миновал. Будет жить, и даже дар сохранит.

Ощущения уже моих повреждений напомнили о себе только после этого. Привычное восстановление собственного каркаса заняло меньше минуты, но зато какая это была минута! Ощущение, что тебя сбил мобиль, не меньше.

Когда я, обессиленный, отполз к стене вагона, городовые уже стояли в нерешительности, как и растерянная небольшая толпа зевак. Ефим отпустил запястье первого и вернулся к матери, помогая ей подняться.

Та, увидев живую, спящую дочь, кинулась к ней. Девочка прошептала сквозь сон:

— Он… помог… боль прошла…

Женщина подняла на меня глаза. В них была та самая радость матери, которой только что спасли ребенка. Эти глаза во все времена одинаковые. И так было... секунды две, пока дама не увидела герб Обители на моём рукаве и груди сюртука. Похоже, она не слышала, что кричали городовые, или, как оно бывает, была «не здесь», и просто не совсем осознавала происходящее. Ужас и брезгливость исказили её лицо. Она отшатнулась от меня и наткнулась спиной на подошедшего Петрова, что произнес что-то.

— Благодарю вас, господин! Ваш человек… ваш монстр… он её спас! Спасибо, что держите его на цепи!

Петров стоял бледный, еще более, чем в купе, глядя на окровавленного меня, на Ефима, на городовых, на женщину, которую только что пытался успокоить, придержав под локоть. И вид его становился все болезненнее.

Я сидел на запылённом настиле перрона, прислонившись к колесу вагона, благо что настил позволял подобное. Ефим бесшумно подошёл ко мне, протягивая флягу.

— Выпей.

На минуту или чуть больше я выпал из реальности, занимаясь собой. Девочка от души приложила, поэтому и пропустил момент появления новых лиц.

По перрону, наконец, заспешили люди в белых халатах. Впереди шёл сам целитель — мужчина с седой бородкой и самодовольным выражением лица. Его взгляд скользнул по девочке, по матери, и упёрся в меня, профессионально-точно определив виновника бедлама с городовыми.

Я уже поднялся на ноги. Предплечье пылало, в груди отзывалась боль, как и в животе кололо.

— Успокоили, хорошо, — щёлкнул языком целитель, применив уже свой дар. — А вам, коллега, спасибо за первую помощь. Мы берём ситуацию под контроль.

«Коллега» прозвучало несколько иронично, но это же целитель. Цеховая, так сказать, у нас неприязнь. Историческая. Слишком хорошо целители усвоили, насколько мы можем быть полезны. И настолько же опасны. Думаю, в родовых хрониках потомственных целителей не мало историй мести льчецов. Уверен даже, что и этого вот уважаемого господина в детстве пугали такими, как я.

— Ему тоже нужна помощь, — ровно сказал Ефим. — Контузия грудной клетки, подозрение на это точно есть, ожог второй степени. Возможны переломы.

Мы оба, и я, и целитель, удивленно на него посмотрели. Понятно же, что льчецу не окажут помощь, если тот в сознании. Исключения разве что во время родов, но это не наш случай. Так зачем Ефим сейчас...?

Целитель медленно повернулся ко мне. Его лицо выражало вежливое сожаление.

— Понимаете, молодой человек, у нас лазарет… для горожан. Устав. Лечить льчеца… это выше моих полномочий. Да и не в моей компетенции. Ваша… конституция. Последствия непредсказуемы.

Он сделал паузу. Мать девочки с ужасом смотрела на меня.

— Вам лучше обратиться в свою… Обитель. У вас там свои методы.

Петров слабо попытался вставить:

— Послушайте, может быть, просто перевяжете?

— Господин, я несу ответственность за здоровье пациентов. Внесение чужеродных энергий… Не могу рисковать.

Это было идеальное убийство вежливостью. И бессмысленное. Не знаю, зачем Ефим устроил это представление, раз не хуже меня знал, что никто не поможет, но раз ему это нужно, то пусть.

Я молча кивнул. Спорить было бессмысленно. Я видел в глазах целителя презрение. Он был представителем «настоящей» медицины, а я — палачом и костылём.

— Я разберусь сам, — тихо сказал я.

— Разумное решение, — тут же согласился целитель. — Желаю скорейшего восстановления.

Он развернулся к скоромогам. Я посмотрел на своё обгоревшее предплечье. Жить буду. Я сжал кулак, чувствуя, как боль разливается по нервным окончаниям, что уже восстановились.

Глава 10 часть 1

Глава 10

Часть 1

Колёса отбивали чёткий, убаюкивающий ритм. За окном проплывали силуэты полей, изредка прорезаемые тусклыми огнями одиноких полустанков. Я сидел на жёстком вагонном диване, расстёгивая манжету рубашки. Ефим, достав из своего неизменного кожаного саквояжа аптечку, молча приготовил миазмоцид, серебрянник и чистые бинты. По сути, миазмоцид не нужен, но Ефим предпочёл, похоже, перестраховаться, чем разрешать последствия, но позже.

— Дай сюда, — сказал я, протягивая руку к флакончикам с порошком Тишины. Выудил один, открыл зубами и забросил в рот четверть общего объёма кристалликов, отчего почти тут же язык потерял чувствительность.

Тишина была сильнейшим обезболивающим, разработанным специально для льчецов, потому и получила своё поэтичное название. Казалось бы, почему тогда этот полезный плод алхимии не используется повсеместно? Побочные эффекты и возможные аллергические реакции превратили лекарство для нас в тот же яд, но уже для магов. Тишина помогала, если за её действием приглядывал дар контроля. Мага же Тишина легко подписывала на лёгкую и даже приятную смерть от медленного удушения.

Ефим помог перебинтовать грудную клетку, не снимая полностью рубашку и заодно закрывая Петрову обзор на мой торс. И только после этого приступил к ожогу.

Ожог начинал путь с предплечья, где кожа успела уже почернеть, и переходил выше, где повреждения меняли свои проявления. Большая часть импульса ушла в мои каналы, а не в ткани. На плече же область поражения с переходом на ключицу была сравнительно неглубокой, но неопрятной внешне — края кожи завёрнуты, под ними розоватая, сочащаяся лимфой плоть. Внутренняя травма от первого сгустка была куда интереснее, словно кто-то прожёг изнутри несколько магических каналов, ведущих к почке. Стандартная картина при контакте с нестабильным выбросом ещё не оформленной стихии. Боль была… уже терпимой. Фоновым шумом, на который не обращаешь внимания, пока не начинаешь работать.

Ефим взял мою руку твёрдыми пальцами. Его прикосновение было безоценочным и точным. Он не сочувствовал и не ужасался. Он работал. Я наблюдал, как он очищает рану: движения экономные, привычно отработанные, без лишнего давления. Справится. Всегда справлялся лучше любого иного, потому как знал, как именно помогать, чтобы не мешать дару. А ещё Панов лучше других знал и то, на что я способен. Он доверял, а я подобное всегда ценил.

Петров, сидевший напротив, смотрел на это с лицом, постепенно терявшим остатки цвета. Он дышал ртом, слишком громко. Его взгляд скользил по моей руке, по бинтам, уже закрывшим часть груди и торса, по лицу Ефима, и я видел, как в его голове складывается какая-то картина, которая вот точно создаст проблемы. Он явно не понимал или, что реальнее, не желал понимать, что наблюдает за рядовой медицинской процедурой, доведённой до автоматизма годами практики поколений людей, что жили в главной Обители. Это было заметно по его поведению и по его пульсирующему всё чаще ядру, что бывает, если человек на взводе.

Чего, честно говоря, я не понимал. Он не видел особой крови или чего-то ужасного. Не видел и криков боли, что обычно так пугали людей неподготовленных. И при этом же реагировал слишком бурно, пусть и внешне держал себя в руках.

Из всех полученных травм действительно вызывали лёгкие опасения лишь повреждение тканей второй степени на плече, ключице и части груди. Магический ожог заживает медленнее, чем такой же, но от огня. И локальный ушиб паренхимы правой почки, что получился при первом выбросе магии девочки. Всё остальное восстановится само под действием моего дара. Подобная «магическая» регенерация была одним из бонусов льчецов. При достаточной сноровке и терпении льчец практически неубиваем и, что более ценно, самовосстановим.

В общем и целом данные травмы: стандартные последствия контакта с нестабильным источником магической энергии, особенно если нестабильность вызвана взрослением. Хорошо, что выброс пришелся в корпус, а не в голову. Восстанавливать лицо я не любил. Это требовало куда больше сил и терпения, ведь лицо, как и кисти рук, всегда нужно восстанавливать до идеального состояния, чтобы даже намёка на шрамы не было. А это... муторно, да.

Очень похоже, что от избытка чувств девочка потеряла контроль над даром, и что-то случилось. Скорее всего, рядом с ней был какой-то артефакт, что и выбросил часть поля, а то и взорвался, повредив лицо. Ну а дальше уже взбешенный эмоциями источник пошёл вразнос, и ребёнок не смог справиться с собственной магией. Ещё лет сто назад многие маги погибали от подобного в детстве, сейчас же... тоже бывает, как ни печально, но много меньше.

Восстановление займёт от тридцати до сорока восьми часов. Ефим справляется, что показал другу кивком. Он ответил лишь уголком губ, что чуть дёрнулся. Я был благодарен, что Панов не стал при Петрове меня отчитывать за Тишину. Незачем чину знать, что нулёвка может спорить со стражем.

Петров внезапно подался вперёд, протягивая руку к рулону бинта. Похоже, желая помочь с перевязкой плеча.

— Позвольте, я…

Я отвёл его руку жестом.

— Не мешайте. Протокол.

Это было не из-за грубости. Просто его дрожащие пальцы могли уронить стерильный материал, а его нервозность мешала концентрации. Он отпрянул, но смолчал, продолжая молча и слишком внимательно наблюдать за работой Ефима Геннадьевича.

Я отвернулся к окну.

Петров ещё какое-то время сидел, не сводя с меня взгляда. Потом он резко встряхнулся, словно отгоняя наваждение, и его лицо приняло официальное, начальственное выражение.

— Этого недостаточно, — заявил он, глядя на аккуратную повязку, что уже скрывалась под чистой рубашкой, которую Ефим достал из моего саквояжа.

Также мне был предоставлен новый жилет и щётка для чистки брюк. К чему я и приступил, намереваясь до Москвы привести свой внешний вид к относительной чистоте. Сюртук требовал куда большего, чем просто чистка, так что поверх жилета придётся просто накинуть плащ, что удобно.

— Вам нужен нормальный осмотр, — продолжил странный разговор Вениамин Адамович. — В Москве мы сразу же заедем в «Московскую Врачебную Палату». У них есть специальное оборудование для диагностики магических травм. Это отличный госпиталь, там не откажут в помощи.

— В этом нет необходимости, — сказал я.

Будь я более мнительным, чем есть, то решил бы, что канцелярист решил так тонко меня оскорбить. Предлагать льчецу диагностику артефактами — это всё равно что парфюмеру предлагать духи, только более дешёвого конкурента. Однако, по всем признакам, именно оскорбить он не хотел, чин желал помочь, пусть и вот в такой форме.

— Я настаиваю, — голос Петрова стал твёрже. Он повернулся к Ефиму, ища поддержки у «надзирателя». — Вы же видите его состояние! Это же очевидно!

Ефим спокойно убирал аптечку. Его взгляд скользнул по мне, спрашивая без слов. Я ответил лёгким, почти незаметным отрицательным движением головы. Нет. Лишнее.

— Состояние стабильное, господин Петров, — ровно произнёс Ефим. — Осмотр в «Палате» не входит в текущий протокол.

— Я меняю протокол! — Петров повысил голос, в его тоне зазвучали нотки той самой власти, которую даёт положение его должности. — Как официальный представитель Канцелярии, отвечающий за этот проект, я несу ответственность за его... за ваше здоровье. Мы едем в госпиталь. И это не обсуждается.

Он порывисто поднялся, расстегнул свой саквояж, достал оттуда плотную папку с гербовой печатью и протянул её Ефиму, смотря зачем-то на меня.

— Вот. Договор аренды, ордер на заселение, пропуска. Адрес резиденции в Кутузовском жилмассиве указан. Ключи у консьержа. — Он перевёл взгляд на Ефима, и его тон смягчился, став почти просящим. — Брат Ефим, прошу вас, опередите нас. Осмотрите квартиру, проверьте, всё ли соответствует списку. Закажите продукты. Мне нужно... мне нужно лично проконтролировать осмотр. А вам будет спокойнее знать, что жильё готово.

Это была тонкая игра. Он одновременно отдавал приказ и делал Ефима соучастником, апеллируя к его заботе. И самое главное — он убирал свидетеля. Зачем-то ему нужно было побеседовать со мной без стража. Привычная манипуляция для лица, что только начал миссию. Каждый новый чиновник, с которым приходилось работать, пытался наладить некий "задушевный" контакт со мной без Ефима, с чего-то предполагая между нами некую вражду, что ли, а то и еще нечто такое.

Ефим снова посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос: «Справишься один с этим душевнобольным?»

Взгляд мой был краток и ясен: «Справлюсь».

Это всего лишь ещё один нервный маг. Не первый и не последний.

— Как скажете, — Ефим взял папку. — Я всё подготовлю.

Петров тяжело выдохнул. Похоже, он опасался, что страж меня без присмотра не оставит, даже по приказу, но подобное заблуждение людей мне всегда казалось смешным. И нелогичным. А впрочем, люди постоянно совершали, на мой взгляд, необъяснимые поступки. Убеждение, что надзиратель — мой тюремщик, а не телохранитель, было одним из таких "необъяснимых" вещей. По молодости я как-то пытался что-то кому-то объяснить, рассказать про логику Обители, но, кажется, лишь убедил людей в мифе еще больше.

Сейчас же я уже не стремился что-то кому-то доказать, лишь отвечал на прямые вопросы. Это сильно упрощало и жизнь, и работу.

— Отлично. Значит, вы — на квартиру, а мы — в госпиталь.

_-_-_-_

П.А.: простите, если кто-то читает, сегодня глава и поздно и мало, но я стараюсь)))

Глава 10 часть 2

Глава 10

Часть 2

Шум Каланчёвского вокзала был оглушительным. Не голосами, а гулом. Звуки поездов, прибывающих и отбывающих, дополняли магические дирижабли, чья стоянка прибытия была рядом с вокзалом, те шипели стравливаемым паром в высоких ангарах где-то над головами. Кристалл-громкоговорители хрипло выкрикивали расписание, а под ногами слышался гулкий рокот аркановодов, уходящих в подземелье.

Петров, вытирая платком лоб, окинул взглядом хаос и принял решение.

— Панов, — обратился он к Ефиму, перекрывая гам. — Вам — на квартиру. Она в Кутузовском тупике, дом четыре. Как устроитесь и решите вопрос с продуктами, доложите в Обитель о прибытии. А после прошу составить список необходимых вещей для комфортного проживания.

Ефим молча кивнул. Его спокойное лицо было маской, за которой скрывалась усталость от дороги и постоянной ментальной работы по гашению эмоций толпы. Он взвалил свою и мои сумки на одно плечо, в руке держал свой саквояж. Я же стоял рядом со своим саквояжем. Страж жестом подозвал одну из «Сивок-извозчиков», с полосой на боку и силуэтом коня на белом фоне. Машина за несколько секунд оказалась рядом. Я помог сгрузить все наши вещи в багажный отсек мобиля.

— Кутузовский тупик, — проговорил Ефим, открывая дверь. Он бросил последний взгляд на меня — не тревожный, а «Я свой участок работы знаю» — и скрылся в салоне. «Сивка» растворилась в потоке таких же утилитарных экипажей с приличным для упоминания проворством.

— А мы... — Петров привлек внимание, увлекая меня от стоянки извозчиков куда-то дальше, в сторону от основного здания вокзала. — Мы едем во Врачебную Палату. Немедленно.

Я промолчал и просто шел за ним. Хотелось поспорить, отстоять свое мнение о бессмысленности поездки. Хотелось что-то доказать, ведь пусть Вениамин Адамович и был куда выше меня по положению, но по всему выходило, что о льчецах он знал немногим больше, чем среднестатистическая кумушка с рынка. Только вот опыт однозначно говорил не спорить с начальством. Поэтому я просто топал, куда указали.

Он не стал ловить извозчика в другом месте, как я решил. Вместо этого он достал из кармана небольшой матовый кристалл-коммуникатор, коротко сказал в него: «Петров. Нужен транспорт к Палате. Реквизирую машину с Каланчёвского вокзала». Минуты три спустя к нам бесшумно подкатил тёмно-серый, стремительный «Волхв» одного из последних выпусков, без каких-либо опознавательных знаков, кроме маленького герба Канцелярии на решётке радиатора. Это была не наёмная машина, а служебная. Хорошо живут высокие чины из красивых кабинетов.

Петров открыл дверь.

— Прошу.

Извозчик внутри оказался совсем молодым парнишкой, моложе того же Военцовского, а при виде Петрова сделал вид «очень исполнительный и бравый».

— Не стоит волноваться, Деян Владимирович, — заговорил канцелярист, когда «Волхв» мягко начал движение. — Мы быстро доберемся.

Мне кажется или данный чин воспринимает меня как-то не так, как стоило бы? Подобные слова нужно говорить ребенку или девушке, или слишком напуганному юноше, но не мне. Я попытался понять, что именно в моем облике натолкнуло Петрова на мысль, что я нуждаюсь в уговорах, но так и не смог уловить смысл. Я не истекал кровью и не был серьезно ранен, чтобы мне требовалось заговаривать зубы и отвлекать внимание.

Я промолчал. Петров заметил любопытный взгляд парня и тоже прекратил говорить.

Москва представляла собой причудливый симбиоз. Могучие белокаменные палаты и стрельчатые терема соседствовали с монументальными зданиями из стального бетона, кирпича и чёрного базальта, украшенными то лепниной, то колоннами, а то и сложными руническими фризами. На площадях высились как памятники, так и огромные кристаллические стелы-стабилизаторы, гасящие случайные магические возмущения. Широкие дороги прекрасно соседствовали с деревьями и клумбами. Растений в столице Империи было много. Нередко встречались дома, буквально утопающие в растительности. Ничего удивительного, на самом деле, просто, как знал, в Москве готовили ландшафтных дизайнеров, а в них шли как раз маги жизни, чей профиль больше склонялся к растениям, а не к животным. К тому же иметь специальность мага растений было престижным на рынке дворянских невест.

Мимо мелькали рекламные тумбы с короткими лентами товаров и услуг. Взгляд зацепился за «живую» афишу, из непроглядной тьмы выступал силуэт. Сначала ажурная рукоять шпаги и белая перчатка на эфесе. «Месть Золотого Града» гласила надпись. «Глеб Зимин в главной роли». И резко, будто кто-то быстро расписывался поверх мужского силуэта со шпагой: «Скоро премьера».

Реклама натолкнула меня на факт, что мне предстояло работать среди тех, кто известен. А известность порождает не только мнительность, но еще и самомнение. Как бы не оскорбить кого простым незнанием популярной по всей стране персоны.

Из груди вырвался тяжкий вздох, который привлек Петрова.

Нет, я, конечно, люблю свое дело, но как же я ненавижу работать с людьми! Как бы было хорошо, если бы всех болезных мне доставляли спящими, и чтобы просыпались они только после моего ухода. Мечты-мечты.

Я видел столицу очень разной, с множества, так сказать, ракурсов, поэтому пусть и знал улицы, а все равно с интересом рассматривал чужие эксперименты, то куст ярко-синих, словно нарисованных в реальности роз, то фигуру из неизвестного кустарника в виде морского змея, то вьюн на заборе из бордовой до черноты листвы.

Машина миновала шумный центр и въехала в тихий, охраняемый район, где воздух стал заметно чище, а улицы были засажены вековыми дубами с вплетёнными в кроны светящимися рунами. В конце аллеи выросло здание Столичной Врачебной Палаты. Ворота пропустили нашу машину, и я смог полюбоваться еще одним ухоженным парком и расчищенными дорожками. В данном госпитале мне еще не приходилось бывать, но и любопытство отсутствовало.

Это не была лечебница в обычном понимании. Это был дворец. Монументальное строение из белого мрамора и светлого песчаника, больше напоминавшее Имперский Сенат, чем лечебное учреждение. По фасаду шли изящные барельефы, изображавшие не битвы, а аллегории Исцеления, Силы и Долголетия. Широкую лестницу охраняли статуи львов, излучавшими мягкий, умиротворяющий свет в моем восприятии. Честно говоря, вся территория была буквально утыкана охранными руническими контурами.

«Волхв» бесшумно подкатил к парадному подъезду.

Мы поднялись по лестнице, на которой Петров явно следил за мной краем глаза. Неужели расчитывал, что я тут упаду? Прошли пустое преддверье, мимо диванов и кресел с вазонами белых цветов, которые с чего-то не пахли. За столом приема обнаружилась меловидная блондинка в форменном платье в пол и белом халате.

