Лавка забытых снов

Глава 1. Лавка на Сонной улице

Саша

Сон ушел от меня еще до рассвета, оставив после себя только горький привкус кошмаров и тяжесть в груди. Лежу в постели и слушаю, как за окном начинается новый день — где-то скрипнула калитка, прошуршали шаги по мокрой листве, пробормотал что-то сосед, выгуливающий собаку. Привычные звуки обычного утра в тихом переулке, где стоит моя лавка. Звуки жизни, которая продолжается, несмотря на то, что я провела очередную ночь в объятиях страхов.

Простыня под спиной влажная от пота — след очередной битвы с призраками, которые приходят ко мне каждую ночь. Это были все те же образы: темный лабиринт без выхода, голоса, которые зовут меня по имени, но когда оборачиваюсь — никого нет. И всегда в самом конце — бабушка, которая медленно растворяется в тумане, как бы я ни пыталась удержать ее за руку.

Поворачиваюсь на бок и смотрю на старые часы на прикроватной тумбочке — стрелки показывают пять утра. Еще два часа до того, как нужно открывать лавку, но я знаю, что больше не засну. Никогда не засыпаю после таких снов — слишком боюсь, что они продолжатся.

За стеной слышится мерное тиканье старых часов — тех самых, что висели здесь еще при бабушке. Их звук раньше успокаивал меня, напоминал о стабильности, о том, что время течет размеренно и все будет хорошо. Теперь каждое тиканье отсчитывает часы до следующей ночи, до новой встречи с кошмарами.

Встаю и босиком иду к окну. Переулок Сонной улицы просыпается медленно — не то что шумные центральные улицы с их утренней спешкой. Здесь люди никуда не торопятся, здесь время словно течет по своим законам. Вон старый фонарь у входа в парк все еще горит, хотя небо уже начинает светлеть. Дворник Семен Иваныч неторопливо подметает тротуар, время от времени останавливаясь покурить.

Дождь за окном моросит тихо, почти незаметно — тот самый, который может идти часами, не принося облегчения, только добавляя меланхолии. Капли стекают по старому стеклу неровными дорожками, искажая мир снаружи. Иногда мне кажется, что и я смотрю на жизнь через такое же искаженное стекло — все размыто, не совсем настоящее.

Надеваю халат и спускаюсь по узкой лестнице в лавку. Здесь еще царит полумрак, пахнет вчерашними травами и воском от свечей. На полках рядами стоят флаконы со снами — моя работа, моя ответственность, мой крест. Каждое утро я спускаюсь сюда и превращаюсь из Саши, которая боится спать, в Сашу, которая помогает засыпать другим.

Морфей встречает меня сонным мяуканьем. Он лежит на своей любимой подушке у камина — единственное живое существо в доме, которое может позволить себе роскошь спокойного сна. Рыжая шерстка взъерошена после сна, один глаз еще закрыт, но он уже знает, что настало время завтрака.

— Доброе утро, солнышко, — шепчу я, поглаживая его за ушком. — Хорошо спал? Хоть один из нас ведь должен высыпаться.

Он мурлычет в ответ и потягивается, показывая белый животик. Завидую ему — этой простой кошачьей способности просто спать, не тяготясь вопросами и не боясь того, что приснится. Наверное, коты видят сны о мышках и теплых подоконниках. Ничего страшного или болезненного.

Кормлю кота и иду на кухню, чтобы поставить чайник. Вода булькает и шумит — звуки, которые стали частью утреннего ритуала. Пока она нагревается, возвращаюсь в спальню и снимаю старый фланелевый халат — он согревал всю ночь, но для работы не подходит. Достаю из шкафа любимый теплый свитер молочного цвета — мягкий кашемир, который бабушка подарила на день рождения три года назад. К нему — длинную вязаную юбку коричневого цвета и уютные шерстяные колготки. Простая, домашняя одежда, в которой чувствуешь себя защищенной.

Одевшись, открываю шкафчик с травами. Для себя всегда завариваю ромашку с мятой — простой состав, который должен успокаивать нервы. Помогает мало, но хотя бы создает иллюзию заботы о себе.

Завариваю чай и возвращаюсь к окну с дымящейся чашкой в руках. Морфей следует за мной, устраивается на подоконнике между горшочков с травами. Лаванда, мята, розмарин — каждое растение я выращиваю сама, в маленьком садике за лавкой. Бабушка говорила, что травы, выращенные с любовью, работают сильнее купленных. Не знаю, так ли это, но традицию поддерживаю.

Делаю глоток чая и чувствую, как тепло разливается в груди. По крайней мере, тело реагирует на заботу, даже если душа остается холодной. Ромашка правда немного успокаивает — не кошмары, но хотя бы дрожь в руках.

За окном мир становится все более четким по мере того, как рассветает. Мимо прошла тетя Клава с авоськой — наверняка идет на рынок за свежими овощами. Она всегда встает рано, говорит, что в молодости привыкла и теперь не может просыпаться позже шести утра. А я встаю рано, потому что не могу спать вообще. Разные причины — один результат.

Переулок медленно оживает. Кто-то выгуливает собаку, кто-то спешит на работу, прикрывшись зонтом от мелкого дождя.

Допиваю чай и начинаю готовиться к рабочему дню. Сначала нужно зажечь свечи для атмосферы. Людям нравится приходить в место, которое отличается от обычного мира, где есть тайна и уют одновременно. Лаванда, ромашка, сандал — запахи, которые настраивают на нужный лад.

Протираю флаконы мягкой тканью, проверяю этикетки. Все должно быть идеально — люди доверяют мне свой сон, самое интимное, что у них есть. Не могу позволить себе небрежность.

Подхожу к двери и переворачиваю табличку с «Закрыто» на «Открыто». Под ней, золотыми буквами на темно-синем фоне, написано «Лавка забытых снов». Признаться, раньше меня всегда немного удивляло это название. Почему это «забытых» снов, если мы наоборот помогаем сон вернуть? Бабушка объяснила мне это название так: «Люди не рождаются с бессонницей, внученька. Они забывают, как спать спокойно — из-за стрессов, потерь, страхов. Мы помогаем им вспомнить».

Морфей наблюдает за мной одним открытым зеленым глазом, словно упрекая за пессимизм, который я не могу перед ним утаить.

Лучи солнца пробиваются сквозь тучи и попадают на полки с флаконами. Сотни маленьких стеклянных сосудов начинают переливаться всеми цветами радуги — розовые сны о любви, голубые для спокойствия, золотистые для вдохновения. Каждый флакон хранит чью-то надежду на покой, чью-то мечту о спокойной ночи.

Только не мою. Моя надежда живет отдельно, в секретном уголке сердца, куда я стараюсь не заглядывать слишком часто. Надежда на то, что когда-нибудь кошмары отступят, я смогу засыпать без страха, а моя магия сработает и для меня самой.

Но пока этого не происходит, я живу чужими мечтами и надеждами. Помогаю другим обрести покой, который сама найти не могу. И может быть, в этом есть свой смысл — отдавать то, чего тебе не хватает, делиться тем, что не можешь получить сам.

Первые посетители уже поглядывают в мою сторону через витрину, кто-то останавливается, читает вывеску «Забытые сны», кто-то проходит мимо с любопытным взглядом. Поправляю волосы и готовлюсь встретить первого клиента с улыбкой, которая, надеюсь, выглядит более искренней, чем ощущается.

Руки сами знают, что делать — два года ежедневного повторения одних и тех же действий превратили утреннюю подготовку в медитацию. Может быть, это единственное время в сутках, когда мой разум находит хоть какое-то спокойствие. Перебираю баночки с травами, вдыхаю знакомые ароматы, и на несколько минут кажется, что бабушка все еще рядом, направляет мои руки, шепчет советы.

Беру первую деревянную коробочку — лаванда. Открываю крышку, и меня окутывает волна знакомого аромата. Эти сухие фиолетовые цветочки я собрала еще в июле, в нашем с Морфеем маленьком садике за лавкой. Тогда стояла невыносимая жара, пчелы жужжали над кустами, а я, как и каждое лето до, терпеливо срезала веточку за веточкой, представляя, скольким людям они помогут заснуть спокойно осенними ночами.

Проверяю количество — хватит еще на неделю, может быть, две. Обычной лаванды из садика достаточно для большинства снов, но для особых случаев — когда нужны по-настоящему глубокие, исцеляющие сновидения — приходится заказывать редкие сорта у поставщика из Прованса. Дорого, но качество того стоит. Бабушка всегда говорила: «Экономить на травах — это экономить на людских душах. А души дороже денег». Хорошо, что большую часть трав я выращиваю сама — это и экономно, и душевно, и позволяет контролировать качество от семечка до готового сбора.

Следующая коробочка — ромашка. Белые лепестки крошатся между пальцами, выделяя сладковатый медовый запах. Эту я выращиваю сама. Каждое лето я собираю эти цветы в одно и то же время — рано утром, пока не сошла роса. Традиция, которую я не решаюсь нарушить.

Мелисса пахнет лимоном и свежестью. Корень валерианы — горьковато и резко, но именно он помогает при самых тяжелых случаях бессонницы. Каждая трава имеет свой характер, назначение и силу. И каждая требует особого обращения.

Маленькие флаконы для детских снов, средние — для взрослых, большие — для тех, кто покупает сны впрок. Розовые для любви, голубые для покоя, золотистые для вдохновения. Есть еще серебряные — для снов о прошлом, и перламутровые — для снов о будущем.

Зажигаю ароматические свечи по периметру лавки. Сначала лавандовую у входа — чтобы люди сразу почувствовали умиротворение, войдя внутрь. Потом сандаловую у прилавка — она помогает сосредоточиться на выборе. Ромашковую у кресла — там клиенты иногда ждут, пока я готовлю индивидуальные составы.

Свечи — не просто атмосфера, хотя и это важно. Огонь очищает пространство, выжигает негативную энергию, которую люди приносят с собой вместе со своими проблемами. Бабушка учила меня этому: «Человек несет в себе не только свою боль, внученька. Он несет боль всех, с кем общался за день. Наша задача — взять эту боль на себя, очистить ее и отдать покой».

Теплый свет свечей смягчает утренний полумрак, делает лавку живой, дышащей. Морфей одобрительно мурлычет с подоконника — ему тоже нравится, когда пахнет травами и горят свечи. Иногда думаю, что он единственный, кто понимает магию этого места лучше меня.

Иду к двери проверить письма. Каждое утро под дверью лежат записки от тех, кто не может долго ждать, пока я приготовлю состав. Они оставляют свои пожелания заранее, чтобы потом просто зайти и забрать готовую смесь. В основном это старики, молодые мамы с маленькими детьми, люди, которые работают допоздна. Поднимаю несколько конвертов, узнаю почерк постоянных клиентов.

Первое письмо от Веры Ивановны, той самой пожилой женщины, которая недавно овдовела. Ее почерк дрожащий, как и руки — сказывается возраст и горе. «Дорогая Саша, не могли бы вы приготовить сон от одиночества? Ночи такие длинные… Прилагаю деньги. Заберу завтра утром. Ваша Вера».

Сердце сжимается от сочувствия. Знаю эту боль — не от потери супруга, но от потери человека, который был всем миром. После смерти бабушки я тоже не знала, как жить дальше, как заполнить пустоту, которая образовалась в груди. Только у меня была лавка, работа, цель. А у Веры Ивановны — лишь одиночество и тоска.

Достаю нужный флакон с полки — нежно-розовая жидкость с перламутровыми переливами. В составе экстракт розы для нежности, ромашка для тепла, капелька меда для сладости снов. Но самое главное — намерение. Создавая этот состав, я думаю о любви, которая не заканчивается со смертью, о том, что дорогие люди остаются с нами в сердце и приходят во сне.

Подписываю этикетку красивым почерком — еще один навык, унаследованный от бабушки. «Для теплых воспоминаний и покоя сердца». Ставлю флакон на видное место — завтра Вера Ивановна обязательно придет за ним.

Второе письмо от студента Коли — он готовится к защите диплома, нервничает, не может сосредоточиться на учебе из-за плохого сна. Для него нужен отвар другого типа — прозрачный, с золотистыми искорками, в составе розмарин для памяти, мята для ясности мыслей, щепотка молотого жемчуга для удачи на экзамене.

Третье письмо меня удивляет — от молодой пары, которая планирует свадьбу. Просят сны для двоих, чтобы им снились одинаковые красивые сны накануне церемонии. Такие заказы бывают редко, но я знаю, как их грамотно выполнить.

Работаю молча, сосредоточенно. Каждый сон — это маленькое произведение искусства, каждый флакон — чья-то надежда. Смешиваю травы в определенных пропорциях, добавляю эфирные масла, настаиваю на родниковой воде. Процесс требует не только знания рецептов, но и интуиции, умения почувствовать, что именно нужно конкретному человеку.

Иногда ловлю себя на мысли, что создаю сны для других легче, чем дышу. Руки сами знают, какие травы взять, в каких пропорциях смешать, какие слова шепнуть над готовым составом. Но стоит попробовать сделать что-то для себя — и магия словно отворачивается от меня.

Может быть, в этом есть какая-то высшая справедливость? Тот, кто лечит других, не должен быть здоров сам? Или это проклятие нашего рода — помогать всем, кроме себя? В бабушкином дневнике я не нашла ответов на эти вопросы. Хотя… признаться, я читала его урывками, перескакивая с места на место, ища только рецепты и практические советы. До сих пор было слишком больно вчитываться в личные записи, размышления о жизни — я просто пролистывала эти страницы. Может быть, она тоже мучилась, и все-таки стоит найти в себе силы прочитать дневник полностью, от начала до конца?

Расставляю готовые заказы на полке, раскладываю письма стопкой. Каждое — чья-то история, чья-то боль, чья-то надежда на лучшую ночь. Удивительно, как много людей не могут спокойно спать. Раньше мне казалось, что кошмары и бессонница — это моя особенность, мое личное несчастье. Теперь понимаю, что таких, как я, множество.

Однако у них есть я. А у меня лишь флаконы, которые помогают не больше, чем обычный чай с ромашкой.

Колокольчик над дверью издает звонкую трель — звук, который всегда напоминает мне о бабушке. Она повесила его сорок лет назад, когда только открыла лавку, и говорила, что каждый звонок — это маленькое благословение. Сегодняшнее благословение приходит в виде отчаявшейся молодой мамы, которая выглядит такой же измученной, как и я после бессонной ночи.

Женщина входит неуверенно, словно не знает, стоит ли ей здесь находиться. Она молодая, лет двадцати пяти, с растрепанными русыми волосами, собранными в небрежный хвост. На ней джинсы и свитер, который, судя по пятнам, явно давно не стирался. Коляска у нее новая, дорогая, но сама она выглядит так, будто не спала минимум неделю.

Ребенок в коляске плачет — не просто капризничает, а плачет тем отчаянным, безудержным плачем, который говорит о том, что и маленький человек, и его родители находятся на пределе.

— Простите. — Женщина заходит и останавливается у порога, не решаясь идти дальше. — Я слышала… мне сказали, что здесь… — Она замолкает, видимо, не зная, как объяснить, зачем пришла.

— Проходите, пожалуйста, — говорю мягко, выходя из-за прилавка. — Меня зовут Саша. Чем могу помочь?

— Анна, — представляется она, и я невольно вздрагиваю: так звали бабушку. — А это Миша. — Она указывает на коляску, где продолжает плакать малыш. — Он… он не спит уже три дня. Совсем не спит. Я перепробовала все — и теплые ванны, и колыбельные, и укачивание, и даже к врачу ездила. Врач сказал, что ребенок здоров, но что-то его беспокоит.

Подхожу ближе к коляске, и малыш постепенно затихает, словно чувствует что-то особенное в моем присутствии. Так происходит всегда. Дети и животные реагируют на мою магию инстинктивно, без предрассудков и сомнений. Взрослые тоже ее чувствуют, но стараются не думать об этом, списывая на атмосферу лавки или мое обаяние.

— Ой, — удивляется Анна, — он перестал плакать. Как вы это сделали?

— Небольшой профессиональный секрет, — улыбаюсь я, осторожно заглядывая в коляску. — У людей, которые работают со снами, особая аура. Дети это чувствуют.

Четырехмесячный малыш лежит, широко распахнув темные, как у мамы, умные глаза. Он смотрит на меня внимательно, изучающе, и я вижу в этом взгляде что-то знакомое. Усталость. Он устал так же, как и его мама, как и я.

— Сколько ему месяцев? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ, могу определить по тому, как он держит голову.

— Четыре, — подтверждает мои догадки Анна. — Первые три месяца все было нормально. Он спал, как положено младенцам, — по шестнадцать часов в сутки. А потом начались проблемы — сначала засыпал с трудом, просыпался чаще. А последние три дня вообще не спит. Просто не спит. Лежит с открытыми глазами, плачет, если пытаешься его укачать.

Она садится в кресло у окна — то самое, где обычно сижу я, когда пытаюсь бороться с дневной усталостью. Анна выглядит так, будто может заснуть прямо сейчас, не снимая куртки.

— А вы сами как спите? — спрашиваю, хотя ответ уже читается на ее лице.

— Не сплю, — честно отвечает она. — Как можно спать, когда ребенок не спит? Муж пытается помочь, но он работает, не может каждую ночь дежурить. А я в декрете, значит, это моя работа.

В ее голосе слышится не только усталость, но и вина. Она винит себя в том, что не может успокоить собственного ребенка. Знакомое чувство — упрекать себя за то, что не можешь контролировать.

— Расскажите мне про Мишу, — прошу я, наклоняясь к коляске. — Каким он был до того, как перестал спать? Что изменилось в вашей жизни за последний месяц?

— Ничего особенного. — Анна морщит лоб, пытаясь вспомнить. — Разве что… мы переехали. В новую квартиру, побольше. Думали, ребенку будет в дальнейшем лучше в отдельной комнате. Но с тех пор он и перестал спать.

Понимаю. Малыш испугался. Новое место, новые звуки, новые запахи. Для взрослого это просто переезд, а для четырехмесячного ребенка — полная смена мира. Все, что было знакомым и безопасным, исчезло.

— Миша боится, — говорю я мягко. — Представьте, что вы проснулись в совершенно незнакомом месте, где все не так, как было вчера. Для него ваша старая квартира была всем миром. А теперь мир изменился.

Анна кивает, в глазах появляются слезы.

— Я не подумала… мне казалось, он еще слишком маленький, чтобы понимать.

— Дети понимают больше, чем мы думаем, — отвечаю, вспоминая слова бабушки. — Они чувствуют наши эмоции, наши тревоги. А еще они очень тонко реагируют на изменения.

Иду к полке с детскими снами. Эта секция особенная — флаконы здесь меньше, цвета нежнее, составы деликатнее. Детская магия требует особой осторожности. Слишком сильно — и можешь навредить. Слишком слабо — не поможешь.

Беру маленький флакон с почти прозрачной жидкостью. В составе — липовый цвет для мягкого убаюкивания, но совсем немного, детская дозировка. Фенхель для спокойного пищеварения — малыши часто не спят из-за колик. И еще один секретный ингредиент, который знала только бабушка и теперь знаю я — несколько капель родниковой воды, настоянной на лунном свете. Для защиты и покоя.

— Это детский сон, — объясняю, показывая флакон Анне. — Очень мягкий, очень деликатный. Добавьте три капли в теплое молоко или воду перед кормлением. Но самое главное…

Делаю паузу, смотрю ей в глаза.

— Самое главное — ваше спокойствие. Дети чувствуют наше состояние острее, чем мы думаем. Пока вы тревожитесь, он будет тревожиться тоже. Попробуйте создать ритуал — каждый вечер в одно и то же время купайте его в теплой воде, потом кормите с добавлением сна и обязательно спойте колыбельную.

— Какую колыбельную? — спрашивает Анна.

— Неважно какую, — улыбаюсь я. — Главное от всего сердца. Можно даже придумать свою. Дети чувствуют нашу любовь сильнее, чем магию.

Анна достает кошелек, но я качаю головой.

— Сколько я вам должна?

— Ничего. Это подарок для Миши, — отвечаю я. — Но есть условие.

— Какое?

— Если поможет — расскажите другим мамам. Если не поможет — приходите снова. Не мучайтесь в одиночестве.

Анна кивает, прижимая бутылочку к груди, как талисман.

— А если… а если я сделаю что-то не так? Если навредит?

— Не навредит, — уверяю ее. — Это просто травы, настоянные на любви и заботе. Никакой химии, никаких побочных эффектов. В худшем случае просто не поможет.

Она благодарит меня еще раз. Миша спокойно лежит в коляске, уже почти засыпая. Видимо, мое присутствие его успокоило.

— Саша, — говорит Анна, уже у двери. — А вы сами… вы хорошо спите?

Вопрос застает меня врасплох. Обычно клиенты не интересуются моим состоянием — они приходят за помощью, получают ее и уходят, не задумываясь о том, кто им помог.

— Бывает по-разному, — отвечаю уклончиво.

— Просто… вы выглядите усталой. Может быть, кто-то должен позаботиться и о вас?

Ее слова эхом отзываются в душе. Кто должен позаботиться обо мне? Кто может создать для меня такой же сон, какой я создала для ее малыша?

— Спасибо за заботу, — улыбаюсь я. — Все будет хорошо.

Смотрю, как женщина уходит, крепко прижимая к себе бутылочку с лекарством для сына. В ее походке появилась легкость — то, чего у меня нет уже два года. Малыш сегодня будет спать спокойно, а его мама наконец сможет отдохнуть. Почему же я не могу подарить такое облегчение себе? Наверное, целителю нужен другой целитель? Но где найти толкового?

Глава 2. Лавандовый дневник

Дневник бабушки пахнет лавандой и пылью от времени — странная смесь, которая сразу переносит меня в детство. Каждая страница исписана ее четким почерком, каждый рецепт проверен десятилетиями практики. Здесь собрана мудрость, которую она копила всю жизнь, чтобы передать мне. Рано или поздно придется прочитать его от корки до корки, сколько бы я ни откладывала это. Может, ответ на вопрос о кошмарах тех, кто дарит другим сладкие сны, лежит именно на тех страницах, которые я не решалась внимательно изучить?

Открываю дневник на знакомой странице — рецепт детского сна, который отдала Мише. Бабушкин почерк такой ровный, красивый, что кажется, будто каждая буква написана с любовью. «Главное — понять, что нужно маленькой душе. Не сон нужен, а покой. В составе — давно проверенные травы, знакомые каждой снотворице. Но самое важное — материнская любовь. Без нее никакая магия не сработает».

Провожу пальцем по строчкам, и на секунду мне кажется, что слышу бабушкин голос — тихий, мудрый, полный понимания. Она всегда знала, что сказать, как успокоить, как объяснить сложное простыми словами.

Перелистываю несколько страниц назад, к самому началу дневника. Первая запись датирована сорок лет назад — день, когда бабушка открыла лавку. Ей было столько же, сколько мне сейчас. «Сегодня открыла лавку. Страшно, но волнующе. Мама говорила, что дар передается по женской линии, и я уже несколько лет практикуюсь, но открыть собственное дело — совсем другое. Теперь люди будут приходить ко мне за помощью, и я должна быть готова. Пока делаю все интуитивно — смешиваю травы и думаю о том, кому хочу помочь».

Какая же она была молодая тогда. И такая же неуверенная, как я сейчас. Странно думать, что моя всезнающая бабушка когда-то тоже сомневалась в себе, тоже училась методом проб и ошибок.

Листаю дальше, читаю записи разных лет. «Сегодня помогла маленькой девочке, которая боялась темноты. Мама плакала от благодарности. Я понимаю теперь — мы не просто продаем сны. Мы даем людям надежду».

«Иван Петрович умер во сне, спокойно и без страданий. Его внуки говорят, что в последние дни он улыбался, видя хорошие сны о молодости. Это тоже наша работа — помогать людям уходить без страха».

Пролистываю страницы, открываю дневник ближе к середине.

«Родилась внучка. Маленькая Сашенька. Такие зеленые глазки, совсем как у меня. Интересно, передастся ли ей дар? И захочет ли она продолжить семейную традицию?»

Сердце сжимается. Она так надеялась, что я смогу продолжить то, что начала она. И я продолжаю — веду лавку, помогаю людям, создаю сны. Только почему чувствую себя обманщицей? Почему мне кажется, что я подвожу ее?

Ищу записи о моем детстве, о том времени, когда я только училась магии. «Саша показывает удивительную интуицию. В семь лет уже может определить, какая трава нужна человеку, просто посмотрев на него. Но есть что-то, что меня беспокоит, — она слишком чувствительная. Реагирует на чужие эмоции острее, чем нужно. Боюсь, что это может ей навредить».

Значит, бабушка знала. Знала, что я буду страдать от собственной чувствительности. Но почему ничего не предприняла? Почему не научила меня защищаться?

Читаю дальше: «Учу Сашеньку основам. Она быстро схватывает, но я вижу, как тяжело ей дается работа с чужими снами. После каждого сеанса выглядит усталой, словно пропустила через себя все беды клиентов. Нужно будет научить ее ставить барьеры, не пускать чужую боль слишком глубоко».

Но она не успела. Болезнь пришла слишком быстро, и последние месяцы бабушка больше спала, чем бодрствовала. А я была слишком молода, чтобы понимать, что нужно успеть спросить о самом важном.

Перелистываю к последним записям, сделанным за несколько месяцев до смерти. Почерк уже не такой ровный, рука дрожала: «Саша взрослеет. Скоро мне придется передать ей лавку. Боюсь, что она не готова. Боюсь, что повторит мои ошибки. Хочется защитить ее от всего плохого, но понимаю — каждый сновидец должен найти свой путь».

«Последнее время мне снятся странные сны. Темные, тревожные. Никогда раньше такого не было. Может быть, это знак? Неужели в мире снов что-то изменилось, и Саше предстоит столкнуться с тем, с чем не сталкивалась я?»

Руки дрожат, когда я читаю эти строки. Бабушка предчувствовала, что со мной тоже что-то будет не так?

Последняя запись короткая: «Завтра расскажу Саше о защитных техниках. Нельзя больше откладывать».

Но «завтра» так и не наступило. В ту ночь бабушка умерла во сне, тихо и мирно, и я осталась одна со всеми вопросами, на которые она не успела дать ответы.

Закрываю глаза и вспоминаю тот последний день. Мне был двадцать один год, я только закончила университет и собиралась искать работу. Магия казалась мне чем-то второстепенным — интересным семейным хобби, но не основным занятием в жизни.

— Внученька, — позвала меня бабушка с кухни. — Иди сюда, покажу тебе кое-что важное.

Но я была занята: разговаривала по телефону с подругами, строила планы на будущее.

— Потом, бабуль, — крикнула я. — У меня дела.

Сколько раз за эти два года я проклинала себя за эти слова?

Утром я нашла ее в постели, с мирным выражением лица и легкой улыбкой. Врач сказал: сердце. Тихо остановилось во сне. «Лучшая смерть для снотворицы», — добавил он, не понимая, о чем говорит.

И тогда я поняла — лавка осталась мне. Вместе с клиентами, которые привыкли приходить сюда за помощью. Вместе с ответственностью, к которой я оказалась не готова.

Первые месяцы все было проще. Я работала по дневнику, точно следуя рецептам, не пытаясь ничего изменить. Клиенты были снисходительны — понимали, что я учусь, что мне нужно время.

А потом начались кошмары.

Сначала изредка — раз в неделю, может, реже. Я думала, это от стресса, от горя. Но постепенно они становились чаще, ярче, страшнее. И я поняла — что-то идет не так. Что-то в магии сломалось, когда бабушка ушла.

Перелистываю дневник, ищу хоть какую-то подсказку. Может быть, бабушка все-таки написала что-то о защите? О том, как справляться с темными снами?

Нахожу запись, сделанную много лет назад: «Магия снов — это не только умение создавать приятные грезы. Это умение балансировать между светом и тьмой, между покоем и тревогой. Сновидец словно стоит на границе двух миров и должен быть очень осторожен, чтобы не пустить темноту в свой собственный разум».

Дальше идет рецепт защитного сна — сложный, требующий редких ингредиентов и особых условий приготовления. Но инструкция оборвана на полуслове, страница надорвана. Может быть, бабушка собиралась дописать ее позже? Или передумала? Засомневалась в рецепте?

Вспоминаю слова бабушки из детства: «Запомни, внученька, мы лечим не сны. Мы лечим души».

— А кто лечит наши души, бабуля?

— Те, кто нас любит, дорогая. И те, кого любим мы.

Тогда мне казалось, что это такая фигура речи. У меня была бабушка, которая любила меня больше всего на свете, и я любила ее. Но вот уже два года, как ее нет, и моя душа словно потерялась в лабиринте из кошмаров и бессонных ночей.

Возможно, в этом и проблема? У меня больше нет никого, кто бы любил меня так, как любила бабушка. И я никого не люблю так сильно, как любила ее. Получается замкнутый круг: чтобы исцелить душу, нужна любовь, но как полюбить, когда душа болит?

Родители могли бы помочь, но их нет уже больше десяти лет. Мама и папа погибли в автокатастрофе, когда мне было двенадцать — ехали в очередную командировку в районную больницу. Они оба были врачами и считали своим долгом помогать людям там, где не хватало специалистов. Мама-терапевт, папа-хирург — рациональные, практичные люди, которые верили в науку больше, чем в магию.

К бабушкиному дару они относились с уважением, однако без особого трепета. «Мама у нас снотворица», — говорили они знакомым, когда те спрашивали про лавку, и в их голосе звучала гордость — все-таки настоящий дар, не подделка. Сейчас многие любят называть себя сновидцами, но истинных сновидцев наперечет. Мама с папой знали цену бабушкиному таланту: люди ехали к ней из других городов, когда местные шарлатаны с их травяными снотворными и дешевыми «сонными» амулетами не помогали. Но для родителей это скорее была удачная семейная профессия, редкая и прибыльная, как талант хирурга или ювелира. Они не запрещали мне учиться у бабушки — понимали, что, если дар передастся, это обеспечит мне безбедную жизнь.

После их смерти бабушка стала для меня всем — и мамой, и папой, и учительницей, и лучшей подругой. Она окружила меня такой заботой и любовью, что я почти не чувствовала себя сиротой. Может быть, поэтому сейчас, когда ее нет, пустота кажется особенно огромной. Я потеряла последнего близкого человека, который понимал меня полностью и без остатка.