— Господин Петров? Вас ожидают. Прошу проследовать за мной, — улыбнулась она на его представление и заверение, что «нам назначенно».

Петров кивнул и пошел за девицей в прохладу бокового коридора, а там к лестнице. Ну и я за ними. Девушка, что показательно, даже взглядом не показала удивления на мой плащ. Воздух здесь, уже на втором этаже, пах легкими цветочными ароматами и озоном высочайшей очистки. Всё вокруг кричало о статусе, деньгах и неприступности.

Здесь всё было мягким, глухим и приглушённым. Ковры поглощали шаги, свет от настенных бра был рассеянным и неярким. Царство иллюзий, где лечили не болезни, а нервы.

Нас провели в кабинет.

Глава 11

Глава 11

Кабинет оказался смотровой. И, в отличие от уютных коридоров, был куда функциональнее и, что уж скрывать, импонировал мне больше. Хотя и тут не обошлось без элементов высокого статуса пациентов. Сравнительно небольшое помещение освещалось холодным, ровным светом сфер-светильников, вмурованных в потолок. Их матовое стекло гасило блики, создавая идеальное бестеневое освещение для диагностики.

Стены были выложены глазурованной плиткой холодных молочного и песочного оттенков. У одной стены стояла массивная дубовая тумба с ящиками, доверху набитая стерильными бинтами, пузырьками с эликсирами и пакетами с высушенными травами, источавшими слабый горьковатый аромат даже через закрытые дверцы. Рядом, на отдельном столике из тёмного дерева, покоились главные инструменты: несколько полированных кристаллов-диагносторов разного размера и сложный аркано-медицинский прибор, напоминающий компас с множеством стрелок и хрустальных линз. Новая модель того самого каналомера. Только этот шедевр медицинской артефакторики назвать обычной «меркой» даже мне показалось унизительным.

Захотелось подойти и, что называется, «пощупать» новую разработку, но кто ж мне даст.

Центром комнаты была узкая, жёсткая кушетка, застланная свежим полотном. Над кушеткой, прикреплённая к стене складная лампа с вогнутым зеркалом была откинута в сторону.

В углу у входа, но с левой стороны, нашелся умывальник с блестящими никелированными кранами. На полке под ним — мыло в железной мыльнице и стопка грубых полотенец.

С правой же стороны была вешалка, на которую я тут же и повесил плащ с жилетом, и лишь после сообразил, что по протоколу нулевки следовало дождаться указаний, а не проявлять инициативу без необходимости. Хотя, судя по лицу Петрова, этой нестыковки он не заметил. Нет, вот как бы не злился, а должен признать, что в работе с гражданскими есть очень большие плюсы. Они слишком зациклены на своем мире, чтобы иметь силы обращать внимание на реальность.

У единственного высокого окна, прикрытого сейчас полотном жалюзи из матовых пластин, стояли целых два кресла с мягкими высокими спинками. Между ними устроился совсем маленький столик на одной ножке. Так и виделось, что, пока на кушетке рыдает мелкий лицеист, его «папан» и «маман» распивают принесенный кофе. Или особо чувствительная барышня обязательно бросает на данный столик маленькую сумочку и перчатки, чтобы рухнуть в кресло и рассказывать-рассказывать целителю про мигрени.

Это настолько отличалось от привычного, что хотелось оглянуться и протереть глаза. За данным ансамблем уже как-то и не особо смотрелся рабочий стол с множеством ящиков и простым внешне писчим набором. Если набор из лунного камня можно счесть «простым материалом», конечно.

— Устраиваетесь в кресле, — сказал Вениамин Адамович.

Кресло оказалось достаточно удобным, чтобы захотелось вытянуть ноги. Локти легли на подлокотники. Да, особенно удобно, что кисти свисают с мягкой подложки, давая возможность пальцам отдохнуть. Хорошо. Определенно.

И тут наши взгляды с Петровым встретились.

Его лицо было настолько выразительным... Но я так и не смог прочесть, что именно было на нем написано и что именно не так. Четко понять получилось лишь то, что где-то я опять допустил ошибку и в манере поведения, но где? Я же просто сел с комфортом. Ботинки на столик не закидывал, как и ногу на ногу.

Но его взгляд...

«Да что не так-то?!» — захотелось закричать.

Я же просто сижу! И даже с прямой спиной, а не выпячивая вперед седалище, как делают многие. И зачем на меня так смотреть, будто я сейчас стащил все регалии монаршей особы и на столике разложил.

— Благодарю, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

Высокий чин моргнул и поспешно отвернулся.

Целитель, что появился очень вовремя, как раз в тот момент, когда мне очень хотелось закрыть лицо руками, а потом побиться головой об этот самый столик для перчаток, оказался мужчиной лет шестидесяти. Излишне худощав, сед, с карими глазами и глубокими морщинами у уголков глаз. Он вошёл, потирая руки, с дежурной усталой улыбкой профессионала.

— Так-так, простите за ожидание, господа, поток сегодня… — Он представился, сразу устремляясь к раковине. — Сперанский Леонид Львович, к вашим услугам.

Сперанский — это от spes, что в латыни «надежда»? Если да, то данный целитель из потомственных целителей.

Захотелось резко встать и отойти от него на почтительное расстояние. Целители из благородных — это вам не выходцы из простолюдинов, как тот на станции. С этими дело обстояло еще хуже, чем с представителями «новой крови».

— Не волнуйтесь, юноша, — чуть улыбнулся целитель, устраиваясь в своем кресле около стола, буквально в метре от меня. — Я был проинформирован о том, кто будет моим пациентом. И поверьте на слово, во мне нет предвзятости к людям вашей одаренности.

И вот он сейчас вообще не успокоил.

Глядя на меня, напрягся и Петров.

— Деян Владимирович, Леонид Львович отличный специалист, — сказал канцелярист, явно не понимая ничего.

Верю. Представители одаренных династий целителей другими специалистами и не бывают! Интересно, как быстро в столице поднимется паника, если я сейчас выпрыгну в окно и просто сбегу, а?

— Понимаете, Вениамин Адамович, не уверен, но могу предположить, что Деян Владимирович меня опасается.

«Опасается» — это очень удачное определение, а главное, что емкое.

— Завидов? — вопросительно посмотрел на меня канцелярист.

И вот как объяснить чиновнику, что кровавый счет льчецов к целительским Родам у нас едва ли меньше, чем у Родов к нам? Нет, охоту никто не объявлял, но если представится случай, то приличное число благородных от всей души помогут льчецу больше не проснуться.

Причины? Их много, где основная, как оно и бывает, — взаимная месть. Льчецы уверены, что эти целители ненавидят их от всей широты души. Не без оснований, разумеется. Еще лет пятьдесят назад можно было найти в Родовой усадьбе искалеченного льчеца, с вырванным языком или отрубленными конечностями. Еще век назад было модным среди этой братии подбирать льчецов, но не для того, чтобы отдать в Храм или малую Обитель, нет. А для того, чтобы держать для собственного излечения или для проведения опытов.

«Слепцы» еще сравнительно недавно отвечали от всей глубины проклятого дара. Искалечить молодого целителя, если у того магическая травма, было не столько нормой, сколько поводом для гордости, даже если подобный трюк стоил бы жизни.

И я вот не испытывал ни малейшего желания проверять, есть ли конкретно у этого целителя какие-то претензии к таким, как я. Мало ли, может, лечец его дедушку упокоил, и у него теперь глубокое предубеждение.

— Юноша, — привлек внимание целитель, когда стало ясно, что я не отвечу, — подскажите, вы же достаточно подготовлены?

Я кивнул, не отрывая взгляда от его рук.

— Прекрасно, Деян Владимирович, тогда вы позволите осмотреть вас, если я разрешу вам наблюдать за мной?

Задумался я буквально на секунду. Зрачки закрыл полог.

— Вот и отлично, вот и хорошо. Ну-с, посмотрим, что у нас тут… — Его теплые ладони легли мне на кисти.

Сперанский оказался не слишком сильным целителем, но вот контроль над даром у него был филигранный. Магия не рассеивалась в воздухе, практически весь ее импульс хлынул в тело. Я же старался максимально, насколько это возможно, не мешать.

Дело в том, что наш дар, как и любой иной, тоже напитывает тело. И даже в спокойном состоянии моя магия стремится изучить или просто проникнуть в чужую магию. Сильные льчецы — это этакое пятно в магическом мироощущении мага, потому что «слепец» не дает чужой энергии проникнуть в свое пространство. Это не щит и не защита. Нашей магии слишком мало для подобного. Поэтому атака, даже легкая, этот фон пройдет, но целительная магия, тем более ее изучающая часть — это не атака, а просто энергия, которой дар легко мог помешать.

Из-за этой «фоновой защиты» льчецов и не хотят лечить целители. Во-первых, сложно, долго и муторно, далеко не каждый вытянет заживление даже простой раны. Во-вторых, этот самый фон может воспринять чужую магию как противника, особенно если лечец не в себе, то есть лечец и покалечить может целителя, что будет оказывать помощь. В-третьих, из-за этой же «защиты», что просто есть постоянно, простая алхимия, что работает с магами и неодаренными, нас не берет. Почти все препараты льчецов — это яд для магов и простых людей.

Вот и выходит, что и нам целители не нужны, и им мы неприятны, как живое доказательство их слабости. Я бы тоже не стремился работать с людьми, одно появление коих может причинить мне боль или наглядно показать, что я — слабак.

Леонид Львович бормотал что-то себе под нос о «стабильных показателях ядра», но вдруг замолк. Его брови медленно поползли вверх.

— Что-то не так? — тут же насторожился Петров, поднявшись на ноги.

Молчание затянулось чуть больше, чем на минуту. И этой минуты Петрову хватило, чтобы явно занервничать.

Целитель отпустил мои руки, его взгляд стал пристальным, изучающим.

— Как вы себя чувствуете, юноша?

— Удовлетворительно, — отозвался я.

Вот вообще не понимал смысла моего тут нахождения. Регенерация работала даже чуть быстрее, чем ожидалось.

— Вот как... — и замолчал.

— Леонид Львович, не желаете объяснить? — снова вопросил Петров.

— Пожалуй, это лучше показать, ваше благородие. Деян Владимирович, не могли бы вы освободить торс от одежды? Диагностика показывает некие… фоновые аномалии. Хочу убедиться визуально.

Я молча расстегнул и снял рубашку.

В комнате повисла тишина. Густая, давящая. Целитель замер, изучая торс, его рот чуть приоткрылся.

— Повернитесь, пожалуйста. А вы, господин Петров, подойдите ко мне.

Встал, подошел ближе к кушетке и повернулся.

Петров резко дёрнулся вперёд. Его дыхание прервалось, а веки дрогнули.

Я уж подумал, что его фобия опять дала о себе знать, даже приготовился к нападению, а то мало ли. Но нет. Он смотрел на меня, пока шел мимо, мне за спину. Целитель провёл ладонью по одному из старых шрамов.

— Воздушная стрела, как я понимаю? — подал голос целитель из-за спины.

— Да.

Его ладонь продолжала гулять по шрамам, как по некой карте лабиринта. И с чего-то молча. И чем дольше он это делал, тем сильнее затылком ощущалась пульсация обоих ядер, что целителя, что Петрова. Еще раз проверил, что максимально «свернул» свое поле. И да, свернул, а значит, я не мешал его диагностике, но ядро целителя подрагивало, как было бы при напряженной работе. Только к исцелению его благородие не приступал еще.

Очень хотелось повернуться и уточнить, что происходит, но было как-то боязно. Мало ли как подобный жест воспримет целитель. Так что я замер и старался дышать через раз, а Сперанский все продолжал изучать спину, иногда переходя на руки.

— Следы работы, как я понимаю, — подал, наконец, голос целитель.

Я насторожился. Зачем целителю задавать очевидные вопросы? Он что, при всем опыте, никогда шрамов не видел? И вот что я должен ответить?

Молча кивнул.

Судя по звукам, оба шевелились, но молча.

— Хорошо, — еще через полминуты сообщил целитель. — Присаживайтесь на кушетку. Я сейчас сниму повязку. Рану нужно обработать.

Повязка была снята. Целитель работал, что-то приговаривая. Он даже попытался обезболить рабочую область, но получилось плохо.

Захотелось сказать, что можно и без этого обойтись. Если нужно, я и сам обезболить могу, другой вопрос, что не люблю применять для этого дар, это нарушает координацию. Но, естественно, говорить не стал. Было у меня подозрение, что на подобное предложение Петров отреагирует крайне негативно.

Целитель наложил заживляющий гель, накрыл алхимию марлей, потом суетливо достал из ящика небольшой пузырёк с изумрудной жидкостью.

— Вот, общеукрепляющий эликсир. Принимайте по капле утром, а сейчас выпейте первую порцию.

Я кивнул и наблюдал, как целитель доставал бокал и растворял концентрат эликсира в воде.

Он откашлялся, когда я принял бокал здоровой рукой.

— Ваше благородие, — обратился мужчина, глядя на Петрова за моей спиной, — не могли бы вы выйти на минутку? Нужно кое-что уточнить… по поводу противопоказаний.

Я остался один в прохладной комнате. Ждал. Просто очередная задержка в расписании.

Когда они вернулись, лицо Петрова было каменным. Целитель избегал смотреть на меня, но продолжил работу по заживлению руки. Один гель сменял другой. И лишь через несколько минут целитель, наконец, применил дар, но не к руке, а к внутренним повреждениям. Его попытка исцелить микроповреждения на ткани легких от удара увенчалась успехом, но вот исцелить перелом ребра у него не вышло, как и второе так же сломанное не заметил, ибо уже я его чуть прикрыл, перенаправив магию диагностики на соседнее, но здоровое. Он пробормотал что-то о «необходимости беречь себя» и «щадящем режиме». Петров молча кивал, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

— Я не шучу, — чуть повысил голос целитель, привлекая мое внимание. — Вам запрещены, слышите, лечец, запрещены физические нагрузки!

— Я прослежу, — опередил меня с ответом Вениамин Адамович. — Назначайте всё, что необходимо.

— Отлично! Ну что ж, тогда приступим к финальной перевязке.

Именно в этот момент дверь бесшумно приоткрылась. В проёме возникло лицо. Мужское, ухоженное и смутно знакомое. Вообще, данный экземпляр рода человеческого поражал своей... идеальностью.

Неброско, ненарочито, но так, что это заставляло взгляд задержаться, словно на отточенной линии горизонта или идеальном изгибе древней вазы. Это была та самая красота, глядя на которую понимаешь, что данный тип будет популярен у прекрасных дам.

Его лицо представляло собой удивительно гармоничное сочетание резких и мягких черт. Высокие, чётко очерченные скулы, которые так любили воспевать в стихах романтичные барышни из разных романов.

Откуда я знаю, что читают или смотрят в сети барышни? Так мне тоже приходилось работать с детьми и подростками в «люлькиной» части Обители. А как успокоить перепуганную девочку после сложной практики или проваленного экзамена? Вот и приходилось выслушивать, смотреть и даже вникать. На какие только жертвы не пойдешь ради будущих поколений...

Так вот, резкость черт незнакомца, что казался знакомым, смягчали полные, выразительные губы с чётким, почти нарисованным контуром, которые даже в состоянии покоя словно хранили полуулыбку и «обещание невысказанной мысли», как пел кто-то из известных сейчас. В той живке на музыкальном канале под песню и музыку показывали весьма схожего по типажу мужчину, что печально бросал розу с моста в темную реку. Василиса, помню, подпивала и рыдала. Девочка не слишком талантливая, зато ответственная.

Глаза мужчины, даже в некой тени коридора, были насыщенного оттенка травы, с густыми и длинными ресницами, что отбрасывали лёгкие тени на веки, делая взгляд еще более выразительным. Но главной их особенностью была не форма или цвет, а глубина. Взгляд был настолько сконцентрированным, таким «присутствующим», как любили говорить мои наставники по юности, что казалось, он видит не просто человека перед собой, а всю его подноготную, все потаённые мысли.

Теперь я наглядно мог понять, чего от меня пытались добиться, ставя перед зеркалом. Прямой нос с едва заметной горбинкой придавал его профилю аристократическую «завершённость», а упрямый подбородок с ямочкой намекал не на слащавого героя, а на человека с характером и волей.

Ну и волосы. Густые, в крупную волну, темные до черноты. Они мягко ниспадали на высокий лоб, кое-где касаясь воротника дорогого, но скромного камзола, под которым угадывалась безупречная фигура, подтянутое, гибкое тело фехтовальщика или танцора.

В его внешности не было ни одной случайной черты. Каждая деталь — от идеально гладкой кожи с легким загаром до формы бровей — казалась результатом кропотливого труда и тщательного отбора. Ну или отличной наследственности.

Уверен, будь на моем месте любая девушка из Обители, то уже бы покраснела. Наверное, теоретически наставники желали видеть во мне нечто подобное когда-то, когда еще надеялись сделать из меня виртуоза подмостков жизни. И да, они были правы. Глядя на незнакомца, как-то отстраненно пришло осознание, что вот так работать взглядом и лицом я не смогу никогда.

Очередной богатый пациент, что успешен не только финансово, но и во всем остальном. Даже думать не хочу, какое количество завистников тот заработал к данному моменту. Он выглядел в первое мгновение растерянным, его взгляд скользнул по комнате, задержался на целителе, на Петрове, на мне. Услышал, наверное, что-то из слов целителя, потому как его растерянность сменилась на нечто иное. На его лицо наползла не жалость, а… смотрел он на меня слишком внимательно для незнакомого человека.

Наши взгляды встретились. Я не видел в нём угрозы, как и стеснения не испытывал.

Незнакомец не извинился. Не сказал ни слова, чтобы привлечь внимание целителя. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, отступил и бесшумно закрыл дверь. Я недоуменно моргнул. И что это сейчас было?

— Кто это был? — резко спросил Петров, выдернув меня из мыслей.

Похоже, ему не понравилось чужое внимание.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Ошиблись дверью. Целитель пробормотал что-то о «периоде восстановления» и «срочно приезжать, если состояние ухудшится». Там было много разных назначений, которые, учитывая регенерацию, были совершенно лишними. Закончилась перевязка. Пока я одевался Петров всё кивал, слушая и уточняя детали.

Я накинул плащ и просто ждал. Петров жестом предложил идти к выходу или подождать за дверью. Я решил подождать на улице. Поблагодарил целителя, чуть поклонившись, и простившись с Леонидом Львовичем, удалился.

Интерлюдия 3. Часть 1

Интерлюдия 3

Часть 1

Хаос съёмочной артели «Московского Сне́мочного Дворца» был особым, упорядоченным хаосом, пахнущим остатками магических разрядов, пылью старинных ковров и свежей краской бутафорского мрамора. Из полумрака павильона, напоминавшего заброшенную графскую усадьбу, светляки выхватывали прожекторами-сферами осколки былой роскоши: позолоту лепнины, бархат портьер, мраморный камин с холодной золой да "старую" мебель.

Голос режиссёра, усиленный магическим рупором, разрывал эту атмосферу чёткими приказами:

— Светляки, луч на лицедея! Я сказал, на лицедея! Тень от хроникёра* падает! Убрать!

Светляки* засуетились активнее, их шары-сферы вспыхивали и гасли. Где-то дальше, над этим вихрем, носились подайки с криками «Камзол несите!», «Свиток с текстом править!», а голос режиссёра, усиленный магическим рупором, разрубил эту кашу финальным:

— Тишина на площадке! Начинаем! Свет на лицедея!

И лицедей был тут как раз. Глеб Зимин.

Он стоял на своей метке, неподвижный остров в бурлящем море. Безупречный камзол из тёмно-синего бархата, расшитый серебряной нитью, парик с безукоризненными локонами, шпага с рукоятью из горного хрусталя, что должна была изображать родовой артефакт. Всё было идеально. Он был уже не Зиминым, а законченной картинкой. Он более всего сейчас походил на дорогую, идеально сделанную куклу, которую забыли в сумасшедшем доме. Его взгляд скользил по суете без интереса. Он мысленно уже просчитал все свои движения на десять дублей вперёд. Рядом суетился его риктор* Алексей, что-то нашептывая о завтрашнем расписании. Зимин чуть кивал, не отводя взгляда от какой-то точки в пустоте. Он слушал, но не слышал.

Его холодный взгляд, что казался посторонним ясным, скользил по интерьеру «бального зала», мысленно просчитывая грядущий дубль как шахматную партию. Лицо, привыкшее к вниманию хроникёрских линз, казалось высеченным из мрамора: высокий лоб, прямой нос, аккуратные губы, сложенные в выражении лёгкой усталой улыбке «всепонимающего знатока подмостков». Алекс выскользнул из рабочей зоны с ловкостью мангуста, оставив в «кадре» только двоих. Следом за ним убежала и девушка, что поправляла грим на лице «злодея».

— Тишина! Камера!

Хаос умер в одно мгновение. Площадка замерла, затаив дыхание. И началось.

Его тень легла на паркет давно заброшенного бального зала.

Зимин вошёл в кадр. Не шагом, о нет, а тихим скольжением, будто его башмаки с серебряными пряжками не касались паркета. Он остановился и поднял голову. Взгляд, который он устремил на актёра, игравшего его врага, был лишён ярости. Это был взгляд уже победителя, холодно констатирующего факт.

— Мы встречались. Лет пятнадцать назад, — его голос прозвучал тихо, но слышно до последнего ряда галерки, если бы она тут была. — Вы были в синем камзоле. И на рукоятке вашей шпаги был герб с соколом.

Он не кричал и не злился, ведь драма уже случилась. Медленно обходя «врага» по кругу, он вкладывал в каждую фразу не эмоцию, а неумолимую логику обвинения. Это была судебная речь. Каждое движение, будь то поворот головы ровно на сорок пять градусов, чтобы свет из импровизированного окна падал под нужным углом. Или взмах кружевного манжета резким движением, чтобы пальцы казались еще более напряжёнными, словно в приступе ярости, всё было выверено до миллиметра. Виртуозная, ювелирная игра, отработанная сотнями, если не тысячами съёмочных часов.

— За смерть моей семьи... Пора платить, — произнёс он финальную фразу.

И это прозвучало без угрозы, как констатация смертного приговора, подписанного самой судьбой. Устало, почти бюрократически бесцветно.

— Стоп! Снято!

Заколдованный мир площадки рухнул, взорвавшись восторгом. Аркадий, чуть не плача, кричал в рупор:

— Гениально! Боги, это было так верно! Хроникёр, ты видел крупность? Глаза! В них была вся история персонажа!

А Глеб Зимин уже стоял расслабленно, позволяя ликделам поправлять и без того безупречный грим. Внутренний монолог его был прост и пуст, как чистый лист: «Сцена сорок семь. Дубль первый. Угол поворота на сорок пять градусов. Пауза в три секунды. Голос: баритон с придыханием. Результат: «Блестяще». Как и всегда». Он мысленно поставил галочку. Не было ни катарсиса, ни усталости от вживания в роль. Была удовлетворенность, потому как успешно запустил сложный механизм под названием «Зрительские эмоции». Об том буквально кричали люди вокруг, лицами и похвалами.

Именно в этот момент к нему подлетела Лидия, молодая лицедейка, игравшая его сестру. Её огромные глаза сияли искренним, неискушённым восторгом, буквально пожирали его лицо. Сколько он уже видел таких вот девиц?

— Глеб Владиславович, это было... Невероятно! — выдохнула она. — Как вам удаётся так... Проживать роль? Я видела в ваших глазах такую боль, такую историю! Вы словно весь сценарий в один взгляд вложили! Это было божественно!

Зимин чуть склонил голову, и свет светляков золотил пряди его парика. Его улыбка была вежливой и абсолютно пустой.

— Благодарю, Лидия. Но это не проживание. Это – ремесло. Точность. Как у крепилы*, который знает, как упасть, чтобы не разбиться. Никакой магии.

«Проживать, — подумал он, глядя на её восторженное лицо. — Милая девочка, я много лет ничего не «проживаю». Я собираю роль по кусочкам, как зеркальщик спецэффекты. Удачная улыбка отсюда, взгляд оттуда... И ты видишь душу. А её там нет. Только хорошо собранный конструктор».

Он видел, как её восторг немного сменился недоумением, и добавил вслух, машинально, по давно заученному сценарию общения с коллегами:

— Но ты права, надо стараться вкладывать душу. Главное, дать зрителю возможность самому додумать историю.

Он отвернулся и направился к своему складному креслу, обитому тёмно-бордовым бархатом с вышитым фамильным гербом его персонажа. Подайка* тут же сунула ему в руку чашку с прохладной водой с ломтиком лимона и мятой. Глеб отпил глоток, глядя на возобновившуюся суету. Он был богом этого картонного королевства. И на его лице, под идеальным гримом, лежала лишь тонкая, почти невидимая паутина усталости от бесконечного спектакля длиною в жизнь.

Съёмки продолжались долго. Ещё три дубля одной сцены, скоро премьера, и Аркадий, как водится, хотел всё сделать лучше, чем «идеально», переснимая самые важные сцены кинофильма.

Дверь его «ЗакУтка», роскошного магического фургона, отделанного полированным деревом, тёмной кожей и прочей лучшей начинкой захлопнулась, отсекая оглушительный гам площадки. Наступила благословенная, густая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением кристалла-сердцевика. Глеб скинул тяжёлый бархатный плащ, и тот тут же был подобран невидимой рукой Подайки. Он повалился на мягкий диван, закинул голову на спинку и закрыл глаза. Не физическая усталость давила на плечи, тяжелее была усталость души, вечно обречённой надевать и снимать чужие маски.

Риктор Алексей, Алекс, а для врагов и конкурентов просто Лис, вошёл следом, его лицо было озабоченным. Он молча взял с небольшого столика стеклянный графин, налил в две вытянутые фиалы тёмного, дымящегося кофе и протянул одну Зимину. Тот, не открывая глаз, взял её и сделал небольшой глоток, так и не заметив, что мужчина жестом отослал девчонку-подайку вон. Горьковатая жидкость не принесла бодрости, лишь слегка обожгла губы.

Алексей первым нарушил тишину, открыв свой ежедневник в знаменитом кожаном переплёте, где выделялись строки расписания.

— Глеб, всё было «Блестяще», но расслабляться рано. Послезавтра у тебя — читка. «Сыскарь из Удельной». Главный павильон. Присутствие строго обязательно, будет сам Вершитель.

Зимин не шевельнулся, лишь его веки дрогнули.

— Алекс, я только что «умер» за семейную честь графа Орлова. Дай мне пять минут просто побыть Глебом, а? Не лицедеем, не сыскарем, а просто человеком, который хочет посидеть в тишине.

— Я понимаю, — голос Алексея смягчился, но в нём оставалась настойчивая нота. — Но это другой уровень. Не очередной костюмированный бал. Это социальный проект. Политика. Там недостаточно будет красиво страдать и фехтовать. Твой сыскарь... Он должен быть... Земным. Вызывать доверие, даже расположение. В нём должна быть простота. Сила духа, а не поза аристократа.

Зимин медленно открыл глаза. В них не было злости, лишь бесконечная, копившаяся годами усталость от необходимости снова и снова что-то доказывать.

— «Сила духа»? — он усмехнулся, и усмешка эта была горькой. — Алекс, мы с тобой сколько лет в этом цирке? «Сила духа» — это когда светляки выставили свет так, что морщины на лице видны как шрамы, а хроникёр поймал ракурс снизу, чтобы герой выглядел монолитом. Я надену потёртую кожаную куртку вместо бархата, отброшу парик, сделаю голос хриплым, и вот он, «простой парень с силой духа». Не усложняй. Я знаю, как работать.

— Но там же ключевая линия — его отношения со льчецом! С этим... «Братиславом», — Алексей отложил ежедневник, его пальцы нервно постукивали по столешнице. — Тут нужна не игра, а какая-то... Химия. Искренность! Нужно понять этих людей, Глеб!

Зимин отпил ещё глоток кофе и посмотрел на риктора с лёгким, циничным сочувствием.

— Понять льчецов? Дорогой мой, я — лицедей. Моя работа в искусном изображении понимания. Я приду, прочту свои строчки с нужной интонацией, посмотрю на этого «Братислава» с правильным выражением интереса на лице... И всё. Зритель получит свою порцию «химии» в красивой упаковке. А эти проклятые лекари... — он махнул рукой. — Они проглотят и эту сказку. Они наверняка жаждут, чтобы их жалели.

Алексей вздохнул, понимая, что сегодняшний спор он проиграл, хотя сказать хотелось многое. Например, о том, что про «проклятых» таких работ ещё не снимали. Или про то, что Зимина выбрали на эту роль именно из-за его популярности, и если он провалится, то это станет ударом по карьере. А ещё про то, что платили за роль более чем щедро и из самого имперского казначейства, и стоило бы относиться к роли чуть ответственнее.

Но... Лисин не первый год работал с "богом кино", чтобы видеть, когда стоит объяснять очевидные вещи, а когда стоит просто промолчать. Он видел, что Глеб выгорел.

— Ладно. Но прочти хотя бы досье на роль до завтра. Там не просто «деревенский сыщик». Там биография, там глубина...

— Прочту, — резко перебил его Зимин, поднимаясь с дивана. — Как всегда. Не волнуйся. Справлюсь. Я же ас.

Он подошел к большому зеркалу, поправил идеально уложенные без парика волосы. В отражении на него смотрел усталый мужчина с глазами, в которых читалась пустота. Он попытался натянуть на лицо привычную маску уверенной звезды, но в этот раз она легла неровно, обнажая трещины.

«Понять льчеца... — промелькнула у него последняя мысль перед выходом. — Как будто я их не видел. Бледные, молчаливые тени на улицах. Ходячие трупы с пустыми глазами. Чего их понимать? Играть надо. Всего лишь играть».

Он распахнул дверь, и шум площадки снова ворвался в тишину «ЗакУтка», поглотив его. Алексей остался сидеть один, глядя на закрытую дверь и на нетронутое досье на персонажа его актера. Плохое предчувствие не проходило.

Сцена на площадке была рутинной: героиня Алисы должна была грациозно пробежать по шаткому декоративному мостику. Зимин уже мысленно составлял список дел на вечер, сегодня у него важный светский раут, когда раздался короткий сухой щелчок, привлекший внимание.

Это был странный звук, словно ломающейся большой спички. Опора мостика поддалась. Алиса не полетела вниз с грохотом (не та высота), а неудачно, по-куриному, как-то вот очень неуклюже оступилась на каблуках, пусть и небольших. Качнулась, сломав «ветхие перила», и с визгом шлепнулась на мягкие особые тюфяки, подстеленные для страховки, умудрившись ободрать бедро о те самые перила, естественно порвав платье.

Наступила секунда ошеломленной тишины. Площадка замерла, соображая: часть сценария или происшествие?

Громкий, пронзительный и откровенно напуганный вопль Алисы прояснил ситуацию. Это был крик не столько от боли, сколько страха. И, как показалось Зимину, там была и изрядная доля возмущения.

Поднялся гвалт.

Помощник режиссера, опытный и видавший виды мужчина, рявкнул на площадку:

— Сиделка! Успокоились все!

Первой мыслью Зимина была досада. Он не бросился к ней, вокруг юной актрисы было достаточно «переживающих», но все же поспешил приблизиться.

Да, Алиса была самоуверенной лицедейкой, что стремилась привлечь к себе внимание. Да, она была несколько навязчива и могла переигрывать, только травмы шли по другой шкале и виделись Зиминым не той областью, где могли лгать. Его опередила крепкая женщина в форменной куртке с сумкой-готовальней, местная сиделка съемочной группы. Девушка, увидев сиделку, расплакалась еще сильнее, говоря о боли и прижимая одну руку к груди.

Зимин присел на корточки возле актрисы и принялся ее успокаивать, отвлекая разговором и позволяя сиделке делать свою работу.

Женщина работала быстро, но без суеты. Прощупала пульс, заглянула Алисе в глаза, разрезала платье, открыв неглубокую, но широкую рану, рассмотрев которую актриса закричала. Зимин взял девушку за руку, успокаивая и уговаривая, как ребенка. Сиделка достала из сумки прибор с широким раструбом и распылила на рану какой-то препарат. Зимин знал, что такие приборы назывались "инфузор", а те, что вводили лекарства через иглу или иглы "инфузив", кое-что в его памяти осталось от ролей, связанных с медициной. Женщина прощупала лодыжку, зафиксировала ее импровизированной шиной. То же и так же она проделала и с рукой Алисы. Ее вердикт был краток:

— Вывих и лодыжки, и кисти. Нужен врачеватель или целитель, чтобы вправить и наложить руну заживления на бедро, иначе останутся шрамы. Только в госпиталь.

И тут начался второй акт спектакля — организационный. Алиса, хватаясь за его, Зимина, руку, залепетала с дрожью в голосе:

— Глеб Владиславович, я боюсь одна ехать! Не оставляйте меня одну!

Ее риктор уже суетился рядом, глядя на свою подопечную с явным одобрением. Лис оказался за плечом, когда девушку понесли за пределы павильона.

— Глеб, надо ехать. Иначе завтра в «Столичном листке» будет заголовок: «Зимин бросил коллегу в беде». Я поведу твой «ЗакУток», поедешь за их машиной.

Зимин с раздражением кивнул, чувствуя, как попадает в ловушку собственного имени и образа. Опять. Эта девочка знала, как воспользоваться случаем. Он ненавидел, когда его использовали.

Дорога до «Столичной Врачебной Палаты», что была солидным учреждением для состоятельных пациентов, прошла в тягучем молчании. Алису повезли в служебном «Волхве» студии, Зимин с Алексеем — в собственном фургоне, только за руль пришлось сесть Глебу.

— Я свяжусь с пресс-бюро, — строил планы Алексей, листая контакты на экране кристаллического либриформа*. — Подготовим материал для вечерних каналов новостей в сети о твоей поддержке коллег. «Звезда не бросает своих». И пусть распространят.

Зимин молча смотрел на дорогу. Его бесила эта показуха, эта вынужденная роль «рыцаря без страха и упрека». И то, с какой легкостью его используют для чужой раскрутки. Нет, это было не в первые, конечно же, но именно сегодня подобная ситуация бесила особенно. Хотелось пожать шею Алисе Есениной и ее риктору.

П.А.: Сегодня не успеть еще часть. Она большая вышла. Приношу извинения. Возможно больше опечаток, чем обычно. Часть не вычитана толком.

Мини-словарик, если по контексту кому-то не ясны профессии в этом мире кино:

* Подайка — от "Подай-принеси-не мешай". Младший ассистент, может быть как частью команды звезды, так и частью студии. Задачи разнообразны, но в основном бытовые мелочи. Обслуживающий персонал.

* Хроникёр — оператор.

* Светляки — маги-осветители. Работают со световыми сферами, линзами и иллюзиями. Управляют качеством магического освещения, его цветовой палитрой.

* Световые Сферы (лампады) — прожекторы. Имеют сотни разновидностей, от маленьких до огромных. Могут как парить в воздухе (на рунных цепочках), так и иметь подставки. Светляк может перемещать Сферы силой мысли или жестом, менять цвет и яркость освещения.

* Риктор — агент актера.

* Крепила — каскадер.

* Либриформ — "планшет", ближе по функциям к "электронной книге", чем планшету. Чтение информации, важные данные, контакты разных учреждений и лиц, возможность отправлять сообщения по сети, но нет "игровой части" функций.

* Сиделка - "медсестра", но в более широком смысле, термин может быть и по отношению к фельдшеру, и к няне, что обеспечивает уход за больным.

Интерлюдия 3. Часть 2

Интерлюдия 3

Часть 2

В Палате их встретила молоденькая сиделка, которая, конечно же, узнала и Зимина, и Есенину. Очень хотелось закатить глаза, пока девушка заполняла данные о травме Алисы. Риктор актрисы отвечал на вопросы, только сама девица то и дело косилась на Зимина. Лицедейка была бледна, но... все равно старалась показать себя в более выгодном свете. Зимин отвечал тем же, тоже старался выразить лицом сопереживание.

Все имеет свое завершение, вот и опрос завершился. Алису оформили и увезли. Риктор девушки отправился за ней, а вот Зимина и Алексея, как не родственников и не близких, проводили в небольшую, но комфортабельную комнату ожидания для особых гостей, с мягкими креслами, минеральной водой и журналами на двух низких столиках.

И если в первые минуты Глеб еще держался, то чем больше времени проходило, тем больше где-то внутри нарастала злость.

Время тянулось мучительно. Зимин нервно постукивал пальцем по подлокотнику. Наконец дверь открылась, и вошел молодой врач, явно не из одаренных, в белом халате.

— Глеб Владиславович? — спросил он. — Меня просили уведомить вас о состоянии больной.

— Отлично, — опередил Зимина Лисин, поднимаясь из своего кресла и показывая, что «весь во внимании».

— Вашей коллеге оказывают помощь. Старший целитель подойдет к ней, как только освободится. Сейчас же мы собрали показатели ее состояния. И ее жизни ничего не угрожает.

Зимин прищурился. Раздражение, копившееся все это время, едва не прорвалось наружу.

— Освободится? Почему не сейчас, позвольте узнать?

— Да так... какого-то тяжелораненого льчеца привезли. Вызов срочный, согласно уставу нашего госпиталя. Вот поэтому вам и нужно подождать.

— У нас съемки сорваны, юноша, — почти прорычал Зимин. — К тому же человек страдает и вынужден ждать помощи!

На злость актера врач отреагировал... никак.

— Необходимая помощь поступившей Есениной оказывается, сударь. Ей необходим целитель для косметического заживления раны, чтобы не осталось шрама... А эстетическое целительство стоит несколько ниже в уставе по приоритетности. Поймите, травмы льчеца требуют куда большего внимания.

И вот тут злость окончательно взяла верх.

— Льчеца?! Да из-за какого-то слепца я тут торчу? Из-за него сорваны съемки? Да они все... — Мужчина едва успел придержать собственный язык. Зимин еще больше разозлился от осознания собственной неприглядности.

Повисла не слишком приятная пауза.

— Спасибо, сударь. Мы подождем сколько будет нужно, — прервал тишину Алекс.

Врач поклонился и поспешно удалился.

— Что с тобой, Глеб? Ты хоть понимаешь, что бы было, сорвись ты сейчас? Прямо перед премьерой? — Риктор говорил спокойно и почти шепотом.

— Понимаю, — прошипел актер.

— А вот я в этом не уверен, — покачал головой Лис. — Ты же не хуже меня знаешь, что целители здесь одни из лучших. И наверняка на приеме новых пациентов сегодня только один. Остальные заняты другими больными. И требовать нарушить их собственный устав по важности травм только потому, что ты занят... это очень плохо для образа. Не дай Боги Вдохновения кто-то внимательный или просто в тебя влюбленный на имку снимет твое хамство врачу...

— Хватит отчитывать меня, как ребенка! Я. Все. Знаю! — раздельно проговорил Зимин, поднимаясь с кресла и направляясь к двери.

— Может быть, ты начнешь вести себя как профессионал, а не капризный ребенок?! — тоже вспылил Лисин.

Риктор и так был на взводе из-за нового проекта, а тут еще «бог кино» характер показывает. И где? В элитном госпитале, где каждый пациент — не просто человек, а человек со связями и деньгами. Обычные люди тут просто не работали, а Зимин едва безобразный скандал не устроил.

— Проветрись, Глеб, — попросил Лис уже закрывающиеся двери.

Актер резко развернулся и вышел из комнаты ожидания, не глядя на Алексея. Ему нужно было пространство, чтобы эта ярость не вырвалась наружу в виде скандала. Он свернул в тихий, пустынный коридор. Он шел и шел, мимо редких людей, которые его узнавали. Кажется, он даже на другом этаже оказался, зато тут никого не было. Меньше всего актеру сейчас желалось видеть чьи-то лица. Он прислонился к прохладной стене, закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Унять злость и засунуть куда поглубже усталость. И в этот момент до него донеслись приглушенные голоса из-за угла.

Один он узнал сразу, Вениамин Адамович Петров, чиновник от Канцелярии Просвещения, которого он видел на студии, когда его утвердили на роль Сыскаря. Но сейчас в его голосе не было и следа обычной должностной скорлупы столичного чиновника. Другой голос, явно старческий, принадлежал, судя по всему, тому самому старшему целителю, что стало ясно по его же словам.

— Вениамин Адамович, вы не понимаете! — это был дрожащий от возмущения голос. — Я не просто о свежем ожоге толкую! Я заполню, конечно, карту, но я сейчас о другом, я смотрел вглубь тканей... У него не просто шрамы. У него... деградация на клеточном уровне. Следы чудовищной регенерации, которую с медицинской точки зрения нельзя назвать иначе как варварской!

— Я понимаю вашу реакцию, Леонид Львович, но и вы поймите. Это лечец из Обители, и он прошел полную подготовку. Даже если я сейчас заставлю его тут остаться, то он просто сбежит или его отзовут.

— Да-да, я слышал о... принятых там порядках, Вениамин Адамович, но и вы поймите меня. Одно дело слышать байки среди своих о льчецах среди льчецов и другое... видеть вот это...

— Просто подготовьте полный отчет о его физическом состоянии и рекомендации, что можно сделать, — перебил господин Петров.