Иногда думаю, что родители были правы, относясь к магии скептически. Может быть, если бы я пошла по их стопам, стала врачом, то жила бы нормальной жизнью? У меня была бы специальность, коллеги, четкое понимание того, как устроен мир. Я помогала бы людям лекарствами и процедурами, а не загадочными снами в красивых флаконах.

Но нет — даже в детстве я чувствовала, что мое призвание здесь, в лавке, среди трав и тихих разговоров с людьми, которые потеряли покой. Родители хотели, чтобы я стала «нормальной», но бабушка понимала, что нормальность — это не для меня. Она видела мой дар и знала, как важно его развивать.

Листаю дневник дальше, читаю записи о других сновидцах нашего рода. Эта магия передается в семье уже больше двухсот лет. Каждое поколение или через поколение — новая хранительница снов, новая женщина, посвятившая жизнь помощи другим.

«Прабабушка Мария умерла молодой — в тридцать лет. Говорили, что она слишком глубоко погружалась в чужие кошмары, пытаясь их исцелить, и однажды не смогла вернуться. Мама всегда предупреждала меня об этой опасности».

Сердце екает, но я читаю дальше: «Но мама научилась защищаться. Она открыла тот самый способ, который помогает в таких обстоятельствах. Удивительно, насколько все оказалось просто и сложно одновременно. Суть рецепта от кошмаров я записала на отдельной странице».

Лихорадочно ищу эту страницу, но не нахожу. Может быть, она потерялась? Или бабушка специально ее убрала, считая, что мне это не понадобится?

Чувствую, как наворачиваются слезы. Сколько ответов могло быть в тех несказанных словах! Сколько боли я могла избежать, если бы не была такой легкомысленной!

Но слезами горю не поможешь. Вытираю глаза и продолжаю читать. Должны же быть где-то еще подсказки?

«Сновидец не должен работать в одиночестве. Магия снов требует баланса, а баланс невозможен без поддержки близких людей. У меня есть Иван — мой муж, который заземляет меня, возвращает в реальность после сложных сеансов. А у Саши кроме меня никого нет. Надеюсь, у нее кто-то появится. Иначе, боюсь, что ей будет очень тяжело».

Дедушка умер, когда мне было десять лет. Я помню его смутно — добрый, спокойный человек, который всегда знал, как успокоить бабушку после тяжелого дня. Он не обладал магией, но понимал важность ее дела, поддерживал, создавал дома атмосферу покоя.

А у меня и правда теперь никого нет. Только Морфей, который мурлычет на подоконнике и не может понять, почему его хозяйка так часто плачет.

Дочитываю дневник до конца, но новых откровений не нахожу. Только обрывочные записи, недосказанности, планы, которым не суждено было сбыться.

Закрываю дневник и бережно убираю его в шкафчик рядом с другими бабушкиными вещами. Сегодня не день для грустных воспоминаний — впереди еще целый рабочий день, много клиентов, чужие проблемы, которые нужно решить. Нужно работать, помогать, улыбаться. Жизнь продолжается, даже когда хочется спрятаться от нее под одеялом.

К середине дня лавка наполняется привычной суетой — тихой, размеренной, почти медитативной. Люди приходят сюда не за покупками, а за облегчением, надеждой, маленьким чудом в стеклянном флаконе. И я стараюсь дать им именно то, что нужно.

Колокольчик мелодично звенит, и входит мужчина лет сорока в помятом деловом костюме. Галстук криво повязан, под глазами синяки от усталости, плечи напряжены так, словно он несет на них весь мир. Я таких вижу каждый день — офисных работников, менеджеров, людей, которые забыли, что такое покой.

— Добрый день, — говорю мягко.

— Да, здравствуйте. — Он оглядывается по сторонам, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Это… здесь правда продают сны?

— Правда. Что вас беспокоит?

— Стресс, — выдыхает он, словно это слово болезненно произносить. — Работаю по четырнадцать часов в день, дома двое маленьких детей, жена устала… А я просто не могу расслабиться. Даже когда ложусь спать, мысли все крутятся — о деньгах, о проектах, о том, что не успеваю…

Я уже знаю, что ему нужно. Подхожу к полке с голубыми флаконами и выбираю тот, что переливается, как морская волна. В составе — мята для ясности мыслей, лаванда для расслабления, немного мелиссы и секретный ингредиент — капелька морской воды, которую я специально покупаю в небольшом магазинчике эзотерики. Не знаю, работает ли она на самом деле, но что-то в ней есть — спокойствие бескрайнего океана.

— Этот сон поможет отпустить дневные заботы, — объясняю, протягивая флакон. — Три капли в стакан теплой воды за полчаса до сна. И постарайтесь не думать о работе хотя бы час перед сном — почитайте что-то легкое или послушайте музыку.

— А это… безопасно? — Он с сомнением вертит флакон в руках.

— Абсолютно. Это просто травяной настой с небольшим добавлением… скажем так, хорошего настроения.

Мужчина кивает, расплачивается и спешит на выход. У выхода оборачивается.

— А если не поможет?

— Тогда приходите завтра. Подберем что-то другое.

После его ухода размышляю о том, сколько людей живет в постоянном стрессе, забыв, что такое настоящий отдых. Мои дни в целом проходят размеренно и спокойно. Но проблема в другом — в том, что ждет меня ночью.

Следующей входит девушка студенческого возраста с рюкзаком, набитым учебниками. Волосы растрепаны, одежда помята — явно ночевала в библиотеке.

— Мне нужно что-то для концентрации, — говорит она без предисловий. — Послезавтра экзамен по физике, а я как будто все забыла. В голове каша полная.

— Что именно изучаете?

— Квантовую механику. — Она смеется устало. — Представляете? Квантовую механику! А я даже простые формулы путаю.

Иду к полке с флаконами золотистого цвета. Выбираю тот, в котором плавают маленькие искорки — это розмарин для памяти, мята для ясности мыслей и немного измельченного янтаря. Последний компонент — моя собственная находка. Янтарь считается камнем мудрости, и хотя научных подтверждений этому нет, мои клиенты всегда довольны результатом.

Иду к полке с флаконами золотистого цвета. Выбираю тот, в котором плавают маленькие искорки — это розмарин для памяти, мята для ясности мыслей и немного измельченного янтаря. Последний компонент — моя собственная находка. Янтарь считается камнем мудрости, и хотя научных подтверждений этому нет, мои клиенты всегда довольны результатом.

— Две капли утром в чай или кофе, одну — в обед, — инструктирую ее я. — И не пытайтесь зубрить всю ночь. Мозгу нужен отдых, чтобы информация улеглась.

— Спасибо! — Девушка рассматривает флакон на свету. — А знаете, вы говорите, как наш профессор по квантовой механике. Он тоже всегда повторяет про важность отдыха для усвоения информации.

— Конечно, — улыбаюсь я. — Некоторые истины одинаковы и в науке, и в магии.

Девушка кивает и убегает. А я остаюсь думать о том, как странно устроена жизнь. Она изучает квантовую механику — науку о том, как устроен мир на мельчайшем уровне. А я работаю с магией, которую наука пока объяснить не может.

Протираю прилавок мягкой тканью и готовлюсь к следующему посетителю. В лавке пахнет лавандой и воском от свечей, за окном по-прежнему моросит дождик, Морфей дремлет на подоконнике. Все спокойно и размеренно.

Дверь открывается, и входит пожилой мужчина с тростью. Двигается медленно, осторожно, но глаза живые, внимательные. Одевается аккуратно — чистая рубашка, выглаженные брюки, начищенные ботинки. Из тех людей, для которых внешний вид — дело принципа.

— Добрый день, милая, — говорит он с легким акцентом. — Меня зовут Владимир Семенович. Соседка рассказала про вашу лавку.

— Очень приятно. Чем могу помочь?

— Понимаете, мне семьдесят восемь лет. — Он осторожно садится в кресло для посетителей, которое я поставила рядом с прилавком. — Всю жизнь работал инженером, привык к логике, к фактам. Но последние годы… — он замолкает, подбирая слова, — сны стали такими блеклыми. Как будто цвет из них ушел. А раньше я мог во сне путешествовать, встречаться с покойной женой, видеть себя молодым…

Сердце сжимается. Такие просьбы самые сложные — как вернуть человеку то, что забрало время?

— Расскажите мне о своих лучших воспоминаниях, — начинаю я издалека. — О чем вы мечтали в молодости?

Глаза мужчины загораются.

— О музыке. В молодости играл на скрипке, даже хотел поступать в консерваторию. Но родители настояли на техническом образовании — говорили, музыкой сыт не будешь. А я до сих пор помню, как звучал мой инструмент… И с Людочкой, женой моей, мы часто ходили в филармонию. Она так любила Чайковского, всегда плакала, когда звучала «Лебединая песня»…

Я уже знаю, какой сон ему нужен. Иду к особой полке, где стоят флаконы с самыми сложными составами. Беру тот, что переливается всеми цветами радуги — в нем смешаны десятки компонентов, каждый из которых отвечает за определенные воспоминания и эмоции.

— Этот сон поможет вам вернуться к лучшим моментам жизни, — объясняю я. — Увидеть их в ярких красках, почувствовать себя молодым. Возможно, даже встретиться с теми, кого больше нет рядом.

Владимир Семенович внимательно изучает флакон.

— Сколько это стоит?

Называю цену. Он протягивает деньги дрожащими руками.

— Спасибо, дорогая. А знаете, что удивительно? Я не верил в такие вещи, но стоило войти в вашу лавку — и сразу стало легче. У вас особенная атмосфера.

После его ухода сажусь в кресло и думаю о том, что он сказал. Особенная атмосфера. Наверное, это то, что я унаследовала от бабушки — умение создавать пространство, где люди чувствуют себя в безопасности.

Между клиентами размалываю сушеные травы в старой бабушкиной ступке. Ритмичные движения пестика успокаивают, запах трав создает ощущение домашнего уюта. Это одна из немногих вещей, которая помогает мне расслабиться — физическая работа, требующая концентрации, но не напряжения.

В ступке сегодня лаванда для вечернего чая и ромашка для детского сна. Растираю их медленно, тщательно, превращая сухие цветы в ароматный порошок. Добавляю немного меда — он помогает активным веществам лучше усваиваться и делает вкус мягче.

Смешиваю получившийся порошок с родниковой водой, которую покупаю в специальном магазине. Обычная водопроводная не подходит — в ней слишком много химии, которая может нарушить деликатный баланс составляющих. Наливаю смесь в маленькие флаконы, подписываю этикетки красивым каллиграфическим почерком. Все как обычно.

Дверь снова открывается — входит молодая женщина с ребенком лет пяти. Малыш держится за мамину руку и с любопытством оглядывает лавку.

— Мы ищем что-то от ночных страхов, — объясняет женщина. — Максимка боится темноты, говорит, что в углу спальни живут монстры.

Приседаю на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком.

— Привет, Максим. А какие они, эти монстры?

— Большие, — серьезно отвечает мальчик. — И с черными глазами. Они хотят меня съесть.

— Понятно. А ты знаешь, что монстры очень боятся приятных запахов? Особенно запаха ванили и апельсина?

Максим качает головой.

— Тогда я дам тебе специальный сон, который пахнет так хорошо, что монстры убегут далеко-далеко. А вместо них к тебе придут хорошие сны — про игрушки, мороженое и путешествия.

Беру флакон с прозрачной жидкостью, в которой плавают маленькие золотистые хлопья. Это ваниль, ромашка и цедра апельсина — самая мягкая смесь для детей. Протягиваю состав маме мальчика.

— Три капли в стакан теплого молока перед сном. И обязательно почитайте ему сказку — лучше всего веселую, про храбрых героев.

— А если не поможет? — спрашивает женщина.

— Поможет, — отвечаю с уверенностью, которой сама не чувствую по отношению к собственным снам. — Но если что-то пойдет не так — приходите. Подберем другой состав.

Мальчик машет мне на прощание, и я машу ему в ответ. Дети доверяют так легко, без вопросов и сомнений. Взрослые всегда спрашивают: безопасно ли, поможет ли, сколько стоит, а детям это все не нужно.

К вечеру поток посетителей иссякает, как всегда в будние дни. Переворачиваю табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто» и начинаю привычный ритуал закрытия лавки. Гашу свечи одну за другой, убираю флаконы, протираю прилавок. Каждое движение отточено до автоматизма — два года одних и тех же действий превратили вечернюю уборку в своеобразный ритуал.

Морфей потягивается на подоконнике и переходит к миске с едой. По крайней мере, у одного из нас все в порядке с аппетитом. Я же уже несколько дней ем через силу — желудок сжимается от тревоги при одной мысли о приближающейся ночи.

Поднимаюсь в свою маленькую кухню над лавкой и ставлю чайник. Сегодня заварю что-то посильнее обычного — может быть, валериану с мятой. Хотя знаю, что это лишь попытка обмануть себя. Никакие травы не помогают, когда приходят кошмары.

За окном стемнело окончательно. Фонари на Сонной улице зажигаются один за другим, отбрасывая мягкие желтые круги света на мокрый асфальт. Где-то вдалеке играет музыка — наверное, у Марии в кафе снова вечер живой музыки. Нормальные люди проводят вечера в компании друзей, слушают песни, смеются. А я готовлюсь к очередной битве с собственным подсознанием.

Завариваю чай и сажусь у окна с дымящейся кружкой в руках. Дождь усилился, капли барабанят по стеклу размеренно, почти гипнотически. В такую погоду хочется закутаться в плед, зажечь свечи и читать что-то уютное. Но я боюсь расслабляться — стоит позволить себе почувствовать себя в безопасности, как тревога накатывает с удвоенной силой.

Достаю из ящика стола блокнот, где записываю мысли о работе. Интересно, если проанализирую сегодняшний день, удастся ли тогда отвлечься от дурных предчувствий? Пишу о каждом клиенте, о том, какие сны им помогли, какие вопросы они задавали. Анна с малышом Мишей, студентка с экзаменом по физике, пожилой Владимир Семенович с его мечтами о музыке…

Каждый получил то, что ему было нужно. Каждый ушел с надеждой на лучшую ночь. А я снова останусь наедине со своими демонами, которые не боятся никаких трав и настоев.

Допиваю чай и иду готовиться ко сну — хотя знаю, что настоящий сон придет нескоро. Надеваю самую мягкую пижаму, зажигаю ночник у кровати, ставлю на тумбочку флакон с собственным сном.

Ложусь и закрываю глаза. За окном шумит дождь, где-то тикают часы, Морфей мурлычет внизу. Обычные звуки обычной ночи. Почему же мне так страшно?

Может быть, завтра будет по-другому? Может, завтра найдется кто-то, кто поможет мне так же, как я помогаю другим? Глупые мысли, знаю.

Проваливаюсь в тревожную дремоту, где границы реальности размываются, а кошмары уже ждут своего часа, притаившись в углах сознания. Еще одна ночь, еще одна битва. А утром — снова работа в лавке, клиенты, улыбка, за которой придется скрывать усталость души.

Но пока этого утра не наступило, я одна со своими страхами в маленькой квартирке над лавкой забытых снов, где надежду обретает всякий, кроме ее хозяйки.

Глава 3. Гость у двери

Просыпаюсь с тяжелой головой и привкусом кошмара на губах. Еще одна ночь позади — беспокойная, полная обрывков темных снов, которые рассыпаются при попытке их вспомнить, оставляя лишь гнетущее ощущение тревоги. Старые часы на прикроватной тумбочке показывают половину седьмого — рано, но уже нет смысла пытаться заснуть снова.

Встаю с постели и подхожу к окну. Утро обещает быть пасмурным — низкие серые тучи затягивают небо, мелкий дождь моросит уныло. Переулок еще спит, только дворник Семен Иваныч подметает тротуар возле парка, изредка подозрительно поглядывая на небо, будто знает, что погода сегодня будет не из лучших.

Спускаюсь в лавку, включаю свет. Морфей встречает меня сонным мурлыканьем. Наклоняюсь, глажу его и улыбаюсь.

Все как обычно. Все как каждое утро последние два года — работа, помощь другим, попытка не думать о собственных проблемах. Открываю лавку, возвещая об этом перевернутой табличкой на двери, и готовлюсь встретить новый день, в очередной раз скрыв усталость и страх перед кошмарами улыбкой.

Первой заходит женщина средних лет, выбирает сон для похудения — довольно популярный запрос. Я всегда честно объясняю, что мои сны не заставят килограммы исчезнуть за ночь, но помогут организму настроиться на правильный ритм, снизят тягу к сладкому и придадут сил для занятий спортом. Магия работает мягко, изнутри. Следом за женщиной молодой парень покупает сон для творчества — завтра у него важная презентация проекта, а в голове пустота.

Думаю о клиентах, которые посещали меня в последние дни. У каждого свои проблемы, свои страхи, свои мечты. Надеюсь, составы помогли всем, кто приходил ко мне.

А что со мной? Какие у меня мечты, кроме желания нормально спать? Когда-то я мечтала путешествовать, изучать традиционную медицину в разных странах, может быть, написать книгу о семейных рецептах бабушки. Но вот уже два года все мои мечты сводятся к одному — к спокойной ночи без кошмаров.

Морфей потягивается на подоконнике и мяукает, требуя внимания. Чешу его за ушком и думаю, что, может быть, в следующей жизни я тоже стану кошкой — буду спать по восемнадцать часов в сутки так сладко и спокойно.

Запах свежеиспеченного пирога ударяет в нос раньше, чем я слышу знакомые шаги. Мария всегда приходит в одно и то же время, всегда с чем-то вкусным, одаривая меня заботой, которую я не умею принимать. После смерти бабушки она стала единственным человеком, который видит меня не как загадочную хозяйку лавки снов, а как обычную девушку, которая иногда нуждается в теплом пироге и материнской заботе.

Даже колокольчик над дверью звенит особым образом — мягко, осторожно, будто его касается рука человека, который знает, что резкие звуки здесь неуместны. Мария подходит ко мне с привычной для нее деликатностью, а в руках у нее поднос, который явно требует осторожного обращения.

— Добрый день, дорогая, — говорит она, и в ее голосе слышится та особая теплота, которую обычно припасают для самых близких людей. — Как дела? Как самочувствие?

Мария выглядит так, как должны выглядеть хорошие мамы из детских книжек — мягкие черты лица, добрые карие глаза, чуть седоватые волосы, аккуратно уложенные в невысокую прическу. На ней теплый кардиган цвета топленого молока и простая юбка до колен. Я с первой встречи заметила, что она одевается практично, но с чувством стиля: ценит комфорт, но не забывает о красоте.

— Все хорошо, Мария, спасибо, — отвечаю я, хотя мы обе знаем, что это не совсем правда. — Присаживайся скорее.

Мы садимся в кресла напротив друг друга — те самые, где я обычно консультирую клиентов. Мария аккуратно ставит поднос на низкий столик между нами, и я вижу настоящее произведение искусства — яблочный пирог с золотистой корочкой, от которого поднимается ароматный пар, стакан парного молока с пенкой и маленькую баночку меда.

— Ешь, пока горячее, — говорит Мария. — И молоко пей обязательно. Совсем худая стала, одна кожа да кости.

Я послушно беру щедрый кусок пирога, хотя аппетита совсем нет. Но мне приятна ее забота. Мария мне дорога.

— А спишь ты как? — спрашивает она, усаживаясь в кресло для посетителей. — Что-то уж очень бледная. И под глазами круги.

Мария обладает тем особым материнским рентгеном, который видит насквозь любые попытки скрыть плохое самочувствие. Бесполезно врать — она все равно раскусит.

— Не очень хорошо, — признаюсь честно. — Но это пройдет.

— Саша, милая. — Мария наклоняется ко мне, и в ее голосе звучит настоящее беспокойство. — Ты, с тех пор как бабушку твою похоронили, ни разу не выглядела отдохнувшей. Может быть, к врачу сходить? Или к психологу? А может, есть другие сновидцы, которые могли бы тебе помочь?

— Других сновидцев в городе нет, — вздыхаю я. — А к чужим… Боюсь, что они не поймут. Наша семейная техника особенная, работает не так, как стандартные методики.

— Ну тогда, может, все-таки к обычному психологу? — обеспокоенно переспрашивает женщина.

Психолог. Если уж магия бессильна, то как мне сможет помочь врач? Нет, я думала об этом. Возможно я просто не готова говорить с малознакомым человеком о таких болезненных для себя вещах.

— Не нужно, — отвечаю быстро. — Просто профессиональное выгорание. Слишком много работаю с чужими кошмарами.

Мария смотрит на меня так, будто я пытаюсь убедить ее, что синяк под глазом — это просто «свет так упал».

— Саша, дорогая, я слышу это уже два года. Это не выгорание. Это что-то серьезное. — Она помолчала, подбирая слова. — Послушай, я понимаю, что работа сновидца — дело тонкое, деликатное. Но даже лучшие мастера иногда обращаются к коллегам за помощью. Позволь старой женщине побеспокоиться. У меня дочь в Америке живет, редко видимся. А ты… ты мне почти как родная.

Сердце сжимается от этих слов. Мария действительно стала для меня семьей — единственной, что осталась. Стабильно, раз в несколько дней, она находит повод заглянуть в лавку. То пирог принесет, то суп, то просто посидит рядом, когда видит, что мне особенно тяжело. И я несказанно рада такой поддержке, хоть мне и неловко: ведь мы с ней, по сути, никто.

— Спасибо тебе, — говорю я тихо. — За все. Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Да что ты, милая. — Мария машет рукой, но я вижу, что ей приятно. — Мы же соседи, должны друг другу помогать. Тем более, ты такое доброе дело делаешь — людям помогаешь.

— А как дела в кафе? — спрашиваю я, желая сменить тему.

— Да все как обычно. Посетители есть, хоть и не так много, как летом. Но хватает. — Мария улыбается, как и всегда, когда речь заходит о ее детище. — Вчера одна женщина зашла, спрашивала про твою лавку. Говорит, подруга ей рассказала, что ты очень помогаешь. Я адрес дала.

— Спасибо.

— А вообще, знаешь, что я заметила? — Мария наклоняется ближе, словно собирается поделиться секретом. — Люди после посещения твоей лавки другими становятся. Спокойнее как-то, добрее. Вот Петрович из соседнего дома — помнишь, такой всегда сердитый был? Так вот, после того как к тебе начал ходить, совсем другим человеком стал. Даже собачкам на улице корм покупает.

Я улыбаюсь, представляя угрюмого соседа, кормящего бездомных псов.

— А еще, — продолжает Мария, — молодая пара из квартиры над моим кафе. Они так ругались раньше, что весь дом слышал. А теперь тишина. Девочка говорила мне, что к тебе ходили за… как это… сном для примирения?

— За сном для гармонии в отношениях, — поправляю я.

— Вот-вот! И помогло. Видишь, какое хорошее дело делаешь. Людям счастье даришь.

Счастье. Интересное слово. Я дарю людям что-то вроде счастья — покой, надежду, облегчение.

— Мария, а как ты думаешь, я правда справляюсь? — неожиданно для себя спрашиваю я. — То есть вроде я помогаю, но… Бабушка делала это так легко, а у меня…

— О чем ты говоришь? — Мария берет мою руку в свои теплые ладони. — Ты прекрасная снотворица, Саша. Люди к тебе идут, довольные уходят. Разве это не главное?

— Но иногда я чувствую себя самозванкой, — признаюсь я. — Будто играю роль, которая мне не подходит.

— Каждый молодой специалист через это проходит, — мудро замечает Мария. — Когда я только открыла свое кафе, у меня не было ничего, кроме огромного желания и скромной суммы сбережений. Тоже думала, что ничего не понимаю. Но мастерство приходит с опытом. А у тебя хорошая основа — бабушка научила, дар есть. Остальное наработается.

Я молча киваю, не сдерживая улыбку. Это то, что мне было необходимо услышать.

— А вот что меня беспокоит, — продолжает она, — так это то, что ты сама страдаешь. Как же так получается? Другим помогаешь, а себе — нет?

Это тот самый вопрос, который мучает меня каждый день. Почему моя магия не работает на мне? Почему я могу создать сон покоя для усталой матери, но не могу избавиться от собственных кошмаров?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Пробовала разные составы, разные рецепты. Ничего не помогает.

— А может, дело не в рецептах? — осторожно предполагает Мария. — Может, дело в том, что тебе не хватает того, что ты даришь другим?

— То есть?

— Заботы. Любви. Понимания. — Мария говорит это просто, без пафоса. — Ты всегда одна, дорогая. Работаешь, людям помогаешь, а потом в пустую квартиру уходишь. С кем ты разговариваешь по душам? С кем делишься проблемами?

Хочется сказать «с тобой», но понимаю, что это не совсем честно. Да, Мария заботится обо мне, но я никогда не рассказываю ей о настоящих проблемах. О кошмарах, которые приходят каждую ночь. О страхе засыпать. О том, что иногда мне кажется, будто я схожу с ума.

— У меня есть Морфей, — говорю я, кивая на кота, который дремлет на подоконнике.

Мария улыбается.

— Коты — это хорошо. Но кот не обнимет, когда страшно. И не скажет, что все будет хорошо.

Мы сидим в тишине, каждая думая о своем. За окном начинает моросить дождик, и капли стекают по стеклу, размывая очертания прохожих. В лавке пахнет пирогом Марии.

— Саша, а ты… ты не думала найти себе друга? — осторожно спрашивает Мария. — Или подругу хотя бы. С кем можно было бы поговорить, время провести.

— У меня нет времени на личную жизнь, — отвечаю я автоматически.

— Время есть у всех. Вопрос в том, на что его тратить. — Мария встает, поправляет кардиган. — Подумай об этом, дорогая. Может быть, лекарство от твоих проблем не в травах, а в людях?

Она целует меня в щеку — и с закрытыми глазами мне почти удается представить, что его оставила бабушка — и направляется к двери.

— И пирог доешь обязательно, — говорит на прощание. — А то совсем в ниточку превратишься.

Воспоминание накатывает само собой: бабушка ставит на стол свежеиспеченный пирог с яблоками и корицей, а я, маленькая, сижу рядом и стараюсь удержаться и не ухватить кусок, пока он еще слишком горячий. Она смеется, накидывает на мои плечи старенький платок и говорит, что уют — это самое главное заклинание.

Другой образ — лето в деревне у бабушки, когда родители были еще живы и отправляли меня к ней на каникулы. Я еще совсем маленькая, а бабушка уже с утра на ногах: открывает ставни, выпускает в сад запах нагретой солнцем травы и печного дыма. Мы вместе поливаем цветы во дворе, и она, хитро щурясь, вдруг наклоняет лейку так, что струя воды с шумом обрушивается прямо на меня. Я захожусь смехом, а потом, насквозь мокрая, начинаю нарочно топать по лужице босиком. Бабушка смеется звонко и легко, хлопает себя по колено и говорит, что никакая магия не сравнится с радостью бегать под летним дождем, даже если этот дождь устроен лейкой. После мы сидим на крылечке, она подает мне кружку парного молока, а сама неспешно чистит яблоки, и вся жизнь кажется бесконечной и такой простой.

А еще — зимний вечер уже после смерти родителей, в нашей старой квартире, где мы жили вдвоем с бабушкой. За окном вьюга гоняет снежную пыль по улицам, стекла звенят от мороза, а в доме тепло от батарей. Бабушка укладывает меня спать в детской комнате: поправляет одеяло, чтобы нигде не поддувало, и обязательно гладит по волосам. Она садится рядом и начинает шептать сказку, которую придумывает прямо на ходу. Иногда там появляются настоящие герои — лесные духи, кошки-волшебники, добрые привидения, а иногда более простые вещи — чайник, который умеет петь, или варежки, умеющие находить дорогу домой. Я слушаю, затаив дыхание, постепенно засыпая. Убаюкивает не столько сама история, сколько ее тихий голос и запах ягодного чая, который всегда стоит на столике у кровати. В такие минуты мне казалось, что со мной никогда ничего плохого не случится, потому что рядом бабушка, а значит, весь мир в порядке.

От этих образов на сердце становится тепло… но тут же щемит. Ведь бабушки больше нет, и никакие платки и пироги не заменят и не вернут ее.

Я остаюсь сидеть одна и думаю о словах Марии.

Откусываю еще кусочек пирога и чувствую, как на секунду мир становится чуть добрее. Апельсин, корица и любовь — тайные ингредиенты мастерства Марии, которые не требуют от нее использования магии, но разве в этом не чудо?

После обеда лавка словно погружается в дремоту вместе со мной. Солнце прячется за небольшими тучками, бросая длинные тени на старые деревянные полки, огонь в камине потрескивает тише, даже Морфей засыпает крепче. Это самое опасное время дня — когда усталость берет верх над осторожностью, когда хочется просто закрыть глаза и забыться хотя бы на несколько минут.

Сажусь в старое кресло у камина — единственное по-настоящему дорогое сердцу место в лавке. Кресло помнит еще бабушку, его обивка протерлась от времени, но сидеть в нем все равно удобно, как в объятиях старого друга. Беру чашку травяного чая — мята с лимонником, бодрящий состав, который должен помочь сосредоточиться и взбодриться. Парадокс моей жизни: днем завариваю себе энергию, а вечером боюсь заснуть.

Морфей, почувствовав мое расположение к отдыху, спрыгивает с подоконника и устраивается на моих коленях, свернувшись клубочком. Его мурлыканье действует успокаивающе.

За окном осенний день медленно угасает. Прохожих становится меньше — офисные работники еще не закончили рабочий день, школьники делают уроки, пенсионеры уже разошлись по домам после дневной прогулки. В лавке воцаряется та особенная тишина, которая бывает только в промежутках между активными периодами дня.

Огонь в камине мерцает гипнотически. Язычки пламени танцуют в заданном только им ритме, создавая игру света и тени на стенах. Тепло разливается по телу, чресла наливаются тяжестью, веки сами собой закрываются. Чашка в руках остывает, но я не замечаю — слишком поглощена борьбой с дремотой.

Усталость шепчет: «Что страшного в том, чтобы немного вздремнуть? Просто закрой глаза, расслабься, отдохни…»

Но я-то знаю, к чему это приведет. Если поддамся сну днем, то ночью не смогу заснуть вообще. Буду лежать в кровати, ворочаться, слушать каждый скрип старого дома, каждый шорох за окном. А когда под утро все-таки забудусь от изнеможения, кошмары будут еще ярче, еще страшнее, будто наказывая за нарушение режима.