— Но это же очевидно! — старик почти зашипел, понизив голос. — Его тело не лечится. Оно... выжигает травмы. Я почти уверен, что его толком никогда не лечили! Организм научился экстренно латать дыры, сращивать кости и мышцы за дни, а не за недели, но ценой... Как же вам обяснить-то? Он сжигает собственные ресурсы! Это как тушить пожар, подбрасывая в него хворост! С каждым разом структура становится всё более хрупкой, возникают некротические островки... Я диплом по регенеративной магии защищал, и то, что я вижу... это не магия, это калечащая био-аркана, доведённая до абсолюта отчаянием или... или чьим-то расчётом.

— Он — специалист, господин целитель. Специалист, который исполняет только приказы Обители. Его функциональность, как они говорят, приоритет. Его методы — его личное дело. Сейчас я ничего изменить не смогу, как бы вы не настаивали на срочной госпитализации. Обработайте ожог и составьте отчет. Возможно, позже я смогу донести до его руководства всю важность полноценного лечения и обследования.

— Нет! — старик почти вскрикнул, и тут же зашептав еще отчаяннее. — Вы не слышите меня! Его тело... Оно не заживает, как у нормального человека. Он использует какую-то способность их дара, я не знаю, магию ли или просто адскую силу воли, чтобы спровоцировать сверхбыструю регенерацию в очаге поражения. Но плата... Боже, плата ужасна! Он буквально превращает окружающие здоровые ткани в топливо для этого костра! Он сжигает себя изнутри, чтобы залатать дыру снаружи! С каждым разом он оставляет в себе всё меньше жизненной силы и всё больше шрамов! Это... это методичное самоубийство, растянутое на годы! И самое ужасное, что подобные методы для него привычны! Вы же сами видели количество шрамов. Его учили и приучили уничтожать себя. Вы говорите «личное дело»?! — старик аж задохнулся. — Да он... он живой труп, если не взяться за полное восстановление! Что с ним делали?! Кто его так научил?!

Ответил Петров не сразу, а после короткой паузы, и слова прозвучали несколько устало:

— Лучший в своем деле, как о нем говорят. И сейчас вы лишь увидели цену его результативности, как и я. Просто сделайте всё, что в ваших силах. Затраты не важны. И я не могу оставить его здесь, что бы вы не говорили.

— Дело не в деньгах! — голос старика дрогнул. — Дело в том, что его тело... оно просто уже не должно функционировать. А он... он жив и, как вы говорите, работает. Это нарушает все законы врачевания, которые я знаю! В этой Обители готовят из людей... Нет, я знаю, что льчецы... но... Нет! Никто не заслуживает такой судьбы. Я многое видел, ваше благородие, но такое... просто чудовищно.

— Именно поэтому мне нужно ваше заключение. И еще, — чиновник словно бы не решался продолжить, — благодарю, что не стали говорить все это при нем, а лишь мне.

— Вениамин Адамович, я не работал с льчецами, которые «часть Центральной Обители», так называемые «братья», но...

— «Но...»? — заинтересовался Петров.

— Я слышал, что их называют «куклами», поэтому догадываюсь, какая была бы реакция пациента на мои слова о срочном лечении. В таких случаях мы разговариваем не с больным, а с ответственным лицом.

Зимин застыл, не смея пошевелиться. волна самых разных эмоций поднялась откуда-то из глубины. Он слышал мнение целителя о чужой судьбе. Он слышал описание бездушного механизма, эффективного и чудовищного в своей сути, в который превратили живого человека. Он слышал голосе целителя потрясение, самое настоящие. Одно дело слышать о льчецах, как о "опасных" недомагах, и другое почти увидеть во что люди могут превратить такого недомага. Эмоции нарастали, и лицедей сам не мог понять, что с ним происходит от подслушанного разговора. А чиновник Петров... Этот сухой бюрократ говорил об этом человеке с плохо скрываемым, почти уважением, уж эту деталь Зимин умел подмечать с лёту. И почти переживанием, да. Этот пациент не превозмогал боль, он жил с ней, потому как, выходит, что приказали именно так жить.

Зимин даже сам не понимал, что чувствовал от подслушанного разговора, только... Его собственное раздражение из-за сорванных съёмок, его пропавший вечер, как мелкие трюки Есениной, всё вдруг превратилось в жалкий, ничтожный сор, стало каким-то мелочным на фоне чужой жизни.

Зимин медленно отступил от стены, ощущая, что, похоже, побледнел. Ему нужно было прочь. Не потому, что он испугался, а потому, что он вдруг с абсолютной, унизительной ясностью понял: всё, что он считал силой, героизмом, драмой было бутафорией. А настоящая, страшная, самоубийственная сила была... с другим человеком.

Он, как во сне, побрёл обратно. Ему нужно было вернуться к Алисе, сделать вид, что ничего не произошло. Но в голове гудело: «...он сжигает себя изнутри...»

На этот раз его пропустили. Алекс, как и риктор девушки, уже были в палате и что-то обсуждали, когда он вошёл. Алиса уже была в кресле на колёсах, её нога до колена была "закована" в лёгкий, но прочный ортопедический сапожок, нечто подобное было и с рукой лицедейки. Увидев Зимина, она тут же сделала страдальческое лицо. А Глеб предпочёл не заметить, что на девушке обновлена косметика, подчёркивая «естественность» природных черт юного лица.

— Ах, Глеб Владимирович, — простонала она, трагически закатывая глаза, — я, наверное, никогда больше не смогу танцевать на балах... как моя героиня... Это конец!

Зимин замер на пороге. Он смотрел на неё, а в ушах звучало другое. Не её кукольное горе, а услышанные слова: «...методичное самоубийство...». Он видел не её слёзы, а воображаемого того незнакомца, который правил собственную плоть, чтобы просто продолжать стоять на ногах. Потому что... Почему? Запретили лечение? Почему?

Сравнение было настолько чудовищным, что стало почти смешным.

«Я всю жизнь изображал боль на лице. А тот человек... Он платит за каждое движение кусками своей жизни.», — пронеслось в голове единым вихрем.

Ему стало физически тошно.

— Танцы? — его голос прозвучал тихо и ядовито. — Тебе бы стоило оценить, что помогли.

Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью, оставив Алису с открытым ртом и Алексея, который только вздохнул, привычно готовясь улаживать последствия.

Зимин почти бежал по гулкому коридору, не глядя по сторонам, пока не упёрся в тупик. Он прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь отдышаться. И в этот момент его взгляд упал на приоткрытую дверь ближайшего кабинета.

Он замер.

В щёлке между дверью и косяком он увидел спину. Спину мужчины, сидевшего на кушетке полубоком к двери.

Это была не просто израненная спина. Это была карта целых сражений, выжженная на живой плоти. Старые, побелевшие шрамы причудливыми узорами покрывали кожу от поясницы до шеи. Глубокие борозды, оставленные явно когтями; звездообразные следы, словно что-то подобной формы попало в тело; неровные впадины, словно плоть когда-то была выжжена кислотой, и еще, и еще. Они наслаивались друг на друга, создавая рельеф ужасающей сложности. Между этими следами давних битв проступали следы свежие — багровый, воспаленный ожог, с которого еще сочилась сукровица, и тонкие, точные линии недавних разрезов, будто от скальпеля. Особенно жутко это смотрелось на фоне чистого и даже приятного лица, как и чистых от шрамов предплечий и кистей рук.

Но больше всего его взгляд притянуло то, что находилось в самом центре этого хаоса, на шее и верхней части лопаток. Там, поверх и под слоями шрамов, светился сложный, симметричный узор. Он был похож на стилизованное солнце с ломаными лучами или на замысловатый механический замок. Контуры его были выжжены в коже не чернилами, а словно раскаленной докрасна проволокой, вдавленной в плоть. Печать. Она светилась тусклым, нездоровым охряным светом, пульсируя в такт редкому дыханию мужчины. Свет был неровным, где-то ярче, где-то почти угасал, и в этих местах кожа вокруг краснела, будто от постоянного, медленного ожога. Это выглядело невыносимо больно.

Он знал про Печати контроля Льчецов, как и все в Империи, но даже вообразить не мог, что знак может выглядеть так. Для него это был просто знак проклятых недомагов. Как-то ему и в голову не могло прийти, что простые символы оттенка охры могут быть вполне себе «живыми». Это смотрелось... жутко. До тошноты.

Но человек сидел с идеально прямой спиной. Его руки лежали на коленях, пальцы были расслаблены. Ни единого признака напряжения, ни одного мышечного зажима, которые неизбежно должны были бы сопровождать такую панораму страданий.

Зимин шагнул ближе, стараясь быть тише. Он увидел лицо мужчины, как и мужчина увидел его. Ожидая увидеть гримасу агонии, он увидел нечто противоположное. Лицо было бледным, но оно было абсолютно спокойным. Взгляд, устремленный в пустоту, был сосредоточен и ясен, словно его обладатель решал сложную математическую задачу. Он не терпел боль. Увидев такое лицо на улице, Глеб принял бы молодого человека за аристократа, но никогда бы не догадался, что под одеждой у него могут быть такие следы прошлого. И уж тем более Печать.

В этом же кабинете находился тот самый пожилой целитель, чьи руки теперь отчаянно дрожали, когда он наносил мазь на свежий ожог. Глеб видел сострадание целителя и насколько оно было ярким.

— Слушайте... Такие травмы... При вашем анамнезе... Вам категорически противопоказаны нагрузки! Полный покой хотя бы неделю! Иначе я не отвечаю за то, что повреждения легких углубятся... Вы просто себя в могилу сведете!

Мужчина не ответил. Он даже не повернул головы. Его взгляд оставался таким же отрешенным, будто слова целителя долетали до него сквозь толстое стекло.

— Да вы хоть слушайте, что я вам говорю! — Голос старика повысился. — Это не шутки! Вам нужно беречь себя!

— Он вас услышал, — произнес Петров, и голос прозвучал как удар хлыста. — Я возьму на себя обеспечение покоя. Прослежу лично.

А мужчина, словно не замечая ни всплеска эмоций, ни угрозы в голосе Петрова, продолжал смотреть в одну точку перед собой. Даже встретившись с ним взглядами, Глеб видел эту отрешенность. Льчецу было все равно на происходящее вокруг и на то, что за ним подглядывали. Эта отрешенность была пугающей, абсолютной и, что было самым ужасным для Зимина, она казалась совершенно естественной для льчеца. Так не скрывают эмоции, не вызывают жалость и не прячут чувства. Так... живут, как в норме, в естественности.

В этот миг мир Зимина перевернулся окончательно.

Он медленно, как лунатик, отступил от двери. Он вышел на улицу, к своему «ЗакУтку». Алиса, Лис, съемки, карьера, все сейчас померкло, стало картонным и ненужным.

Он сел в машину, и его последней мыслью перед тем, как захлопнулась дверь, был горький, пронзительный вопрос:

- Как?.. Как я посмотрю в глаза такому человеку на площадке? Что я могу ему сыграть? Какую такую «дружбу сыскаря и льчеца»? Это будет кощунство. Это будет ложь. А я... Я, кажется, умер от лжи сегодня в этой больнице.

Возвращение на площадку «Мести Золотого Града» ощущалось как возвращение в кукольный театр. Вечерние прожекторы выхватывали из темноты бутафорскую роскошь, знакомые лица артели суетились, пытаясь наверстать упущенное время. Но для Зимина всё это обрело фальшивый, восковый привкус. Точнее, фальшью здесь пахло и раньше, ведь и сам Зимин играл, что играет, только сейчас фальшью от всего вокруг пахло другой. Нечеловеческой. А он, похоже что впервые, встретил того, кто человек.

Аркадий, заметив мужчину, бросился к нему, хватая за локоть с привычной панической энергией.

— Глебушка! Ну как там Алиса? Ничего критичного? С пресс-бюро все улажено. Ты как?

Зимин медленно повернул к нему голову. Его взгляд был пустым и далеким, будто он смотрел сквозь режиссера на что-то, происходящее в параллельном мире.

— Аркадий, — Голос его прозвучал глухо и отрешенно. — А ведь есть люди, которые живут с болью. И даже не жалуются. Просто живут.

Управитель замер с открытым ртом, его лицо выражало полное недоумение.

— Что?.. Ты о чем, Глеб? У тебя голова не болит?

Зимин медленно, с трудом вернулся в реальность, качнул головой, отгоняя наваждение.

— Ничего. Забыл. Работаем.

Объявили дубль. Предстояло снять кульминационный монолог, тот самый, что накануне был отточен до блеска.

— Камера!

Зимин вышел на свою метку. Но что-то изменилось. Его знаменитый властный взгляд, всегда бывший стальным и неоспоримым, теперь нес в себе тень сомнения, немой вопрос. Его голос, обычно чистый, как клинок, бархатный баритон, звучал тише, с новой, хрипловатой, по-человечески уставшей нотой. Он делал те же движения, но в его безупречной технике появилась едва уловимая шероховатость, крошечная трещина. Он не изображал силу, он искал в своем персонаже ту самую хрупкость, которую видел сегодня. Ту самую, что была сильнее любой бутафорской мощи.

— Стоп!

На площадке повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь гудением разной машинерии. Команда переглядывалась. Аркадий потер переносицу, сбитый с толку.

— Глеб... э-э-э... Интересно. Очень... необычно. Более... камерно, — он подбирал слова, стараясь не обидеть звезду. — Но знаешь, тут нужен напор, энергия! Давай еще дубль, как в первый раз, помнишь? Блестяще же было!

Вечер он закончил в своем «ЗакУтке», отгородившись от мира звуконепроницаемыми стенами. Перед ним на столе лежала толстая папка сценария и досье к «Сыскарю из Удельной». Он взял в руки несколько страниц, испещренных репликами его героя. Фразы вроде «Я тебе доверяю, брат» или «Ты странный тип, но я чувствую, ты — правильный» сегодня вызывали у него не профессиональный азарт, а почти физическую тошноту.

— Они хотят, чтобы я сыграл дружбу. Раньше я видел в этом схему: «циничный герой + загадочный напарник». Удачная формула. А сегодня я увидел... спину этого «напарника». И Печать. И его лицо. В нем не было загадки. Там была... правда. Ужасающая, простая правда. Что я могу знать о его «братстве»? — Глеб шептал, почти смеясь.

Слишком много эмоций в один момент он сейчас испытывал, чтобы хотя бы примерно понять, чего желалось больше: посмеяться над сценарием или разорвать его на клочки.

Он отложил папку. Нет. Так, как раньше, уже нельзя. Послезавтра на читке... он не будет старым Зиминым. Он попробует не играть, а спросить. Узнать. С чего вообще начинается доверие к человеку, чье тело является полем битвы, о которой он даже не упоминает?

Он закрыл глаза. Впервые за долгие годы его творческая тревога была не о том, как выглядеть безупречно, а о том, как приблизиться к истине, пусть даже страшной. Ответов не было. Но вопросы, которые он себе задал, были единственно правильными. Его путь к роли только начался.

Глава 12. Часть 1

Глава 12

Часть 1

Вышел из кабинета, вдохнул атмосферы «высших слоев общества» и в очередной раз убедился, что «не мое это».

Молодой то ли врач, то ли служитель глянул в мою сторону с явным подозрением. Я постарался лицо состроить подчиненное. Все-таки столица, и не лекарня, и не больница, а целый госпиталь. Цель была проста: выйти из дверей Палаты и устроиться на лавочке под еще теплым солнцем. Желудок робко сжался, как бы намекая, что хорошо было бы перекусить.

Коридор, еще коридор, лестница, мраморная и широкая. Вот что хорошо в элитных местах, так это вежливость, никто не останавливал, не задавал вопросов и даже особо не пялился. Приличия.

И вот тут случилось оно. Шелест, едва слышный, едва уловимый.

«Нет, — мысленно взмолился я. — Не сейчас. Это ветер в листьях. Это аллюзия. Это просто усталость».

Сделал еще два шага вниз по лестнице, и мне почти удалось себя убедить, что «показалось». Шелест повторился, теперь, как почудилось, даже с неким раздражением. И громче. Захотелось заткнуть уши и закрыть глаза, но «звук» был прямо у виска, с той ментальной ясностью, что не оставляла сомнений.

— Черт! — Едва сдержался, чтобы не ударить кулаком по перилам. — И зачем мне вот это вот всё?!

Мой шепот никто не услышал. В два прыжка повернулся назад и нырнул в коридор второго этажа. Я ненавижу, когда такое происходит, но кто меня спрашивать будет?

Первым делом нужно было стать невидимкой, незаметнее. Не стоит привлекать внимание местных обитателей. Не по-настоящему, конечно. Это не магия, а забавный трюк, лишь слегка сместить ментальный фокус, сделать своё присутствие таким скучным и незначительным, чтобы взгляды просто соскальзывали, как с полотера. Стать серым пятном на фоне серой больничной стены. Это настолько тонкое колдунство, что даже ментальные маги, проводи они допрос, не смогут заметить воздействия. Это Ефиму достаточно крутнуть кистью, чтобы люди забыли о нем, но я-то не ментальный маг, а лишь недомаг.

Конечно, можно было бы обратиться к тому же Петрову. Объяснить про интуицию. И даже если он поверит, что уже сомнительно, то будет потрачено драгоценное время. Минуты, которых не было.

Я отпустил себя. Словно открыл шлюзы. Внутренний щит, сдерживающий постоянный шум чужой магии, боли и болезней, рухнул. И на меня обрушился госпиталь. Весь, от подвала до чердака. Это был сюрреалистический хаос: сотни магических «голосов» — тупая боль перелома, ноющий шрам старого проклятия, лихорадочный бред инфекции. Это было похоже на то, как если бы ты годами ходил в тёмных очках, а потом вдруг снял их и увидел мир в его истинном, ослепительном и немного пугающем разнообразии.

Десятки одарённых, больных органов, сломанных костей и искажённых магических потоков обрушились на меня, смешиваясь с защитными контурами рун, артефактами, амулетами и алхимией. Я отсекал их, эти лишние голоса, ища одно, тот самый чужеродный аккорд, на который могла среагировать интуиция и привести к множеству смертей.

И я его нашел. Слабый, ядовитый след. Не болезнь. Не рана. Яд.

Нет, не местный, а что-то чуждое, инородное, точнее, иномирное.

— Ну конечно, — с горьким торжеством прошептал я. — Самое дальнее крыло. Разумеется. В моей жизни ничего «просто» быть не может, да?!

Кто-то решил травить людей в дорогом закрытом отделении.

И я побежал.

Влетел на нужный, кажется, этаж, чуть не снося по пути какую-то тумбочку. Ну не мог же я просто пробежать, как нормальный человек?! Пока уворачивался от тумбы, ближайшая дверь распахнулась. Вышла женщина с высокой стопкой белья. И вот увернуться от нее получилось лишь частично.

Я чуть задел ее, женщина, больше от неожиданности, уронила стопку. Я, не сбавляя скорости, подхватил ее на лету и впихнул ей в руки.

– Ой, спасибо! – крикнула она мне вслед.

– Не за что, – буркнул я, уже сворачивая в нужный коридор.

Как только скрылся от ее внимания за поворотом, выудил из-под полы пыльника сворованный у сиделки чистый халат, благо что тот был сложен в миниатюрный тюк в две ладони. Ловкость рук и опыт. Повезло, что размер оказался достаточно большим, чтобы можно было набросить его поверх плаща.

Я уже несся по коридору, как ураган, почти физически ощущая, как убегают секунды. Я уже знал, что находится в палате дальше. И кто там. Но сначала нужно было отвлечь Слугу, что сейчас выполнял роль телохранителя. Он сидел на низком диванчике в маленьком холле коридора, рядом с ним как раз проходила еще одна сиделка, на этот раз с подносом пустых склянок от лекарств. Я ускорил шаги. Слуга, а никем иным этот мужчина быть не мог, дернулся, явно желая меня остановить. Сиделка шарахнулась от меня, чтобы мы не столкнулись. И конечно же она зацепилась за ногу мужчины.

Поднос улетел в одну сторону, склянки — в разные, веером. Мужчина, как и полагается благовоспитанному человеку, поймал женщину, не дав ей расшибиться. Мне же достаточно было лишь чуть повернуть голову, чтобы не столкнуться с бутыльком темного стекла. Главное, что одного отвлекли от несения службы «непреодолимые обстоятельства».

В палату я влетел с видом человека, у которого горят все сроки. Внутри взрослый мужчина с проникающим ранением грудной клетки, что-то колото-резаное, с смещением магического ядра. Ребенок мужского пола, приблизительно семь лет. Женщина в возрасте «после тридцати», по всему выходило, что гувернантка ребенка. Ее выдавало форменное платье. И еще один Слуга, явный боевой маг, как и тот, что был в коридоре. В руке ребенка и была причина пробежки по этажам. Большая карамель с множеством сладких украшений в виде посыпки и еще чего-то, что любят дети. «Ведьмина Радость» гласила уже содраная обертка. Внутри — инородная биомагическая субстанция класса «Тихая Струна». Угроза жизни ребенка и, опосредованно, отца. Заказные убийства высокопоставленных дворян, как я это люблю, просто слов нет, чтобы выразить.