Голова клонится к груди. Глаза закрываются сами собой. В полудреме я вижу разрозненные образы — флаконы со снами, которые превращаются в звезды, бабушкин сад, где травы растут сами собой, Морфей, который говорит человеческим голосом и объясняет мне секреты спокойного сна…

Резко распахиваю глаза. Нет! Нельзя. Ни в коем случае нельзя засыпать. Встряхиваю головой, пытаясь прогнать дрему, делаю несколько резких вдохов. Сердце бьется учащенно — даже мысль о сне вызывает приступ паники.

Морфей поднимает голову и смотрит на меня с некоторым удивлением. Наверное, не понимает, почему я так резко дернулась. Для него сон — естественная потребность, как еда или тепло. Он не знает, что такое кошмары, не понимает, как можно бояться того, что должно приносить покой.

— Извини, дружок, — говорю я, поглаживая его рыжую шерстку. — Разбудила тебя.

Встаю с кресла, оставляя недопитый чай на столике. Нужно подвигаться, занять руки и мозг работой, не дать усталости взять верх.

Солнце садится все ниже, его лучи становятся золотисто-красными, окрашивая лавку в теплые тона. В этом свете флаконы выглядят особенно красиво — как драгоценные камни, каждый со своим внутренним сиянием. Но красота не может заставить меня забыть о том, что через несколько часов наступит ночь.

Колокольчик над дверью внезапно дзинькает — мягко, почти робко, совсем не так, как обычно. Поворачиваю голову на звук и замираю.

В дверном проеме стоит мужчина, которого я никогда прежде не видела. И от одного его присутствия воздух в лавке словно меняется — становится плотнее, заряжается какой-то неуловимой энергией, от которой по коже пробегают мурашки…

Глава 4. Без сна

Даниил

Часы на стене мастерской показывают три утра, а я все сижу перед пустым холстом, как дурак. Кисть в руке застыла на полпути к палитре — даже она понимает бессмысленность происходящего лучше меня. Вокруг царит тот особый хаос, который может создать только художник в творческом кризисе: тюбики с красками разбросаны по столу, словно цветные жуки, сбежавшие из коробки, несколько недопитых чашек кофе стоят на подоконнике, а на полу громоздятся стопки скетчбуков, которые я больше не открываю.

Мастерская когда-то была гостиной в старой квартире — высокие потолки, огромные окна, деревянные полы, которые скрипят при каждом шаге. Идеальное место для творчества — утверждал риелтор год назад. «Много света, простор, вдохновляющая атмосфера». Если бы он знал, что через год это место станет моей тюрьмой, где я буду проводить бесконечные бессонные ночи, уставившись на белую поверхность, которая насмехается надо мной своей чистотой.

Ставлю кисть в банку с водой и потираю глаза. Они горят от усталости, но стоит закрыть их — и сразу начинается то же самое. Мысли разлетаются в разные стороны, как напуганные птицы, сердце колотится, будто я пробежал марафон, а не просто сидел в кресле. Сон убегает от меня, как кот, которого пытаешься погладить против воли.

Раньше все было по-другому: я мог рисовать часами, забывая о еде и времени, погружаясь в цвет и форму, как в теплую воду. Кисть двигалась сама собой, краски смешивались в нужные оттенки без раздумий, а холст оживал под моими руками. Вдохновение было не гостем, которого нужно ждать и упрашивать зайти, а постоянным спутником, который шептал мне на ухо новые идеи даже во сне.

Во сне. Когда я еще умел спать.

Оглядываю мастерскую — стены увешаны недописанными картинами, большинство из которых я забросил на полпути. Вот морской пейзаж, который должен был стать подарком для мамы — остался без неба. Портрет девушки из кафе, которая улыбалась мне каждое утро — у нее так и не появились глаза. Абстрактная композиция, которая должна была выразить радость жизни — застыла в угрюмых серых тонах.

Все эти картины — немые свидетели моего поражения. Они смотрят на меня с укоризной, напоминая о том, кем я был когда-то. Художником. Человеком, который мог перенести на холст то, что чувствовал, то, что видел, то, что снилось.

Сейчас я не помню, когда в последний раз видел сон. Настоящий сон — не обрывки тревожных образов, которые мучают меня в те редкие минуты, когда удается забыться, а полноценные истории, полные красок и смыслов. Раньше сны были источником вдохновения. Я просыпался с готовыми композициями в голове, с пониманием того, какими красками передать закат или сделать так, чтобы слышался звук дождя при взгляде на картину.

Теперь ночи — это пустота, заполненная только тиканьем часов и шумом собственных мыслей.

Встаю с кресла, хожу по мастерской из угла в угол. Деревянный пол скрипит под ногами протяжно, как старый корабль в шторм. Останавливаюсь у стены с фотографиями — это все, что осталось от прежней жизни. Мама с отцом на даче, друзья из художественного института, я сам — молодой, уверенный, с горящими глазами. Тот Даниил казался себе способным на все. Он мог писать картины по двенадцать часов подряд, мог заснуть в любом месте в любое время, мог мечтать о будущем, не боясь, что оно не наступит.

Что случилось с тем человеком? Когда он исчез, оставив вместо себя эту тень, которая не может ни спать, ни творить, ни жить по-настоящему?

Диван-кровать в углу мастерской смотрит на меня с немым укором. Мы оба знаем, чем закончится очередная попытка, но попытки не прекращаются. Каждую ночь я ложусь на него с надеждой, что сегодня все будет по-другому. Каждую ночь он разочаровывает меня своей неспособностью подарить покой.

Скидываю джинсы, оставаясь в футболке и трусах, ложусь на спину и накрываюсь тонким пледом, который купил в первые дни после переезда. Тогда он казался уютным — теплый, мягкий, цвета осенних листьев. Сейчас он напоминает цветастый саван.

Закрываю глаза и пытаюсь думать о чем-то приятном. О море, которое видел летом у друзей. О смехе, который доносился из соседнего дома. О вкусе мороженого, которое ел тогда каждый вечер, не задумываясь о калориях и проблемах.

Но мысли, как всегда, сбиваются на другое. На работу, которой нет. На деньги, которые заканчиваются. На родителей, которые звонят каждые выходные и спрашивают, как дела, а я вру, что все хорошо. На старых друзей, которые остались в прежнем городе и с которыми связь постепенно теряется — не о чем говорить, когда твоя жизнь превратилась в замкнутый круг бессонных ночей. Врачи уже пробовали — и терапевт, и невролог, и даже психиатр. Снотворное помогает заснуть, но не дает нормального сна, а утром чувствую себя еще хуже. Анализы в норме, стресс не критичный. «Возрастная бессонница», сказали они. Как будто двадцать шесть — это уже старость.

Год назад я переехал в этот город с такими планами! Думал, что смена обстановки поможет творчеству, что новые места вдохновят на новые работы. Продал почти все, что имел в прежнем городе, снял эту мастерскую, решил начать жизнь с чистого листа.

И правда начал. Вот только лист так и остался чистым.

Сначала я списывал бессонницу на стресс от переезда. Новое место, новые звуки, новые запахи — организм должен был адаптироваться. Пара недель, думал я, и все наладится. Потом решил, что дело в отсутствии привычной обстановки. Купил такой же кофе, какой пил дома, такие же подушки, даже плед заказал точно такого же цвета.

Не помогло.

Тогда я подумал, что проблема в творческом одиночестве. В старом городе у меня были коллеги-художники, с которыми можно было обсудить работы, поделиться сомнениями. Здесь я никого не знал. Несколько раз заходил в местные галереи и арт-кафе, где собираются творческие люди, но так и не решился с кем-то познакомиться. Как объяснить коллегам, что я не могу взять кисть в руки без приступа тоски? Боялся показаться неудачником, самозванцем.

Лежу и слушаю звуки ночного города. Где-то вдалеке проезжает машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Кто-то закрывает входную дверь подъезда — звук эхом отдается в пустой мастерской. В соседней квартире кашляет старик — наверное, тот самый, что каждое утро поливает цветы на балконе.

Все эти люди спят. Весь город спит, а я лежу с открытыми глазами и думаю о том, что стал чужим в мире нормальных людей.

Веки начинают тяжелеть. Дыхание становится глубже. Может быть, сегодня получится? Может, усталость наконец победит тревогу, и я смогу провалиться в забвение хотя бы на несколько часов?

Но стоит мне начать засыпать, как что-то внутри резко дергает за невидимую струну. Сердце подскакивает, будто я падаю с большой высоты, тело покрывается потом. Глаза распахиваются, и я снова здесь, в этой мастерской, под своим пледом, с чувством, что мир рушится.

Сажусь на краю дивана, хватаясь за голову. Что со мной происходит? Раньше я засыпал, как только голова касалась подушки. Мог спать в поездах, в гостях, на природе под открытым небом. Сон был моим союзником, источником сил и вдохновения.

Теперь он стал врагом.

Встаю и иду к окну. Город за окном спит тихо и мирно. Редкие фонари бросают желтые круги света на пустые тротуары, где-то вдалеке мигает реклама круглосуточного магазина. В окнах домов темно: нормальные люди в это время отдыхают, набираются сил для нового дня. А я стою у окна, как привидение, и завидую им всем.

Опираюсь лбом о прохладное стекло и вспоминаю, каким был раньше. Утра тогда не были пыткой — я просыпался около семи, полный энергии, готовый творить. Первым делом заваривал кофе, и пока он настаивался, делал зарядку или пробежку по парку. Воздух был свежим, мир — полным возможностей, а в голове уже роились идеи для новых картин.

Завтрак съедал быстро, но с удовольствием. Тост с джемом, яичница, апельсиновый сок — простые вещи, которые тогда чрезмерно радовали. Потом шел в мастерскую, включал музыку и начинал работать. Время пролетало незаметно — казалось, только что был рассвет, а уже темнело.

Вечера были не менее прекрасными. Встречи с друзьями, долгие разговоры об искусстве и жизни, прогулки по городу, поиски новых интересных мест. А потом — домой, душ, книга перед сном и провал в мягкую темноту, полную ярких снов.

Когда все изменилось? Я пытаюсь вспомнить конкретный момент, когда что-то сломалось, но не мог. Переезд прошел без особых проблем, новую квартиру я нашел быстро, деньги пока были. Первые недели даже радовали — новые виды из окна, другая архитектура, незнакомые лица на улицах.

Но постепенно радость сменилась тревогой. Не острой, а какой-то фоновой, как шум кондиционера, который сначала не замечаешь, а потом он начинает сводить с ума. Я стал хуже засыпать, чаще просыпался среди ночи. Сначала списывал на адаптацию к новому месту.

Потом начались проблемы с работой. Кисть не слушалась, краски казались тусклыми, идеи разлетались, как дым. Я пытался заставить себя рисовать, но получалось все хуже и хуже. А чем хуже получалось, тем больше я нервничал. А чем больше нервничал, тем хуже спал.

Замкнутый круг, из которого нет выхода.

Смотрю на отражение в окне — осунувшееся лицо, темные круги под глазами, взлохмаченные волосы. Когда я последний раз нормально выглядел? Когда последний раз улыбался не из вежливости, а от искренней радости?

В старом городе у меня были друзья, которые могли бы помочь. Кристина, например, всегда умела выслушать и дать дельный совет. Или Егор, который мог заставить смеяться в любой ситуации. Но здесь я никого не знаю. Соседи здороваются из вежливости, продавцы в магазинах улыбаются профессионально, а я существую в какой-то изоляции, словно за стеклянной стеной.

Возможно, стоило остаться там? Зачем нужна была эта смена обстановки, этот поиск новых впечатлений? Теперь я понимаю: бегством проблемы не решишь. Я думал, что увожу от себя творческий кризис, а привез его с собой, как чемодан с грязным бельем.

За окном начинает светлеть. Где-то на горизонте появляется серая полоска рассвета. Скоро начнется новый день, полный тех же проблем, той же пустоты, тех же безуспешных попыток заснуть следующей ночью.

Я устал. Устал от бессонницы, от неспособности творить, от одиночества, которое съедает изнутри, как ржавчина. Устал от самого себя — от страхов, слабости, от неумения справиться с чем-то, что когда-то было естественным, как дыхание.

Но может быть, именно сейчас и нужно попробовать что-то новое? Искать помощь там, где раньше и не думал? Я уже обошел всех врачей, попробовал снотворное — ничего не сработало. Но в этом городе наверняка есть то, чего не было в старом. Другие люди, новые способы, о которых я даже не подозреваю.

Не могу больше стоять у окна и жалеть себя. Возвращаюсь к мольберту, беру кисть и окунаю ее в черную краску. Если не можешь создавать красоту, создавай хотя бы правду. А правда сейчас темная, хаотичная, полная острых углов и разорванных линий.

Кисть словно живет своей жизнью. Она ведет черные полосы по белому холсту, не спрашивая разрешения у разума. Это не искусство — это крик. Крик усталости, одиночества, отчаяния, который я так долго держал в себе.

Линии пересекаются, сплетаются, рвутся. Получается что-то похожее на паутину, но не красивую, воздушную паутину в утренней росе, а липкую ловушку, из которой нет выхода. Я добавляю серого цвета, потом темно-синего. Холст превращается в окно в мою душу, и вид там не очень приятный.

Постепенно из хаоса начинают проявляться формы. Вот что-то похожее на лабиринт — длинные коридоры, ведущие в никуда. Здесь — закрытая дверь с огромным замком. Там — одинокая фигура, которая сидит в углу и обхватила голову руками.

Я рисую, как одержимый. Краска попадает на руки, на футболку, но мне все равно. Впервые за месяцы кисть слушается меня, впервые я чувствую, что создаю что-то настоящее, пусть и мрачное.

Добавляю красного — пятна, похожие на кровь или на рваные раны. Белого — как проблески надежды в темноте. Фиолетового — цвет усталости, которая въелась в кости.

Картина получается страшной в своей честности. В ней заключена вся боль последних месяцев, все страхи, все разочарования. Но есть и что-то еще — какая-то сила, которая заставляет жить дальше, даже когда жизнь превращается в ад.

Удивительно, но я чувствую что-то похожее на облегчение. Словно что-то тяжелое, что так долго давило на грудь, немного отпустило. Не исчезло совсем, но стало легче.

Вот он, смысл искусства? Не только в создании красивого, но и в том, чтобы выплеснуть то, что не можешь сказать словами. Дать форму бесформенному, цвет — бесцветному, голос — безмолвному?

Беру еще одну кисть, набираю желтой краски и добавляю крохотную звездочку в самом темном углу картины. Совсем маленькую, почти незаметную. Как надежда, которая живет во мне, несмотря ни на что.

За окном город медленно просыпается. Сначала появляются одинокие фигурки — кто-то идет за хлебом, кто-то выгуливает собаку. Потом людей становится больше. Женщина в деловом костюме торопится на автобусную остановку, разговаривая по телефону. Пожилой мужчина неспешно бредет к газетному киоску. Школьник с рюкзаком бежит, опаздывая на первый урок.

Обычная жизнь обычных людей. Они спали ночью, а теперь полны сил для нового дня. У них есть планы, цели, надежды. Они не стоят у окна в семь утра, размышляя о том, что их жизнь превратилась в замкнутый круг бессонных ночей.

Где-то включается радио — доносится веселая музыка и голос ведущего, желающего всем хорошего дня. На балконе соседнего дома появляется женщина с лейкой — поливает цветы, напевая что-то себе под нос. В окнах зажигается свет, на кухнях готовится завтрак, начинается новый день.

А я все стою здесь, как призрак, наблюдающий за жизнью со стороны. Мне кажется, что между мной и этим проснувшимся миром лежит пропасть. Они живут в цвете, а я — в черно-белом кино. У них есть энергия, а у меня — только усталость, которая никак не переходит в сон.

Прошла еще одна ночь. Еще одна попытка заснуть провалилась. Но есть и позитивный момент — я что-то написал. Не картину в привычном понимании, но это законченное произведение. Наверное, это признак того, что не все потеряно? Что творческая жилка еще жива, просто заблокирована страхами и усталостью?

Иду на кухню, ставлю чайник. Кофе больше не помогает — от него только больше нервничаю. Чай тоже особо не спасает, но я хотя бы продолжаю пытаться. Завариваю что-то травяное, не особо разбираясь в названиях.

Сажусь у кухонного стола с чашкой в руках и думаю о том, что делать дальше. Можно попробовать лечь спать сейчас, но опыт подсказывает, что днем заснуть еще сложнее. Можно попытаться еще порисовать, пока есть настроение. Можно выйти на прогулку — свежий воздух иногда помогает.

А можно попробовать что-то кардинально другое. Обратиться к снотворцу, например. Или к специалисту по кошмарной терапии из столицы.

Но где найти настоящего мастера? Девять из десяти так называемых «снотворцев» — обычные шарлатаны с красивыми вывесками, которые торгуют подкрашенной водой и называют это «эссенцией спокойных снов». Работа со сновидениями — одна из самых сложных магических дисциплин, требующая не только природного дара, но и многолетней практики. Мало кто действительно способен проникнуть в глубины подсознания и помочь с такой деликатной проблемой.

Истинных мастеров сновидения можно пересчитать по пальцам. Остальные просто играют в волшебство, прикрываясь красивыми словами и дорогими ритуалами. Как среди всех этих самозванцев найти того единственного, кто в самом деле сможет помочь?

— Даня! Опять не спал? — голос доносится с соседнего балкона.

Поворачиваю голову. Валентина Георгиевна, женщина лет шестидесяти с заботливым выражением лица, поливает свои цветы и смотрит на меня с нескрываемым беспокойством. Она единственная в доме, кто обращается ко мне по имени, а не просто кивает при встрече.

— Доброе утро, Валентина Георгиевна, — отвечаю, выходя на балкон. — Да как-то не спится.

— Вижу, вижу. Уж сколько ночей тебя у окна замечаю. — Она ставит лейку и подходит к перилам. — Милый, да что с тобой? Совсем плохо выглядишь.

Хочется соврать, что все нормально, но на лице Валентины Георгиевны такое искреннее беспокойство, что не получается. К тому же, скрывать бессонницу от человека, который видит меня у окна каждую ночь, глупо.

— Не могу заснуть уже несколько месяцев, — признаюсь честно. — К врачам ходил, лекарства пил. Не помогает.

— Ох, сынок… — женщина качает головой. — А ты попробовал обратиться к сновидцам?

— То есть?

— Знаешь, недавно встретила свою подругу Марину, она тоже мучилась бессонницей после развода. Так вот, рассказала мне про одно интересное местечко…

Валентина Георгиевна замолкает, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

— Какое местечко? — подбадриваю ее.

— Да не знаю, покажется тебе глупостью… — Она мнется, теребя фартук. — Лавка там одна есть, на Сонной улице. Говорят, сны там продают. Настоящие. Потомственная снотворица работает, не шарлатанка какая-нибудь.

Я никогда особо не верил в магию сновидений — слишком много развода и самовнушения вокруг этой темы. Но сейчас усмехаюсь скорее от усталости, чем от скептицизма.

— Сны продают? Это как понимать?

— Сама не знаю, — честно отвечает Валентина Георгиевна. — Марина рассказывала, что девочка молодая там работает, из семьи снотвориц. Делает какие-то настойки, и люди после них лучше спят. Она сама ходила, говорит, помогло. А ведь сколько к разным специалистам ходила — результата не было.

Сны в бутылочках. Звучит как шарлатанство чистой воды. Хотя говорят, что настоящие сновидцы существуют — просто их мало, а подделок много. Может, мне повезет наткнуться на ту самую редкую жемчужину?

— А адрес знаете?

— Сонная улица, дом двенадцать. Лавка так и называется — «Забытые сны». — Валентина Георгиевна явно рада, что я заинтересовался. — Только ты не смейся над старой женщиной. Может, это и правда ерунда, но вдруг поможет?

— Не смеюсь, — отвечаю вполне серьезно. — Спасибо за совет.

— Да что ты, милый. Мне тебя жалко очень. Молодой совсем, а такой измученный…

После того, как Валентина Георгиевна уходит поливать цветы дальше, я остаюсь на балконе и думаю. Сонная улица, лавка «забытых снов». Интересное название — видимо, сны называют забытыми, потому что люди приходят туда, когда уже потеряли способность нормально спать? Или потому, что сны забывают нас, когда мы забываем, как отдыхать?

Конечно, это может быть очередной развод на деньги. Или искренне заблуждающаяся травница, которая верит в силу ромашки и мяты. Но что, если нет? Что, если она из тех редких людей, кто обладает настоящим даром? Вдруг существует что-то, о чем не пишут в медицинских справочниках? Что-то, что может помочь людям вроде меня — уставшим, отчаявшимся, готовым на любые эксперименты?

Иду в мастерскую, нахожу блокнот и записываю: «Сонная улица, 12. Лавка "Забытые сны"».

Адрес выглядит на бумаге почти поэтично. Как строчка из сказки или название картины, которую я мог бы нарисовать в лучшие времена.

Возможно, стоит попробовать? В худшем случае потеряю немного денег и времени. В лучшем… в лучшем, обрету то, что ищу уже так долго. Покой. Отдых. Сон.

Настоящий сон, полный ярких красок и удивительных историй, какие снились мне когда-то, в той прежней жизни, которая кажется теперь далекой и нереальной.

Складываю записку пополам и кладу в карман джинсов. Сегодня же схожу в эту лавку. Действительно, что я теряю, кроме еще одной надежды, которая может разбиться о реальность?

Но пока она жива. Маленькая и хрупкая искорка. Как та желтая звездочка, которую я нарисовал в углу мрачной картины.

И этого мне достаточно.

Иду принять душ и собираться. Впереди новый день, и, надеюсь, меня ждет встреча с тем, кто поможет мне вернуть потерянные сны.

Глава 5. Осколки памяти

Стою перед маленькой лавкой с вывеской «Забытые сны» и чувствую себя полным идиотом. Руки дрожат — то ли от недосыпа, то ли от нервов, то ли от холодного утреннего воздуха, который пахнет дождем и увядающими листьями. Записка с адресом в кармане слегка помялась от того, что я ее постоянно доставал и перечитывал по дороге сюда. Сонная улица, дом двенадцать. Лавка забытых снов.

Название звучит как строчка из сказки, которую рассказывают детям перед сном. А я стою здесь, взрослый мужчина двадцати шести лет, и собираюсь покупать сон в бутылочке, потому что больше не знаю, что делать со своей бессонницей.

Витрина лавки притягивает взгляд, словно картина в галерее. За стеклом — целый мир, миниатюрный и удивительно уютный. На полках стоят десятки флаконов всех размеров и цветов: от крошечных, с наперсток, до солидных, которые с трудом поместятся в ладони. Синие, розовые, золотистые, прозрачные с перламутровым отливом — каждый ловит свет по-своему, создавая на стенах лавки причудливые блики.

Как художник, я не могу не отметить изящество композиции — все расставлено с безупречным вкусом, продумано до мелочей. Если владелица этого места шарлатанка, то очень, очень опытная.

Между флаконами расставлены пучки засушенных трав, связанные льняными нитками. Фиолетовые, желтые, белые цветочки — я не разбираюсь в травах, но все это создает ощущение старой аптеки из фильмов о прошлых веках. На подоконнике зеленеют живые растения в глиняных горшочках, а рядом с ними дремлет рыжий кот, свернувшись калачиком на мягкой подушке.

Я нерешительно толкаю дверь.

Над головой мелодично звенит колокольчик — не резко, не назойливо, а как будто приветствует старого знакомого. Звук такой теплый и домашний, что сразу становится легче. Запах лаванды и мяты окутывает меня, смешиваясь с ароматом воска от свечей и чем-то еще — медом, что ли, или ванилью.

И вот она — хозяйка этого удивительного места.

Девушка стоит за деревянным прилавком, склонившись над стеклянной колбой, в которой что-то осторожно перемешивает тонкой деревянной палочкой. Длинные русые волосы заплетены в косу, перекинутую через плечо, и когда она наклоняется, прядка выбивается и падает на лицо. Одета в уютный серый кардиган и джинсы, но в ее движениях есть какая-то особенная грация, словно каждый жест продуман и выверен.

Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются.

Зеленые глаза. Такие пронзительные, что кажется, в них отражается вся зелень тех трав, что растут на подоконнике. Смотрит внимательно, но без любопытства — скорее с мягким пониманием.

— Добрый день, — говорит девушка, и голос у нее такой же мягкий, как весь интерьер лавки. Она говорит спокойно и даже убаюкивающе.

— Да, здравствуйте, — отвечаю я и почему-то тоже понижаю голос. — Меня… меня соседка направила. Сказала, что здесь… ну, что здесь помогают с проблемами со сном.

Она откладывает деревянную палочку и выпрямляется. Когда она встает в полный рост, я вижу, что она невысокая, хрупкая, но видно, что профессионал. На лице — не улыбка, но выражение доброжелательного внимания.

— Меня зовут Саша, — представляется она. — А вас?

— Даниил. — Протягиваю руку для рукопожатия.

Она пожимает ее — теплая ладонь кажется удивительно сильной для такой хрупкой девушки.

— Очень приятно, Даниил. Проходите, пожалуйста, чувствуйте себя как дома. — Она указывает на кресло рядом с прилавком. — Расскажите, что именно вас беспокоит.

Сажусь в кресло — оно оказывается удивительно удобным, словно сделанным специально для расслабления посетителей. Рыжий кот поднимает голову, оценивающе на меня смотрит и снова укладывается спать. Видимо, я прошел проверку.

— Не могу заснуть, — начинаю я и сразу понимаю, что это слишком общая формулировка. — То есть, проблемы со сном у меня уже несколько месяцев. Ложусь в кровать, а сон… как будто убегает от меня. Лежу часами, думаю о всякой ерунде, а когда наконец забываюсь под утро, то просыпаюсь разбитым.

Саша слушает внимательно, не перебивая, не кивая слишком активно. Ее внимание располагает, из-за чего хочется рассказать ей все секреты.

— К врачам ходил, — продолжаю я. — Снотворное пил, но от него только хуже — как будто не сплю, а проваливаюсь в какую-то яму. А потом весь день как в тумане. Травяные чаи из аптеки тоже не помогают.

— А как давно, говорите, это началось? — спрашивает она мягко. — Должно быть, было какое-то событие, после которого изменился сон?

Я ведь так и не могу определить, когда именно все пошло не так. Переезд был год назад, но первое время спал нормально. Потом постепенно…

— Трудно сказать, — признаюсь честно. — Переехал в новый город, думал, что это из-за стресса. Но прошло уже много времени, а лучше не становится. Наоборот, только хуже. Раньше бессонница случалась раз в пару недель, а сейчас могу по несколько дней подряд не спать.

— Вы работаете? Творческая профессия? — В ее голосе звучит не праздное любопытство, а профессиональный интерес.

— Художник. — Удивляюсь, что она угадала. — А откуда вы знаете?

— Краска, — улыбается она впервые за наш разговор, и улыбка преображает ее лицо, делает моложе и живее. — На пальцах. И еще… не знаю, как объяснить. У творческих людей особенная энергетика.

Смотрю на свои руки — на запястьях и тыльной стороне ладоней засохли мазки краски.

— Творческие люди часто страдают от бессонницы, — продолжает Саша, вставая из-за прилавка. — Мозг слишком активный, мысли не хотят успокаиваться. А у художников еще и визуальные образы постоянно в голове крутятся.

Она подходит к стеллажам с флаконами, и я наблюдаю за ее движениями. Все делает не торопясь, обдуманно, словно выполняет древний ритуал. Берет один флакон, рассматривает на свету, ставит обратно. Берет другой.

— Вот этот, — говорит она, показывая мне небольшую бутылочку с жидкостью нежно-голубого цвета. — Лаванда для расслабления, мята для ясности мыслей, немного мелиссы для покоя сердца. И еще один секретный ингредиент.

— Какой? — спрашиваю я, заинтригованный.

— Морская соль, — отвечает она с загадочным видом. — Говорят, она помогает смыть дневные заботы, как морская вода смывает следы на песке.

Возвращается к прилавку, ставит флакон перед собой и достает из ящика этикетку. Начинает что-то писать красивым каллиграфическим почерком.

— А это… безопасно? — спрашиваю я. — Я имею в виду, не вызывает привыкания? Не навредит?

— Абсолютно безопасно, — заверяет она, не отрываясь от письма. — Никаких химических препаратов, только натуральные компоненты. Это не лекарство в медицинском смысле, а скорее… помощь организму вспомнить, как правильно готовиться ко сну.

Заканчивает подписывать этикетку и аккуратно приклеивает ее к флакону. Читаю: «Для спокойных снов и полноценного отдыха».

— Красивый почерк, — замечаю я.

— Бабушка научила, — отвечает она, и в голосе мелькает какая-то грусть. — Говорила, что красиво написанное лекарство действует сильнее.

— А как использовать? — спрашиваю я, протягивая руку за флаконом.

Саша подает мне его, и наши пальцы случайно соприкасаются. Всего на секунду, но от этого по коже пробегают мурашки. Ее руки теплые и удивительно мягкие. Я чуть задерживаю свою ладонь, не убираю сразу, и кажется, что она тоже не спешит отстраняться.

— Извините, — говорю я, наконец забирая флакон, и чувствую, как щеки слегка горят.

— Ничего страшного, — отвечает она, но в голосе появляется едва уловимая дрожь.

Флакон будто нагрелся от ее рук и приятно тяжелый. Стекло гладкое, отполированное до блеска.

— Три капли в стакан теплой воды за полчаса до сна, — объясняет Саша, и я замечаю, что она слегка покраснела, что сделало ее еще привлекательнее. — Не больше и не меньше. И постарайтесь создать ритуал — каждый вечер в одно и то же время. Примите душ, почитайте что-то спокойное, выпейте настой и ложитесь спать. Никаких телефонов, никакой работы за час до сна.

Говорит быстрее обычного, словно пытается заполнить паузу, возникшую после нашего случайного прикосновения.

— А если не поможет? — задаю вопрос, который мучает меня больше всего.

— Тогда приходите снова, — отвечает она просто. — Подберем что-то другое. Все люди разные, иногда нужно время, чтобы найти подходящий состав.