Ах, как мило. "Струна" — один из тех дорогих и изысканных ядов, которые так любят в высшем свете. Но этот... Этот был с сюрпризом. Не просто целевой убийца, а явно бракованный продукт.

Стандартная «Тихая Струна» должна была активироваться при контакте с кровью раненного и тихо устранить цель, что было видно мне по схожести слепков. Яд должен был сработать при контакте с конкретным человеком, поэтому первой жертвой стал бы мальчик, а не цель. Но в этом образце был дефект — нестабильный катализатор. Судя по всему, для варки данного яда брались компоненты не самых лучших растений из Провалов. Точнее я мог бы сказать, если бы дали изучить карамель.

После выполнения основной задачи яд должен был перейти в газообразную форму и начать заражать всех в радиусе десятков метров. Представьте: умирает гемомант, а через час весь этаж госпиталя, если не все здание, начинает превращаться в рассадник магической чумы. Элегантно? Нет. Результат работы подрядчика-халтурщика? Куда более вероятно. Определенно. Или алхимика-недоучки. Или убийце просто плевать на сопутствующих жертв.

Слуга попытался меня остановить. Женщина не вскрикнула, но подскочила со своего кресла, спеша к ребенку. Мальчик остановил порыв угостить конфетой... явно отца, судя по сходству черт лиц обоих, и удивленно на меня посмотрел. Я увернулся от руки Слуги, ловя взгляд мужчины на кровати. Лицо аристократа было бледным, как и полагалось при его ранении, но вот взгляд темно-серых глаз был внимательным.

— Эй, ты куда?!

— По вызову! — бросил я, не останавливаясь. — Срочная диагностика!

— Какой вызов? Кто вас звал?

— Жизнь звала! — пафосно ответил я, самому себе удивляясь. — Теперь отойди, ты загораживаешь проход к судьбоносному моменту!

Слуга все-таки схватил меня за руку, одновременно долбанув по ноге, и провел-таки прием, заламывая руку так, чтобы кисть познакомилась с лопатками, почти уложив меня лицом в пол. У него не вышло, я лишь припал на колено и позволил заломать себе обе руки. Как показала жизнь, маги намного проще идут на диалог, если уверены, что контролируют ситуацию. А для этого дворянина важна иллюзия контроля.

Гемомант с перебинтованной грудью смотрел на меня с неким, как я смог растолковать, даже пониманием. Еще бы, абы какой лечец без причины здесь не мог находиться. Оставалось только надеяться, что его паранойя еще не дошла до той грани, когда он будет убежден, что враги могли и лечеца из Обители нанять для его умерщвления.

— Вы кто? — спросил он, пытаясь приподняться. — Ты же не из местных целителей?

— Специалист по неотложным состояниям, — отрапортовал я, уже осматривая ребенка даром, демонстративно не отзывая полог. Да, гувернантка притянула мальчика к себе, но мне это не мешало. — И по совместительству — разрушитель чьих-то коварных планов, ваше благородие.

— Лечец? — почему-то спросил он.

Хотелось съязвить и сказать, что я им только прикидываюсь.

— Именно так, — кивнул я, наконец поворачивая голову к отцу уже мертвого мальчика, только ребенок об этом еще не знает. — Брат из Владимира.

И я не ошибся в своих надеждах, его глаза чуть расширились, услышав мои слова. Гемоманты — редкие маги. Эти типы обычно сидят в своих позолоченных кабинетах, как правило, при Бархатной Палате, и тыкаются палочками в капли крови знатных особ, определяя, чей прапрадед был достаточно чистокровен, чтобы передать право на очередное поместье. Человеческие детекторы лжи и родословных, хранители родовых даров, если поэтично. Признание бастарда? Решение этого подвида магов крови. Установление отцовства? Тоже они. Разновидности дара в одном Роду? И это определяют они. Ты решил, что «новая кровь», то есть маг с уникальным даром? Именно заключение данного мага либо откроет путь в магическое дворянство, либо навсегда этот путь перекроет, навесив ярлык «пророщенного сорняка». Одержимые чистотой крови до тошноты. И вот один из них, раненый, лежит передо мной, а его ребенок отравлен. Ирония судьбы? Нет, просто очередной идиотский день.

Я проклят, но явно не Даром недомагов.

Глава 12. Часть 2

Глава 12

Часть 2

«Брат из Владимира» — код для своих, означавший, что лечец действует по «особому» и его работа под высшим приоритетом.

Аристократ оказался если не «своим», то уж точно знающим больше прочих. На то и расчет был, что гемомант в курсе некоторых тонкостей. Из Владимира многие льчецы выпускаются, а то и больше трех четвертей. Остальные, так называемые «малые Обители», были скорее школами, чем Обителями. Те же, кто просто учился в Обители Владимира, не были «братьями» или «сестрами». Семьей в Обители становились лишь некоторые. Хотелось бы гордо сказать, что «Избранные», но нет, не Избранные, а лишь подходящие. Дар, характер и статус сироты. После первичного отбора кандидатов было еще множество прочих отборов, как и в любом ремесле, пока доползешь до титула Мастера своего дела, успеешь и состариться.

Я вот не успел. Статус «брата» получил в юном возрасте, по ускоренной, так сказать, программе.

Раненный с пару секунд всматривался в мои «бельма» и какой-то ответ там таки нашел. Он резко поднял здоровую руку, привлекая внимание Слуг. Второй уже застыл в дверном проеме с обезмаживателем в руках, направленным на меня.

— Все! Немедленно выйти! Дверь закрыть! Никого не впускать! Этого отпустить! — Голос гемоманта, привыкший командовать, прозвучал так, что даже вооруженные охранники замерли в нерешительности.

— Ваша Светлость, он проник на...

— Я непонятно выразился? Выйдите и закройте дверь! Никто не входит, пока сам не разрешу! Это приказ!

Я же выразительно на ребенка смотрел.

— Валентина, Артемий остается со мной, — верно распознал мое внимание маг.

Женщина открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала и тоже вышла. Как только щелкнула металлическая ручка двери, я подорвался с коленопреклоненной позы и в два прыжка оказался рядом с мальчиком. Конфета оказалась в моих руках.

Отец тяжело дышал, опираясь о спинку кровати. Его взгляд был прикован к карамели.

— «Тихая Струна». Цель, как понимаю, вы. В силу ослабленной из-за ранения защиты. Физический контакт с этим, — я повертел сладость в руке, одновременно отходя и от ребенка, и от больного, — станет для вас смертельным.

Его взгляд метнулся на ребенка. Мальчик явно ничего не понимал, но пока молчал. Я видел, как благородный побледнел за секунды еще сильнее. Гемомант не мог не понять, что яд замешан на слепке крови, а это значило, что ребенок, который уже попробовал сладость, отравлен.

— Тихая Струна... — он произнес название с некой обреченностью специалиста. — Ты уверен?

Никогда не умел сочувствовать. Да и нужно ли сочувствие тому, у кого на руках вот-вот погибнет сын? Сомневаюсь.

— Диагноз подтверждается симптоматикой: цианоз слизистых, специфический «запах» в основных каналах уже есть, начало мышечных спазмов через некоторое время. У вас есть минуты.

Повисла пауза. Я же занялся отравой. Стянул одну перчатку зубами, рукой сжал конфету. Алхимические яды, как и любой плод алхимии, прекрасно поддавались силе дара недомагов. Просто мало кто об этом задумывался, да и знал, если честно. Причина проста, как все гениальное: способ взаимодействия. Если обычную магию можно сравнить с потоком воды, скажем, из-под крана, то и работать с ним проще. Легко ухватить, направить, разделить, знай только, как это сделать, и делай. Сама магия подскажет и поможет в чем-то тем же напором. Магия же в артефактах или алхимии — это не поток, а капли, а то и лед, если не пар. И стоит разбить, скажем, этот лед, как разрушится и артефакт, что может вызвать, например, взрыв. Пример, конечно, не совсем верен, но дает представление о причинах малой известности этой особенности льчецов. Долгое и не всегда удачное обучение тоже работает на сокращение числа специалистов по разрушению чужой магии. Да и требования к силе такого льчеца тоже приличные. Слабосилок просто не «вытянет» заложенную магическую часть так, чтобы та не «среагировала». К счастью или к худу, я имел и навыки, и «сильный», по меркам Обители, дар, и знания.

Прямо на глазах удивленного мальчишки сладость почернела, больше походя на комок живой грязи. Эта «грязь» за пару минут засохла и осыпалась на пол.

Я моргнул и шумно выдохнул, только тут осознав, что все время работы грыз перчатку. Убрал ее в карман плаща.

— Как тебя зовут, «брат»-лечец? — внезапно спросил аристократ, имени коего я так и не узнаю.

Я поднял голову и только сейчас заметил, что в руках у мужчины был какой-то артефакт. Судя по ровному фону, что захватывал комнату и часть улицы, это было что-то из тех родовых безделушек, что мешают прослушке. А я настолько ушел в борьбу с нестабильным ядом, что даже не заметил, как гемомант его пробудил. Профессионал, блин. Неудачник я, вот кто, а не завершивший полное обучение, раз такие вещи мимо внимания пропускаю.

— Деян Владимирович Завидов, — представился без титулования знатной особы.

— Сможешь нейтрализовать мерзость в моем сыне, лечец? — его взгляд должен был мне что-то сказать, как и всем людям в подобной ситуации, но не сказал ничего.

Наверное, его слова должны были мне на что-то намекнуть или это была угроза, пусть и не высказанная, но лично я видел лишь больного человека и бледного мальчика, что уже начал тереть ладони друг о друга. Первые признаки мышечных спазмов уже пошли.

— Я могу нейтрализовать яд. Побочным эффектом будет шок для формирующегося еще магического ядра. Дар может быть заблокирован или искажен. Альтернатива — смерть ребенка. Решайте.

— Делай, — тихо сказал он. — Спаси ему жизнь. Остальное... не важно.

Я шагнул к мальчику и быстро усадил ребенка в кресло.

Ребенок прошептал, даже не думая сопротивляться моим манипуляциям:

— Ты волшебник?

— Нет, — честно ответил я. — Я тот, кто убирает за волшебниками, когда они напортачат.

— Ты как пират... из книжки.

Я на секунду застыл. Пират. Великие Небеса, вот сравнение.

— Не пират, — поправил я, начиная предварительную диагностику. — Специалист по удалению... вредных сладостей.

— Очень вкусно было!

— Последние слова многих великих людей, — заметил я, стягивая и вторую перчатку.

— А... больно будет? — в его голосе послышался... страх. Наверное.

Я встретился с ним взглядом. Детские глаза, полные доверия, пусть и отравленного. В них не было взрослого ужаса, только простая боязнь боли.

— Будет немножко горячо, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно мягко даже для меня. — Как будто ты съел слишком много перченых пряников. Сможешь потерпеть?

Он кивнул, сжав губы в белую ниточку. Детская решимость. Гораздо более крепкая, чем у иных взрослых.

— Я... я смогу.

— Знаю, что сможешь, — и в этот момент это не была ложь. Дети — лучшие пациенты, они умеют терпеть.

Мои пальцы легли на виски мальчика. Закрыл глаза. Отключился от внешнего мира, понадеявшись, что родитель не ударит в спину. Под моими пальцами кожа на секунду стала прозрачной в моем восприятии, обнажив сплетение светящихся аркано-капилляров.

«Тихая струна» уже пустила свои щупальца в магическое ядро мальчика, тонкими паутинками опутывая его энергетические каналы. Стандартное лечение заняло бы часы, которых у нас не было и быть не могло. Частицы яда убили бы ребенка раньше. Она не атаковала напрямую. Она вплеталась в саму структуру магии, подменяя собой жизненную энергию. Стандартное лечение было бы бесполезно, как пытаться вычерпать море ложкой.

Пришлось пускать тяжелую артиллерию.

Я не стал бороться с ядом. Вместо этого я мягко, но неумолимо толкнул ядро мальчика, заставив его вращаться-сокращаться быстрее. Гораздо быстрее, чем когда-либо. Оно взвыло у меня в «пальцах», как перегруженный сердцевик гоночного мобиля. Ребенок ахнул, ему стало горячо, будто внутри него зажгли маленькое солнце. Это было необходимо, чтобы разжечь огонь, нужна искра. Его собственное ядро и стало этой искрой.

Его магическое ядро, как у всех детей, хрупкое, едва сформированное сияние, опутанное липкой сизой паутиной яда, сначала вспыхнуло ярче, затем еще и еще сильнее, разгоняя магию по телу ребенка все быстрее. Обычные целители пытались бы часами вычищать эту паутину, не затрагивая дар мажонка, рискуя порвать саму ткань каналов.

Глупость. Нам не нужна тонкость. Нам нужен пожар.

Я пошел глубже — к самому источнику. Под моим посылом магический метаболизм ускорился еще раз. Я «создавал» волны магии в теле ребенка, и каждая новая была мощнее предыдущей.

— Папа... горячо... — простонал ребенок, снова дернувшись.

«Еще бы, — мысленно парировал я. — Я сейчас заставил твою врожденную магию работать с нагрузкой плавильного цеха».

Я направил раскаленный поток собственной энергии прямиком в ядро ребенка. Не для лечения, а как спичку в сухостой. Сизая паутина яда вспыхнула ослепительным белым пламенем. По телу мальчика пробежала судорога, заставив буквально вжать ребенка в кресло. Это сгорал токсин, буквально выжигаемый изнутри созданным мной энергетическим пожаром.

— Готово, — сказал я, чувствуя привычную усталость после двойной работы. — Остальное доделают обычные ваши спецы.

Хотелось сесть и выпить чего-то теплого, но кто ж мне даст?

Когда я поднял голову, отец стоял, не двигаясь, его лицо было мокрым от пота, но взгляд — ясным и острым. Он смотрел на меня не как на угрозу, а как... Не знаю я, что выражал его взгляд.

— Вам бы не вставать, — заметил я. — С вашим сыном всё нормально, если учесть нагрузку на ядро и всю систему. Временная потеря сознания — это норма. Перенапряжение системы, временное истощение магического потенциала, но стабильное восстановление в течение месяца-двух. Можете направить запрос в Обитель для предоставления льчеца для наблюдения за состоянием больного.

Я выпрямился, обошел аристократа и направился к столу, где был графин с чистой водой. К черту всё, хотелось пить до трясучки. Пил я прямо из графина, жалея, что нельзя его вылить себе на голову.

Удивительно, но отец не бросился к ребенку проверять его состояние, как не спешил и звать целителей. Знал бы меньше аристократов, то решил бы, что этот маг доверяет моим словам.

Всё то время, что пил и обратно натягивал перчатки, маг смотрел на меня со странным выражением на благородном лике.

— Вы... нестандартный лечец, — нашел он наконец слова.

— Спасибо, — я принял это как «благодарность», что бы там он ни хотел сказать этими словами. — Стандартные обычно не успевают.

— Вы же не знаете, кто я, так? — маг даже прищурился, а губы его сложились в нечто, что, наверное, должно было быть улыбкой, которую пытаються сдержать.

— Не имею ни малейшего понятия, ваше благородие. И если быть честным, то и знать бы не желал.

— У вас настолько сильный дар, что вы ощутили Скверну на таком расстоянии?

Я промолчал.

В этот момент дверь снова распахнулась. В палату ввалилась целая толпа, из которых я смог распознать лишь двоих Слуг. Теперь начнется. Я уже поднял руки, показывая покорность.

— Ваше Сиятельство! Мы обезвредим...

— Стоять! — голос гемоманта прозвучал с такой металлической твердостью, что все застыли. Особенно те, что уже настроились скрутить меня. — Этот человек спас жизнь моего сына. Тот, кто поднимет на него руку, ответит передо мной лично. Понятно?

Неизвестный, явно из начальственных, беспомощно заморгал.

— Но процедура... Мы должны...

— Вы должны сделать то, что вам скажет этот лечец, — отрезал гемомант, его взгляд снова устремился на меня.

Он кивнул, потом медленно, превозмогая боль, выпрямился во весь рост.

— Я, Станислав Михайлович Милославский, гемомант Бархатной Палаты, признаю свой долг. Вы спасли не просто ребенка. Вы спасли нашу кровную линию. — Он посмотрел на зрителей его признания. — Теперь оказывайте помощь моему сыну. И окажите лечецу всю возможную поддержку после столь интенсивного использования дара.

— Не стоит, — скромно отозвался я.

Что сделает со мной Ефим, когда узнает, что я вмешался в покушение на одного из Милославских, я даже представлять не хотел.

Маг кивнул, словно услышал в моих словах куда больше двух слов.

— От анонимного пожертвования в Обитель вы же не откажитесь, безымянный лечец-спаситель?

Видать, на моем лице было написано всё, что я думаю о деньгах, поэтому гемомант улыбнулся. Теперь это точно была улыбка.

— Не волнуйтесь, никто из здесь присутствующих не станет упоминать об этом инциденте.

И почему-то кивнули все, даже тот, что осматривал мальчика.

Глава 13

Глава 13

Дальнейший разговор с Милославским был... никаким. И коротким. Главное, что не пришлось отбиваться от властей в попытках доказать, что это не я отраву его благородию подбросил.

В коридоре я наконец позволил себе осознать усталость. Словно кто-то вытащил из меня предохранитель. Горло пересохло, несмотря на уже выпитое, а где-то в глубине черепа стало гулко, как в столовой Обители. Плата за ускоренную работу на этот раз была намного ниже, чем обычно. Наверное, дело в том, что на этот раз я получил разрешение и Печать милостиво проигнорировала «причинение вреда». Организм требовал воды, еды и спать. И… да, следующей по списку физиологической необходимости. Я направился к двери с универсальным символом. Правда, на втором этаже, а не на том, где высокопоставленные пациенты.

И вот, выйдя оттуда, свежий и с вымытыми руками, я столкнулся с Петровым. В прямом смысле. Он, казалось, носился по коридору, как маятник, и его лицо было того оттенка белого, который обычно предшествует потере сознания.

— Завидов! Где вы были?! — его голос сорвался на высокую ноту. — Я вас везде искал! Думал, вас похитили, или вы где-то без сознания…

Его взгляд дико скользнул по мне, потом по дверям, из которых я вышел, и в его глазах что-то щёлкнуло.

— Вам плохо? Это последствия? — он спросил это с такой искренней тревогой, что мне стало немного неловко за его напрасные страхи.

— Со мной всё в порядке, — уточнил я. — Я был там. — Я показал большим пальцем через плечо на дверь.

На его лице застыла смесь облегчения и полнейшего непонимания. Казалось, его мозг отказывался складывать два этих факта: моё исчезновение и… столь приземлённое местонахождение.

— Вы… в уборной? — произнёс он, и в его голосе прозвучала вся скорбь человека, который только что мысленно похоронил коллегу, а тот оказался жив и просто отлучился по естественной нужде.

— Часть времени, — честно поправил канцеляриста. — Ещё я шёл по коридору. И мыл руки.

Петров издал странный звук, нечто среднее между стоном и смешком. Он провёл рукой по лицу, смахивая остатки паники.

— Понятно. Великолепно. Я уже представлял себе рапорт о вашем исчезновении и все круги ада канцелярской отчётности, а вы… — Он махнул рукой, сдаваясь. — Ладно. Всё. Поехали. Нам нужно поговорить. И, чёрт возьми, поесть. После этих поисков у меня желудок подпирает горло.

Он почти по-хозяйски взял меня под локоть и повёл к выходу, бормоча под нос что-то очень эмоциональное и малопонятное про «испорченные нервы» и «седые волосы».

— В «Гнездо Феникса», — приказал Вениамин Адамович, как только открыл дверь ожидающего «Волхва».

«Гнездо Феникса» оказалась тихой, почти затворнической ресторацией, скрывавшейся в арке одного из аристократических особняков. Войдя внутрь, мы попали в полусумрак, нарушаемый лишь мягким светом хрустальных светильников в виде стилизованных птиц, от которых на стены падали причудливые тени. Воздух был густ и насыщен сложным букетом дорогих масел, выдержанного вина, древесного дыма от камина и сладковатого аромата дорогого табака.

Нас провели в отдельный кабинет, обитый тёмным дубом и тёмно-бордовой тканью. В углу потрескивал небольшой камин, а на столе уже стояла хрустальная ваза с живыми иссиня-чёрными орхидеями, чей тонкий, холодный флёр смешивался с общей атмосферой места. Звуки из основного зала сюда почти не доносились, поглощаемые толстыми коврами и драпировками. Здесь царила тишина.