Достаю кошелек.

— Сколько с меня?

Она называет сумму, и я удивляюсь — совсем недорого, особенно учитывая индивидуальный подход и время, которое она потратила на разговор со мной.

— Это не слишком дешево? — говорю я, протягивая деньги.

— Сон не должен быть роскошью, — отвечает она серьезно. — Это базовая потребность человека, как еда или воздух.

Расплачиваюсь и встаю из кресла, но почему-то не хочется уходить. В лавке так уютно, так спокойно — впервые за месяцы чувствую, что мышцы правда расслабились.

— Так вы художник, — говорит Саша, провожая меня к двери. — А что рисуете?

— Разное, — отвечаю честно. — Пейзажи, портреты, абстракции. А сейчас… как-то не получается. Вдохновения нет.

— Скорее всего, как только наладится сон, вернется и вдохновение, — говорит она с улыбкой. — Творчество и сон очень связаны. Во сне мозг обрабатывает впечатления дня, рождаются новые образы.

— Надеюсь, — говорю я. — Спасибо вам. За все.

— Пожалуйста, — отвечает она. — И помните — если что-то пойдет не так или у вас появятся вопросы, не стесняйтесь приходить. Я здесь каждый день, кроме воскресенья.

Колокольчик снова мелодично звенит, когда я выхожу на улицу. Холодный воздух ударяет в лицо особенно жестко после теплой атмосферы лавки, и я невольно поднимаю воротник куртки.

Иду по Сонной улице, держа флакон в кармане, и время от времени трогаю его через ткань, словно боюсь, что он исчезнет. Стеклышко теплое, и от этого почему-то появляется уверенность. Это и правда поможет? И сегодня ночью я наконец усну?

Оборачиваюсь на полдороги и вижу лавку через призму утренней дымки. Саша стоит у окна — опять заправляет выбившуюся прядь за ухо, склонившись над какой-то работой. Простой жест, обычный, но что-то в нем кажется до странности знакомым, почти родным.

«Саша», — повторяю про себя ее имя. Звучит красиво, по-домашнему. Интересно, сколько ей лет? Наверное, примерно как мне. И как она пришла к такой необычной профессии? Унаследовала от семьи? Училась где-то?

Понимаю, что улыбаюсь — впервые за очень долгое время. У меня есть флакон, который может помочь со сном. И есть место, куда можно вернуться, если что-то пойдет не так. А еще есть девушка с зелеными глазами и нежными руками, которая умеет слушать и задавать правильные вопросы.

Может, переезд в этот город был не такой уж плохой идеей?

Прохожу мимо кафе «Теплый угол». Из окон пахнет свежей выпечкой и кофе, внутри теплым светом горят лампы. Весь этот переулок словно существует в своем особом ритме, не подчиняется городской суете. Здесь люди не торопятся, здесь есть время остановиться и подумать о важном.

Добираюсь до дома и поднимаюсь в свою мастерскую. Выглядит она теперь особенно мрачно после уютной лавки — беспорядок, недописанные картины, тюбики с красками разбросаны где попало. Но впервые за долгое время этот хаос не вызывает отчаяния. Наоборот — хочется прибраться, создать порядок, подготовиться к тому, что вечером я попробую новое лекарство от бессонницы.

Ставлю флакон на полку рядом с кроватью, чтобы не забыть. Голубая жидкость внутри слегка переливается, когда я поворачиваю бутылочку к свету. Красиво. Если бы мне сказали утром, что я буду разглядывать сон в бутылочке и строить планы на вечер, связанные с какой-то магической травяной настойкой, я бы рассмеялся. А сейчас это кажется самой естественной вещью в мире.

Предполагаю, что дело не только в составе, который подобрала Саша. Впервые за долгое время я почувствовал, что не схожу с ума. Что моя проблема знакома кому-то еще, что у нее может быть решение. Саша говорила со мной так, будто бессонница — это обычное дело, которое можно исправить, а не приговор на всю жизнь.

День проходит спокойнее обычного. Даже удается немного порисовать — ничего серьезного, просто наброски. Лица, руки, абстрактные формы. В какой-то момент ловлю себя на том, что рисую зеленые глаза. Стираю карандашный набросок, но потом рисую снова.

К вечеру начинаю готовиться к эксперименту. Принимаю душ, как советовала Саша, убираюсь в мастерской, выбираю книгу для чтения. Беру что-то легкое — сборник рассказов, который давно откладывал.

За полчаса до предполагаемого времени отхода ко сну беру флакон и внимательно изучаю этикетку. «Три капли в стакан теплой воды». Наполнив стакан, открываю флакон.

Аромат лаванды и мяты сразу наполняет комнату. Пахнет летом, покоем, домашним уютом. Капаю в воду — раз, два, три. Жидкость слегка окрашивается в голубоватый оттенок и приобретает перламутровый отлив.

Пью медленно, небольшими глотками. Вкус необычный — травяной, с легкой горчинкой, но приятный. И правда чувствуется морская соль — тонкий привкус, который напоминает о море, о бесконечности, о том, что есть в мире что-то больше моих проблем.

Ложусь в кровать с книгой и начинаю читать. Обычно в это время мысли разбегаются в разные стороны, начинаю думать о работе, о деньгах, о том, что не получается в жизни. Но сегодня удается сосредоточиться на тексте.

Наверняка это самовнушение, но веки начинают тяжелеть. Не резко, как от снотворного, а естественно, как будто организм сам вспоминает, что такое нормальная усталость.

Закрываю книгу, выключаю свет. За окном шумит дождь, который раньше не давал заснуть, заставлял думать о грусти и одиночестве. Сегодня он звучит иначе — успокаивающе, как колыбельная.

Закрываю глаза и думаю о лавке забытых снов. О девушке с зелеными глазами, которая знает, как смешивать травы и слушать людей. О рыжем коте, который оценивал меня и остался доволен. О флаконах всех цветов радуги, в каждом из которых живет чья-то надежда на покой.

И засыпаю. Засыпаю впервые за долгие месяцы, не борясь со сном, не заставляя себя, а просто… отпуская день и погружаясь в мягкую темноту.

И снится мне сад — не такой, какие я рисовал раньше, а особенный. Растения там светятся изнутри мягким светом, словно в их жилах течет не сок, а жидкое золото. Пионы переливаются малиново-розовыми оттенками, жасмин искрится холодными белыми вспышками, а подсолнухи излучают теплый янтарный свет, который кажется почти осязаемым.

Воздух пропитан яркими ароматами — каждый вдох приносит новую гамму запахов. Здесь пахнет утренней росой и свежескошенной травой, там — корицей и ванилью, а чуть дальше воздух наполнен терпким ароматом можжевельника и сладковатым дыханием жасмина. Ароматы не смешиваются в хаос, а сплетаются в удивительную мелодию, которую можно вдохнуть.

Дорожки выложены камнями, которые переливаются, как морские волны. Каждый камень живет своей жизнью — то вспыхивает бирюзовым светом, то погружается в глубокий синий, то вдруг загорается изумрудными искрами. Ступая по ним, я чувствую под ногами не твердость камня, а что-то мягкое и упругое, словно иду по теплому песку у самого края прибоя.

Деревья в саду не похожи на обычные. Их стволы плавно изгибаются, создавая причудливые арки и живые беседки. Листва шелестит мелодично, хотя ветра нет — кажется, что деревья тихо переговариваются между собой на языке, который я почти понимаю. Некоторые деревья плодоносят не фруктами, а маленькими стеклянными шарами, в которых клубится разноцветный туман — будто это зародыши будущих снов.

Между растениями порхают странные создания — не совсем бабочки, не совсем светлячки. Они оставляют за собой искрящиеся следы, которые медленно растворяются в воздухе, создавая мерцающие узоры. Иногда одно из созданий садится мне на руку, и я чувствую легкое тепло, словно прикосновение солнечного луча.

В центре сада стоит фонтан, но вместо воды из него струится что-то похожее на жидкий свет. Струи поднимаются и опадают в абсолютной тишине, создавая переливающиеся каскады, которые то вспыхивают всеми цветами радуги, то становятся молочно-белыми, успокаивающими. Подойдя ближе, я понимаю, что это не просто свет — в нем плавают крошечные образы: чья-то улыбка, детская ладошка, силуэт человека, обнимающего подушку, мирно спящий кот.

И где-то вдалеке звучит мелодичный звон — как колокольчик над дверью лавки, но более глубокий, многослойный. В этом звоне слышится музыка ветра в листьях, журчание ручья, тихое дыхание спящих людей, мурлыканье довольного кота. Звон не навязчивый, он похож на сердцебиение этого волшебного места.

Я понимаю, что могу оставаться здесь сколько угодно. Время в этом саду течет по-особенному — медленно, плавно, без спешки и тревоги. Здесь можно просто быть: сидеть на переливающейся скамейке под светящимся деревом, слушать тихие разговоры растений, наблюдать за танцем световых созданий.

Просыпаюсь утром — не от звонка будильника, не от кошмаров, а сам, естественно. За окном светло, солнце пробивается сквозь тучи, в мастерской пахнет свежестью.

И я чувствую себя отдохнувшим. По-настоящему отдохнувшим — впервые за очень долгое время.

Встаю, подхожу к окну и смотрю в сторону района, где прячется Сонная улица. Отсюда лавку не видно, но я знаю, что она там. Что сейчас Саша наверняка заваривает утренний чай, зажигает свечи, готовится встретить новый день и новых людей, которым нужна помощь.

Обязательно схожу к ней сегодня. Поблагодарить. А может быть, просто поговорить.

На душе впервые за долгое время светло.

Глава 6. За гранью отражений

Саша

Утром во время заваривания ромашкового чая и уборки на полках, я пыталась не думать о том, какой кошмар приснился мне этой ночью. Морфей растянулся на подоконнике между горшочков с мятой, подставляя бока утреннему солнцу, которое пробивалось сквозь легкую октябрьскую дымку. За окном переулок медленно просыпался — где-то хлопнула калитка, прошуршали шаги по влажным от росы листьям, пробормотал что-то себе под нос дворник Семен Иванович, подметая тротуар.

Взяв мягкую льняную тряпочку, начинаю протирать флаконы на верхней полке — те, что предназначены для особо тонких снов, требующих деликатного обращения. Каждый из них переливается в утреннем свете по-своему: перламутровые для снов о будущем ловят солнечные лучи и отбрасывают на стены радужные блики, серебряные для воспоминаний мерцают тихо и задумчиво, а золотистые для творческого вдохновения словно горят изнутри собственным светом.

Размышляю о вчерашнем посетителе — художнике с усталыми карими глазами и руками, измазанными красками. Интересно, помог ли ему сон с лавандой и морской солью? Обычно такой состав подходит большинству, особенно творческим людям, чей разум не может успокоиться от бесконечного потока образов и идей, и работает с первого раза. Но у каждого человека своя реакция на травы, и то, что помогает одному, может совершенно не подействовать на другого.

Колокольчик над дверью мелодично дзинькает, и я поворачиваю голову, ожидая увидеть кого-то из постоянных клиентов. Вместо этого в дверном проеме стоит вчерашний художник — Даниил, если правильно помню. В руке у него небольшой букетик полевых цветов — поздние астры и веточки рябины, которые еще можно найти в городских парках в эту пору. Волосы слегка растрепаны утренним ветром, на щеках румянец, а в глазах — то выражение смущения, которое бывает у людей, решившихся на что-то не совсем привычное.

— Доброе утро, — говорит он, делая несколько шагов внутрь и останавливаясь у прилавка. — Я… сон помог, но не совсем так, как ожидал. — Я напрягаюсь. Неужели не сработал? Но Даниил протягивает букетик, и я чувствую, как щеки слегка теплеют. — Можно поговорить об этом?

Откладываю тряпочку и принимаю цветы, вдыхая их тонкий осенний аромат — терпкий, с нотками увядающей листвы и последнего тепла. Астры мягкие на ощупь, рябина чуть колючая, но он все равно несказанно мне нравится.

— Спасибо, — отвечаю, пряча легкое волнение за профессиональной вежливостью. — Проходите, конечно. А что именно произошло? Были побочные эффекты?

— Нет, ничего плохого, — поспешно отвечает он, подходя ближе к прилавку. — Наоборот, я… я заснул. Впервые за несколько месяцев спал нормально. И видел сны. Очень яркие, необычные такие.

Ставлю цветы в небольшую вазочку, которую держу специально для таких случаев — иногда благодарные клиенты приносят небольшие подарки, и я всегда принимаю их с искренней радостью. Астры сразу преображают пространство за прилавком, добавляя живости обстановке.

— Расскажите, — прошу я, изучая его лицо. — Какими были сны?

— Сад, — отвечает он, и глаза его загораются особым светом, который бывает у творцов, когда они говорят о чем-то вдохновляющем. — Необыкновенный сад, где все растения светились изнутри. Дорожки из камней, которые переливались, как морские волны. Фонтан, из которого струился не вода, а какой-то жидкий свет. И запахи… — Он замолкает, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Запахи были такими яркими, что их можно было почти видеть.

Слушаю внимательно, отмечая детали его рассказа. Сны с подобными образами обычно означают пробуждение творческого потенциала, восстановление связи с источником вдохновения. Но то, как он описывает ощущения, говорит о том, что состав подействовал сильнее, чем я рассчитывала по дозировке. Неужели переборщила?

— Это хороший знак, — говорю мягко. — Такие сны обычно приходят к людям, чья творческая энергия начинает восстанавливаться. Но что вас беспокоит?

— Беспокоит? — Он качает головой. — Нет, ничего не беспокоит. Просто… я проснулся с таким ощущением, что хочу рисовать. Впервые за очень долгое время. И подумал, что должен поблагодарить вас лично. — Он смущенно улыбается.

Чувствую, как в груди что-то тепло откликается на его слова. Когда в последний раз кто-то хотел просто поговорить со мной? Кроме Марии, разумеется. Обычно люди приходят с конкретными проблемами, получают помощь и уходят. Никто не задерживается ради разговора, никого не интересует, какова я за пределами роли целительницы снов.

— А вы… не хотели бы чаю? Я как раз собиралась заварить.

— С удовольствием, — отвечает он так быстро, что становится понятно: он надеялся на это приглашение.

Выхожу из-за прилавка и веду его в ту часть лавки, которую клиенты видят редко. В углу у камина стоят два старых, но очень удобных кресла — одно побольше, обитое мягким зеленым бархатом, второе поменьше, в теплой коричневой ткани. Между ними низкий столик из темного дерева, на котором всегда стоит поднос с чашками и маленький самовар — не электрический, а настоящий, угольный, доставшийся от бабушки.

— Садитесь, пожалуйста, — говорю я, указывая на большое кресло, а сама подхожу к полке с травяными сборами.

Даниил оглядывается, изучая этот уголок лавки, и я краем глаза вижу, как его взгляд задерживается на деталях — на старых книгах в кожаных переплетах, расставленных на полках, на семейных фотографиях в простых рамках, на вышитых бабушкой салфетках под чашками. Морфей, почувствовав новые возможности для внимания, спрыгивает с подоконника и важно направляется в нашу сторону.

— Что будем пить? — спрашиваю, перебирая баночки с травами. — Обычный черный чай или что-то поинтереснее?

— А что вы посоветуете? — отвечает он вопросом на вопрос, устраиваясь в кресле.

— Сейчас утро, но довольно прохладное, — размышляю вслух, доставая несколько баночек. — Думаю, подойдет согревающий сбор. Ромашка для мягкости, мята для свежести, чуть-чуть имбиря для тепла и капелька меда.

— Звучит замечательно, — говорит он, наблюдая за моими движениями.

Засыпаю травы в небольшой керамический чайник, который тоже достался от бабушки — белый, с нежными синими цветочками, расписанными вручную. Заливаю горячей, но не кипящей водой — кипяток убивает тонкие ароматы трав. Пока чай настаивается, достаю из буфета домашнее печенье, которое испекла вчера вечером, когда не могла заснуть.

— Расскажите мне больше про свое творчество, — прошу, расставляя чашки на подносе. — Что вы обычно пишете?

— Как я уже говорил… раньше писал разное, — отвечает он, и в голосе слышится легкая грусть. — Пейзажи, портреты, абстракции. Мог часами сидеть с кистью, забывая о времени. А потом… — он замолкает, подбирая слова. — Потом что-то сломалось. Переехал в новый город, думал, что смена обстановки поможет, но стало только хуже. Не мог ни рисовать, ни спать.

Разливаю чай по чашкам, и аромат трав наполняет наш уголок, делая его еще более уютным. Даниил бережно обхватывает мою руки, которыми я подаю ему чашку, и от этого жеста по телу пробегают мурашки.

— А вы часто черпали вдохновение из снов? — спрашиваю я, устраиваясь в своем кресле.

— Постоянно, — оживляется он. — Сны были для меня как… как библиотека образов. Просыпался утром с готовыми композициями в голове, с пониманием того, какими красками передать закат или как через изображение передать звук. — Он делает глоток чая и одобрительно кивает. — А когда сны пропали, пропало и все остальное.

Морфей подходит к его креслу, принюхивается и запрыгивает ему на колени. Даниил удивленно смотрит на кота, потом на меня.

— Это редкость, — говорю с улыбкой. — Морфей обычно осторожен с незнакомцами. Видимо, вы ему понравились.

— Он мне тоже, — отвечает Даниил, осторожно поглаживая рыжую шерстку. Кот начинает мурчать от удовольствия. — Откуда такое имя?

— Морфей — древнегреческий бог снов, — объясняю я, залюбовавшись своим любимцем, который жмурил глаза от ласк гостя. — Бабушка говорила, что коты знают о снах больше людей. Они умеют спать в любое время и в любом месте, не мучаясь тревогами и беспокойством.

— Завидую ему, — признается Даниил, наблюдая, как кот свернулся на его коленях клубочком. — Жаль, что мы не коты.

— Расскажите мне про сон, который вам приснился. Более подробно. Иногда детали могут о многом рассказать.

Он закрывает глаза, словно снова погружаясь в воспоминания, и начинает говорить медленно, обдуманно:

— Я шел по дорожке из переливающихся камней. Они были теплыми под ногами, как песок на пляже. По сторонам росли растения, которых я никогда не видел в реальности — деревья с листьями, похожими на стеклянные пластинки, цветы, которые издавали мелодичные звуки на ветру. — Он открывает глаза и смотрит на меня. — Но больше всего меня поразили запахи.

Слушаю внимательно, отмечая детали. Подобные сны могут быть знаком того, что душа жаждет красоты, которой не хватает в обычной жизни.

— А что вы чувствовали в этом саду? — спрашиваю дальше. — Какие эмоции?

— Покой, — отвечает он без колебаний. — Такой покой, которого не ощущал уже очень давно. Словно все проблемы остались где-то далеко, а я наконец мог просто быть. Существовать в красоте, не пытаясь ее понять или объяснить.

Колокольчик над дверью звенит, прерывая наш разговор. Встаю из кресла, извиняющимся взглядом показывая на дверь.

— Извините, клиент. Но не уходите, пожалуйста. Это ненадолго.

Входит пожилая женщина в аккуратном темно-синем пальто — Зинаида Петровна, одна из моих постоянных клиенток. Ей семьдесят четыре года, всю жизнь проработала врачом, и бессонница началась у нее после выхода на пенсию. Привыкнув к ненормированному графику, организм не может приспособиться к размеренной жизни.

— Здравствуйте, дорогая, — говорит она, снимая перчатки. — Как дела? Выглядите хорошо, отдохнувшей.

— Спасибо, Зинаида Петровна, — отвечаю я, проходя за прилавок. — Как ваше самочувствие? Помог ли последний состав?

— Помог, конечно, помог, — кивает она. — Но вы же знаете, как бывает в моем возрасте. То лучше, то хуже. Вчера всю ночь промучилась, все думала о внуках. Переживаю за них постоянно.

Пока я подбираю для нее новый флакон, объясняю состав и даю инструкции по применению, чувствую взгляд Даниила. Он наблюдает внимательно, ненавязчиво изучая, как я работаю. В его глазах читается искреннее восхищение, и мне искренне интересно, что за ним стоит: профессиональное признание или же симпатия? Не знаю, стоит ли надеяться на последнее, но отчего-то сердце подпрыгивает от одной только мысли.

— Вы очень терпеливы, — замечает Даниил, когда Зинаида Петровна уходит. — И внимательны к деталям.

— Часть профессии, — отвечаю я, возвращаясь в наш уголок. — Каждый человек уникален, у каждого своя история, свои страхи, свои потребности. Нельзя просто выдать стандартный рецепт и надеяться, что он поможет.

— Как и в искусстве, — размышляет он вслух. — Нельзя рисовать всех людей одинаково, даже если техника одна и та же.

— Именно, — соглашаюсь с ним, садясь обратно в кресло. — А расскажите мне, что вас привело в искусство? Всегда хотели быть художником?

— С детства, — улыбается он так светло, что тепло разливается по телу. — Помню, мне было лет пять, и я нашел в бабушкином доме коробку со старыми красками. Акварель в металлических тюбиках, наполовину засохшая, но для меня она была сокровищем. Часами рисовал на обоях в коридоре…

— И что было потом? — спрашиваю, представляя маленького мальчика, у которого все руки перепачканы в краске.

— Потом меня записали в художественную школу, — продолжает он. — Родители что-то разглядели в моих мазках. В школе, в институте, потом в мастерской — все было понятно и правильно. Но потом начались изменения. Сначала незаметно — краски стали казаться более тусклыми, идеи приходили реже, а сон становился все более беспокойным. Мне казалось, если я перееду в новое место, сменю обстановку — все наладится. А вот когда переехал сюда… — Все время, что он говорит, он поглаживает Морфея. — Все словно окончательно рассыпалось.

— Переезд — всегда стресс, — киваю я головой. — Даже если все к лучшему. Организм не понимает разницы между хорошими и плохими изменениями, он просто реагирует на нарушение привычного порядка.

— А вы всегда жили здесь? — спрашивает он. — Давно у вас эта лавка?

Задумываюсь над ответом. История моей жизни не такая простая, как может показаться.

— Не совсем, — отвечаю честно. — Родилась здесь, но в двенадцать лет потеряла родителей. Автокатастрофа. Переехала к бабушке, она меня воспитала, научила всему, что знаю. А после ее смерти два года назад осталась одна.

— Извините, — говорит он тихо. — Не хотел ворошить болезненные воспоминания.

— Все в порядке, — заверяю его. — Время лечит, как говорится. И потом, бабушка оставила мне не только дом и лавку, но и смысл жизни. Я продолжаю ее дело, помогаю людям. Личные потери давно волнуют меня меньше чужих проблем.

Мы сидим в комфортном молчании, потягивая чай. За окном неспешно проходят прохожие, шуршат опавшие листья под ногами, где-то вдалеке играет музыка — наверное, уличный музыкант устроился у входа в парк. Атмосфера умиротворенная, домашняя, и мне не хочется ее нарушать. И я рада, что сегодня лавка не очень пользуется популярностью.

— А что это за книги? — спрашивает Даниил, кивая на полки.

— Семейная библиотека. Книги о травах, о сне, о народной медицине. Некоторые очень старые, еще моей прапрабабушки. А есть и современные, научные. Я стараюсь сочетать традиционные знания с новыми открытиями.

— Можно посмотреть? — просит он, вставая на ноги.

Я тоже встаю, достаю одну из книг — красивое издание о травах с подробными иллюстрациями и передаю ему. Он внимательно рассматривает картинки, отмечая качество художественной работы.

— Удивительно точные рисунки, — говорит он, даже не отрывая взгляда от издания. — Каждая деталь прорисована с такой любовью.

— Художники прошлого понимали важность точности, — соглашаюсь я. — Для лекаря или травника неправильно определенное растение может означать разницу между исцелением и вредом.

Он листает страницы, останавливаясь на особенно красивых иллюстрациях, и я вижу, как в его глазах загорается профессиональный интерес. Руки сами тянутся к воображаемой кисти, пальцы делают неосознанные движения, словно рисуют в воздухе.

— Давно вы не писали? — спрашиваю осторожно.

— Несколько месяцев, — признается он. — Пытался, но получалась ерунда. Как будто рука разучилась слушаться.

— А сегодня утром? После сна?

— Сегодня… — Он задумывается. — Сегодня проснулся с желанием попробовать снова. Впервые за долгое время.

Колокольчик снова звенит, и входит молодая девушка в студенческой куртке. Она смущенно оглядывается по сторонам, словно не уверена, что попала по адресу.

Следующий клиент — студентка с усталыми глазами и растрепанными волосами. Таких я вижу регулярно: завтра экзамен, нервы на пределе, заснуть невозможно. Она быстро объясняет ситуацию и просит что-то простое — легкий сон без сновидений, чтобы хорошо выспаться перед высшей математикой.

Пока я подбираю для студентки подходящий состав — что-то успокаивающее, но не слишком сильное, чтобы не затуманить разум перед экзаменом, — Даниил продолжает рассматривать книгу.

— Три капли в теплое молоко за час до сна, — инструктирую я девушку. — И постарайтесь не повторять материал в кровати. Мозг должен понимать, что кровать — место для отдыха, а не для учебы.

— А если?.. — волнуется она, но я ее мягко перебиваю.

— Если не поможет, — улыбаюсь я, предвидя стандартный вопрос, — приходите завтра после экзамена. Подберем что-то другое. Но пока никто из студентов не возвращался.

Когда девушка уходит, Даниил смотрит на меня с выражением, которое трудно определить.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя его взгляд.

— Вы удивительная, — говорит он просто. — У вас такой дар — чувствовать, что нужно человеку. И не только травы подбираете, но и правильные слова находите.

Кажется, лицо залило румянцем. Комплименты смущают меня: не привыкла к ним.

— Это просто опыт, — отвечаю я, возвращаясь к креслу. — И внимание к людям.

— Нет, — возражает он. — Это больше, чем опыт. Это талант. Так же, как умение рисовать: можно изучить технику, но художником нужно родиться.

Мы снова молчим, но похоже, ни меня, ни его оно ничуть не смущает. Морфей мурлычет, за окном медленно ползут облака, в лавке пахнет травами и остывающим чаем из самовара.

— Можно я что-то нарисую? — вдруг спрашивает он. — У меня с собой блокнот.

— Конечно, — отвечаю я, удивленная и польщенная одновременно. Правда, мало представляю, что в лавке могло заинтересовать его настолько.

Он достает из кармана куртки небольшой блокнот и карандаш. Морфей устраивается на ковре у камина.

— Что хотите нарисовать? — спрашиваю я.

— Вас, — отвечает он прямо. — И эту лавку. Здесь такая особенная атмосфера, хочется ее запечатлеть. Не беспокойтесь, это будет быстро — просто несколько набросков, не буду вас отвлекать от работы.

Смущаюсь еще больше. Меня?

— Я не очень подхожу для рисования…

— Поверьте художнику, — говорит он с первой искренней улыбкой, — у вас очень выразительное лицо. Особенно когда работаете так сосредоточенно и бережно.

Не знаю, что ответить на такой комплимент, поэтому просто киваю и стараюсь принять естественную позу. Он начинает рисовать, и я вижу, как меняется его лицо — становится собранным, уверенным, словно он наконец нашел то, что искал.

Время проходит незаметно. В лавку заходят еще несколько клиентов — женщина, которая видит во снах умершую сестру и не может от этого отдохнуть, мужчина с повторяющимися кошмарами о детстве, молодая мама, которая устала от недосыпа после появления второго ребенка. Каждый раз, когда я возвращаюсь к креслу, Даниил показывает мне новые наброски: интерьер лавки, флаконы на свету, Морфея на подоконнике.

— У вас и правда талант, — говорю я, рассматривая рисунки. — Как точно вы передаете атмосферу.

— А у вас талант создавать эту атмосферу, — отвечает он. — Здесь так спокойно. Люди заходят встревоженными, а уходят умиротворенными.

— Это не только моя заслуга, — пытаюсь отмахнуться. — Травы помогают, обстановка, традиции, которые создавала бабушка…

— Нет, — перебивает он мягко. — Это именно вы. Я видел много красивых мест, но лишь немногие обладают такой… душевностью.

Около полудня предлагаю ему подняться наверх перекусить. Моя маленькая кухня над лавкой скромная, но уютная: стол у окна, старая газовая плита, полки с банками домашних заготовок. Достаю из холодильника продукты для простого супа, ставлю чайник.

— Можно я помогу? — предлагает он.

— Если хотите, порежьте овощи, — соглашаюсь, подавая ему морковь и лук.

Мы работаем молча, но в этом молчании есть что-то домашнее, привычное, словно мы делаем это не в первый раз. Он режет овощи аккуратно, ровными кусочками, я обжариваю их на сковородке, добавляю воду, специи.

— Давно живете одна? — спрашивает он, помешивая суп.

— Два года. После смерти бабушки. Сначала было очень тяжело, но потом привыкла.

— Не думали найти соседку? Или… — Он замолкает, словно не решаясь продолжить.

— Кого? — подбадриваю его я.

— Или спутника жизни, — договаривает он, слегка краснея.

Задумываюсь над ответом. Конечно, думала.

— Сложно найти человека, который поймет мою работу, — отвечаю уклончиво. — И мой образ жизни. Я встаю в пять утра, работаю допоздна, у меня странная профессия…

— Не такая уж и странная, — возражает он мягко. — Вы помогаете людям. Разве не это главное?

— Но большинство людей считает то, что я делаю, шарлатанством, — со вздохом сетую я. — Я ведь снотворица.

— Но многие люди относятся к тому, что я делаю, с недоверием, — со вздохом сетую я. — Из-за множества обманщиков люди со скепсисом относятся к магии сновидений.

— Я сам был таким, — признается он. — В нашей семье магии никогда не было. Родители — обычные люди, никаких особых способностей. Я долго считал, что большинство так называемых «мастеров снов» — просто ловкие торговцы травяными чаями.

— А что изменило ваше мнение?

— Вы, — говорит он просто. — То, что произошло со мной после вашего сна… это нельзя объяснить самовнушением или эффектом плацебо. Впервые за месяцы я спал без кошмаров. Проснулся отдохнувшим. Почувствовал, что краски снова яркие.

Он смотрит на свои руки, словно удивляясь им.

— Теперь я понимаю, что отвергал нечто реальное из-за собственных предрассудков. А ведь мог обратиться за помощью гораздо раньше.