Петров молча уткнулся в меню, отпечатанное на плотном пергаменте с золочёным тиснением. Заказал выбранное, не советуясь со мной, двумя короткими фразами официанту, одетому в белоснежную рубашку с подвернутыми до локтей рукавами и длинный фартук.

Вскоре на стол подали обед. Сначала принесли две глубокие фаянсовые тарелки с дымящимся бульоном, прозрачным, как янтарь, с тонкими плавающими кружочками кореньев и зеленью кервеля. Аромат был насыщенным, даже наваристым. У меня сложилось ощущение, что это не просто еда, а некий терапевтический ритуал.

За бульоном последовало главное блюдо. Петрову принесли запечённое куриное филе в глиняном горшочке, окружённое томлёной капустой и лесными грибами. Мне, вероятно, следуя негласному указанию «щадящего режима», подали более лёгкое, но не менее изысканное блюдо. Нежнейшее филе сига, запечённое в хрустящем картофельном коконе, с воздушным соусом на основе укропа и икры.

Еда была превосходна с гастрономической точки зрения. Бульон был концентрированной негой вкуса, рыба таяла во рту, идеально приготовленная. Но само поглощение пищи в этой гнетущей тишине, под пристальным, полным мыслей взглядом Петрова, было странным и неуютным.

Петров лишь изредка подносил ко рту ложку бульона, его собственное блюдо оставалось почти нетронутым всё то время, что я насыщался. Он отпивал глоток тяжёлого, тёмного вина из хрустального бокала, но и оно, казалось, не приносило ему облегчения. Он резал и перемещал куски мяса, словно разгадывая сложную головоломку.

Я же ел. Жирность рыбы, солёность соуса, горечь зелени в бульоне. Это было действительно вкусно.

Когда еду и посуду унесли, а на её место встали чашки с чаем, канцелярист, наконец, созрел для разговора, из-за которого и отослал Ефима.

Петров отпил глоток, отставил бокал и вытер губы салфеткой с неестественной аккуратностью. Он явно подбирал слова, а я ждал.

— Деян Владимирович, — начал он, глядя на меня с деловым выражением лица. — Я хотел обсудить с вами... ваши долгосрочные перспективы. Ваш дар, ваша компетенция... Они уникальны. Содержать такого специалиста в одной лишь Обители, отправляя на самые опасные вызовы... Это расточительно.

Я молчал, ожидая конкретики, хотя уже догадывался, что услышу. Не в первый раз уже подобное звучало. Правда, и обстановка в прошлом была куда менее помпезной. Он же воспринял молчание как согласие продолжить.

— Существуют варианты. Например, поступить на постоянную службу к одному из аристократических Родов. Гарантированная оплата, комфортные условия, уважение... — он сделал паузу, подчёркивая значимость предложения. — Финансовое вознаграждение могло бы быть в разы выше того, что вы имеете сейчас.

Я перестал наблюдать за игрой света в хрустальной вазе и перевёл взгляд на него.

— Нет, — сказал я просто.

Петров моргнул, явно ожидая более развёрнутой реакции.

— Позвольте... Вы даже не хотите обсудить детали? Суммы?

— Зачем? Моя эффективность максимальна в рамках именно Обители. Обитель — это база, мастерская и логистический центр всей Империи. — Я пытался объяснить, хотя догадывался, что ничего не выйдет. Как и всегда не выходило. Маги слышали лишь то, что им хотелось слышать, и понимали слова так, как желали, игнорируя чужие доводы. — Перемещение на другую территорию потребует адаптации, выстроит ненужные социальные связи и создаст зависимость от одного источника задач. Это снизит успешность работы.

— Но деньги... — попытался настаивать Петров. — Вы могли бы жить... лучше.

Я осмотрел наш кабинет, его дубовые панели и хрустальные светильники. Как обяснить человеку, что сейчас я могу работать с любым, просто потому что я собственность всеобщей Обители, а уйдя в чей-то Род, я стану собственностью этого Рода и лечить буду не любого и не так, как сам решу, а как прикажет Род?

— Я сыт. У меня есть кров и рабочее оборудование. Деньги сверх этого — это не ресурс. Они не лечат. Они лишь создают дополнительные переменные, которые потребуют контроля и траты времени. Мне это неинтересно. Я должен лечить. В этом мое призвание, если хотите, Вениамин Адамович.

Петров откинулся на спинку стула, его деловая маска на мгновение сползла, обнажив растерянность. Он предложил то, что считается универсальным мотиватором для людей, и наткнулся на стену абсолютного равнодушия. Он явно не понимал меня, как и другие, что заманивали к себе раньше. Для меня это была простая математика. И простая логика. Являясь частью Обители, я был куда свободнее, просто потому что официально был близок к понятию «собственность», что, в свою очередь, открывало сотни возможностей, которых просто нет и не может быть у тех же Слуг Рода или таких, как сам Вениамин Адамович.

— Я лечу, — подытожил я, обратив внимание на чай в чашке. — Место, где я это делаю, не имеет значения, пока оно не мешает, а помогает. Обитель — лучшее для меня место. Всё остальное... избыточно.

— Завидов… — он начал, потом замолчал, сглотнув. — Эти шрамы… Я видел. Целитель сказал… Он сказал, что это… это хроническая, фоновая боль. Что вы живёте с этим годами.

Я отставил чашку и снова поднял на него взгляд. Как же сложно с магами и их предубеждениями. Наверное, я никогда не привыкну к подобному. Вопрос, что не прозвучал вопросом, но им все-таки являлся, был некорректен с моей точки зрения.

Ладно, попробуем объяснить несведущему глухому, что такое звук. Опять.

— Боль — это сигнал, — ответил я ровно.

Тут главное — не нервничать. Не показывать магу, тем более высокопоставленному, с которым неизвестно сколько еще работать, что считаешь его идиотом.

— Как температура или изменение давления. Она указывает на локализацию и интенсивность проблемы. Когда проблема устранена, сигнал затухает до фонового уровня или исчезает. Организм адаптируется к изменившимся условиям. Это естественный процесс.

Собеседник мой резко сжал край стола, костяшки его руки побелели. Он услышал в моих словах не объяснение, а что-то свое. Еще один маг, который не дослушал. И не понял, что льчецы «моей квалификации», как он сам выразился, могут «переписывать» себя. Разрушенные нервы, как и иные травмы, не говорят о боли, а лишь о том, что я могу восстанавливать себя до «здорового» состояния плоти. Ко мне и таким, как я, нельзя применять общепринятые мерки. И я гордился этим своим умением, к слову.

— Но так не должно быть! — его голос дрогнул. Он говорил шёпотом, но в тишине кабинета это звучало громко. — Никто не должен к этому «адаптироваться»! Это ненормально! Это же пытка!

Я допил чай. Он был хорошим. Реакция Петрова была чрезмерной, как по мне. Он не понимал базовых принципов работы нашего Дара, как и любой маг до него.

— Почему ненормально? — спросил я. — Это эффективно. Моя регенерация, конечно, не идеальна, но она справляется вполне успешно, даже с тяжкими ранениями. Она восстанавливает каркас, опорные структуры, обеспечивает целостность системы. Шрамы — это просто следы проведённого ремонта, если вам так понятнее. Как заклёпки на бронепластинах. Они не мешают работе системы, а являются её частью.

— Заклёпки… Ремонт… — он прошептал эти слова с таким ужасом, будто я признался в каннибализме. — Вас… вас так и учили? Думать о себе как о… механизме? О броне?

Теперь уже я ощутил раздражение. Он настойчиво пытался навязать мне неверные, но свои параметры оценки.

— А как ещё? — пожал я плечами. — Это точная и исчерпывающая аналогия. Механизм должен работать. Моя работа в том, чтобы диагностировать и исправлять сбои в других. Логично, что мое собственное тело должно быть устойчивым к внешним и внутренним повреждениям. В этом и заключается биологический смысл регенеративных процессов, в обеспечении продолжения функционирования. Мой дар подобное позволяет с наименьшими затратами сил и времени.

Петров выдохнул. Длинно, сдавленно. Весь его пыл, всё напряжение разом ушли, сменившись тяжёлой, безнадёжной усталостью. Он отпил глоток остывшего чая, что ему тоже принесли, и снова отставил чашку.

— Я… я понял, — его голос стал тихим и плоским. — Простите. Я больше не буду поднимать этот вопрос.

Он замолчал. Окончательно. Диалог был исчерпан.

«Волхв» Петрова бесшумно подкатил к месту, которое сложно было назвать просто «домом». Скорее, это была идея дома, воплощённая в камне кем-то с обострённым чувством паранойи и непомерным бюджетом.

Массивное сооружение из тёмного, почти чёрного камня возвышалось буквой «П» в глубине тупика, словно гигантский страж, присевший отдохнуть и неловко застрявший между более обыденными зданиями. Оно не стремилось понравиться. Оно требовало, чтобы его просто оставили в покое. Аккуратные клумбы, ухоженные деревья, лавочки и пара беседок, ровная, единственная подъездная дорожка и единственные ворота во двор. Высокие узкие окна-бойницы первых двух этажей были оснащены ажурными, но на редкость прочными решётками с руническими цепочками. По углам крыши замерли каменные грифоны, в которых тоже имелся сейчас спящий охранный контур. Один из них, слева от входа, смотрел прямо на меня. Мне показалось, что в его каменных глазах я увидел нечто, отдалённо напоминающее профессиональную скуку.

Петров Вениамин Адамович, всё ещё слегка раздражённый нашим обедом, коротко бросил:

— Вам сюда. Ключи, документы, всё уже внутри, вместе с Ефимом. Ваша квартира идёт под номером 5В на самом верхнем этаже.

Он не стал выходить из машины, лишь добавил через приоткрытое окно:

— А завтра, ровно в полдень, вас двоих ждут в приёмной Вершителя на студии. Не опаздывайте. Буду ждать у Студии. — И «Волхв», мягко урча, тронулся с места, оставив меня один на один с каменным исполином.

Я подошёл к единственной двери, массивному дубовому полотну, окованному чёрным металлом. На ней не было ни ручки, ни звонка, только гладкая полированная пластина. Я прикоснулся к ней, и дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская меня внутрь.

Контраст был поразительным. Если снаружи это была крепость, пусть и утопающая в красивостях клумб, то внутри было даже уютно. Тёплый свет, паркет, вазоны и картины на стенах… и гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом очистителя воздуха и шумопоглотителя.

Дверь в квартиру мягко отворилась. Первое, что поразило: воздух. Он был свежим, с едва уловимыми нотами хвои и цветущих растений, словно на опушке леса, а не в центре магической столицы.

Мраморный пол в прихожей был холодным и идеально отполированным, уложенным сложным узором из разных пород камня. Вместо привычных крючков на стене красовался шкаф из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева. Потянулся к ручке, и дверца отъехала без единого звука, обнажив пустое пространство.

— Вещи уже разобрал, — раздался спокойный голос из глубины квартиры.

Ефим вышел из гостиной, вытирая руки о простую льняную тряпицу, создавая резкий контраст с окружающей роскошью. Его взгляд был привычно невозмутим, но в уголках губ таилась лёгкая усмешка.

— Ну, с возвращением, брат Деян. Добро пожаловать на курорт высшей категории, что с минеральными водами. Или в частную клинику для нервнобольных аристократов. Решай сам.

Я прошёл дальше. Гостиная оказалась огромной, залитой светом от панорамных окон, которые выходили на ухоженный внутренний двор.

— Вид улучшили, — констатировал я, припомнив все прошлые командировки, подходя к окну. — Чрезмерно, — сказал, осмотревшись, поворачиваясь к Ефиму.

Настолько изысканных квартир нам еще не предоставляли.

— Слово-то какое подобрал, — фыркнул страж. — Это не «чрезмерно». Это «напоказ». Хорошо стелить стали. Слишком хорошо.

— Эффективность подобных трат сомнительна, — отметил я, все еще подражая "нулевке" и проводя пальцем по поверхности стола. Пыли не было. — Содержание такого требует слишком больших сумм, несоизмеримых с практической пользой.

— А польза тут не в практичности, — Ефим подошёл к тому же столу и слегка постучал по нему костяшками пальцев. — Польза — в послании. А до вида, — Ефим жестом показал на дверь в торце комнаты. — Идём, покажу главный аттракцион.

Дверь вела на просторную террасу на крыше. Отсюда открывался вид на весь парк, что окружал этот район, на купола столичных соборов вдали. В воздухе пахло недавним дождём и мокрой листвой. В углу террасы стояла ротанговая мебель с мягкими подушками, а в центре небольшая купель с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар.

— Подумать только, — Ефим провёл рукой по спинке кресла, — вечерком сидеть тут, попивать чай, смотреть на звёзды... Или дегустировать дорогой виски, глядя в закат над столицей. Красота. Идеальные условия для восстановления после трудов тяжких. Для того, чтобы забыть, кто ты и зачем сюда приехал.

Его голос был ровным, но намеком.

Мы спустились обратно. Панов махнул рукой в сторону небольшой комнаты с письменным столом.

— Вон там, кстати, кабинет для тебя. Бумага, чернила, пустые кристаллы в избытке. Ждут начальственные твоих ценных отчётов.

Заглянул в кабинет. Всё было новым, дорогим и безликим. Я вернулся к стражу. Список предоставленного также состоял из целых трех спален, ванных комнат с их мраморными ваннами и душем, что мог менять режимы работы. Всё было высшего класса. Не для пыли в глаза, а для настоящего, глубокого комфорта. В ванных даже стопки полотенец обнаружились.

— Ты успел тут разобраться? Где можно питаться?

— Рядом, в соседнем переулке, есть пара неплохих рестораций. Простых. Кормят нормально, цены человеческие. Никаких тебе «степных василисков» на обед, — он с иронией посмотрел на кожаную обивку дивана. — Еду будем заказывать оттуда. А эту вот... — он с неловкостью ткнул пальцем в почти невидимую панель на стене, за которой скрывался лифт-подача из невидимой кухни, — ...роскошь оставим на крайний случай. Нечего привыкать к кормлению с руки.

— Согласен, — я продолжил изучать квартиру, заглянул в спальни с их пуховыми матрасами и балдахинами. — Обстановка нестандартна. Будем работать с тем, что есть.

— То-то, «работать». Главное — помнить, за чей счёт этот банкет. И что за всем этим великолепием кто-то очень внимательно следит. Так что осмотрись, привыкни.

— Всё есть, — сказал я, завершая осмотр. — Высокий уровень функциональности для проживания.

— Функциональности? — Ефим фыркнул, расположившись на диване в гостиной, когда завершил экскурсию. — Деян, это не функциональность. Это соблазн. Это тебе говорят: «Расслабьтесь. Побудьте обычным человеком, который наслаждается жизнью. Забудьте, что вы — лечец с печатью на шее и стражем. Вы нам дорогой гость». Заметь, комфорт тут для нас обоих, но я вот уверен, что это всё для тебя.

Его голос стал тише, но оттого ещё весомее.

— Меня тревожит не то, что тут плохо. Меня очень смущает, что тут слишком хорошо. И для тебя, и для меня, и для нашей роли. Так хорошо, что не хочется уходить. Так хорошо, что начинаешь чувствовать себя должным. Зачем? Чтобы мы стали мягче. Сговорчивее. Чтобы, когда они попросят нас или, что вернее, тебя о какой-нибудь мелкой услуге «в благодарность за кров», нам было неудобно отказать.

Я посмотрел на него, затем на вид из окна, который казался идеальной декорацией.

— Ты считаешь, это форма взятки? — уточнил я. — Попытка... чего?

— Хуже, — покачал головой Ефим. — Подношение можно отвергнуть. А тут... тут тебя медленно топят в пуху и бархате. И я не знаю, какая у них конечная цель. Но я знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. А этот «сыр» пахнет дорогим парфюмом и звучит как тихая музыка. Либо ты тут не для консультаций, либо я просто не знаю...

Он вздохнул и снова принялся вытирать уже чистый столик рядом, словно пытаясь стереть невидимую грязь с этой роскоши.

— Так что осваивайся, брат. На разные разности квартиру я проверил, конечно, так что пока можно жить спокойно.

Я кивнул.

Стоя у панорамного окна уже поздним вечером, я перебирал в памяти детали инцидента в госпитале. Частота пульса Милославского отпрыска в пиковый момент, энергосостав токсина, точная дозировка собственного дара… Всё было выполнено в рамках и удачно. Я нигде не ошибся, но почему-то мой собственный ум продолжал снова и снова возвращаться к этому событию, будто ища скрытую пока ошибку, словно подсознание о чем-то пыталось предупредить, а я не понимал, о чем именно.

— Брат, ты чего тут как привидение стоишь? — раздался сзади знакомый голос. — Какао выпил, на диване полежал, вроде бы всё для счастья есть. А ты как на невидимом задании. Признай, в какую кашу на этот раз вляпался?

Я обернулся. Ефим стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с тем выражением, которое у людей означает «я тебя насквозь вижу». Для меня это было просто напряжение лицевых мышц, но за годы я научился связывать его с последующими вопросами.

— Никакой каши не было, — ответил я. — Была рабочая ситуация. В госпитале.

Ефим тяжело вздохнул, предвосхищая худшее.

— Ну, делись. Кого на этот раз с того света откачал? Или, не приведи господи, какой аристократ на тебя зуб точит?

— Милославского. Гемоманта из Бархатной Палаты. На него было совершено покушение. Использовали магический токсин «Тихая Струна». Пострадал его сын, а не сам гемомант. Вылечил. Токсин уничтожил. — Я старался говорить так, словно ничего "такого" не случилось, но, конечно же, это не сработало.

Лицо Ефима застыло, а затем исказилось гримасой, которую я бы назвал как «крайнее возмущение».

— Милославского?! Того самого, что с Императорской Герольдией?! Деян! Да ты понимаешь, в какое осиное гнездо сунул свой… свой диагностический нос?! Это не какой-то провинциальный графчик! Это одна из ключевых фигур при Дворе!

— Это был не тот Милославский, не Глава Рода, а просто кто-то из фамилии, хотя и гемомант.

Я почувствовал лёгкое раздражение. Почему все постоянно цепляются за социальные статусы? Они не имеют значения для лечения. От магической дряни все умирают одинаково. И что, ребенка стоило бросить, только потому что его родитель заинтересоваться мною мог?!

— Его социальный статус не имеет значения. Пациент был почти присмерти. Я стабилизировал его.

— «Стабилизировал»! Классически! — Ефим забегал по комнате, размахивая руками. — А тем временем, пока ты его «стабилизировал», пол-империи, наверное, уже в курсе, что лечец Завидов помешал изящному устранению важной политической фигуры! Ты же сам себе мишень на лоб приклеил!

— Ты преувеличиваешь. Долг… — начал я, но он тут же меня оборвал.

— А! Долг! Сейчас будет про долг! И что же твой «долг» тебе принёс, кроме шикарной цели на спине? Стой… — Он вдруг замер и прищурился, подходя ко мне вплотную. — Я же знаю тебя. Ты бы просто так не стал рисковать, не оценив все переменные. Что он тебе пообещал? А? Признавайся.

Тут я почувствовал нечто, напоминающее удовлетворение. Наконец-то разговор перешёл в практическую плоскость.

— Он пообещал Обители крупное пожертвование. Думаю, пойдет на обновление лазаретного оборудования и расширение библиотеки. Сегодня я видел новый каналомер, и подобный прибор прекрасно бы смотрелся, как мне кажется, в одной из лекторских или в «люлькиной» лекарне. Сам же знаешь, каких детей обычно отправляют в Обитель Владимира.

Воцарилась тишина. Ефим смотрел на меня с открытым ртом, словно я сообщил ему, что Луны не существует. Затем он медленно, как в замедленной съёмке, опустился на диван и закрыл лицо руками.

— Всё, — его голос был приглушён ладонями. — Теперь я понял. Тебя купили. Не какао, не диваном, не видом на парк. Тебя купили старой, как мир, схемой: «Спасёшь меня — дам денег твоему приюту». И ты… ты… — Он убрал руки с лица, и на нём было уже не возмущение, а что-то вроде ироничного восхищения. — Брат, да ты гений! Ты вляпался в политическое убийство, насолил неведомым могущественным врагам, но при этом ты такой… такой… прагматичный! Ты не просто жизнь спас, ты ещё и бюджет Обители поправил! Да отец Захар тебя в иконостас поставит! «Наш Деян, — будет говорить, — не только лечит, но и жертвователей находит!»

— Это была хорошая сделка, — пояснил я. — Мои действия потребовали затрат энергии и времени. Пожертвование есть справедливая компенсация для места, которое ресурсы в меня вложило.

Ефим покачал головой, издавая звуки, похожие на смех.

— Справедливая компенсация… Слышал бы тебя тот, кто яд подсыпал… Ладно, сиди тут, наша совесть героическая. А я пойду, на всякий случай, проверю, не припарковался ли у подъезда подозрительный мобиль с намёками на моё скорое увольнение по состоянию здоровья. Из-за твоего, прости Господи, «врачебного долга» и «логичных сделок»!