— Многие так делают, — мягко отвечаю я.

— Но какая разница, кто и что думает. Вы занимаетесь очень важным делом и помогаете людям, — говорит спокойно. — У каждого свои таланты.

Мы обедаем, говоря о разном — он рассказывает о своем прежнем городе, о друзьях, которых оставил там, о планах, которые строил и которые не сбылись. Я делюсь воспоминаниями о бабушке, о том, как училась искусству сновидения, о первых клиентах, которых боялась разочаровать.

— Бабушка всегда говорила, что главное — искренне желать помочь, — рассказываю, убирая со стола. — Если в сердце есть настоящая забота о человеке, травы сами подскажут нужную пропорцию, а сон получится именно таким, какой нужен.

— Как в живописи, — соглашается он. — Можно знать все техники, но если нет искренности, картина останется мертвой.

Спускаемся обратно в лавку, где нас встречает довольный Морфей — он успел поспать в солнечном пятне на ковре и теперь потягивается, показывая белый животик.

Следующие несколько часов пролетают незаметно. Заходят клиенты, я работаю, а Даниил рисует, время от времени показывая мне наброски. У него удивительно точная рука и зоркий глаз — он замечает детали, которые я сама не осознаю: как я наклоняю голову, когда слушаю клиента, как поправляю выбившуюся из косы прядь, как Морфей встречает каждого нового посетителя оценивающим взглядом.

Около четырех часов он достает новый лист и просит:

— Можно я нарисую ваш портрет? Настоящий. Но сейчас сделаю лишь карандашную зарисовку — на это потребуется всего полчаса.

— Если хотите, — соглашаюсь, чувствуя, как сердце учащенно бьется.

— Встаньте у окна, — просит он. — Там свет красиво падает. Я сделаю миниатюру, которую потом смогу превратить в полноценную картину маслом.

Подхожу к большому окну, за которым видна Сонная улица. Солнце клонится к закату, окрашивая все в золотистые тона. В руки беру корзинку с засушенными травами — так чувствую себя более естественно.

— Не напрягайтесь, — говорит он мягко. — Ведите себя естественно.

Начинаю перебирать травы, отбирая самые красивые веточки для завтрашних композиций. Лаванда шуршит под пальцами, розмарин источает терпкий аромат, ромашка крошится, оставляя на коже медовый запах.

Чувствую его взгляд — внимательный, изучающий, но не навязчивый. Он рисует сосредоточенно, время от времени поднимая глаза, чтобы зафиксировать какую-то деталь или выражение лица. В такие моменты между нами возникает особая связь — художник и модель, создатель и муза.

— Готово, — говорит он через полчаса. — Хотите посмотреть?

Откладываю корзинку и подхожу к нему. На бумаге — я, но какая-то особенная, не та, которую я вижу в зеркале каждое утро. Он изобразил не только внешность, но и что-то внутреннее — спокойствие, мудрость, доброту, которые я сама в себе не замечаю.

— Это правда я? — спрашиваю я пораженно.

— Я вас вижу такой, — отвечает он.

В рисунке есть что-то волшебное — не только техническое мастерство, но и душа. Он сумел передать то, что я чувствую к своей работе, что я считаю своим призванием, к людям, которым помогаю, к этому особенному месту, которое стало моим домом.

— Спасибо, — благодарю я тихо. — Это… это прекрасно.

Входят последние клиенты на сегодня: семейная пара средних лет. Муж жалуется на храп, который не дает спать жене, жена — на тревожность, которая мешает расслабиться. Подбираю им парные составы — ему для глубокого сна без храпа, ей для успокоения нервов.

— Попробуйте создать вечерний ритуал, — советую им. — Каждый день в одно и то же время заваривайте чай, проветривайте спальню, говорите друг другу что-то приятное. Сон любит постоянство и гармонию в отношениях.

— А вы сами замужем, дорогая? — спрашивает женщина, любопытно поглядывая на Даниила, который рисует в углу.

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как краснеют щеки.

— А зря, — качает головой мужчина. — Такая хорошая девушка, мастерица на все руки. И дело полезное делает.

Когда они уходят, Даниил улыбается мне.

— Какие у вас клиенты бывают.

— Вечно взрослые всех сватают, — отмахиваюсь я. — Им кажется, что счастье обязательно заключается в браке.

— А вам так не кажется? — спрашивает он осторожно.

Думаю над ответом. Конечно, иногда мечтаю о том, чтобы рядом был человек, который понимал бы меня, разделял интересы, заботился. Но после стольких лет одиночества такая мечта кажется нереальной.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Может быть, когда-нибудь встречу того, кто примет мой мир.

— А если уже встретили? — спрашивает он так, что заставляет сердце пропустить удар.

Смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. В его глазах читается надежда, робкое ожидание Или это я себе напридумывала. Но как же хочется, чтобы мои чувства оказались взаимны.

— Даниил… — начинаю я, но он поднимает руку, останавливая.

— Извините, — говорит быстро. — Не хотел ставить вас в неловкое положение. Просто… мне здесь очень хорошо. С вами. Впервые за долгое время чувствую себя дома.

— И мне хорошо, — признаюсь я. — Давно не было такого легкого дня.

Мы смотрим друг на друга, и в воздухе повисает что-то недосказанное, хрупкое и важное. Но вмешивается время — за окном стемнело, пора закрывать лавку.

— Мне пора, — говорит он, нехотя поднимаясь с кресла. — Не хочу мешать вашим вечерним делам.

— Вы не мешаете, — возражаю я. — Совсем не мешаете.

Он собирает блокнот и карандаши, надевает куртку. Морфей провожает его до двери, как старого друга. У порога он останавливается, словно не решаясь уйти.

— Саша, — говорит он, и в голосе звучит неуверенность. — Можно я… можно я буду заходить? Не за снами, а просто… поговорить?

— Конечно, — отвечаю, и сама удивляюсь, как легко и естественно это звучит. — Приходите, когда захотите. Я здесь каждый день.

— Спасибо, — говорит он. — За чай… за разговор… за снадобье. Я так рад, что снова могу творить.

— А вам спасибо за цветы, — признаюсь я.

Его улыбка кажется мне лучиком солнца, внезапно мелькнувшим в ночи.

— До свидания, Саша, — говорит он на прощание.

— До свидания, Даниил.

Он уходит, а я стою в дверях, провожая его взглядом. Он идет не спеша, время от времени оглядываясь на лавку. Морфей сидит на подоконнике, наблюдая за улицей, а я все стою и смотрю художнику вслед, пока он не скрывается за поворотом.

Только тогда закрываю дверь, переворачиваю табличку с «Открыто» на «Закрыто» и остаюсь одна со своими мыслями. День прошел как-то по-особенному — легко, тепло, наполнено. Впервые за долгое время не чувствую той привычной тяжести, которая всегда приходит с наступлением вечера, напоминая о предстоящей ночи.

Может, дело в хорошей компании? Или в том, что сегодня я была не только целительницей снов, но и обычной женщиной, которая может просто пить чай и разговаривать с интересным мужчиной? Не знаю. Знаю только, что жду завтрашнего дня с нетерпением, надеясь, что он снова заглянет. Вот только зачем ему ходить сюда каждый день?

Подхожу к прилавку, где стоят астры и рябина, которые он принес. Цветы за день, кажется, стали еще свежее, словно впитали в себя тепло и радость нашего общения.

— Что скажешь, Морфей? — обращаюсь к коту, который растянулся у камина. — Хороший он человек?

Морфей мурлычет в ответ, и мне кажется, что это одобрение. А коты, как известно, разбираются в людях лучше нас.

Начинаю вечерний ритуал — гашу свечи, убираю флаконы, протираю прилавок. Но сегодня эти привычные действия не кажутся рутинными. Наоборот, в них есть что-то торжественное, словно я готовлюсь не ко сну, а к чему-то важному, что ждет впереди.

Наверное, это и есть счастье — не грандиозные события и не исполнение всех желаний, а просто хороший день, проведенный с интересным человеком? День, когда можешь быть собой, не играть роли, не скрывать свою сущность за профессиональной маской?

Поднимаюсь на второй этаж, завариваю вечерний чай — сегодня тот же состав, что готовила для Даниила утром. Сажусь у окна, смотрю на Сонную улицу, которая готовится ко сну. Фонари зажигаются один за другим, в окнах домов появляется теплый свет, где-то играет тихая музыка.

И впервые за долгое время я позволяю себе мечтать о чем-то большем, чем просто спокойная ночь. Мысли кружатся вокруг Даниила — его улыбки, внимательного взгляда, того, как бережно он держал карандаш, рисуя мой портрет.

Когда в последний раз я так волновалась из-за мужчины? Когда позволяла себе надеяться на что-то серьезное? Работа, лавка, заботы — все это заполняло мою жизнь, но оставляло мало места для личного счастья. А сегодня впервые за очень долгое время мне хочется верить, что одиночество не обязательно мой удел.

Конечно, может быть, я придаю слишком большое значение одному дню. Но что-то подсказывает: Даниил появился в моей жизни не случайно.

Слишком рано делать такие выводы, конечно. Прошел всего один день, состоялся всего один настоящий разговор. Но в сердце теплится надежда.

Надеваю любимую пижаму — мягкую, в мелкий цветочек, которую подарила бабушка на последний день рождения. Расчесываю волосы, заплетаю в слабую косу на ночь. В зеркале отражается лицо, которое кажется мне сегодня каким-то другим — не таким уставшим, не таким грустным. Может быть, это эффект хорошего дня? Или я на самом деле выгляжу так, как изобразил меня Даниил на портрете?

Ложусь в постель с книгой — сборник рассказов о путешествиях, который давно откладывала. Читаю о далеких странах, где растут незнакомые травы и цветут удивительные цветы. Представляю, как Даниил мог бы изобразить эти места — какими красками передал бы цвет экзотических закатов, как нарисовал бы игру света в тропическом лесу.

Странно, как быстро он стал частью моих мыслей. Еще неделю назад я даже не знала о его существовании, а сегодня ловлю себя на том, что думаю о нем постоянно. О том, как он внимательно слушал мои рассказы, как бережно держал чашку с чаем, как сосредоточенно рисовал, время от времени поднимая глаза, чтобы поймать какое-то выражение моего лица.

За окном шумит дождь — тот самый осенний дождь, который обычно наводит на меня тоску и заставляет думать о бесконечных бессонных ночах впереди. Но сегодня звук капель по стеклу кажется уютным, успокаивающим.

Закрываю книгу: глаза сами собой слипаются.

Выключаю свет, укрываюсь одеялом. Даже не замечаю, как уснула. Прикрываю глаза на мгновение, чтобы помечать о спокойной ночи…

Глава 7: Посылка из Прованса

Просыпаюсь с криком, вырывающимся из груди помимо моей воли. Сердце колотится так яростно, что кажется, вот-вот выскочит и укатится куда-то под кровать. Простыня промокла насквозь — холодный пот выступил по всему телу.

Часы показывают восемь утра. Очередная ночь в объятиях кошмара позади, хотя казалось, что закрыла глаза всего на минуту. Остаются лишь обрывки: темные коридоры, голоса из невидимых углов, и в финале — бабушка, которая растворяется в тумане, сколько бы я ни тянула к ней руки.

Встаю, держась за спинку кровати. В зеркале вижу лицо, которое с трудом узнаю: бледное, с темными кругами под глазами. Что подумает Даниил, если снова заглянет и увидит меня в таком виде?

Спускаюсь по лестнице, цепляясь за перила. На половине пути задеваю локтем полку — небольшой флакон с голубым сном о морском побережье качается секунду, а затем со звоном разбивается о пол. Осколки разлетаются, содержимое растекается лужицей.

— Ну вот, — шепчу я разочарованно, опускаясь на колени.

Морфей появляется, обнюхивает осколки и трется о мою ногу, мурлыча что-то утешающе. Голубая жидкость пахнет морской солью и лавандой — аромат, который должен был дарить покой. Теперь просто лужа на полу. Я прогоняю кота, чтобы он не поранил лапки и принимаюсь за уборку. Руки дрожат так, что половина ромашки просыпается мимо заварника. К девяти открываю лавку, хотя чувствую себя развалиной.

Утром приходят обычные клиенты — каждый со своей проблемой. Работаю механически, но несколько раз путаю составы, переспрашиваю одно и то же. Стыдно за свою рассеянность.

В одиннадцать утра в лавку врывается суета — в дверь стучится дворник Семен Иваныч с огромной посылкой.

— Саша, милая, тебе посылка! Был на почте, решил занести, — кричит он через стекло. — Тяжеленная, еле дотащил!

Открываю дверь. Семен Иваныч втаскивает в лавку картонную коробку размером с небольшой холодильник.

— Откуда это? — удивляюсь я, не припоминая, когда успела заказать такую посылку.

— Из Прованса! — объявляет он торжественно, вытирая пот со лба. — Адрес твой, имя твое, значит, тебе. А пахнет — мама дорогая!

И правда, от коробки исходит потрясающий аромат лаванды, такой насыщенный, что голова кружится. Обычно я заказываю лаванду небольшими партиями, а тут…

— Я такую партию не заказывала, — замечаю я, изучая этикетку.

— А может, еще бабушка твоя? — предполагает Семен Иваныч. — Эти французы могут и два года посылку везти.

Открываю коробку — внутри десятки мешочков с лавандой разных сортов, каждый с красивой этикеткой на французском языке. А на дне — письмо на русском языке:

«Дорогая мадемуазель Морозова! Ваша бабушка, Анна, была нашим постоянным клиентом более тридцати лет. Незадолго до смерти она сделала последний крупный заказ и просила доставить его вам через два года после ее ухода. Сегодня этот день настал. Примите наши соболезнования и лучшую лаванду Прованса в память о замечательной женщине.

С уважением, ферма “Лаванда Прованса”».

Читаю письмо дважды, не веря глазам. Бабушка планировала это два года назад?

Перебираю мешочки с лавандой. Каждый сорт пахнет по-особенному: одни медово, другие свежо, третьи с легкой горчинкой. В одном из мешочков нахожу еще одну записку, написанную уже бабушкиной рукой:

«Внученька, если ты читаешь это, значит, я оставила тебя одну слишком рано. Знаю, что тебе трудно, знаю про твои кошмары — они и меня мучили. В этой лаванде особая сила. Перед использованием лучше всего дать ей настояться три ночи под лунным светом, тогда раскроется вся ее магия. И помни — ты не одна. Найди того, кто будет рисовать твои сны. Твоя бабуля».

Рисовать мои сны? Сердце подскакивает. Неужели она предвидела встречу с Даниилом? Неужели все это не случайность, а часть какого-то плана, который она составила, зная, что покидает меня слишком рано?

Беру один из мешочков — «Лунная лаванда» — и вдыхаю аромат. Он действительно особенный, не похож на обычную. В нем есть что-то мистическое, словно в каждом цветочке заперт кусочек звездного света.

— Что, плохие новости? — голос Семена Иваныча заставляет поднять голову. Я совсем забыла про него.

Он все еще стоит в дверях, с беспокойством глядя на мое лицо, наверное, мокрое от слез.

— Наоборот, — отвечаю, вытирая глаза рукавом. — Очень хорошие новости. Подарок от бабушки.

— Ну и славно, — облегченно вздыхает он. — А то я уж думал, чего-то не то привезли. Бывает, на почте путают адреса.

— Семен Иваныч, а скажите… какой вы запомнили мою бабушку в последние месяцы?

Мужчина задумывается, почесывая седую бороду.

— Ты и сама знаешь, милая. Она была особенная женщина. В последние месяцы стала какой-то… особенно собранной, что ли. Помню, как убиралась во дворе возле лавки — она все окна мыла, вещи разбирала. Говорила соседкам, что хочет привести все в порядок. И еще часто видел, как она что-то записывает в блокнот, сидя на лавочке. Будто составляла списки или планы какие-то. А один раз слышал, как она по телефону с кем-то разговаривала про то, что «нужно все успеть до зимы». Тогда подумал — может, ремонт планирует или поездку какую…

Значит, она все планировала! Неужели она знала, что умирает?

После ухода Семена Иваныча возвращаюсь к коробке и начинаю аккуратно раскладывать ее содержимое на столе, внимательно рассматривая содержимое посылки. Каждый мешочек — произведение искусства. Атласные ленты разных оттенков, этикетки с изящной каллиграфией, а главное — невероятные ароматы. Вот «Лаванда рассвета» пахнет свежестью и надеждой. «Полуденная лаванда» напоминает о летнем солнце. «Вечерняя лаванда» — успокаивающая. А «Лунная лаванда» словно содержит в себе тайны ночи.

Это же та самая ступка! Та, которую мы с бабушкой видели в антикварной лавке в Париже много лет назад, когда ездили в гости к тете Веронике — подруге детства бабушки. Бабушка тогда долго рассматривала ее, говорила, что она идеально подошла бы для работы с особыми травами, но цена была астрономической. «Когда-нибудь у нас будет такая», — шутила она тогда.

Она все-таки ее купила! Наверное, копила деньги, договаривалась с продавцом, планировала этот подарок задолго до своей смерти.

Беру ступку в руки — она тяжелая, основательная, сделанная мастером, который понимал свое дело. Представляю, как бабушка просила ее упаковать и отправить вместе с лавандой, чтобы я получила все одновременно. Она знала, что эта ступка поможет мне в работе, станет инструментом для создания по-настоящему сильных снов.

Цепочка не прервется. Теперь я буду создавать сновидения с помощью инструмента, о котором мы когда-то могли только мечтать.

В час дня колокольчик звенит особенно мелодично, и входит Мария с привычным подносом. Но стоит ей переступить порог, как она останавливается, втягивая носом воздух.

— Господи, что за аромат! — восклицает она. — Саша, что происходит? Вся лавка пахнет как райский сад!

— Подарок от бабушки, — говорю я, показывая на мешочки с лавандой. — Она заказала это во Франции два года назад, чтобы мне доставили именно сегодня.

Мария ставит поднос и подходит ближе, изучая французские этикетки.

— Вчера ты выглядела совсем измученной, — говорит она, внимательно глядя на мое лицо. — Да и сегодня не лучше, хоть и радуешься посылке.

— Плохо спала, еще хуже чем обычно, — честно признаюсь я. — Но этот подарок… он как будто говорит, что я не одна. Что бабушка все еще рядом, просто по-другому.

Показываю ей письмо от французской фермы и бабушкину записку. Мария читает внимательно, время от времени качая головой.

— «Найди того, кто будет рисовать твои сны», — повторяет она задумчиво. — Что это может означать?

— Не знаю, — признаюсь, чувствуя, как щеки слегка розовеют. — Но… недавно ко мне начал заходить один человек. Художник. Даниил. У него проблемы со сном, как и у меня.

Мария поднимает брови с интересом.

— Художник? Давай рассказывай.

— Позавчера впервые пришел за помощью с бессонницей. А вчера заходил уже не за снами, а просто поговорить. Мы пили чай, он рисовал лавку, меня… — замолкаю, понимая, что говорю слишком мечтательно о Данииле. — Мне с ним было хорошо. Спокойно как-то.

— И теперь ты читаешь записку про того, кто будет рисовать твои сны, — медленно говорит Мария, внимательно изучая мое лицо. — Саша, милая, ты сама слышишь, как это звучит?

— Думаешь, это не совпадение?

— Дорогая моя. — Мария подходит ближе и берет меня за руки. — После сорока восьми лет жизни я перестала верить в совпадения. Особенно такие.

Она помогает мне разместить мешочки по полкам — каждый сорт на своем месте, согласно фазам луны, под которую он собирался. И мы обе замечаем, как изменилась атмосфера лавки. Лаванда не просто пахнет — она словно обновила атмосферу в лавке, сделала ее еще более располагающей и умиротворяющей.

— Знаешь, что я думаю? — говорит Мария, когда мы закончили. — Бабушка твоя оставила тебе не просто лаванду. Она оставила знак, что пора перестать справляться в одиночку.

— Но кошмары же не пройдут просто от красивых ароматов, — возражаю я.

— А может, и пройдут. — Мария поворачивается ко мне, и в ее глазах читается какая-то особенная убежденность. — Ты же говорила, что твоя магия работает через любовь и заботу. А что может быть большей заботой, чем подарок, запланированный два года назад?

В три часа дня, когда мы с Марией пьем чай среди новых ароматов, в лавку заглядывает тетя Клава с третьего этажа. Обычно она подтянутая и аккуратная, но сегодня выглядит растрепанной и обеспокоенной.

— Саша, милая, — говорит она взволнованно, — ты случайно не видела мою Мурку? Пропала вчера вечером, нигде не могу найти.

Мурка — огромная полосатая кошка, настоящая королева двора и гроза всех местных котов. Весит килограммов семь, ленивая и важная. Исчезнуть просто так для нее не характерно — она редко отходит дальше своей любимой скамейки у подъезда.

— Не видела, — обеспокоенно мотаю головой. — А где уже искали?

— Везде! — всплескивает руками тетя Клава. — Все подвалы обошла, на чердак лазила. Соседи помогали — обыскали весь двор. Семен Иваныч даже в мусорные баки заглядывал. Как сквозь землю провалилась! Может, кто украл? Она же породистая, сибирская.

Мария сочувственно качает головой.

— Кошки иногда далеко уходят. Может, кота какого встретила.

— Да что вы! — возражает тетя Клава. — Моя Мурка домоседка страшная. Дальше магазина за углом никогда не ходила. А тут вдруг…

Морфей, который до этого дремал на подоконнике между мешочками лаванды, будто поняв о чем мы говорим, вдруг поднимает голову и начинает мяукать — не обычно, а как-то особенно, призывно. Спрыгивает с подоконника и направляется к двери.

— Что с ним? — удивляется Мария.

— Не знаю, — отвечаю, наблюдая за котом. — Ведет себя странно. Морфей, успокойся!

Кот подходит к двери и начинает скрести лапами, все время оглядываясь на нас. Потом мяукает еще раз — требовательно, как будто говорит: «Ну что вы сидите? Идемте!»

— Может, он что-то хочет нам показать? — говорит Мария проницательно.

Я вспоминаю слова бабушки о том, что Морфей не просто домашний кот. Она нашла его котенком возле старого кладбища, где раньше хоронили снотвориц. Говорила, что коты, выросшие среди магических трав и впитавшие атмосферу лавки с детства, обретают особые способности. Они обладают невероятной интуицией, могут находить тех, кто заблудился между явью и сном, а еще — отыскивать потерянных.

— Бабушка всегда говорила, что Морфей особенный, — объясняю я. — Может, он чувствует, где Мурка?

— Точно! — оживляется тетя Клава. — Пойдемте за ним! Если есть хоть малейший шанс…

Выходим следом за Морфеем на улицу. Он не торопится, но идет уверенно, как будто точно знает маршрут. Ведет нас через переулок, мимо кафе Марии, поворачивает за угол к старому одноэтажному дому, который уже больше года как пустует. Хозяева уехали, а новые жильцы пока не въехали.

Морфей останавливается у подвального окна дома и начинает царапать оконную раму когтями.

— Мурка! Мурка! — зовет тетя Клава. В ответ откуда-то из глубины подвала доносится слабое, но явственное мяуканье.

— Господи, она там! — Тетя Клава бросается к подвальной двери, но она заперта на здоровенный амбарный замок. — Как же достать?

— Семен Иваныч! — говорю я. — У него же ключи от всех подвалов есть!

— Бегу за ним, — говорит Мария и быстрым шагом направляется в сторону помещения, где обычно отдыхает Семен Иваныч в перерывах от работы.

Через несколько минут она возвращается с ним, дворник несет увесистую связку ключей, побрякивающую на металлическом кольце.

— Клав, да надо было сразу ко мне подойти, — ворчит он добродушно, подбирая нужный ключ. — Кошка твоя застряла, что ли?

Дверь открывается со скрипом, и из темноты подвала выбегает взъерошенная, но живая и невредимая Мурка. Шерсть у нее грязная, в паутине, но глаза горят возмущением, как будто она хочет рассказать о пережитых приключениях.

Вот исправленный текст с учетом комментария:

— Мурочка моя! — причитает тетя Клава, подхватывая кошку на руки и отряхивая ее от пыли.

— Где же ты была, разбойница? Как туда попала?

— Да все просто, — объясняет Семен Иваныч, заглядывая в подвал с фонариком.

— Подвальное окно плохо держится на петлях, иногда от ветра приоткрывается. Она залезла через него, а потом оно захлопнулось. Залезть — залезла, но сама бы ни за что не выбралась: окно высоко, а она тяжелая. Давно надо бы починить, да все руки не доходят.

— А Морфей как догадался, где искать? — удивляется Мария, глядя на моего кота с уважением.

Морфей сидит рядом с нами с видом героя дня, лижет лапу и время от времени поглядывает на освобожденную Мурку, как будто проверяет, все ли с ней в порядке.

— Всегда знала, что он особенный. Так и есть, — говорю я любимцу, вспоминая бабушкины слова.

Через полчаса возле моей лавки собирается целая компания из жильцов дома. Тетя Клава, переполненная благодарностью, бегала по двору, зазывая всех, кто ей встретился «зайти хоть на минутку», а потом возвращается с целым подносом домашних пирожков с капустой. Она печет их лучше всех в округе и теперь решила устроить маленькое угощение прямо у меня в лавке. Я, конечно, с удовольствием разрешаю.

— Прошу, милые, угощайтесь! — приговаривает она, раздавая пирожки. — Так я перепугалась сегодня за Мурку! А Морфей-то какой герой, ах, золотой котик! — и тут же начинает пересказывать всем историю о том, как он не уходил, пока бедную Мурку не вытащили.

Семен Иваныч в ответ делится другими историями из своей «спасательной практики» — как доставал застрявших котят из водосточных труб и помогал искать потерявшихся собак. Соседи обсуждают другие новости района, смеются, хвалят Морфея, который принимает почести с достоинством настоящего героя.

Лавка превращается в центр маленького праздника. Люди заходят не за снами, а просто пообщаться, выпить чаю, поделиться новостями. Пожилая соседка из соседнего дома приносит баночку варенья. Молодая мама с первого этажа угощает всех печеньем. Даже угрюмый дядя Петя, который обычно ни с кем не здоровается, заглядывает узнать, что случилось.

— Вот видишь, — шепчет мне Мария, наблюдая за оживленной толпой в лавке, — как хорошо, когда люди вместе собираются. И тебе легче стало, да?

Действительно, впервые за весь день не чувствую той давящей тяжести в груди, которая мучила с утра. Суета, смех, чужие заботы отвлекают от собственных проблем. А новые ароматы лаванды делают атмосферу особенно теплой и уютной.

— Послушайте, — говорит тетя Клава, раздавая всем очередную партию пирожков, — а ведь Морфей — настоящий герой! Без него моя Мурка бы там сидела до утра, а может, и дольше. Надо его как-то отблагодарить.

— Он и так счастлив, — улыбаюсь, глядя на кота, который восседает на своем подоконнике, словно на троне, принимая поздравления от всех желающих. — Да, Морфей?

К четырем часам дня народ начинает расходиться.

— Знаешь, что я поняла сегодня? — говорит Мария, помогая убирать со столов крошки и пустые чашки. — Твоя бабушка оставила тебе не только лавку и рецепты. Она оставила тебе сообщество. Людей, которые о тебе заботятся.

— Но кошмары от этого не пройдут, — вздыхаю я, хотя и чувствую себя гораздо лучше, чем утром. Несмотря на такой яркий день, понимаю, что скучаю по одному художнику, ни адреса, ни телефона которого я знаю, и мне остается только дожидаться его появления, которое может и не произойти в ближайшее время.

— А может, и пройдут, — возражает она, вытирая влажной тряпкой столик. — Только не сразу, не за один день. Помнишь, что еще написала бабушка? «Найди того, кто будет рисовать твои сны». Может, пора это сделать? Может завтра стоит рассказать тому художнику про сегодняшний подарок?

Мысль о Данииле вызывает волнение. Интересно, что он подумает про бабушкину лаванду и ее загадочное послание? Поймет ли связь между ее словами и нашим знакомством?

— Может быть, — соглашаюсь неуверенно. — Если он придет.

— Придет, — с уверенностью говорит Мария. — Я чувствую. Между вами особенная связь. Такие люди не исчезают просто так.

К вечеру Мария уходит в свое кафе проверить дела. Читаю ее записку снова и снова, пытаясь понять все скрытые смыслы.

«Найди того, кто будет рисовать твои сны». Неужели Даниил и есть тот самый человек? Тот, кого предвидела бабушка? Но как она могла знать о нем за два года до нашей встречи?

Морфей, все еще переполненный гордостью за сегодняшний подвиг, прыгает ко мне на колени и мурлычет, словно одобряя мои мысли. За окном начинает темнеть — время, наступление которого я обычно боюсь больше всего. Время, когда приходится готовиться к встрече с кошмарами.

Но сегодня страх не такой острый. Ведь мне пришел знак от бабушки, поддержка Марии, благодарность соседей и предчувствие, что завтра может принести нечто важное.

Беру щепотку «Лунной лаванды» и растираю между пальцами. Может, попробовать создать сон для себя, используя эту волшебную лаванду?

Достаю серебряную ступку, кладу в нее щепотку «Лунной лаванды», добавляю немного «Вечерней» для глубокого покоя и совсем чуть-чуть «Рассветной» для надежды. Начинаю осторожно растирать травы пестиком, и с каждым движением аромат становится все интенсивнее, все более сложным.

Старинная ступка словно оживает под моими руками. Серебро теплеет, резьба начинает переливаться в свете свечей. «Сны истинны, боль ложна».

Добавляю в смесь немного родниковой воды, капельку меда и шепчу над получившимся настоем слова, которые приходят сами собой:

— Бабушка, если ты слышишь меня, помоги. Покажи мне того, кто будет рисовать мои сны. Научи меня не бояться засыпать.

Жидкость в ступке начинает светиться — сначала едва заметно, потом все ярче. Мягкое свечение напоминает мне лунный свет.

Переливаю готовый сон в небольшой флакон. Этот особенный состав получился более концентрированным, чем обычно — видимо, французская лаванда обладает какими-то уникальными свойствами.

Вечером, готовясь ко сну, добавляю всего одну каплю этого сна в стакан теплой воды — с таким насыщенным составом больше и не нужно. Вкус необычный — не просто травяной, а какой-то многослойный, с нотками, которые даже я не могу определить. Но пить приятно, и с каждым глотком тревога отступает.

Ложусь в постель с книгой, но читать не получается. Мысли заняты сегодняшним днем — подарком от бабушки, спасением Мурки, теплом, которое я почувствовала от соседей. И конечно, мыслями о Данииле. Придет ли он завтра?

За окном шумит осенний дождь, и сегодня этот звук не пугает, как это бывало раньше. Наоборот, он кажется убаюкивающим, как колыбельная. Веки становятся тяжелыми, мысли плывут, становятся размытыми.

И засыпаю легко — даже легче, чем вчера. Сон приходит естественно, без борьбы и страха.

И снится мне продолжение того волшебного сада, который так красочно описывал Даниил. Но теперь я не одна среди светящихся растений. Рядом идет кто-то знакомый — пока только силуэт, но я чувствую тепло и надежность этого присутствия.

А где-то вдалеке, у фонтана из жидкого света, стоит женщина в белом платье. Она поворачивается, и я вижу бабушкино лицо — молодое, как на старых фотографиях, светящееся улыбкой.

— Ты все правильно поняла, внученька, — говорит она, и голос звучит как музыка ветра. — Он придет. Тот, кто нужен. Не бойся открыть свое сердце.

И исчезает, но не так, как в кошмарах — не растворяясь в тумане от моего бессилия удержать ее. Просто становится частью света, частью этого прекрасного места.

Просыпаюсь утром от солнечного луча, который коснулся лица. Впервые за два года чувствую себя отдохнувшей, встаю с легким сердцем и предчувствием, что сегодня произойдет что-то хорошее.

На прикроватной тумбочке стоит флакон с остатками вчерашнего сна. Встаю полная энергии, которой не чувствовала уже очень долго. Спускаюсь в лавку, где Морфей встречает меня довольным мяуканьем — видимо, он тоже чувствует перемены в атмосфере. Воздух наполнен ароматами разных сортов лаванды, и каждый вдох кажется целебным.

Начинаю утренний ритуал, но сегодня все делается легко, радостно. Зажигаю свечи, и пламя горит ровнее обычного. Завариваю чай — беру немного «Рассветной лаванды» для бодрости, и вкус получается удивительно гармоничным. Даже Морфей принюхивается к моей чашке с интересом.

Открываю лавку и тут же понимаю, что день будет особенным. На пороге стоит букет осенних цветов — хризантемы, астры, веточки рябины. Записки нет, но я инстинктивно догадываюсь, от кого он.

Ставлю цветы в вазу рядом с французскими мешочками, и композиция получается изумительной — золотые и бронзовые тона хризантем перекликаются с оттенками лавандовых этикеток.

Утром приходят несколько постоянных клиентов, и все отмечают изменения в лавке.

— Саша, у вас особенно пахнет сегодня, — говорит Зинаида Петровна, покупая свой обычный сон от одиночества. — И выглядите вы лучше. Отдохнули?

— Немного, — улыбаюсь, подбирая ей флакон. — Получила подарок от… от дальнего родственника.

— Ну и славно. А то позавчера вы казались такой уставшей, что я всерьез запереживала.

Около полудня входит офисный работник, который был здесь вчера. Когда он приходил, я никак не могла сосредоточиться на разговоре.

— Добрый день, — говорит он неуверенно. — Я вчера у вас покупал сон от стресса…

Сердце сжимается — наверное, пришел жаловаться, что я была невнимательна или дала неподходящий состав.

— Помогло? — спрашиваю осторожно.

— Еще как! — его лицо озаряется улыбкой. — Впервые за месяцы проспал всю ночь! Не просыпался вообще! Жена удивляется, говорит, что я даже храпеть перестал. Можно еще один такой же?

Облегчение накатывает теплой волной. Значит, даже во вчерашнем состоянии моя интуиция не подвела.

— Конечно, — говорю, выбирая для него новый флакон. — А если нужно будет изменить состав, приходите обязательно.

— Да что вы, все прекрасно работает. — Он расплачивается и уже направляется к двери, но оборачивается. — А вы знаете, у меня есть коллега, которого мучает бессонница. Я обязательно порекомендую ему вас.

— Спасибо.

Его уход дарит мне заряд хорошего настроения на весь день.

В час дня колокольчик звенит особенно мелодично, и входит Даниил. В руках у него небольшой сверток и букет осенних астр, а в глазах — смесь надежды и неуверенности.

— Добрый день, — говорит он, оглядывая лавку. — Что-то у вас… по-другому пахнет. Еще более волшебно, чем в прошлый раз.

— Добрый! Получила подарок от бабушки, — отвечаю, показывая на мешочки с лавандой. — Посмертный, можно сказать.

Рассказываю ему историю с французской посылкой, показываю письмо и бабушкину записку. Он читает внимательно, время от времени поднимая глаза на меня.

— «Найди того, кто будет рисовать твои сны», — повторяет он задумчиво. — А я принес вам кое-что. — Он протягивает сверток. — Тот сон, что мне приснился после вашего снадобья, не давал покоя. Пришлось его нарисовать.

Разворачиваю бумагу и ахаю. Передо мной акварельный рисунок удивительного сада — светящиеся растения, дорожки из переливающихся камней, и в глубине фонтан, вода в котором сияет, как звезды.

— Это потрясающе, — шепчу я. — Этот сад… я его тоже видела во сне!

— Правда? — в его голосе звучит удивление и радость. — Невероятное совпадение!

— Знаете, кажется, он существует. По крайней мере, в наших снах. И он прекрасен.

Принимаю букет цветов, вдыхаю их нежный аромат. Давно никто не дарил мне цветы просто так.

— Спасибо. Они очень красивые.

— Не за что. Просто захотелось сделать вам приятное.

Мы садимся в кресла для консультаций, и я не могу оторвать взгляд от рисунка.

— Как у вас выходит? — спрашиваю с искренним восхищением. — Передавать не просто изображение, а настроение, атмосферу… У меня такого таланта нет.

— А вы пробовали рисовать?

— В детстве немного. Но получалось ужасно. Бабушка говорила, что у меня другой дар — создавать сны, а не изображать их.

— Но ведь это связанные вещи, — говорит он увлеченно. — И то, и другое — создание образов. Просто разными способами.

Весь день между клиентами мы обсуждаем искусство, сны, магию. Даниил рассказывает о своих картинах, о том, как цвета могут передавать эмоции, а я делюсь секретами создания снов. Удивительно, как много общего в наших занятиях, которые на первый взгляд кажутся совершенно разными.

— Знаете, — говорю я, рассматривая его рисунок в который раз, — мне очень хочется научиться так рисовать. Хотя бы немного.

— А что вам мешает? — спрашивает он. — Научиться рисовать можно в любом возрасте.

— Не знаю… Страшно, наверное. А вдруг ничего не получится?

— А вдруг получится? — улыбается он. — Знаете что, а давайте попробуем? У меня в мастерской есть все необходимое — краски, кисти, бумага. Могу показать основы.

Предложение застает меня врасплох, но идея кажется захватывающей.

— Вы правда не против? Не буду мешать вашей работе?

— Наоборот, — отвечает он искренне. — Мне будет приятно поделиться тем, что умею. К тому же, возможно, ваш взгляд снотворицы поможет мне увидеть что-то новое в собственном творчестве.

— Но я же совсем не умею…

— Это не важно. Важно желание попробовать. А результат… ну что ж, посмотрим. Главное — получать удовольствие от процесса.

— Завтра после обеда вас устроит? — спрашивает он. — Мастерская находится недалеко, в старом квартале. Я могу зайти за вами, и вместе пойдем туда.

— Да, конечно, — соглашаюсь я, чувствуя, как волнение смешивается с предвкушением. — Только предупреждаю: я просто ужасно рисую.

— Посмотрим, — смеется он. — А может, вы удивите и себя, и меня.

К вечеру атмосфера между нами становится удивительно теплой и доверительной. Мы говорим обо всем на свете. Но больше всего о том, как важно находить красоту даже в обыденных вещах.

— Интересно, — замечает Даниил, — что мы встретились именно сейчас. Когда я почти отчаялся найти вдохновение, а вы…

— А я пыталась избавиться от кошмаров, — заканчиваю я.

— Может, это не случайность?

— Я уже не верю в случайности. Слишком много их стало в последнее время.

Вечером, когда пора закрывать лавку, Даниил поднимается с кресла.

— Значит, договорились? — спрашивает он. — Завтра после обеда я заберу вас отсюда, и мы отправимся в мастерскую?

— Договорились, — отвечаю без колебаний. — Очень жду.

Он уходит, оставив мне свой рисунок и букет цветов. А я остаюсь наедине с мешочками лаванды, прекрасной ступкой и ощущением, что завтра откроется что-то новое и удивительное.

Глава 8. Листья забвения

Целый день ловлю себя на том, что тереблю волосы и придирчиво разглядываю отражение в зеркале, будто пытаюсь найти в себе несуразности, которых, может быть, и нет. Сердце все равно бьется так, словно впереди первое свидание, хотя речь всего лишь об уроке рисования. Всего лишь! Но кого я обманываю — для меня это событие куда больше обычного.

Морфей лежит на подоконнике и наблюдает за моими метаниями с видом опытного психолога. Несколько раз подхожу к зеркалу, висящему рядом с полками для трав, но каждый раз отворачиваюсь, не решаясь посмотреть на себя больше пары секунд.

— Что со мной происходит? — спрашиваю у кота. — Это же просто дружеская встреча.

Морфей мяукает, и мне кажется, будто в его голосе звучит насмешка. Он поднимается, потягивается и переходит на другую сторону подоконника, как будто демонстрирует, насколько просто и естественно можно двигаться, когда не нервничаешь.

Утром пыталась сосредоточиться на работе, но мысли постоянно возвращались к предстоящему походу в мастерскую Даниила. Как она выглядит? Какие картины он там пишет? Сумею ли не ударить в грязь лицом и хотя бы нарисовать что-то более внятное, чем детские загогулины? А самое главное — не покажусь ли ему совершенной неумехой?

Несколько раз порывалась передумать. Вдруг это глупая затея? Вдруг только отвлеку его от настоящей работы своими неумелыми попытками? Вдруг он поймет, что совершенно зря тратил на меня время? Но потом вспоминала, с каким энтузиазмом он предлагал научить меня рисовать, как загорались его глаза при разговоре о творчестве, и решимость возвращалась.

Бабушка всегда говорила, что каждый человек талантлив в чем-то своем. «Просто нужно найти свою дорожку, милая», — повторяла она, когда я в детстве расстраивалась из-за неудач. Может быть, у меня все получится и переживать не стоит? С правильным учителем всегда больше шансов.

В половине двенадцатого заходит Мария — приносит обед и заодно моральную поддержку. На подносе дымится ароматный суп из тыквы с имбирем, свежий хлеб с хрустящей корочкой и чай с чабрецом. Но главное, ее присутствие само по себе успокаивает.

— Ты сегодня какая-то особенно нервная, — замечает она, расставляя на столике тарелки. — Что-то случилось?

— Не знаю даже как сказать, — признаюсь, чувствуя, как краснеют щеки. — Иду на урок рисования.

— К тому молодому художнику? — Глаза Марии блестят от интереса. — Вот это да! И как себя чувствуешь?

— Как школьница перед экзаменом по химии, которую вообще не учила, — честно отвечаю. — Руки трясутся, в голове пустота, а в животе порхают бабочки размером с летучих мышей.

Мария смеется тепло и искренне.

— Милая, это же творчество, а не экзамен! Получай удовольствие от процесса и не думай о результате. А результат… ну что ж, все когда-то учились. Даже великие художники когда-то кисточку держать не умели.

— А если у меня вообще ничего не получится? — высказываю свой главный страх. — Если окажется, что у меня руки не из того места растут? А он весь такой творческий и девушка ему нужна…

Начинаю тараторить, накрывая лицо ладонями. Мария обрывает меня на полуслове.

— Так, спокойно, дорогая! Ты не знаешь, какая девушка нужна твоему художнику. Кроме того, ты достаточно творческая, если так посмотреть.

Я чуть успокаиваюсь и поднимаю взгляд на женщину.

— Мне просто хочется, чтобы все прошло идеально. И хочу поразить его своим умением, — признаюсь я, хотя и сама понимаю, как глупо это звучит.

Мария усмехается.

— Но это ведь не главное. Не обязательно быть великим художником, чтобы наслаждаться рисованием. И, поверь, твой живой интерес зацепит его больше всего.

— Ну не знаю.

Мария тяжело вздыхает.

— Послушай, да ему ты и так нравишься, — прерывает она меня. — Уверена, твое умение рисовать в этом точно не решающий фактор. Даже если получится криво, он не сбежит. И, кроме того, — она наклоняется ближе, понизив голос, — ты и сама влюбилась в этого молодого человека. А когда тебе нравится учитель, учиться всегда проще.

Чувствую, как жар разливается по лицу румянцем.

— Мария, при чем тут?..

— При том, дорогая, что я не слепая, — улыбается она. — Слышу, как ты про него говоришь. И как ты нервничаешь. Такое волнение не просто из-за какого-то урока рисования.

Опять прячу лицо в ладони. Неужели мои чувства настолько очевидны?

— Я всего лишь не хочу выглядеть дурой.

— Выглядишь ты замечательно, — уверенно говорит Мария. — Ты своей искренностью сразишь его наповал. Мужчины это ценят, поверь старой женщине.

После обеда она помогает мне выбрать одежду. Сначала хотела надеть лучшее платье, но Мария резонно заметила, что на уроке рисования важнее удобство и практичность.

— Краска — штука непредсказуемая, — объясняет она, перебирая мои вещи. — Можешь испачкаться, даже если будешь очень осторожна. Лучше надеть что-то, что не жалко.

Переодеваюсь в удобные джинсы и простую черную блузку из хлопка. Волосы собираю в не слишком строгий хвост — так, чтобы они не мешали рисовать, но при этом выглядело аккуратно. Немного подкрашиваю ресницы и подвожу губы блеском — не хочется выглядеть слишком вызывающе, но и совсем без косметики тоже как-то неуютно.

— Вот теперь то, что нужно, — одобряет Мария. — Естественно и мило.

В сумку кладу небольшой блокнот — вдруг захочется записать какие-то мысли. Еще беру с собой маленький термос с травяным чаем для успокоения нервов.

Теперь стою за прилавком и жду, то и дело поглядывая на часы. Время тянется невыносимо медленно. Каждую минуту кажется, что прошла целая вечность. Стоит мне услышать шаги на улице, как я подскакиваю и смотрю в окно, но это оказываются прохожие, направляющиеся по своим делам.

Пытаюсь отвлечься, перебирая травы на полках, но руки дрожат, и боюсь что-нибудь рассыпать. Морфей наблюдает за мной с откровенным удивлением — наверное, никогда не видел меня в таком состоянии.

— Ну что ты на меня так смотришь? — говорю ему. — Я просто немного волнуюсь.

Кот мяукает и спрыгивает с подоконника, подходит ко мне и трется о ноги. Кажется, он пытается меня успокоить. Наклоняюсь и глажу его по голове.

— Спасибо, Морфей. Ты прав, нужно успокоиться.

А вдруг он передумал? Вдруг что-то случилось? Вдруг он просто забыл? Мысли роятся в голове, и я уже почти готова поверить в самый худший сценарий, когда… Без четверти три приходит сообщение от Даниила: он будет через пятнадцать минут. И тут я начинаю особенно активно нервничать.

Наконец звенит колокольчик, и входит Даниил. При виде его фигуры в дверном проеме сердце делает кульбит, а дыхание на секунду замирает.

Он одет просто, но как же это ему к лицу — темные джинсы, серая рубашка, поверх которой надет старый кардиган цвета осенней листвы с закатанными рукавами. На руках видны едва заметные следы краски — видимо, утром уже работал. Волосы слегка взъерошены, а в карих глазах светится энтузиазм и что-то еще. Нежность?

— Привет! — говорит он с улыбкой, а потом внезапно замирает, словно осознав что-то. — Ой… то есть здравствуйте.

Краснеет и неловко чешет затылок.

— Извините, я… мы же вроде на «вы»… или как? — голос его становится неуверенным, и видно, что он сам запутался.

Не могу сдержать улыбку — он выглядит таким растерянным и милым одновременно. Сама уже открываю рот, чтобы предложить перейти на«ты», но он опережает меня:

— Саша… можно… — он делает паузу и явно собирается с духом, — можно на «ты»?

— Да конечно! — отвечаю, и мы оба одновременно разражаемся смехом.

— Ну слава богу, — облегченно выдыхает он. — А то я уже не знал, как себя вести. То ли формально, то ли по-дружески.

— Я сама хотела предложить, — признаюсь я, все еще улыбаясь.

— Тогда давай начнем заново, — он прокашлялся, делая шаг назад к двери.

— Привет, Саша! Готова к первому уроку? — задорно спрашивает он.

— Готова, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя на самом деле чувствую. — Хотя честно признаюсь: нервничаю.

— Серьезно? — улыбается он. — Все нервничают, когда пробуют что-то новое. Но ты не бойся. В искусстве ошибки часто превращаются в самые интересные находки.

— Ладно, я постараюсь.

— Мастерская недалеко, минут десять пешком. Погода хорошая, так что прогуляемся и заодно поболтаем.

Быстро проверяю, все ли в порядке в лавке. Убеждаюсь, что огонь в камине погашен, окна закрыты, а особо ценные травы убраны в шкаф. Морфей устраивается на своем любимом подоконнике. Я надеюсь он тоже хорошо проведет время и будет спокойно дремать, пока меня нет.

Закрываю лавку на ключ и вешаю на дверь табличку «Закрыто».

Выходим на улицу. Погода действительно прекрасная: выдался один из тех осенних дней, когда солнце еще согревает своим теплом, а легкий ветерок играет с опавшими листьями, поднимая их в небольшие золотистые вихри. Воздух свежий, с примесью аромата печеных яблок — где-то поблизости кто-то готовит.

Идем по знакомым мне улочкам, и Даниил рассказывает о своей мастерской. Голос у него приятный, спокойный, и постепенно мое волнение начинает отступать.

— Я тут узнал недавно, что здание, где я снимаю помещение для мастерской, раньше частично занимала типография, — говорит он, активно жестикулируя. — Построено в конце девятнадцатого века, когда этот город был важным торговым центром. После того, как типография закрылась, здание долго пустовало. А несколько лет назад один предприниматель выкупил его и переоборудовал под творческие мастерские.

— Да? — искренне удивляюсь. — Звучит очень интересно.

Сколько живу в этом городе и хожу мимо этого здания — ни разу не интересовалась его историей.

— О да! Там сейчас живет несколько художников, скульптор, гончар, даже ювелир есть. Очень теплое сообщество. Жаль только, что я не смог влиться в него раньше…

— А у тебя здесь своя мастерская?

— Да, я арендую помещение. Высокие потолки, большие окна — раньше это была гостиная в старом доме.

— А как тебе кажется, место влияет на творчество?

— Очень сильно. Знаешь, есть такое понятие — дух места. Некоторые места вдохновляют, дают энергию, а некоторые, наоборот, подавляют. А иногда одно и то же место может быть и раем, и адом — в зависимости от твоего внутреннего состояния.

— Понимаю. У меня в лавке тоже особая атмосфера. Бабушка говорила, что для создания снов важно не только знание трав, но и правильная обстановка.

— Точно! Пространство должно настраивать на нужный лад. Как храм настраивает на молитву, а библиотека — на чтение.

По дороге он показывает мне парочку интересных мест, о которых я не знала, хотя живу в городе всю жизнь. Узкий переулок между двумя домами, где на стене сохранилась старинная реклама довоенных времен — выцветшие буквы едва видны, но если присмотреться, можно разобрать название давно несуществующей аптеки. Во дворе одного из домов — необычный барельеф с изображением химер, который, оказывается, создал местный скульптор в шестидесятые годы.

— Ты знаешь наш город лучше, чем я, — удивляюсь. — А ведь я здесь родилась.

— Художник должен быть наблюдательным, — объясняет он. — От невозможности писать я начал исследовать город. Ходил по улицам, изучал архитектуру, разговаривал с местными жителями. Хотел понять, чем живет это место.

— И что понял?

— Что у вашего города очень богатая история. Здесь есть и древние корни, и вкрапления разных эпох. И люди здесь особенные — не торопливые, вдумчивые. Ценят традиции, но открыты новому.

Мы разговариваем легко, без напряжения. Он рассказывает о своих наблюдениях за городской жизнью, я делюсь историями из лавки, семейными легендами, которые передавались из поколения в поколение. Постепенно нервозность совсем отступает.

— Не переживай так сильно, — говорит он, заметив, что все еще немного волнуюсь. — Мы будем просто пробовать, экспериментировать.

— Легко сказать, — вздыхаю я. — Просто не хочется позориться перед тобой.

— Знаешь, я ведь преподавал живопись, — серьезно отвечает он, останавливаясь и поворачиваясь ко мне лицом. — Провел мастер-классы для десятков людей. И заметил одну интересную закономерность: те, кто больше всего боится рисовать плохо, чаще всего рисуют лучше, чем ожидают.

— Как это так?

— Потому что они внимательнее, стараются больше. А те, кто считает себя уже художниками, часто расслабляются и получается хуже.

— Не знаю, не знаю, — качаю головой. — У меня в детстве на уроках рисования всегда получались какие-то монстры вместо людей.

— А сколько тебе было?

— Лет восемь-девять.

— Ну так это же нормально! В таком возрасте мало у кого получается реалистично рисовать. А еще у детей богатая фантазия. И это прекрасно — детские рисунки часто гораздо живее и эмоциональнее картин взрослых.

Поворачиваем за угол, и передо мной появляется впечатляющее здание из красного кирпича. Оно и правда выглядит как постройка позапрошлого века — массивное, основательное, с изящными арками и высокими окнами, украшенными каменными наличниками. Фасад частично обвит плющом, который сейчас горит багряными и золотыми красками.

— Вот мы и пришли, — говорит Даниил, доставая ключи. — Впечатляет?

— Очень, — признаюсь, задирая голову, чтобы рассмотреть здание целиком. — Какое величественное.

— И внутри не менее красивое. Пойдем, покажу.

Заходим через главный вход в просторный холл с высоченными потолками и старинной лепниной. Пахнет краской, лаком, деревом и чем-то еще — творчеством, вдохновением. По крайней мере мне кажется, что, если бы у этих явлений был свой аромат, то он должен ощущаться именно так. По стенам развешаны работы местных мастеров, и даже беглый взгляд на них заставляет меня испытать трепет.

Кручу головой по сторонам, оглядывая пространство. Среди обычных дверей, попадаются и аккуратные таблички с названиями мастерских. «Керамика — А. Семенова», «Ювелирное дело — М. Морковина», «Скульптура — братья Сорокины». И среди них — «Живопись — Д. Светлов».

— Господи, — шепчу, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. — Это же настоящая галерея.

— Мы регулярно устраиваем выставки, — поясняет Даниил. — Раз в месяц обновляем экспозицию. Хочешь, в следующий раз прийти?

— Правда можно?

— Конечно! Думаю, тебе понравится. Там всегда интересная публика собирается — художники, коллекционеры, просто ценители искусства.

Поднимаемся по широкой лестнице с чугунными перилами на третий этаж. На каждом этаже двери мастерских, и из-за некоторых доносятся звуки работы — стук молотка, шум гончарного круга, приглушенная музыка.

— Наверное, тут все дружат? — не удерживаюсь я. — Знаешь… у них такая дружная компания, — признается Даниил. — Но я как раз не смог влиться. После переезда и со сбитым сном был в таком состоянии, что не до знакомств оказалось. Пока так и не получилось завести близкие связи.

Он останавливается возле двери с табличкой «Мастерская Д. Светлова» и достает ключи.

— Как жаль. Это же так важно, — с неподдельной печалью отвечаю я.

— Для творческого человека — да. Когда вокруг люди, которые понимают твои мучения и радости, работается совсем по-другому.

Даниил останавливается возле двери с табличкой «Мастерская Д. Светлова» и достает ключи.

— Ну что, готова войти в мою берлогу? — улыбается он.

— Более чем.

Отпирает замок и распахивает дверь.

— Добро пожаловать в мой мир.

Захожу внутрь и замираю, не в силах скрыть восхищения. Мастерская действительно огромная — потолки почти в четыре метра, два больших окна на разные стороны заливают пространство мягким естественным светом. Стены выкрашены в нейтральный бежевый цвет, который не конкурирует с картинами, а служит для них идеальным фоном.

Вдоль стен стоят мольберты разных размеров с картинами в разной степени готовности. На полках аккуратно расставлены баночки с красками, растворителями, лаками. Кисти всех возможных размеров и форм собраны в высоких стаканах, как букеты. В углу — большой рабочий стол, заваленный эскизами, карандашами, тюбиками с краской, палитрами с засохшими мазками.

Но видно, что здесь не только работают, но и живут: в нише у окна устроен небольшой кухонный уголок с плиткой и чайником, а пространство ближе к другой стене занимает аккуратный диван, застеленный пледом.

Больше всего поражают сами картины. Их здесь десятки — на мольбертах, прислоненные к стенам, развешанные на специальных планках под потолком. Пейзажи, портреты, абстракции, натюрморты, городские виды — самые разные техники, стили, настроения.

— Это все твое? — спрашиваю, медленно обходя мастерскую и пытаясь охватить взглядом все это богатство.

— Да. Работы за последний год, — отвечает он, наблюдая за моей реакцией. — Старые уже проданы, но всегда делаю фотографии для архива. А эти… — он замолкает, и в голосе появляется грусть, — многие так и остались недописанными.

Замечаю, что на некоторых картинах видны незавершенные участки, словно художник остановился на полпути.

— Вот этот морской пейзаж, — показывает Даниил на картину у окна, — должен был стать подарком для мамы на день рождения. Волны и скалы готовы, а небо так и не написал. — Переходит к другому мольберту. — А здесь портрет девушки из кафе в моем прежнем городе, — показывает Даниил на другой мольберт. — Она каждое утро улыбалась мне, когда я покупал кофе. Все черты лица проработал, даже ямочку на щеке, а вот глаза… глаза так и не дались.

Подхожу ближе к портрету. В самом деле, там, где должны быть глаза, — белые пятна, которые создают странное, немного пугающее впечатление.

— Почему именно глаза не получаются?

— Не знаю, — он пожимает плечами. — Руки опускались каждый раз, когда дело доходило до них. Будто что-то внутри блокирует.

Я ничего не отвечаю. Просто иду дальше. Останавливаюсь перед большим пейзажем — озером в лунном свете, окруженным темным лесом. Вода на холсте кажется живой, словно легкий ветерок сейчас пойдет по ней рябью. Лунная дорожка дрожит серебристыми мазками, а деревья на берегу выглядят таинственно и немного пугающе.

— Это невероятно, — говорю искренне, не отрывая взгляда от картины. — Как ты передаешь ощущение движения воды? И этот свет… он словно живой.

— Секрет в технике мазка. — Даниил подходит ближе, и чувствую тепло его тела. — Видишь направление? — Он показывает пальцем, не касаясь холста. — Это создает иллюзию движения. А свет рождается из контраста. Темное делает светлое ярче.

Перехожу к следующей картине — портрету пожилой женщины с добрыми, усталыми глазами. Лицо написано с такой любовью и вниманием к деталям, что кажется, старушка сейчас заговорит.

— А это кто?

— Моя соседка из прошлой квартиры. Елена Николаевна. Она часто сидела у окна и кормила голубей. Попросил ее попозировать.

— Она согласилась?

— Сначала смущалась, говорила, что не подходит на роль модели. Но потом согласилась.

В портрете есть что-то особенное — не просто идеально прорисованные черты лица, а характер, душа человека. Видно, что художник писал с симпатией, с пониманием.

Обхожу всю мастерскую, рассматривая работы. Есть веселые, солнечные пейзажи, полные воздуха и света. Есть меланхоличные городские виды в дождливую погоду. Есть мощные абстракции, которые заставляют задуматься о смысле жизни. И во всех чувствуется рука мастера, особый взгляд на мир.

— Как ты решаешь, что рисовать? — интересуюсь я, останавливаясь перед натюрмортом с фруктами и старинной вазой.

— По-разному, — отвечает он, подходя ко мне. — Иногда что-то увижу на улице и думаю: «Вот это нужно запечатлеть». Игру света и тени, интересное лицо, красивый пейзаж. Иногда просто чувствую какое-то настроение и пытаюсь его выразить цветом и формой. Часто черпаю вдохновение из снов. А иногда… — Он замолкает, подбирая слова. — Иногда картина сама просит, чтобы ее нарисовали.

— Это как? — не понимаю я, повернувшись к нему.

— Сложно объяснить словами. Ты же чувствуешь, какой сон нужен человеку, правда? Не по учебнику определяешь, а интуитивно?

— Ну… я часто обращаюсь к дневнику бабушки за помощью. Но иногда бывает и так. Иногда клиент еще рта не открыл, а уже знаю, что ему поможет.

— Вот с картинами то же самое. Иногда просто знаешь, что именно сейчас нужно нарисовать. Как будто идея витает в воздухе и ждет, когда ее поймают.

Он ведет меня дальше по мастерской, показывая картины разных периодов. Рассказывает историю создания каждой — где был написан пейзаж, при каких обстоятельствах познакомился с моделью для портрета, что вдохновило на ту или иную абстракцию.

— А вот это мое последнее произведение, — останавливается он возле мольберта, накрытого тканью. — Еще не закончено, но… хочешь посмотреть?

— Конечно!

Он аккуратно снимает ткань, и ахаю. На холсте — тот самый загадочный сад из наших снов. Светящиеся растения, дорожки из переливающихся камней, фонтан с водой цвета звездного неба. И в центре композиции — женская фигура в длинном платье, лицо которой пока не прописано.

— Даниил, это же… это тот сад! — восклицаю я.

— Да. После того сна не мог думать ни о чем другом. Образы так и стояли перед глазами. Пришлось рисовать, иначе с ума сошел бы.

Рассматриваю картину внимательнее. Каждая деталь проработана с любовью — от сложной игры света на листьях до отражений в воде фонтана. Но больше всего поражает общее ощущение — картина словно светится изнутри, создавая впечатление, что это не изображение сада, а окно в другой мир.