Он удалился, продолжая бормотать что-то себе под нос, но уже без прежней злости. Я снова повернулся к окну. Парк был красив. Я не понимал, из-за чего был весь этот шум. Какая, в сущности, разница, в какое «осиное гнездо» ты суёшь свой нос, если в итоге извлекаешь из этого мёд для общего улья?

Глава 14. Часть 1

Глава 14. ч - 1

Новый день наступил резко, как и всегда, не дав той утренней сонливости, что привычна магам. Просто открыл глаза, несколько мгновений тишины всматривался в полумрак комнаты, пока рука уже тянулась к будильнику. Круглые маленькие часы на тонких ножках были бесполезны, только привычку к их использованию в Обители вбивали намертво. Красная стрелка замерла за половину оборота до того, как подать громкую трель. Поднялся, подошел к окну отодвинуть тяжелые шторы и открыть створку. Да, так определенно лучше. Свежий, чуть влажный воздух, гуляя по коже, оказал прямо-таки чудодейственный эффект, потому как тяжесть во лбу и висках значительно уменьшилась за какие-то мгновенья. В этой квартире было куда теплее, чем в прохладной келье. Да и матрас с пышными подушками были совсем не тем, к чему привыкло тело, из-за чего во сне казалось, будто душит кто. Выходило, что ночь прошла и не во сне, а в полудреме. Очень нервной полудреме, что закономерно привело же к дурноте физического толка. Вот благодаря таким мелочам и понимаешь про себя, что весьма привередлив. Когда тело привыкло к жесткому матрасу, а кожа к легким сквознякам, а не получив привычного, посылает сигналы через сон, лишая полноценного отдыха. Никогда не любил такие вот намеки от собственного подсознания, так что сегодня спать придется на полу и с открытым окном. И пол здесь был теплым, а не прохладным. Здесь всё было не так, как хотелось, и не так, как было нужно. В этой дорого обставленной спальне все вещи, что вчера удалось разобрать, смотрелись инородно, а то и смешно, как бумажный кулек из-под уличной выпечки в ювелирном салоне. Внезапно и совсем по-детски захотелось домой, в Обитель, где всё, вплоть до воздуха и побеленных стен, было именно таким, каким требовалось. Дернул головой, убирая собственные капризы из рассуждений и ощущений. Давно уже не ребенок, а находят глупости. Благо, что и расшугать подобные порывы слабости, если не тупости, удавалось так же просто, как они посещали сознание. Зрачки закрыл полог. Дар привычно охватил пространство, невидимой взвесью заполняя собой всё наше пристанище, как и часть коридора с лифтом, сообщая, что Ефим всё ещё спит, причём спит привычно. Будь его дыхание иным или пульс, я бы это ощутил, а значит, за часы «сна» нападения или воздействия не было.

Аркано-линии в стенах образовывали целую паутину из потоков, чьи слепки с непривычки могли бы ослепить. Да, так и бывает с молодыми льчецами, что ещё не слишком проворны в контроле. Что-то препятствовало разрушению водопровода, а что-то работало на сохранность вещей и очистку от совсем уж мелкой пыли или температуру воздуха. Никаких следящих компонентов, как и говорил Ефим, я не заметил, кроме очевидного: на поиск некроэнергий. Давно уже маги навострились вводить в обиход контуры, что дали бы сигнал о смерти постояльцев. Есть оно не везде, да и выдыхается быстро, но тут было.

К сожалению или к счастью, я примерно представлял, сколько стоила подобная начинка жилища «от всего и для всего» устойчивыми аркано-печатями, да такими, что прослужат не один год. Стоимость подобных «нумеров» для простого «откомандированного» прибавила ещё пару нулей. И нет, любопытно мне не было про имя «благодетеля». Как показала сама жизнь, благодетели всегда приходят сами и предъявляют счёт к оплате. Дар, как ни старался в поисках, показал то, что было и вчера. Не было в квартире наблюдения. То, что я не смог распознать следящую магию, не означало, что её не имелось. Наоборот. Будь я обычным магом, то сделал бы всё, чтобы льчец и его страж-мозголаз были под полным контролем, во избежание. А о чём может говорить отсутствие слежки, если её предписывает простое здравомыслие?

Демонстративно потянулся, не обращая внимание на бинты, и пристроился в кресло у самого окна, под прохладными потоками свежести. Дар продолжал искать то... что здесь обязано было быть, и чего не было.

Одни вчерашние фиглярства Ефима громче любых доказательств кричали, что и он не уверен в приватности данных стен. Не уверен настолько, что сам готов отыгрывать весьма недоверчивого и при этом нервного мага. Глаза медленно гуляли по сложным узорам магических удобств в надежде найти следилку, ту аркано-печать, что передаёт куда-то наши разговоры, а может и не только их.

Ефим был настолько уверен, что за нами пристально следят, что даже вышел встречать с ветошью в руках, как бывало только на первых миссиях "в миру", лишь бы дать знак, а все остальные его слова, как и поступки, только ещё больше убедили, что из образа «нулёвки» если и стоит выпадать, то не дальше, чем на три-четыре протокола. Если уж сам мозгокрут Обители готов изображать из себя эмоционального купца, размахивая руками, закрывая ладонями лицо, да и говорить, словно мальку, про очевидное, да такими словами, какие только в байках про льчецов и услышишь, то мне сами Небеса велели поостеречься лишний раз. Кто ж мне виноват, что лишь «нулёвка» выходила почти без сбоев? Верно, никто не виноват, кроме собственной бездарности.

Лишний раз стоило бы вознести хвалу брату Луке, что, похоже, и с Захаром переговорил, и с Ефимом обсудил, что значит «полноценный нуль».

Настроение стало ещё более неприглядным, несмотря на предрассветную хмарь, что всегда поднимала настроение, и виды столицы, кои тоже умели радовать раньше, но мне ли не знать, как справляться с самим собой, так что направился в ванную, прихватив с комода у входа в умывальню помятый несессер.

Под светом настенных светильников залез в старый маленький кофр с туалетными принадлежностями. В одном из кармашков нашлись ножнички. Ими и разрезал злополучные бинты. От раны осталось и не так чтобы много, новая, ещё розоватая кожа на местах, где начала чернеть вчера, как бы говорила, что не зря всё-таки целитель шаманил. Лёгкий отёк должен пройти до конца дня, так что и это ранение можно смело считать пройденным этапом, что будет о себе напоминать белыми, кое-где выпуклыми рубцами. Про внутренние «ранения» и упоминать не стоило, ночь позволила каркасу восстановить повреждения до почти исходного состояния.

Ну как «исходного»? Того состояния, что были до последнего ранения, то есть сломанные рёбра восстановились со всеми следами прошлых переломов. Теперь же при диагностике любой целитель, как и лечец, «увидит» новый след от вчерашних двух переломов и контузии грудной клетки. Невероятно полезное умение, если хорошо поразмыслить, ведь не будь его, то был бы в глазах всех вокруг неубиваемым чудовищем, как высший лич, если не страшнее. А так... Прохожу точно по планке «результативный». Ни я первый, ни я последний и уж точно не лучший.

С пару минут ушло, чтобы накрутить краны до температуры, близкой к источникам Обители. Пока ванная наполнялась прохладной водой, проделал все необходимые утренние процедуры. Пока чистил зубы, предположил, что ещё никогда данные стены не видели столь дешёвого зубного порошка в затёртой жестяной банке. Мысль вызвала почти улыбку.

Прежде чем погрузиться в ванну, выключил свет. Вода сомкнулась над головой, почти уже погружая реальность в живую, дышащую тьму. Свет пробивался только через щель меж дверью и полом, что давало возможность различить предметы даже через воду, так что полноценная тьма пришла лишь когда закрыл глаза.

Лёгкие начали мягко требовать воздуха. Я считал удары сердца. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. В Обители я держался до ста двенадцати, тогда наставник сказал, что дальше тренировать бессмысленно, потому что в боевой ситуации у меня не будет минуты, чтобы спокойно сидеть под водой. Он был прав. Но не совсем, да. А впрочем, кому нужны тонкости бытия одного конкретного льчеца, когда готовили нас с учётом «среднего» по шкале «разное случается»?

Мне было о чём подумать. Привычная и знакомая тренировка в чуждой обстановке дала душе примириться с неприятными, потому как правдивыми выводами о себе же, а стоило успокоиться, как мысли снова вернулись к прошлым событиям.

Интуиция, да. То незримое чувство, что нельзя подтвердить научными изысканиями, но что существует без оглядки на людей. И, конечно же, то был не шелест, а нечто иное, что заставляло напрягаться. Возможно, то был опыт не самых простых событий. Это нечто буквально в голос кричало, что «что-то не так». И пытаться искать ответы, коих не находилось.

И мне хотелось бы списать все ощущения на собственную паранойю. Это было бы очень удобно, но не выходило так себя успокоить. Были минуты, когда невнятные ощущения хотелось списать на смену обстановки, но опять же не удавалось. Интуиция так и оставалась в сторонке, продолжая сообщать что-то.

И нет, то была не нервозность от некой слежки, которой вроде бы нет, но она точно есть, ибо ее не могло не быть, это-то как раз было привычным. Интуиция сейчас, как и вчера, сообщала о другом. А вот о чем, я понять не смог. А неспособность рассмотреть намеки собственного дара меня несколько злила. А злость — не та эмоция, что желалось бы испытывать. Поскольку злой лечец «моей квалификации», как оттитуловал меня Вениамин Адамович, — это не то, чего стоило бы желать не только столице империи, но и миру в целом.

Расслабил мышцы, уходя всё глубже в транс, почти не ощущая горящих легких. Тело все еще боролось за жизнь мышечными спазмами, но дар уже постепенно перехватывал эти потуги, заменяя на иную подпитку.

При наличии в нашем мире ментальных магов «протоколы» были не просто блажью начальства, как многие предписания. Протоколы, как и уставы, были писаны кровью многих. И это не метафора, что так набивает оскомину тем же курсантам военок еще в пору ученичества. Наши протоколы были выстраданы сотнями детских и подростковых душ, что были либо слишком слабыми, либо слишком сильными, чтобы прятаться на одном инстинкте.

Канцелярное наименование не отменяло, но отлично маскировало суть, протоколы были «живыми масками», чтобы сохранить рассудок лечеца от всяких одаренных и просто заинтересованных. Сохранить не только суть личности, собственную память и чувства, но и наш образ в глазах обывателей. Образ, что сформировался как-то сам собой, отбрасывая веками самые глупые и нежизнеспособные варианты. Протокол — это больше, чем роль, но всё же меньше, чем настоящая личность. Хотя, стоит быть честным, грань между личностью и псевдоличностью очень тонка. Часто нащупать ее возможно лишь когда тебе очередной ментальный маг пытается вскипятить мозги.

Каждый протокол имел полное, максимально подробное описание личности и манеры поведения, которые, в свою очередь, диктовали и мысли в рамках «маски». Почти три века назад одному брату Обители пришло в голову не выстраивать «защиту» разума от ментального вмешательства, как делали и делают маги, да и простые люди, а создать новое пространство, в котором и будет копаться желающий.

Причина была проста, льчецы слишком пугали, а наличие защиты наводило на разной степени силы, что жаждали эту защиту сломать. Вот тогда, как ответ на рабские и прочие ментальные печати, и появились первые, еще очень далекие от нынешних протоколы, и первые маски как форма истинной защиты. Расчет был верным, ибо не прошло и пары десятков лет, как на законодательном уровне всем льчецам запретили иметь защиту выше определенного уровня.

И в каждой культуре недомаги нашли свои способы «сохранять себя». На том же африканском континенте существует школа кошмаров, то есть недомаг защищает разум кошмарными образами. В России, как понятно, установилось две эти самые школы. Обычная или обывательская — это когда лечец имеет одну дополнительную «маску» обычного человека. Этому учат всех, еще с пеленок. А если не учат, то ребенок приходит к подобному сам, желая спрятать обиду или злость от того, кто мысли может прочитать. Маска бывает либо полная, либо частичная. Вариаций великое множество. Примерно подобное и во многих других землях. Выпускникам малых Обителей, как и лекарских факультетов, больше и не надо. Привычные мысли о симпатии к красивой девушке, еде или отдыхе прекрасно маскировали желание мести или ненависть к преподавателям, а то и злость на пациентов.

Протоколы для тех из нас, чья сила, узнай о ней маги, подлежала бы и уничтожению, и изучению, и применению. Протоколы стали ответом-маскировкой на удлинение поводка. Магам и простым запретили держать лечецов в рабах, установив печать. А Обитель стала местом, где такие недомаги могли научиться жить и выживать в боящемся их мире.

Протокол — это полноценная личность, со множеством мыслей, взглядов, убеждений. И у «брата» этих личностей... сколь сможет потянуть. Каждый протокол — это как лепесток в бутоне, что закрывает сердцевину. Умеючи да с опытом переключаться, а то и смешивать протоколы, любой лечец создает что-то свое. И даже с «нулевками», что один из самых жестких и известных вариантов «масок», не выходят одинаковые нулевки. Все разные, хоть в мелочах, а «ломка» на личности сказывается по-разному.

А уж лет семьдесят как понятие «протоколов» плотно вошло в обиход, но не только как название ментальной школы защиты сознания. Но, и как понятия, обозначающие степень обучения, читай, контроля льчеца. Точнее, появилось точно установилось два диаметрально противоречивых значения этого слова. Магам, особенно тем, что у власти, об одаренности, никчемности или обычности льчеца. А часть, как например «ноль» или «полноценный ноль», сообщали о полной или частичной замене личности на понятие покорного раба или некой живой машины. Для самих слепцов то был и знак, и защита, и даже символ гордости, ведь не каждый "нулевка". Вот так и вышло, что в империи, говоря "протокол" и маг, и даже лечец, если не прошел отсев, будут держать в голове, отличное значение, от тех, что, скажем, у меня.

Протоколы стали еще одним вариантом покорности льчецов перед магами. Стали еще одной гарантией, что самые сильные из нас не пойдут уничтожать города или устраивать катастрофы на производствах.

Для самих льчецов их же «протоколы» стали гарантией, что их мысли, как и их способности, останутся только их. Теперь за мысли о ненависти к родне не топили и не стремились убить. Разделение льчецов на сильных, сверхсильных и обычных, как не удивительно, позволило сохранить множество жизней. Сильные и обычные льчецы жили под обычными масками, живя обывателями, по сути. Сверхсильным же из нас нужно было множество масок, чтобы выжить, а уж тем, кто знаком с «полноценным нулем» или чем-то подобным... Почему же так получилось, что российским льчецам удалось «обмануть» магов?

Отчасти дело тут в простом «я сам обманываться рад». Самим магам было проще поверить в то, что старшие льчецы своим даром «переписывают» личность молодых, чем допустить мысль, что льчецы имеют отличную от большинства вариацию этого самого сознания, что в «переписи» не нуждается. Отчасти тут виноваты и исторические события, ведь Обитель сгорала дважды за последние три века, а что там в сгоревших книгах было: то ли искусство от магов, то ли для магов — кто теперь поймет?

Кто-то может сказать, что среди нас есть дарованные даром касты, и чем больше дар, тем иначе работает мышление. Кто-то из святых отцов писал целые трактаты, выводя иную теорию, о мутации самого дара и опять же изменении мышления. Суть же оставалась неизменной, некоему проценту моих собратьев сотворение «новой личности» дается много легче, чем остальным.

И нет, «маска» — это не игра лицедея под светом софитов. Сие не роль, в которую нужно «вжиться». Протокол — это именно личность. В этом и смысл школы, чтобы мозголаз не распознал подмены. Да, она именно что «псевдо», муляж, но реальный, тогда как другие школы создают именно иллюзию. Разницу можно сравнить с картиной того же оленя. Она может быть детальной, красивой и яркой, но стоит сделать шаг назад, как понимаешь — картина. Именно так и работает дар ментальной магии или артефакты. Они видят подмену. Протоколы же — это чучело оленя в реальности. И вот сколько шагов ты не сделай в сторону, но есть все возможности, что чучело за живого зверя примешь, достаточно создать условия, при которых твои глаза скажут, что чучело «живо».

Ну и наконец, протоколы как средство выживания самых сильных льчецов существует, по сути, для одной цели: чтобы выжили дети. Да, вот так просто. Годами овладевать искусством прятаться не для того, чтобы стать шпионом или убийцей в тени, а чтобы Обитель продолжала свою работу именно в том виде, в коем ей и предписывалось. Чтобы Обитель оставалась «городом в городе», в тумане баек, слухов и легенд, продолжая принимать под свои своды детей-отказников со всей Империи. Да, для того, чтобы продолжала существовать люлькина часть белых стен, уже взрослые льчецы должны лечить от всего и соваться туда, куда целитель не пойдет. И самые «избранные» должны выживать там, где обычные льчецы будут погибать пачками.

Еще в первый год в Обители такой обмен: государство — финансирование и автономию в обучении, почти полную, а Обитель в ответ — лекарей чужой магии, показался мне очень честным и даже справедливым, особенно когда наставники поведали о том, как льчецам в прошлом приходилось или даже сейчас, но в иных землях.

И вот что-то не давало мне покоя, что-то мешало сказать, что я с обязанностями справился удачно. И дело тут даже не в маге и его отпрыске, и даже не в нервном Петрове, и даже не в целителе. Память услужливо прокручивала события последних дней. Момент за моментом я переживал события, но не находил, что же так смущает, что настораживает. Все моменты, что выбивались из протокола, легко списывались на сопротивление тем самым протоколам в глазах магов. Ведь протоколы для них — это «ломание» личности. Просто кто-то сломался больше, кто-то меньше, а «выпадение» из образа списывалось всегда на то, что обучение прошло не полностью.

Удивительно, но факт, магам было проще, если льчецы чуть-чуть, но «бунтовали», показывая себя похожими на них. Всё это в рамках, конечно, но «полноценный ноль» пугал их едва ли меньше, чем лечец без печати. Магам, а вслед за ними и обычным людям нужно было, чтобы льчецы тоже были «как все», пусть и на поводке, и в наморднике, но обязательно «как все». Что хамство мое в палате гемоманта, что грубость Петрову, когда указал на дверь уборной, что «драка» в том склепе графеныша, что беседа моя с начальством ИКБ... всё это было в рамках того самого «необходимого бунта», одновременно это ложилось и в протоколы, коим учили, но всё равно что-то царапало. Как яркое пятно на пейзаже темных тонов, с той лишь разницей, что я не мог понять, где именно это яркое пятно.

Губы разомкнулись, выпуская остатки воздуха из уже расслабленных легких, и лишь после позволил себе «всплыть», так и не найдя ответа. Нехватка кислорода привычно настроила на «рабочий» лад, изрядно уменьшив утреннее недовольство собой и миром в целом.

Глава 14. Часть 2

Поднялся из воды, глянув на стопку полотенец. Вот еще странность, которую не понимал, но которая была у всех, даже в Обители. Люди вытирают тело, лишая нервные окончания столь нужного испытания. Вернулся в спальню, прихватив с собой и бинты. Повязки отправились в изящное мусорное ведро, что и ведром назвать было как-то стыдно, оно на вазу под пышные букеты больше походило. Вытер лицо жёстким обительским полотенцем, заодно провёл ладонью по гладкой щеке. В Обители брились каждый день, и привычка осталась, хоть сейчас никто не проверял. Белье тут же пропиталось водой, прилипнув к коже. Серые льняные штаны, что держались на шнурке, тоже украшала родная вышивка белых стен. Взял с комода тонкую и лёгкую, без рукавов рубаху и тут же натянул. Холодок коснулся спины, пока собирал волосы в узел на затылке.

Терраса встретила всё той же хмарью в низких небесах, а заодно и ночной ещё прохладой после редкого дождя. Камень, что тут тоже был исключительно для красоты и в угоду дизайну, леденил голые ступни, пробирая по позвоночнику и взбадривая.

Новый день в Обители не просто так всегда начинался с «единения». Ещё до зари, до пробуждения малышни, и пока по коридорам только-только распространялся запах каши из больших котлов, в любую погоду, в любой день, если только ты не в лекарской на койке без сознания, нужно было уделить время себе, и дару, и телу, и миру вокруг. Единение не философия, хотя ею казалось сначала. Каждой мышце, каждой связке, каждому вдоху и себе в этом акте изучения собственного тела нужно было время в распорядке дня. Сейчас-то это уже привычка, что покрепче иных будет. Сейчас можно и завтрак пропустить или что другое, но не тренировку.