— Это потрясающе. И эта женщина…

— Пока не знаю, кто это будет. Лицо не дается. Пробовал рисовать разные варианты, но ни один не подходит.

Смотрю на картину и вдруг понимаю — черты лица, которые едва намечены, кажутся знакомыми. Но сказать об этом не решаюсь.

Даниил накрывает картину тканью и ведет меня в противоположный угол мастерской, где приготовлено рабочее место для урока. Небольшой мольберт, установленный так, чтобы свет падал правильно, стул, столик с принадлежностями.

— Ну что, начнем? — предлагает он. — Сначала покажу тебе материалы, расскажу об основах, а потом попробуем что-нибудь нарисовать…

Глава 9. Линии судьбы

На столике аккуратно разложены краски в тюбиках, кисти разных размеров, палитра, стаканчик с водой, тряпочки для вытирания кистей. Все выглядит профессионально и немного пугает меня.

— Начнем с акварели, — объясняет он, показывая на коробку с красками. — Она более прощающая, чем масло. С ней проще работать новичку — ошибки можно исправить, и она быстро сохнет.

— А что будем рисовать? — спрашиваю спокойно, а руки начинают подрагивать.

— Для начала что-то простое. Яблоко, например. — Он ставит на столик красивое красное яблоко таким образом, чтобы свет падал красиво, создавая на фрукте игру бликов и тени.

— Но это же так сложно! Столько оттенков, переходов, бликов…

— Кажется сложным, пока не попробуешь, — успокаивает он. — Помнишь, как было, когда только начинала готовить сны? Тоже казалось невозможным?

Но вместо первых уроков у бабушки, я вспоминаю первые месяцы после ее смерти, когда многие рецепты, которые я не готовила раньше, казались непосильной задачей, когда боялась испортить дорогие травы, когда дрожали руки от волнения. А теперь руки сами знают, что делать, пропорции чувствую интуитивно.

— Помню. Ты прав. Но там хотя бы были рецепты, инструкции…

— И здесь есть правила. Просто они другие, — улыбается он. — Я покажу.

Сажусь на стул перед мольбертом. Чистый лист бумаги, закрепленный на планшете, кажется океаном возможностей и одновременно источником паники.

Даниил встает рядом, и чувствую легкий аромат его одеколона, смешанный с запахом красок и скипидара. От его близости сердце начинает биться быстрее.

— Сначала покажу, как правильно держать кисть, — говорит он, беря мою руку в свою.

Его ладонь теплая, пальцы сильные, но удивительно нежные. Он поправляет положение кисти в моей руке, и от его прикосновения по коже бежит легкая дрожь.

— Не сжимай слишком крепко, — объясняет он. — Кисть должна быть продолжением твоей руки, а не инструментом, с которым ты борешься.

Пробую расслабить хватку. Кисть начинает ощущаться иначе — более естественно.

— Теперь краски. — Он показывает, как пользоваться палитрой, как смешивать цвета, получая нужные оттенки. — Акварель — это вода и пигмент. Чем больше воды, тем прозрачнее цвет. Чем меньше — тем насыщеннее.

Демонстрирует технику на отдельном листе. Его движения уверенны, рука двигается свободно, и на бумаге появляются красивые цветные пятна.

— А теперь попробуй ты.

Набираю на кисть краску, добавляю воды и робко прикасаюсь к бумаге. Краска расплывается неожиданно широко, образуя неровное пятно.

— Не пугайся, — говорит Даниил, видя мое разочарование. — Акварель любит неожиданности. Иногда самые красивые эффекты получаются случайно.

Продолжаю экспериментировать. Постепенно начинаю чувствовать, сколько воды нужно, как ведет себя краска на влажной и сухой бумаге, как смешиваются цвета.

— Не думай о результате, — советует он. — Просто чувствуй процесс. Представь, что ты общаешься с яблоком, изучаешь его характер.

— У яблока есть характер? — смеюсь, хотя волнение постепенно отступает перед шутливым настроением моего учителя.

— Конечно! Посмотри, какое оно гордое, как красиво блестит на свету. А вот эта маленькая выемка у хвостика — она делает его трогательным, несовершенным, а значит, живым.

Удивительно, но его слова и вправду помогают. Начинаю смотреть на яблоко по-другому — не как на сложную задачу, а как на интересного собеседника, которого хочется понять и изобразить.

Сначала делаю легкий набросок карандашом — общую форму, основные пропорции. Даниил направляет мою руку, подсказывает, как передать объем с помощью линий.

— Хорошо, — одобряет он. — Видишь? Форма уже есть. Теперь добавим цвет.

Начинаю осторожно прокладывать основные цвета. Красный для основного тона яблока, желтый для бликов, немного зеленого в тенях. Краска ведет себя непредсказуемо — то растекается больше, чем ожидаю, то ложится слишком густо.

— Не бойся ошибаться, — говорит Даниил, наблюдая за моей работой. — В акварели нет ошибок, есть только варианты.

Работаю сосредоточенно, забывая обо всем на свете. Это похоже на медитацию — все мысли сосредоточены на процессе, на том, как краска ложится на бумагу, как смешиваются цвета, как рождается изображение.

Постепенно на бумаге появляется что-то, отдаленно напоминающее яблоко. Конечно, до совершенства далеко — пропорции не идеальны, тени ложатся не совсем правильно, а цвета получились немного грязноватыми в некоторых местах. Но есть в этом что-то… живое, настоящее.

— Отлично! — искренне радуется Даниил. — Видишь? У тебя определенно есть чувство формы, понимание света. Это самое главное — техника дело наживное.

— Серьезно? Не льстишь? — недоверчиво спрашиваю, с сомнением рассматривая свое творение.

— Зачем мне льстить? — смеется он. — Это твоя первая работа, и для первого раза очень неплохо. У некоторых моих учеников и с пятой попытки хуже получалось.

— Может быть, попробуем что-то еще? — предлагаю, воодушевленная его похвалой.

— Конечно! Что хочешь нарисовать?

Оглядываюсь по мастерской. Взгляд цепляется за окно, за которым виден кусочек городского пейзажа — старые крыши, трубы, антенны, вдали шпиль церкви.

— А можно попробовать пейзаж?

— Отличная идея. Только начнем с простого — основные массы, без деталей.

Беру новый лист бумаги и набрасываю общие формы. Сначала линию горизонта, потом основные пятна зданий, силуэт церкви. Даниил подсказывает, как передать перспективу, объясняет, почему дальние объекты кажутся меньше и темнее.

Увлекшись работой, неосознанно чешу щеку — привычка, которая проявляется, когда сосредоточенно думаю. И только когда Даниил вдруг фыркает, понимаю, что что-то не так.

— Что? — спрашиваю, отрываясь от рисунка.

— У тебя… — он с трудом сдерживает смех, — у тебя на щеке красивая синяя полоска.

Хватаюсь за лицо рукой, которой держала кисть, и делаю только хуже — теперь, наверное, на щеке красуется целая радуга из синего, зеленого и желтого.

— О нет! — ахаю я, а Даниил окончательно теряет самообладание и заливается смехом.

— Прости, прости, — говорит он, вытирая выступившие слезы. — Но ты сейчас выглядишь как живая палитра. Очень красиво, кстати.

— Наверное, я вся перепачкана, — смеюсь и я, глядя на свои руки, покрытые краской. — Где тут можно умыться?

— Пойдем, покажу ванную, — говорит он, вставая. — Только осторожно, не размазывай еще больше. Так можно и в глаза попасть.

Ведет меня по коридору к небольшой ванной комнате. Включает воду в раковине, проверяет температуру.

— Вот мыло, а вот полотенце, — показывает он. — Но тут нет зеркала, ты сама не вытрешь все пятна. Разрешишь помочь?

Киваю, чувствуя, как щеки начинают гореть. Он аккуратно берет мокрую тряпочку и осторожно промакивает краску на моей щеке.

— Не двигайся, — шепчет он, сосредоточенно вытирая краски. — А то размажется.

Его лицо совсем близко, и я могу рассмотреть каждую ресничку, заметить маленький шрам над бровью. Дыхание перехватывает от близости.

— Вот тут еще немного, — бормочет он, переходя к пятну на подбородке. Прикосновения такие нежные, что кожа покрывается мурашками.

— Готово, — говорит он, но не отстраняется сразу. — Хотя… у тебя еще на носу капелька зеленого.

— Где? — пытаюсь посмотреть на собственный нос, отчего мы оба снова начинаем хихикать.

— Вот здесь. — Он легко касается кончика моего носа пальцем, стирая краску. — Теперь порядок.

Мы стоим совсем близко друг к другу, и в ванной комнате становится тесно от нашего обоюдного смущения.

— Спасибо, — шепчу я. — Наверное, я выглядела ужасно.

— Наоборот, — отвечает он тихо. — Очень мило. Как настоящая художница.

Еще секунда такой близости — и я окончательно потеряю способность думать. Делаю шаг назад.

— Пойдем рисовать дальше? — предлагаю, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Конечно, — соглашается он, и мы возвращаемся в мастерскую, где меня ждет недорисованный пейзаж.

Работа увлекает все больше. Забываю о времени, о том, что нахожусь в мастерской настоящего художника и делаю что-то, чего никогда раньше не пробовала. Просто рисую, наслаждаясь процессом.

Когда откладываю кисть, за окном уже начинает смеркаться. На столе лежат три мои работы — яблоко, пейзаж и еще один этюд с цветами, который нарисовала уже чисто интуитивно, почти без помощи Даниила.

— Знаешь, что удивительно? — говорю, вытирая руки влажной тряпочкой. — Я будто медитировала. Когда рисуешь, все остальные мысли отступают, остается только то, что происходит здесь и сейчас.

— Именно поэтому влюбился в живопись, — соглашается он, убирая краски. — Это единственное время, когда голова полностью очищается от всего лишнего. Никаких тревог о прошлом или будущем — только настоящий момент.

— Понимаю, почему ты стал художником. Это же настоящее волшебство — создавать красоту из ничего.

— А ты разве не то же самое делаешь? — возражает он. — Создаешь сны, даришь людям покой, исцеляешь души. Разве это не волшебство?

Задумываюсь над его словами. Я давно воспринимаю свою магию, как что-то естественное и даже должное, а талант, дарованный Даниилу, меня восхищает, ведь его волшебство не требует никаких магических сил.

— Знаешь, а можно я покажу тебе, как готовлю снадобья? В ответ на твой урок рисования?

Глаза его загораются.

— Правда? Я бы с радостью!

— Только не сегодня, — добавляю со смешком, понимая, что мы оба изрядно устали за день. — Уже поздно, да и голова после стольких новых впечатлений как ватная.

— Конечно, — соглашается Даниил, убирая последние кисти. — Завтра? Если хочешь, могу зайти с утра, после того как ты откроешь лавку.

— А знаешь что? — неожиданно для себя предлагаю. — Может, попробуем поэкспериментировать? Я покажу тебе, как готовлю сны, а ты поможешь мне их визуализировать. Вдруг получится что-то интересное?

Лицо Даниила озаряется такой радостью, что сердце делает кувырок.

— Это же фантастическая идея! — восклицает он. — Представляешь, что может получиться, если соединить магию снов с живописью? Наверняка будет совершенно новый вид искусства!

— Вот именно! — заражаюсь его энтузиазмом. — Бабушка говорила, что самые сильные снадобья получаются, когда в них вкладываешь не только знания, но и душу. А если добавить еще и визуальные образы…

— Сны станут еще более яркими и действенными, — заканчивает он мою мысль. — Саша, ты гений!

От комплимента краснею до кончиков ушей, но на этот раз не от смущения, а от радости. Впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему вдохновленной.

Мы еще немного обсуждаем планы на завтра, и я замечаю, как естественно мы дополняем мысли друг друга, как легко строим совместные планы. Словно не только познакомились, а много лет назад.

— Ладно, — говорит Даниил, взглянув на часы. — Пора тебя домой провожать. А то Морфей будет волноваться.

— Ему полезно иногда отдыхать от моего общества, — смеюсь я. — Но ты прав, уже поздно.

Собираю свои рисунки в папку, которую Даниил галантно вызывается нести сам. На улице уже совсем стемнело, зажглись фонари, и город выглядит по-особенному уютно. Идем медленно, не торопясь, растягивая эти последние минуты вместе.

— Спасибо за сегодняшний день, — говорю искренне. — Не думала, что рисование может доставлять столько удовольствия.

— А я рад, что мне досталась такая внимательная и талантливая ученица, — улыбается он. — Ты очень способная, Саша. И очень… — он запинается, будто подбирая слово, — особенная.

Снова краснею, но на этот раз не прячу лицо. Хочется, чтобы он видел, как мне приятны его слова.

Идем по вечерним улицам неспешно, и обратный путь занимает в два раза больше времени. Фонари создают уютные круги света, из окон домов льется теплое сияние, где-то играет тихая музыка.

— А ты читаешь? — неожиданно спрашивает Даниил, когда мы проходим мимо книжного магазина с освещенной витриной.

— Конечно. А разве не заметно? — улыбаюсь. — У меня дома целая библиотека. Бабушка тоже очень любила читать, говорила, что книги помогают лучше понимать людей.

— Я хотел спросить, а что тебе нравится.

— Классика, в основном. Тургенев, Чехов… У них так тонко описаны человеческие переживания. А ты?

— Тоже люблю классику, но еще современную литературу о творчестве. Недавно читал об импрессионистах — как они жили, что их вдохновляло. — Он задумывается. — Знаешь, раньше хотел съездить в Париж, посмотреть на те места, где они писали свои картины.

— Раньше хотел? А сейчас?

— Сейчас… — он пожимает плечами, — сейчас кажется, что вдохновение не в местах, а в состоянии души. Можно быть в Париже и не видеть красоты, а можно в обычном дворе найти что-то удивительное.

Мы останавливаемся перед витриной небольшого театра. На афише — спектакль по Чехову.

— О, «Три сестры», — замечаю я. — Обожаю этот спектакль. Была на нем в прошлом году.

— Правда? Мне вообще кажется, Чехов на сцене… особенный. Все эти недосказанности, подтексты — в театре они раскрываются совсем под другим углом.

— Точно! Помню, мне особенно запомнилась Ирина — так тонко актриса передавала эту тоску по настоящей жизни. Зал плакал. А ты часто ходишь в театр?

— Раньше ходил. В моем родном городе у нас замечательный театр, маленький, камерный. Там каждый спектакль — как откровение. Здесь пока не выдалось случая.

— Обязательно сходи! Наш театр тоже хороший. Может быть… — начинаю и замолкаю, не решаясь договорить.

— Может быть?..

— Может быть, как-нибудь сходим вместе? — выпаливаю быстро, чувствуя, как горят щеки.

— С удовольствием, — отвечает он, и в голосе слышится такая искренняя радость, что сердце подпрыгивает на месте.

Продолжаем путь, обсуждая любимых писателей и актеров. Оказывается, у нас на удивление схожие вкусы — оба любим Булгакова, не понимаем современных боевиков, зато можем часами говорить о хороших фильмах.

— А знаешь, что странно? — говорит Даниил, когда мы сворачиваем на Сонную улицу. — С тех пор как переехал сюда, почти не читаю. Вроде бы времени много, а книги не идут. Начинаю — и мысли разбегаются.

— Это от усталости, наверное. Когда плохо спишь, сложно сосредоточиться на чем-то одном.

— Да, похоже на то. Хотя после сегодняшнего дня… не знаю, кажется, что хочется взять какую-нибудь книгу перед сном.

Доходим до лавки слишком быстро. Останавливаемся у знакомой двери с вывеской «Забытые сны», и вдруг становится неловко — не хочется расставаться, но и затягивать прощание тоже как-то странно.

— Ну вот я и дома, — выпаливаю глупое клише, как будто он сам этого не видит.

— Да, вот ты и дома, — эхом отзывается Даниил нерешительно.

Мы стоим друг напротив друга под мягким светом фонаря. Его лицо кажется особенно красивым в этом золотистом освещении — резкие скулы смягчаются, а глаза выглядят почти черными, но очень теплыми.

— Завтра увидимся? — спрашиваю, хотя мы уже все обговорили.

— Конечно, — подтверждает он и делает шаг ближе.

Расстояние между нами сокращается, и я чувствую, как воздух наполняется каким-то особым напряжением. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на всю улицу. Даниил поднимает руку и легко касается моей щеки, и от этого прикосновения по коже разливается тепло.

— Саша… — шепчет он, и его дыхание касается моих губ.

Закрываю глаза, готовясь к поцелую, который вот-вот должен произойти. Чувствую, как он наклоняется ближе, как его губы почти касаются моих…

И в этот момент из соседнего дома доносится громкий лай собаки, который заставляет нас обоих подскочить и отшатнуться друг от друга.

— Я… — начинаю я, отшагивая от него, будто нас застукали за чем-то предосудительным.

— Что ж… Я пойду тогда, — быстро говорит Даниил, но в голосе его слышится явное сожаление. — Увидимся.

— До завтра, — киваю, расстроенная произошедшим. Зачем я отшатнулась?

Он еще раз смотрит мне в глаза, и в этом взгляде столько нежности, что ноги подкашиваются. Потом поворачивается и уходит, а я остаюсь стоять у двери, прижав руку к щеке, которой он касался.

Открываю дверь дрожащими руками и вхожу в лавку. Морфей поднимает голову с подоконника и недовольно мяукает — мол, где пропадала так долго? Он спрыгивает на пол, лениво потягивается и подходит к миске. Скептически мяукает еще раз и выразительно смотрит на свою пустую миску. Только тут понимаю, что совсем забыла о его ужине.

— Ой, Морфей, прости! — иду на кухню и насыпаю ему корм. — Совсем из головы вылетело.

Он милостиво прощает мою забывчивость при виде двойной порции и принимается за еду, но время от времени поглядывает на меня с таким видом, словно говорит: «И долго ты еще будешь ходить с таким глупым выражением лица?»

Иду к зеркалу и смотрю на себя. Щеки пылают румянцем, глаза блестят каким-то особенным светом, а губы сами собой растягиваются в глупую улыбку. Выгляжу как влюбленная дурочка. И знаете что? Мне совершенно все равно.

Готовлю себе чай с ромашкой, чтобы успокоить нервы, и сажусь в кресло у камина. Достаю свои рисунки из папки и рассматриваю их при свете огня. Даже сейчас с трудом верится, что это нарисовала я.

Морфей спрыгивает с подоконника и устраивается у моих ног, мурлыча. Видимо, уже простил мою задержку.

— Знаешь, Морфей, — говорю ему, гладя по голове, — кажется, со мной происходит что-то важное. Что-то хорошее.

Кот поднимает на меня зеленые глаза и мяукает — тихо и как будто одобрительно.

Допиваю чай и иду наверх. В спальне зажигаю свечи и открываю окно — хочется свежего воздуха. За окном тихий вечерний город, а где-то там, в своей мастерской, Даниил, наверное, тоже думает о сегодняшнем дне.

Переодеваюсь в ночную рубашку и ложусь в кровать, но сон не идет. В голове роятся мысли о прошедшем дне, о том, что будет завтра, о том моменте у двери, когда мы почти поцеловались. Сердце снова начинает колотиться при воспоминании о его прикосновении к моей щеке. На этот раз мне тоже быстро удается уснуть.

Глава 10. Магия в каждой капле

Просыпаюсь с улыбкой на губах. Кошмары, конечно, меня не отпустили полностью, однако их стало будто значительно меньше. За окном мягкий утренний свет, воздух свежий и прохладный, а в груди разливается такое тепло, словно проглотила солнечный луч. Спускаюсь вниз.

Морфей сидит на подоконнике и наблюдает за мной с видом знающего психолога.

— Что смотришь? — говорю ему, потягиваясь. — Хороший был сон.

Кот мяукает одобрительно и спрыгивает с подоконника, направляясь к своей миске. Очевидно, мое настроение его устраивает, но завтрак важнее всего остального.

Подхожу к окну. Город просыпается медленно и неторопливо — кто-то несет газеты, кто-то выгуливает собаку, из трубы соседнего дома поднимается тонкая струйка дыма. Обычное утро обычного дня, но что-то в нем кажется особенным. Может быть, дело в том, что сегодня Даниил снова придет в лавку, но уже не как клиент, а как… как кто? Друг? Партнер по творческим экспериментам?

Краснею при мысли о том, что происходило вчера вечером у двери. Как он касался моей щеки, как близко наклонился… Если бы не этот дурацкий лай собаки…

Качаю головой, прогоняя мысли. Нужно сосредоточиться на делах. Сегодня обычный рабочий день, к тому же среда — один из самых загруженных дней недели. Люди приходят в середине недели, когда усталость накапливается, а до выходных еще далеко.

Быстро завтракаю — овсянка с медом и сушеными яблоками, любимый чай с мятой — и спускаюсь в лавку. Провожу обычный утренний ритуал перед открытием. Руки действуют машинально, а голова может думать о чем угодно.

И думается, конечно, о Данииле.

Вчера в его мастерской я чувствовала себя ученицей, которая открывает для себя новый мир. А сегодня он будет смотреть, как работаю я. Вдруг покажусь ему скучной? Или, наоборот, слишком эксцентричной?

Морфей трется о мои ноги, мурлыча. Наклоняюсь и чешу его за ухом.

— Ты думаешь, я переживаю зря? Наверное, ты прав. Просто буду работать как обычно.

Но «как обычно» сегодня не получается. Каждые пять минут поглядываю на часы, прислушиваюсь к звукам на улице, поправляю волосы. В половине девятого уже третий раз переставляю флаконы на полке, стараясь создать более красивую композицию.

И вот, наконец, звенит колокольчик.

Сердце подскакивает, но входит не Даниил, а женщина лет тридцати с небольшим — в строгом темно-синем костюме, с аккуратно уложенными в пучок волосами и усталыми, напряженными глазами. Помню ее лицо, она работает в крупной IT-компании, руководит какими-то важными проектами.

— Доброе утро, — говорит она, снимая перчатки четкими, деловыми движениями. — Извините, что без звонка, но у меня катастрофа.

— Доброе утро… — протягиваю я и замолкаю, задержав взгляд на женщине, давая ей шанс самой назвать имя.

— Виктория Андреевна, — она быстро понимает и отзывается, спасая меня от неловкости.

— Присаживайтесь, расскажите, что случилось.

— Не сплю уже неделю нормально. — Она садится на край кресла, не расслабляясь. — Через десять дней защита проекта перед советом директоров. Полтора года работы, команда из пятнадцати человек, бюджет в несколько миллионов. И я схожу с ума от мыслей, что что-то обязательно пойдет не так.

Готовлю ей успокаивающий чай, слушаю, как она рассказывает о презентациях, дедлайнах, технических сложностях. Виктория Андреевна из тех людей, которые привыкли все контролировать, и неопределенность выбивает их из колеи.

Подбираю состав с валерианой, пассифлорой и небольшим количеством хмеля — что-то посильнее обычного, но безопасное. Как раз заканчиваю объяснять дозировку, когда звенит колокольчик.

Входит Даниил с букетиком полевых цветов, и я чуть не роняю флакон. Он одет в те же джинсы, что и вчера, поверх светло-голубой рубашки накинута темная куртка. Рубашка ему очень идет. Она делает его глаза особенно выразительными.

— Доброе утро, — говорит он мягко. — Не помешал?

— Нет, что ты, — отвечаю, чувствуя, как разгораются щеки. — Проходи.

Виктория Андреевна поднимает голову от флакона и смотрит сначала на Даниила, потом на меня, потом снова на него. В ее усталых глазах появляется живой интерес.

Даниил протягивает мне цветы, и наши пальцы снова соприкасаются. Все то же легкое головокружение, та же дрожь по коже.

— Спасибо, они прекрасные, — говорю, стараясь не смотреть ему в глаза слишком долго.

Пока ищу вазочку, Виктория Андреевна встает, расплачивается и направляется к двери. На пороге оборачивается и смотрит на нас с легкой улыбкой.

— Знаете, — говорит она, — вы отличная пара. Видно, как смотрите друг на друга.

Мы с Данилом одновременно краснеем и начинаем мямлить что-то невразумительное.

— Мы просто… — начинаю я.

— Друзья, — заканчивает Даниил. — То есть приятели. Знакомые.

— Да, знакомые, — подтверждаю.

Виктория Андреевна смеется — впервые за весь визит выглядит расслабленной.

— Ну конечно, «знакомые». Удачи вам… с «дружбой», — и уходит, все еще улыбаясь.

После ее ухода в лавке повисает неловкость. Мы с Данилом избегаем смотреть друг другу в глаза.

— Друзья??? — все же вырывается у меня.

— Ну… — он явно растерян, взгляд мечется. — Я просто… не знал, что сказать.

Между нами снова повисает пауза, и становится совсем неловко. Мне хочется скорее замять тему, хотя внутри остается легкий осадок — его слова немного задели.

— Она… проницательная, — наконец говорит он.

— Виктория Андреевна? Да, у нее аналитический склад ума, — отвечаю, пытаясь скрыть легкое разочарование. — Работает в IT, привыкла все подмечать. Иногда мне кажется, что я единственный человек, с кем она может позволить себе открытость и хоть немного слабости.

— Понятно.

— Хочешь посмотреть, как я работаю? — предлагаю я. — Правда, наверняка это не так зрелищно, как рисование.

— Конечно, хочу, — отвечает он с энтузиазмом. — За этим ведь и пришел.

Веду его за прилавок, где обычно готовлю составы. Здесь у меня свой маленький мир — полки с травами, ступки разных размеров, мерные ложки, сита, стеклянные колбы. Все аккуратно разложено и подписано.

— Как в алхимической лаборатории, — замечает Даниил, рассматривая инструменты.

— Что-то в этом есть, — соглашаюсь. — Только магия здесь более… мягкая, наверное.

Показываю ему основные травы, объясняю их свойства. Рассказываю о том, что важно не только знать свойства растений, но и чувствовать их энергетику, понимать, как они взаимодействуют друг с другом.

— А это как понять? — спрашивает он, осторожно трогая пучок сушеной лаванды.

— Сложно объяснить словами. Как ты чувствуешь, какие краски смешать, чтобы получить нужный оттенок? Есть техника, есть знания, но есть и что-то еще — интуиция, внутреннее чувство.

Он кивает — похоже, понимает, о чем я говорю.

— Попробуешь? — предлагаю, доставая чистую ступку. — Сделаем простой успокаивающий состав.

Глаза его загораются, как у ребенка, которому предложили поиграть с чем-то интересным. Объясняю пропорции, показываю, как правильно растирать травы, чтобы не повредить их структуру, но извлечь максимум полезных свойств.

Наблюдаю, как он работает — сосредоточенно, аккуратно, стараясь повторить каждое мое движение. Руки у него умелые, привычные к точной работе, но здесь он чувствует себя новичком.

— Получается? — Я наклоняюсь к нему ближе, чтобы посмотреть на результат.

— Кажется, да, — отвечает он, и я чувствую тепло его дыхания возле своего уха. — А ты проверь.

Беру щепотку растертых трав, нюхаю. Аромат правильный — свежий, с нужным балансом лаванды и ромашки.

— Отлично для первого раза, — хвалю искренне. — У тебя хорошие руки для этой работы.

Он поднимает голову, и наши лица оказываются совсем близко. На секунду мир замирает — есть только его карие глаза, легкий запах его одеколона, смешанный с ароматом трав, тепло, которое исходит от его кожи.

И тут снова звенит колокольчик.

Мы отскакиваем друг от друга, как ошпаренные. В лавку входит молодая женщина с ребенком на руках. Малыш сопит, явно простужен, а мама выглядит измученной.

— Добрый день, — говорит она устало. — Слышала, что вы помогаете детям лучше спать. У нас такая проблема…

Переключаюсь в рабочий режим, но краем глаза вижу, как Даниил отходит к окну, давая нам пространство. Он тактично не вмешивается, но наблюдает — вижу, как он изучает мою мимику, жесты, манеру говорить с клиентами.

Готовлю мягкий детский состав, объясняю маме, как его использовать, предупреждаю о том, что с детьми нужно быть особенно осторожными. Даю несколько общих советов о режиме дня и вечерних ритуалах, которые помогают малышам настроиться на сон.

Женщина уходит с благодарностью и заметным облегчением на лице. Только мы остаемся одни, Даниил подходит ближе.

— Ты работаешь с детьми по-другому, — замечает он.

— Конечно. Детский организм более чувствительный. — Убираю инструменты. — Плюс с детьми часто проблема не в снадобье, а в режиме, атмосфере в семье, стрессах.

— Как психолог, получается.

— Отчасти так и есть.

День продолжается, и клиенты приходят один за другим. Даниил наблюдает со стороны, иногда помогает — подает нужную баночку, держит весы, пока я отмеряю травы. Постепенно он начинает понимать логику моей работы, и мне нравится видеть, как он вникает в процесс.

Около двух часов дня предлагаю сделать перерыв на обед. Мария, как обычно, приносит еду — сегодня это ароматный суп с курицей и домашние пирожки. Видя Даниила, она лукаво улыбается, но не комментирует его присутствие, за что я ей мысленно благодарна.

— А не попробовать ли нам соединить наши… таланты? — предлагает Даниил за обедом. — Помнишь, вчера говорили об эксперименте?

— Ты серьезно? — спрашиваю, и сердце ускоряет ритм. — А что именно ты предлагаешь?

— Не знаю точно. Но мы можем попробовать вдохновлять друг друга. Я взял пару листов и хорошо заточенные карандаши. От тебя ничего не требуется. Просто делай свою работу, а я посижу в уголке, порисую.

Идея кажется странной и заманчивой одновременно. Но что-то в предложении Даниила откликается во мне.

— Почему бы и нет? — решаюсь я.

— Здорово!

После обеда каждый из нас принимается за работу.

— Начнем с простого. Я приготовлю базовый состав для концентрации, а ты рисуй, что чувствуешь от процесса.

Выбираю травы интуитивно — щепотку сушеного тимьяна для ясности мыслей, несколько листочков вербены для снятия умственного напряжения, немного цветков боярышника для успокоения. Добавляю каплю масла розмарина — он помогает сосредоточиться и не отвлекаться на посторонние мысли.

Пока готовлю смесь, Даниил раскладывает на столе листы бумаги и достает из кармана несколько карандашей разной мягкости. Его движения уверенные — видно, что он в своей стихии.