Встал чуть в стороне от купальни и мебели, ближе к краю крыши-террасы, чтобы места было с избытком, и позволил телу, всегда скованному, расслабиться и начать самому вызубренный поток упражнений. Сверху и вниз, со всем вниманием к дыханию, с шеи. После пошли плечи и руки, за руками: кисти и пальцы. Хребет, точнее позвонок за позвонком, пока не пошёл ровный хруст, который означал, что всё встало на свои места после ночевки в пыточном изделии, что другие по недомыслию называли кроватью для настоящих аристократов. Руки поднял вверх, в стороны, с поворотами корпуса, с растягиванием каждой, даже самой маленькой мышцы спины. Дыхание, а за ним и пульс медленно приходили к единому ритму умиротворения.

Забавно вспоминать: первые шаги в целительной части дара, как и познания в собственном каркасе маголиний, пришлось проходить, когда наставники выгоняли на единение чуть ли не силой. Тогда это виделось сущей ерундой, злобством наставников и тратой времени, которое можно было бы потратить на изучение магических каналов, историю, этикет и прочие науки.

Только когда на очередном перекате порвалась связка на левом запястье, получилось впервые обезболить без всякого настроя или транса. Без техники дара какой, нет, просто пониманием, как дышать, чтобы боль ушла в фон. С тех пор, помню, пересталось спорить с наставниками, даже в мыслях, а обучение пошло много легче и быстрее. С того дня мне стало интересно, и что особенно занятно за собой признать, занятно до сих пор, хоть умения давно уже ушли от люлькиной части обучения.

А хруст сломленного хребта на втором году в Обители, во время падения оттого, что руки не удержали вес тела, тогда показался оглушительным. Но дар сработал быстрее, чем я успел осознать, что теперь калека, на практике показывая, что значит «плоть физическая» пред волей дара недомагов. И с тех пор я знал: тело - это не просто оболочка, не константа бытия, как мнится всем вокруг, даже собратьям, а нечто эфемерное и крайне податливое, почти незримое и неощутимое, едва ли не мираж, в который почему-то все вокруг верят, как в единственную истину. Инструмент тело-то, не более. И его нужно настраивать каждый день.

Перешёл к растяжке, едва улыбаясь. Нога ушла вверх, затем и за голову. Застыл так, удерживая равновесие, затем поменять конечность. Было в этих движениях что-то уравновешивающее, объединявшее со всем бытием этого мира, даже родное, что успокаивало едва ли не лучше, чем минеральные воды гротов Обители. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул, освобождая грудь от воздуха и не позволяя ей вдохнуть снова. Миг меж жизнью и смертью, что каждый проходит ежедневно, не замечая, если ничего не болит, не колит и не ломит.

Индуистские пранаямы; иудейские собрания философии о нишаме (душе), что есть в сути своей дыхание; хитбодедут в Каббале; тайси в даосизме; суфийский зикр, где дыхание как мост к Богу и хабс-и дам как ключ к технике мистического и непознанного; конфуцианство, где вдох как акт принятия жизни, а выход есть принятие смерти; свитки древнегреческих магов-жрецов, где само понятие душа буквально и означало психея, то есть дыхание; древнеегипетские маги же пошли еще дальше в своей «книге дыхания», где даже усопшему духу необходимо особое дыхание, даже в смерти и после нее, что передается через песнопения; ну и труды ранних христиан с их «со-дыханием», симпноей...

Все они, на разных языках, разными словами, в разные эпохи и в разных верованиях доносили до потомков одно и то же: дыхание есть ключ и к магии, и к телу, и к жизни, и к смерти, и ко вселенной. То же пытались донести и до нас, уча через битиё, упражнения, усталость и боль еще не обученного организма. Учили, цитируя ученых мужей прошлого на длинных лекциях, заставляя вызубривать особо острые моменты чужих школ. И хочется верить, что некое знание из трудов мудрецов почерпнул и я.

Встать на ладони, и в струну остальное тело. Баланс требовалось удержать, как и задержку дыхания. Снова. Тело держало, мышцы не дрожали, и я позволил себе чуть наклониться вперёд, опять, как говорил Ефим, «кренделем подрабатывать». Ступни едва не касались головы. Кровь прилила к лицу, но я не думал об этом, только держал равновесие. В черепе стало пусто. Только тело. Только работа. Это и есть единение. Тишина столь живая и полная, сколь возможно.

Дальше было сложнее. Сальто назад с выходом на одну руку, и тут же, не сбивая дыхания, перекат вперёд, пружинистый, внешне легкий и с разворотом корпуса. Моя ладонь снова коснулась камня на мгновение, а тело ушло в сторону, нога описала дугу, будто подсекая невидимого противника.

Встал. Снова баланс на ладони. Потом рывок чуть вверх, и ноги раскинуть в шпагат, а затем медленно, чтобы так же плавно опустить вес тела на грудь. Я замер в нижней точке, чувствуя, как тянет внутреннюю поверхность бёдер, как натянулись еще чуть-чуть мышцы спины, и остался так на несколько ударов пульса. Хорошо-то как. Тело не забыло, как быть гибким.

Выход в боковой перекат, быстрый, почти незаметный для глаза, и тут же снова на ладони, но уже на одной, с ногой, вытянутой назад. Я развернулся на руке, замедляясь только в момент фиксации всего тела в пространстве. Бесшумно и быстро, и, наверное, красиво со стороны.

Упражнения сменяли друг друга, пока я не почувствовал, что дыхание стало ровным, с тем рисунком, что давало лишь единение. Пульс же окончательно успокоился, как у спящего, что стало неким внутренним сигналом: я управляю плотью, а не она мной. То состояние, когда всё работает как часы, не сбиваясь в угоду гормонам или внешним раздражителям.

Минуты окончательно растворились в череде кувырков, растяжек, перекатов и прочих кульбитов. Ефим любил подтрунивать, что в такие моменты я похожу на «паука в припадке», в детстве подобные слова казались оскорбительными, потому что тогда на моем месте был тот мальчишка с громким именем, позже в подначках мне слышалась зависть, ведь приставленный ко мне мозгокрут на подобные трюки был не способен. И лишь повзрослев, окончательно приняв собственное призвание и все последствия этого самого принятия, осозналось, что за шутками Панова таился, да и будет прятаться страх за меня. Слишком сложные связки приемов, слишком высокие скорости исполнения, слишком легко ошибиться и заполучить серьезную травму, а то и свернуть шею.

А я, непонятно с чего, стал для Ефима слишком важен. Хитросплетения его мыслей я никогда не стремился понять, потому как не ментальный маг, но до сих пор в толк не возьму, учитывая его собственную биографию, как он мог согласиться оберегать бывшего высшего аристократа не только на бумаге, но и по духу договора, но так было. А уже этот факт приходилось учитывать мне, пусть о его привязанности ко мне мы никогда не говорили.

Наконец опустил руки, выпрямился. Холод террасного камня уже не чувствовался. Небо над городом посветлело, хмарь начала редеть, а воздух прогреваться солнцем. Теперь я, можно сказать, был готов и к завтраку, и к Ефиму, к этой странной миссии, и ко всем людям, что будут смотреть то с жалостью, а то и со страхом. Тренировка смыла вчерашнюю усталость, а всё, что осталось внутри, можно называть тишиной разума. Той самой, которую наставники называли «правильным состоянием». Когда в голове пусто, но не болезненно или от лени, а думающая тишина, смотрящая, видящая и подмечающая детали тишь, за которой тело готово к любому движению, даже если сам не знаешь, каким оно будет.

- Нет, я никогда не смогу на эти выкрутасы без дрожи любоваться, — спокойно констатировал Ефим. — Это ж не тренировка, а какой-то сборник для рискозависимых, чтоб точно больше недели не прожить.

- И тебе «с добрым утром», Ефим Геннадич, — улыбнулся, подходя к раскрытой двери, около которой и ждал страж.

- И вам, Деян Владимирович, и вам, — покивал мужчина. — Завтрак будет через десять минут. Давай в душ, смой всё, в чём изгваздался, пока кувыркался, акробат, и на кухню.

Оставалось только метнуться, куда велено. Заодно прополоскать одежду. За время единения она не только высохла, но и собрала прибитую дождем пыль с камней и стыков, так что душ и стирка были необходимы.

К столу вышел в «старой» белой рубашке, что была застирана до серости, жилете и брюках. Влажные снова волосы были уже завязаны лентой в правильный хвост сильно помятой черной лентой.

На кухне пахло маслом, жареным хлебом, специями и свежими овощами. Ефим стоял у плиты в фартуке с надписью, которую я прочитал дважды. «Царь кухни». Буквы были вышиты золотом, с какими-то завитушками вокруг, похожими на корону. Я не спросил, откуда он взял эту глупость. У Ефима бывали странные вещи. Фартук был не самым странным. Страннее была его глубокая убежденность, что меня нужно кормить «домашней» едой. Ради этого страж и научился готовить, точнее, расширил свои умения с пары блюд до пары десятков. Единожды я имел глупость спросить его о причинах, ведь я могу есть всё, включая даже подгнившие продукты, если так сложатся обстоятельства. Ответ внес правки в уже тогда почти законченный кодекс поведения. Ментальный маг посмотрел мне в глаза с тем «серьезным» выражением, с каким обычно просят дать клятву обычные люди.

- Ты меня, Деян, конечно, не поймешь, но я всё равно отвечу честно. Я убежден, что у таких, как вы, должна быть семья. Пусть кривая и косая, пусть убогая, если сравнивать с нормами, но семья должна быть.

Я не спросил, считает ли он себя моей семьей? Не стал уточнять, как он сам к такому навязанному относится, ведь ему меня назначили. Очень многое я не проговорил вслух, хотя на некоторые вопросы ответы получил, просто наблюдая за Ефимом и его поступками. Не спросил, когда мне было шестнадцать, не спросил и позже, но поправки к манере выражения чувств конкретно с этим магом принял.

Сел за стол, и страж тут же поставил передо мной бокал, что обычно используют для всяких компотов и прочего холодного, но не горячительного. Мой взгляд маг понял верно.

- Укрепляющий эликсир, как и предписывал целитель. А ты думал, я карманы пыльника не проверю?

Не думал, поэтому и не пытался избавиться от пузырька с предписанием.

Пока пил сию бесполезную жидкость, Панов закончил шинковать зелень в овощной салат. На стол были переставлены корзинка с нарезанным хлебом и миска с салатом, а мне в свободную руку всунули вилку.

- Испробуйте, Деян Владимирович.

Ну я и испробовал.

Пока хрумкал свежими огурцами и помидорами, наблюдал, как ловко Ефим разрезал огромный омлет на две половины, сложил каждую конвертом и уже конвертик отправил на отдельные тарелки. Себе мозголаз заварил кофе, мне же досталось нечто, что можно было назвать чаем с разными травами. Да, Ефим пытался познать искусство отваров брата Луки, но пока попытки были не очень. И всё же пить его опыты было куда приятнее, чем обычный чай или, прости Господи, кофе.

- Как спалось? — спросил он после трех кусков омлета.

- Нормально.

— Это «нормально» по-твоему или по-человечески?

— По-человечески.

Ефим хмыкнул. Он не хуже меня знал, как я среагирую на такую кровать. Его чашка была синей, с трещиной на ручке. Маг отказывался её выбрасывать, потому что «старая и верная».

Я же не понимал, как чашка может быть верной. Я очень многое не понимал в этом мире, но так жить было только приятнее. Однажды я совершил великую ошибку: выбросил его дырявые, стоптанные тапки. И три следующие недели питался исключительно горелыми бутербродами. Так что намек я понял и не трогал его вещи, какими бы старыми, сломанными или не подходящими они мне не казались. Даже если они выглядят так, будто их пора сжечь.

- Как самочувствие? - продолжил он утренний расспрос.

Вопрос был нелеп, учитывая, что он лично видел единение, а значит, я здоровее большинства знакомых, но нас же наверняка слушали.

- Тело в норме, - отрапортовал я, проглотив еще порцию салата.

- Уверен, Деян? - спросил мужчина с той интонацией, с которой все ментальные маги говорят с пациентами. С той самой, по которой сразу понимаешь, что на тебе от душевных недугов штампа ставить негде.

Ефим Геннадиевич так со всеми разговаривал, когда важно подчеркнуть его одаренность и профессиональную деятельность.

- Абсолютно, - показательно подчеркнул и тут же добавил. - Если необходимо, готов пройти еще одну диагностику, но уже при храме.

Ефим выразительно прищурился, как бы сомневаясь в моей адекватности. Так собаковод не уверен, понял ли пес команду.

- Ну смотри, а то не хотелось бы вызывать еще больше недовольства Вениамина Адамовича твоим состоянием. Мы сюда не для врачевания надуманных болезней приехали. У нас работа, ты же понимаешь.

Я кивнул, продолжая жевать.

- Недовольства больше не будет, Ефим Геннадич, - подтвердил я спокойно, как и положено нулевке. - Вчера я совершил ошибку, нужно было действовать быстрее.

- Не думаю, - качнул головой страж, чуть нахмурившись. - Ты действовал так не потому, что тебе блажь под хвост попала, а потому что на кону была жизнь магини. Тут у меня к тебе вопросов нет. Просто учитывай, что твои обязанности могут идти вразрез с представлениями магов о твоих поступках, и постарайся давать более развернутые ответы на вопросы.

Я позволил себе более пристальное внимание в глаза мага. Это что же, мне сейчас разрешили то самое «выпадение» из образа на три-четыре протокола? Выходит, что так. Ефим выразительно прикрыл глаза. Интересно, к каким выводам пришел менталист за ночь, раз такие послабления прям с порога миссии?

- В гостиной для тебя папочка лежит, - снова заговорил Панов через пару минут. - Канцелярист, похоже, специально для тебя расстарался, там небольшие справки по тем, с кем тебе работать предстоит. Стоило бы отдать тебе ее вчера, но я подумал, что отдых важнее. Ознакомься после еды, будь добр.

Я покорно кивнул.

- Я изучил досье, - сказал, разрезая вилкой кусок омлета на меньшие. Желток растёкся по тарелке. - Громов, Зимин, Велесов...

- Как изучил? — перебил маг.

- Вчера же. Не было указаний, что не могу трогать документы.

- И что понял?

- Запомнил имена, лица и должности, — доложился я.

- Отлично... — начал было Ефим, и тут же сам себя оборвал. — Что значит запомнил? Ты что же, никого не узнал?

- Нет.

- Совсем? — снова уточнил он.

И лицо его приняло то самое выражение, что когда-то часто встречалось в Обители. Что-то между «ты меня удивляешь» и «боги, за что мне это». Брови приподняты, губы едва поджаты, голова слегка наклонена.

- Совсем, — подтвердил, уже понимая, что я упустил что-то крайне важное.

- То есть ты не смотрел ни одной хроники с ними? — проговорил Ефим, отставляя в сторону и кружку, и тарелку. Хоть голос и был его ровен, но я не обманывался. Маг расчищал вокруг себя пространство, только когда разговор предстоял долгий и для него сложный.

Вот точно где-то я упустил что-то важное.

- Нет.

- Позволь уточнить, а почему? — начал он новый допрос, глядя на меня.

- А зачем? — спросил в свою очередь уже я. — Там же неправда.

- Неправда? — повторил он за мной с непередаваемой интонацией.

- Ну, — я пожал одним плечом, — в смысле, эти все фильмы, живки и прочие... Они же ненастоящие. Они играют роли. Зачем мне смотреть, как кто-то кого-то играет, если я тех людей всё равно не знаю?

Ефим откинулся на спинку стула и даже головой едва качнул в сторону. Помолчал. И коротко рассмеялся, прикрыв глаза.

- Я должен был догадаться. Должен был...

На мой вопросительный взгляд он только улыбнулся. Эту улыбку я узнал легко, примерно так же и я улыбался, когда приходилось бывать в люлькиной части Обители. Похоже, Ефим опять от меня устал, а ведь день только начался.

- Деян, - продолжил он, - сегодня ты точно всех удивишь. И это прекрасно.

Я не понял, что именно прекрасного в том, что я не смотрел хроники или фильмы, но спрашивать не стал, ибо чуял, что ответ может затянуться на часы.

- Слушай внимательно. Сегодня ты встретишься с людьми, для которых эти «ненастоящие» хроники, фильмы, роли, живки и всё, что вокруг этого - вся жизнь. Они не поймут, если ты не будешь знать, кто такой Глеб Зимин или другие актеры, другие знаменитости. Эти люди на алтарь известности жизнь положили, так что для них это важнейшая часть существования, понимаешь? Для них это как для тебя не знать разницы между магическим ядром и его зачатком, если тебе так понятнее станет.

- Публичное обвинение в непригодности, - предположил, учитывая аналогию. - Недопустимое действие.

- Что?

- Ты так говоришь, когда кто-то делает что-то неприемлемое в обществе, а я на это открыто указываю.

Ефим посмотрел на меня удивлённо.

- Запомнил, значит, - улыбаясь, подметил он.

- Я всё запоминаю.

— Ну да, ну да. — Он вздохнул, потерев переносицу, явно размышляя, как прикрыть мое невежество в новом мире. — Ладно. Давай сделаем так... Есть три правила. Правило первое. Если человек подходит к тебе с лёгкостью и у него в руках нет кофе, еды или бумаг, а одет он в дорогие ткани, то это, скорее всего, не обиходные лица или простые служащие. Это кто-то, кто считает себя важным.

— Недостаточно точный признак, — вставил я. — У важных людей тоже бывают заняты руки.

— Не перебивай. Правило второе. Если вокруг человека вьются трое и больше с бумагами, испуганными глазами, и он при этом громко смеётся или отдает распоряжения, то это точно известная личность. Чем громче смех, тем личность важнее.

— Опять что-то из неозвученного и точно «очевидного» этикета, да? — сказал я. И очень надеюсь, что вопрос мой не прозвучал слишком уж жалобно.

— Третье. Самое главное. — Ефим понизил голос и подался вперёд. — Если я вдруг почешу над правой бровью, — он показал жест. — Знак, что перед тобой не просто кто-то. Это «особо важный кто-то». Тот, чьё мнение может повлиять не только на съёмки, но и на твоё дальнейшее существование с некоторым усложнением просто из любви к искусству.

Мне оставалось только кивнуть.

— В момент встречи с такой личностью, — продолжил Ефим наставления, не реагируя на мой потерянный, если не растерянный вид, — включай, как в детстве, «кивай, слушай, не спорь» перед наставником высших защит, понял? Даже если тебе покажется, что человек несёт чушь. Даже если он несёт откровенную ерунду. Ты киваешь, улыбаешься и говоришь: «Да, я вас понял». Это твоя лучшая фраза.

— А если он начнёт говорить явную ерунду с точки зрения... скажем, здравого смысла? — все-таки спросил я.

Ефим тяжко вздохнул. И снова потер переносицу.

— Тогда, Деян, ты смотришь ему в глаза, делаешь самое серьёзное лицо, какое может сделать твоя физиономия, и говоришь: «Это крайне нестандартный подход. Потребуется глубокая проработка вопроса». А потом быстро ищешь меня взглядом.

Я честно пытался обдумать только что произнесенное.

— Звучит как систематизированное лицемерие.

— Это и есть систематизированное лицемерие, — сказал спокойно маг. — Добро пожаловать в мир, где люди делают вид, что работают, и работают, чтобы делать вид.

Открыл уже рот, чтобы что-то уточнить, но Ефим не дал такой возможности.

— Всё. Иди заучивай лица из папки, а я пока тут приберусь.

Я поднялся, но все же решился на еще один вопрос:

— А что, если я всё-таки случайно кого-то узнаю?

В глазах мага мелькнуло что-то, то ли удивление, то ли радость.

— Из этих? Из актеров, что ли?

— Ну да.

Он помолчал. Потом рассмеялся, махнув в мою сторону рукой и тоже поднимаясь.

— Знаешь, если это случится, подай мне знак, — сказал он, вытирая глаза. — Почеши левое ухо, что ли. Это будет историческим событием, которое я хочу лично засвидетельствовать.

— Почему?

— Тебе ж все это никуда не уперлось, брат. Ты ж в мирском как слепой кутенок, а что может быть более мирским, чем мир кино?

Мне оставалось только промолчать на такое заключение.

-______-

П.А.: когда-то давно, когда автор не писала раз в пятилетку, а много чаще, ей часто пеняли, мол слишком много левых мыслей. Примерно так же и тем же пенял мне и ИИ при разработке сюжета, поэтому я прислушалась и сократила несколько моментов, но вот сейчас пришла к выводу, что лесом все советы ИИ, ибо не хочу себе плашку за редактуру текста, поэтому да, тут будет много лишнего, ненужного и неинтересного, ибо автор так видит. Все равно мало кто читает и вот точно без ИИ даже в роли редактора)) На опычатки текст проверила и сама, и с помощью яндекса, но вот часть знаков "-" на длинный яндекс так и не сменил, а мне хотелось быстрее выложить кусок. Приношу извинения, если такое кого-то задевает, как неуважение в оформлении.