— Готово, — говорю, показывая ему процесс приготовления. — Смотри, как я смешиваю, какие пропорции использую.

Он наблюдает внимательно, время от времени делая быстрые наброски. Сначала появляются легкие, воздушные линии — мои руки, работающие с травами. Потом он добавляет более четкие штрихи, показывая концентрацию на моем лице. Линии переплетаются, создают ощущение сосредоточенности и спокойной уверенности.

— А теперь наоборот, — предлагает он. — Я нарисую что-то, а ты создашь сон по настроению картинки.

Берет новый лист и быстрыми, уверенными штрихами создает образ старого дерева у спокойной воды. Легкими линиями намечает отражение в воде, добавляет несколько птиц в небе, тени от листвы. Картинка получается умиротворяющей, наполненной глубокой тишиной и покоем.

— Интересно, — замечаю я, изучая набросок. — Старое дерево у воды… Это место для глубоких размышлений, для настоящего покоя. Такой рисунок просит состав для восстанавливающего сна — ромашка как основа, немного мелиссы для полного расслабления, капля кедрового масла, чтобы передать ощущение древности и стабильности…

Начинаю составлять смесь, ориентируясь на настроение рисунка. Добавляю чуть-чуть лепестков пиона — для глубокого сна, щепотку корня валерианы — чтобы сон был таким же надежным, как корни старого дерева.

— Получается состав для тех, кто устал от суеты и хочет по-настоящему восстановить силы, — объясняю я. — Такой сон, как отдых под этим деревом — спокойный, защищенный, исцеляющий.

Когда готово, даю понюхать Данилу.

— Да, — говорит он, закрывая глаза и вдыхая аромат. — Именно такое ощущение я хотел передать в рисунке. Место, где можно забыть обо всем и просто расслабиться.

Мы проводим за экспериментами почти два часа, и каждый раз получается что-то удивительное. Словно мои составы и его карандашные линии говорят на одном языке, дополняют друг друга.

— Знаешь, что меня поражает? — спрашивает Даниил, когда мы прерываемся на чай. — Мы делаем одно и то же. Создаем состояния души. Ты — через снадобья, которые влияют на сон и самочувствие, а я — через образы, которые влияют на настроение.

— Да, я тоже об этом думала. Может, все способы помощи людям в глубине связаны?

— Не удивлюсь, если так. И возможно, нам стоит продолжить эксперименты?

— Определенно стоит.

К вечеру клиентов становится меньше, и мы с Данилом занимаемся уборкой. Он помогает мне расставить флаконы по местам, протереть пыль с полок, полить растения. Работаем молча, но это приятная, уютная тишина — как будто мы уже долго живем вместе и знаем привычки друг друга.

В какой-то момент Данилу становится жарко, и он снимает рубашку, оставшись в белой футболке. Вешает рубашку на спинку стула и продолжает помогать. Я стараюсь не смотреть на то, как футболка облегает его плечи, как двигаются мышцы под тонкой тканью, но получается плохо.

— Кажется, все готово, — говорю, когда лавка приведена в порядок. — Спасибо за помощь.

— Пожалуйста. Мне понравилось. — Он подходит ближе. — Саша, сегодня был удивительный день.

— Да. Мне тоже понравилось.

Мы стоим у прилавка, очень близко друг к другу. За окном уже совсем стемнело, в лавке горят только свечи, создавая интимную атмосферу. Даниил поднимает руку и осторожно убирает прядь волос с моего лица.

— Саша, — шепчет он.

— Да? — отвечаю еще тише.

Он наклоняется ко мне, и я поднимаю голову навстречу. Его губы совсем близко, еще секунда…

И тут в лавку врывается молодой парень лет девятнадцати, весь красный от спешки.

— Извините, вы еще работаете? — выпаливает он с порога.

Я пытаюсь привести в порядок дыхание и голос, подойдя к прилавку.

— Да, конечно. Чем могу помочь?

— У меня тут такое дело. — Парень смущенно чешет затылок. — Друзья сказали, что вы любые проблемы решаете. А нет ли у вас чего-нибудь… ну, от прыщей? Чтобы во сне лечило?

Я переглядываюсь с Данилом и вижу в его глазах такое же недоумение, какое, наверное, отражается в моих.

— От прыщей во сне? — переспрашиваю, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Ну да. Слышал, что есть такие специальные сны. Ложишься спать — а утром проблемы нет.

— Понимаете, — объясняю максимально вежливо, — снадобья для сна — это одно, а косметические средства — совсем другое. Вам лучше обратиться к дерматологу или в аптеку за специальными кремами.

— А точно ничего нет? — не сдается парень. — Может, что-то новенькое придумали?

— К сожалению, нет, — качаю головой. — Извините.

— Эх, — разочарованно вздыхает он. — А я так надеялся. Ладно, спасибо.

Он уходит, а мы с Данилом остаемся стоять и смотреть друг на друга. Секунда молчания — и оба не выдерживаем, начинаем хихикать.

— От прыщей во сне, — повторяет Даниил, вытирая слезы. — Гениально.

— Не смейся, — говорю, сама продолжая смеяться. — Нехорошо над людьми потешаться.

— Да не над ним. Просто… ну просто это все равно забавно…

— Если бы я такое умела, то была бы самым богатым человеком в городе, — смеюсь. — Очередь до соседней улицы стояла бы.

Смеемся еще несколько минут, и напряжение от прерванного момента постепенно рассеивается. Становится легко и хорошо — как будто мы не просто знакомые, а старые друзья, которые могут вместе посмеяться над жизненными курьезами.

— Мне пора, — говорит Даниил, когда мы успокаиваемся. — Завтра увидимся?

— Конечно. Если хочешь, можем продолжить эксперименты.

— Хочу. Очень хочу.

Он подходит ко мне и легко целует в щеку — уже смелее, чем вчера. От этого поцелуя по коже разливается тепло.

— Спокойной ночи, Саша.

— И тебе спокойной ночи.

Он уходит, а я остаюсь в лавке, все еще улыбаясь. Закрываю дверь на ключ, гашу свечи, убираю последние вещи. И только тогда замечаю на стуле забытую рубашку Даниила.

Беру ее в руки — мягкая ткань, легкий аромат его одеколона, смешанный с запахом красок. Сначала хочу выбежать на улицу и догнать его, но понимаю, что он уже скрылся за поворотом.

Что ж, завтра верну.

Ставлю чайник. Рубашка все еще в руках, и я не могу удержаться — подношу ее к лицу, вдыхаю знакомый аромат. Сердце начинает биться быстрее от этой невинной близости.

Завариваю чай с ромашкой, беру любимую кружку и сажусь в кресло у окна. За стеклом тихий вечерний город, редкие прохожие, уютные огоньки в окнах домов. А я сижу, укутавшись в рубашку Даниила, пью горячий чай и чувствую себя невероятно счастливой.

Морфей запрыгивает ко мне на колени, устраивается поудобнее и начинает мурлыкать. В камине потрескивают дрова, от огня по комнате пляшут теплые отблески.

— Морфей, — говорю я коту, поглаживая его мягкую шерстку, — кажется, я влюбляюсь.

Кот только жмурится от моих ласк. Потом снова сворачивается калачиком, доверчиво прижимаясь к моему боку.

Сижу так еще долго, попивая чай и думая о дне. О том, как естественно мы работали вместе с Данилом, как легко получились наши эксперименты, как много общего мы обнаружили. О его руках, осторожно растирающих травы, о его сосредоточенном лице, когда он рисовал. О том, как он смотрел на меня, когда мы стояли совсем близко…

За окном жизнь города постепенно замирает. Гаснут огни в окнах, становится тише. Где-то вдалеке играет музыка — наверное, кто-то отмечает что-то важное. Даниил становится мне все дороже, и я чувствую себя частью этого большого, сложного, прекрасного мира.

Морфей сопит во сне, дрова в камине потрескивают все тише, чай в кружке остывает. Но мне не хочется никуда двигаться. Хочется сохранить этот момент — тишину, тепло, запах на рубашке, предвкушение завтрашнего дня.

Завтра Даниил снова придет. Мы продолжим эксперименты, может быть, откроем что-то новое. Или просто будем работать рядом, делиться мыслями и смехом. И это уже счастье — знать, что завтра будет лучше сегодняшнего, что есть на что надеяться.

Допиваю чай, аккуратно складываю рубашку Даниила — завтра обязательно верну ему. Морфей недовольно мурлыкает, когда я встаю, но послушно следует за мной наверх к кровати. И снова довольно быстро проваливаюсь в сон.

Глава 11. Первое свидание во сне

Неделя пролетела как один день. Мы с Данилом проводили вместе почти все время — он приходил в лавку по утрам, помогал с клиентами, мы экспериментировали с новыми составами, он рисовал, пока я работала. Вечерами гуляли по городу, говорили о книгах и искусстве, делились планами на будущее.

Между нами установилась удивительная близость — мы понимаем друг друга с полуслова, смеемся над одними и теми же вещами, чувствуем себя абсолютно естественно. Но дальше осторожных прикосновений рук, объятий на прощание и одного-единственного поцелуя в щеку дело так и не заходило.

Сначала мне это даже нравилось — никакой спешки, никакого давления. Но постепенно стала закрадываться тревога. А что, если Даниил передумал? Вдруг та близость, которую я чувствую, существует только в моем воображении? И я для него просто хорошая подруга и интересный партнер по работе?

Сегодня он ушел, как обычно, пожелав спокойной ночи и легко коснувшись моей руки. Я проводила его до двери, мы попрощались, и снова — никаких намеков на что-то большее.

Поднимаюсь в свою комнату с этими тревожными мыслями, готовлюсь ко сну. Морфей уже устраивается на моей кровати, сворачивается клубочком на любимой подушке. Слишком часто он стал спать со мной. Раньше его любимым местом являлся подоконник или бабушкино кресло в лавке.

Увидев меня, он лениво потягивается и мурлычет — звук, который всегда действует на меня успокаивающе. Глажу его рыжую шерстку, сажусь на край кровати и размышляю о прошедшем дне. Нет, больше о неделе в целом.

Лавка словно ожила: не только от новых экспериментов со снами, но и от его присутствия, от того особенного света, который он привнес в мою размеренную жизнь.

Встаю с постели, подхожу к полке с личными запасами. После такого насыщенного дня хочется чего-то легкого, спокойного. Беру щепотку лаванды — не той особенной, французской, что прислала бабушка, а обычной, которая растет в нашем садике. Добавляю немного мяты для ясности снов, каплю меда и совсем чуть-чуть розовой воды. Состав получается нежным, почти невесомым.

Пока настой растворяется в теплой воде, переодеваюсь в любимую пижаму — мягкую, в мелкие фиолетовые цветочки. Расплетаю косу, расчесываю волосы и заплетаю их в слабую косичку на ночь. В зеркале отражается лицо, которое кажется мне сегодня как-то по-особенному живым, словно что-то внутри просыпается после долгого сна.

Выпиваю приготовленный настой небольшими глотками, наслаждаясь нежным вкусом трав и меда. Сегодня звуки, доносящиеся с улицы не навевают на меня грусть, как часто бывало раньше.

Ложусь в постель рядом с Морфеем, который одобрительно мурлычет и устраивается поудобнее. Закрываю глаза и позволяю мыслям плыть свободно. Думаю о Данииле — о том, как сосредоточенно он работал сегодня, как его руки двигались по бумаге, создавая удивительные образы. О том, как он слушал меня, когда я рассказывала о свойствах разных трав, и как задавал вопросы, которые заставляли меня взглянуть на привычные вещи под новым углом.

Сон подкрадывается незаметно, мягко, как всегда после хорошего дня. Веки становятся тяжелыми, мысли размываются, и я уже почти растворяюсь в дремоте, когда вдруг…

Я стою в огромной пустой комнате. Стены растворяются во тьме, и я не могу понять, где они заканчиваются — кажется, пространство простирается бесконечно во все стороны. Под ногами что-то твердое, холодное, но когда пытаюсь рассмотреть пол, взгляд словно скользит, не находя опоры. Воздух густой, давящий, пахнет чем-то затхлым и забытым.

Где-то вдали, в самой глубине этой бесконечной тьмы, мерцает слабый, теплый свет. И в этом свете — силуэт, до боли знакомый, родной. Бабушка.

Она стоит спиной ко мне, но я узнаю ее безошибочно — по покатым плечам, по тому, как она держит голову, по старому вязаному кардигану, который так любила носить. Мое сердце сжимается от нестерпимой тоски, от такого острого желания прикоснуться к ней, обнять, почувствовать знакомый запах лаванды и домашней выпечки, что перехватывает дыхание.

— Бабуля! — кричу я, но голос звучит странно глухо, словно тонет в этой бесконечной пустоте. — Бабуля, подожди!

Я бегу к ней, но как бы быстро ни двигалась, расстояние между нами не сокращается. Наоборот — кажется, что чем больше усилий прикладываю, тем дальше она становится. Ноги тяжелеют, словно я бреду по густой воде или вязкому песку. Каждый шаг дается с огромным трудом, легкие горят от нехватки воздуха, но я не могу остановиться.

— Не уходи! — умоляю я, протягивая руки вперед. — Пожалуйста, не оставляй меня одну!

Бабушка медленно поворачивается. Ее лицо размыто, словно смотрю на него сквозь толщу воды, но я вижу печальную улыбку, которую так хорошо помню. Она протягивает ко мне руки, и я чувствую, как что-то теплое и светлое касается моего сердца. Но в тот же момент понимаю — она прощается.

— Не надо! — кричу я отчаянно. — Я еще не готова! Я не знаю, как жить без тебя!

Слезы заливают лицо, но я продолжаю бежать, хотя каждый шаг причиняет боль. Руки вытянуты вперед так, что плечи ломит, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, пытаясь ухватить хотя бы воздух, хотя бы тень того тепла, которое всегда излучала бабушка.

— Я скучаю! — всхлипываю я. — Я так скучаю, что иногда не могу дышать! Каждый день захожу в лавку и жду, что ты позовешь меня пить чай. Каждый раз, создавая новый сон, думаю — а одобрила бы ты? Правильно ли я все делаю?

Бабушка кивает, и ее улыбка становится грустнее. Она что-то говорит, но слов не слышно — только движение губ и тихий шепот, который растворяется в пустоте прежде, чем доходит до меня.

— Я не слышу! — паникую я. — Бабуля, я не слышу тебя!

Она поднимает руку и прикладывает ладонь к сердцу, потом указывает на меня. Я понимаю: она говорит, что всегда будет со мной, в моем сердце. Но этого мало! Этого катастрофически мало, когда хочется просто еще раз услышать ее голос, почувствовать прикосновение ее рук, получить совет или просто молчаливую поддержку.

— Подожди! — кричу я уже надрывно. — Расскажи мне, что делать с Данилом? Правильно ли я веду дела в лавке? Почему мне все еще снятся кошмары? Помоги мне!

Но свет вокруг бабушки начинает тускнеть. Ее силуэт становится все более размытым, словно она превращается в дымку. Я бегу изо всех сил, но ноги подкашиваются, дыхание сбивается, в груди колет от бега и от боли.

— Нет! — отчаянно кричу я, падая на колени и протягивая руки. — Не растворяйся! Не исчезай снова!

Бабушка улыбается в последний раз — той самой теплой, понимающей улыбкой, которая всегда означала «все будет хорошо, моя девочка». Потом ее фигура распадается на светящиеся частички, которые медленно поднимаются вверх и тают в темноте.

Я остаюсь одна в бесконечной пустой комнате, на коленях, с вытянутыми руками, и рыдаю так, как не рыдала даже на похоронах. От отчаяния, от одиночества, от невозможности дотянуться до единственного человека, который всегда понимал меня без слов.

Просыпаюсь в холодном поту, сердце бешено колотится, подушка мокрая от слез. Морфей беспокойно мяукает и тычется носом в мою щеку, словно пытается утешить. Дрожащими руками обнимаю его, прижимаю к себе, и его теплое тельце немного успокаивает.

— Просто сон, — шепчу я себе. — Просто глупый сон.

Но слезы все не останавливаются. Потому что даже если это был всего лишь сон, боль настоящая. Пустота — тоже. И желание еще хотя бы раз увидеть бабушку, поговорить с ней, получить ее благословение — настоящее.

Встаю с кровати, подхожу к окну. За стеклом глубокая ночь — уличные фонари рисуют желтые круги на пустых тротуарах, кое-где светятся окна в домах напротив. На часах около трех утра. Слишком рано вставать, слишком поздно для бессонницы.

Морфей подходит и трется о мои ноги, мурлыча. Это действует на меня успокаивающе, напоминает о том, что я не совсем одна. Есть он, есть лавка, есть люди, которым я помогаю. И есть Даниил — пусть я и не понимаю, что между нами происходит.

Глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух — нужно попытаться снова заснуть. До открытия лавки еще несколько часов, а завтра предстоит сложный день. Хотя страшно — вдруг кошмар повторится? Вдруг я снова окажусь в той пустой комнате, снова буду тянуться к бабушке и снова не смогу до нее дотянуться?

Возвращаюсь в кровать, Морфей тут же запрыгивает следом и устраивается у моих ног. Его тепло и мерное дыхание действуют успокаивающе. Закрываю глаза и заставляю себя думать о хорошем.

Думаю о Морфее, который сейчас мирно мурчит в ногах, излучая такое спокойствие, что хочется и самой раствориться в этом тепле. О том, как он каждый день радуется моему пробуждению и каждый вечер согревает своим присутствием.

И о Данииле… О том, как изменилась моя жизнь с его появлением. Как он привнес в размеренные дни новые краски, новые эмоции. О том, как внимательно он слушает, когда я рассказываю о травах и снах. О том, как сосредоточенно работает, создавая свои удивительные рисунки. О том, как его присутствие делает даже самые обычные дни особенными…

На этих теплых мыслях сон подкрадывается незаметно, мягко обволакивает сознание.

И вдруг я оказываюсь посреди сада.

Но это не обычный сад и не тот, что растет за моей лавкой. Здесь все словно нарисовано акварелью — краски растекаются и переливаются, создавая удивительные оттенки. Деревья вокруг меня не совсем обычные: их стволы изгибаются плавными линиями, листья переливаются от нежно-зеленого до золотистого, а некоторые ветки словно растворяются в воздухе легкими мазками.

Под ногами не трава, а что-то мягкое и упругое, как шелк. Каждый шаг отзывается тихим мелодичным звуком, словно я иду по струнам огромной арфы. В воздухе витают ароматы — знакомые и незнакомые одновременно. Лаванда и мята, которые я только что заваривала, здесь пахнут по-другому: насыщенней, живее.

Оглядываюсь вокруг, пытаюсь понять, где нахожусь. Обычно мои сны более четкие, более реалистичные. А этот… этот сон словно создан кем-то другим, кто видит мир в красках и формах.

Поворачиваюсь и замираю.

У небольшого пруда, в котором отражаются акварельные облака, стоит Даниил. Настоящий Даниил, не какой-то сонный образ. Он оглядывается по сторонам с тем же удивлением, что и я, словно тоже не понимает, как оказался здесь.

— Саша? — голос его звучит удивленно, но отчетливо. — Ты… ты тоже здесь?

Подхожу к нему, и с каждым шагом убеждаюсь, что это он. Те же карие глаза, та же прическа. На нем милая клетчатая пижама.

— Не понимаю, как это возможно, — шепчу, останавливаюсь рядом с ним. — Это же сон, но…

— Но мы оба здесь, — заканчивает он, и в его голосе слышится то же недоумение. — Саша, посмотри вокруг. Это же…

Слежу за его взглядом. Сад на самом деле удивительный. Каждое дерево, каждый цветок словно нарисованы кистью мастера. Вон там растет куст лаванды, а его соцветия переливаются всеми оттенками фиолетового — от почти белого до глубокого пурпурного. А рядом ромашки с лепестками, которые на солнце кажутся прозрачными, словно сделанными из тонкой бумаги.

— Это твое видение, — понимаю я. — Ты так видишь растения, когда рисуешь их для снов.

— А это твое знание, — отвечает он, указывает на травы. — Все, о чем ты рассказывала. Но как мы можем быть в одном сне?

Не знаю, что ответить. В семейных записях бабушки я никогда не встречала упоминаний о том, что люди могут делить сны на двоих. Но вот мы стоим, оба удивленные и немного растерянные, в саду, который словно соткан из наших общих переживаний.

— Может, не стоит сейчас думать об этом? — предлагаю я. — Раз уж мы здесь оказались… хочешь посмотреть, что это за место?

Даниил кивает, и мы начинаем медленно идти по извилистой дорожке. Она выложена камнями, которые переливаются, как лунный свет, и каждый наш шаг оставляет на них легкое свечение, быстро исчезающее.

По сторонам дорожки растут удивительные растения. Узнаю многие из тех трав, что использую в своих снах, но здесь они выглядят особенно. Мелисса светится мягким зеленым светом, розмарин издает тихое мелодичное шуршание, а валериана — та самая, что помогает при сильной бессоннице — здесь растет кустом с серебристыми листьями, которые звенят на ветру, как маленькие колокольчики.

— Удивительно, — тихо говорит Даниил, останавливается у куста шиповника, плоды которого горят, как маленькие солнца. — Я всегда чувствовал, что растения живые, что у них есть своя душа. Но никогда не мог передать это в рисунках.

— А здесь получилось, — отвечаю я, любуюсь тем, как он видит привычные мне травы. — Здесь они как живые.

Мы идем дальше, и я замечаю, что сад меняется в зависимости от того, куда мы смотрим. Стоит Даниилу обратить внимание на какое-то растение, как оно становится ярче, выразительнее, словно его художественное видение материализуется на моих глазах. А когда я думаю о свойствах той или иной травы, вокруг нее появляются тонкие светящиеся нити, показывающие ее связи с другими растениями, ее влияние на человеческие эмоции.

— Смотри. — Даниил указывает на небольшую полянку впереди, где растут цветы, которых я никогда не видела. — Эти появились только что, когда мы подошли.

Действительно. На поляне распускаются удивительные цветы — одни похожи на звезды с длинными лучами-лепестками, другие напоминают маленькие светящиеся чаши. Некоторые переливаются всеми цветами радуги, а иные меняют оттенки медленно и плавно.

— Этих цветов нет в реальном мире, — шепчу, подходя к одному из них. — Но я будто чувствую, какие они должны быть на вкус, какие свойства у них могли бы быть.

— А я обязательно нарисую их, — добавляет Даниил. — Уже представляю, в какой технике передать их лучше всего…

Мы переглядываемся, и в его глазах читается то же изумление, что чувствую и я. Мы создаем этот сад вместе, не сговариваясь, не планируя — просто позволяем нашим способностям переплетаться.

Дорожка приводит нас к небольшому ручью, который журчит удивительно мелодично. Вода в нем не совсем обычная — она переливается, как жидкое серебро, а в глубине видны отражения не неба, а каких-то других миров, чужих снов.

— Можно попробовать? — спрашиваю я, глядя на воду.

— Не знаю, стоит ли, — осторожно отвечает Даниил. — Мы не знаем, что это.

Но любопытство сильнее осторожности. Зачерпываю воду ладонями. Пробую на вкус. Сладковатая, с привкусом персика и каких-то незнакомых трав. И вдруг в голове вспыхивают образы чужих сновидений.

— Это память, — понимаю я. — Память всех снов, которые когда-либо снились людям в этом мире.

Даниил тоже пробует воду, и его глаза расширяются от удивления.

— Я вижу их, — шепчет он. — Вижу сны людей, которые жили сотни лет назад. Девочка, мечтающая о крыльях. Старик, который хочет снова увидеть свою жену. Молодой поэт, ищущий вдохновение…

Мы стоим у ручья, держимся за руки — не помню, когда это произошло, но наши пальцы переплелись сами собой — и делимся видениями. Я рассказываю ему о том, что чувствую в этих древних снах — тоску по красоте, жажду покоя, желание быть понятым. А он описывает образы, которые видит — удивительные, фантастические, но такие понятные.

— Знаешь, о чем я думаю? — говорит Даниил, когда мы отходим от ручья и продолжаем прогулку по саду. — Наверное, все наши сны связаны. И есть какое-то общее пространство, где встречаются все человеческие мечты и надежды.

— Бабушка иногда говорит что-то похожее, — отвечаю я, вспоминаю ее слова. — Что сновидцы — это проводники между мирами. Между реальностью и тем местом, где живут сны.

Мы выходим на небольшую поляну, в центре которой стоит беседка, увитая розами. Но это не обычные розы — их лепестки светятся изнутри мягким розовым светом, а аромат такой нежный и сложный, что дух захватывает.

— Хочешь присесть? — предлагает Даниил.

Мы заходим в беседку и садимся на скамейку, которая словно выточена из одного куска лунного камня. Здесь особенно тихо и спокойно. Розы над головой шелестят на невидимом ветру, создают живую крышу из света и аромата.

— Саша, — тихо говорит Даниил, поворачивается ко мне. — Я хочу сказать тебе кое-что. То, что не решаюсь сказать наяву.

Сердце пропускает удар. В его голосе такая серьезность, такая искренность, что я понимаю: сейчас прозвучит что-то важное.

— Эти дни, что мы знакомы… они меняют все, — продолжает он и не отводит взгляда от меня. — Я не только начинаю снова спать. Я начинаю снова жить. Чувствовать. Творить. И все это благодаря тебе.

— Даниил…

— Дай мне сказать, — мягко перебивает он. — Я понимаю, что мы знакомы совсем недавно. Понимаю, что у тебя своя жизнь, работа, заботы. Но я не могу не сказать… ты стала для меня самым важным человеком. Тем, кто вернул меня к жизни.

Слова застревают в горле. Хочется ответить ему то же самое — что и для меня он становится светом в темноте, что благодаря ему я перестаю чувствовать себя одинокой, что впервые за два года после смерти бабушки я не вижу кошмары. Но в этом волшебном месте, в этом общем сне, слова кажутся излишними.

Вместо слов просто кладу ладонь на его щеку. Кожа теплая, словно мы в реальности. Он прикрывает глаза и прижимается к моему прикосновению.

— Согласна, — шепчу наконец. — Ты тоже изменил мою жизнь. Я не знаю, как это получилось так быстро, но…

— Но мы нашли друг друга, — заканчивает он, открывает глаза. — В этом странном мире, полном одиноких людей, мы нашли друг друга.

Мы сидим в молчании, слушая тихую музыку сада: шорох листьев, журчание далекого ручья, едва слышное пение цветов. Время здесь течет по-другому, и мне кажется, что мы можем сидеть так вечность.

— Потанцуешь со мной? — неожиданно спрашивает Даниил.

— Я не умею танцевать, — признаюсь я, смущаясь.

— В снах умеют все, — улыбается он, поднимается и протягивает мне руку.

Беру его руку и позволяю увести себя из беседки на небольшую поляну, где мягкая трава переливается серебром под лунным светом. И это правда, здесь, в этом волшебном месте, мое тело словно само знает, как двигаться в такт неслышимой музыке.

Даниил обнимает меня за талию, я кладу руку ему на плечо, и мы начинаем медленно кружиться под звездами. Музыку создает сам сад — шорох листьев складывается в мелодию, журчание ручья отбивает ритм, а пение ночных цветов добавляет высокие, чистые ноты.

Мы позволяем магии этого места вести нас. Иногда кружимся на месте, иногда плавно перемещаемся по поляне, а иногда просто стоим, обнявшись, и покачиваемся в такт дыханию сада.

— Я хочу запомнить этот момент, — шепчет Даниил мне на ухо. — Каждую секунду, все прикосновения.

— Тогда нарисуй его, — отвечаю. — Когда проснешься, нарисуй этот танец.

— Обязательно, — обещает он. — А ты создашь сон, который поможет людям почувствовать то же, что чувствуем мы сейчас?

— Попробую, — киваю я. — Хотя боюсь, что никакие травы не смогут передать это волшебство.

Мы продолжаем танцевать, и мне кажется, что весь сад танцует вместе с нами. Деревья покачиваются в такт нашим движениям, цветы поворачивают головки, следуют за нами, а в ручье отражение луны дрожит и переливается.

Но постепенно я начинаю чувствовать, что что-то меняется. Краски вокруг становятся чуть менее яркими, звуки приглушаются. Сон подходит к концу.

— Даниил, — говорю, останавливаясь. — Кажется, сон заканчивается.

Он тоже оглядывается. Сад начинает медленно растворяться по краям, как акварельный рисунок, с которого смывают краски.

— Не хочу просыпаться, — признается он. — Не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Но мы встретимся наяву, — улыбаюсь я, хотя и сама не хочу покидать это волшебное место. — Утром. Обязательно встретимся.

Даниил срывает один из светящихся цветов — тот самый, что не существует в реальном мире, — и протягивает мне.

— Возьми. Пусть он останется с тобой, когда ты проснешься.

Беру цветок — он легкий, как перышко. Стоит мне прикоснуться к нему, как он начинает светиться еще ярче, а потом медленно растворяется, превращается в теплое светящееся пятно у меня в груди.

— До встречи, — шепчу я, чувствуя, как сон окончательно отпускает меня.

— До встречи, моя снотворица, — отвечает он, и его голос звучит уже издалека, словно эхо.

Открываю глаза и вижу знакомый потолок своей спальни, освещенный первыми лучами утреннего солнца. Морфей по-прежнему спит рядом, изредка подрагивает усами в собственных кошачьих снах.

Но что-то изменилось. Во-первых, я чувствую себя не уставшей, как обычно после ночи, а отдохнувшей, полной сил. Во-вторых, в груди все еще теплится то самое светящееся пятно — след от цветка, который подарил мне Даниил во сне.

Сажусь в постели, пытаюсь осмыслить произошедшее. Неужели это обычный сон? Но он такой яркий, такой реальный… И Даниил в нем настоящий, не сонный образ, а вполне осязаемый.

Смотрю на часы — ровно шесть утра. Рано, но мне не хочется спать. Наоборот, хочется встать, заварить чай и подумать о том удивительном мире, в котором мы встретились этой ночью.

Надеваю халат и подхожу к окну. За стеклом обычное осеннее утро — серое небо, влажные от росы деревья, тихие улицы. Но мне кажется, что магия прошедшей ночи перекочевала уже и в наш мир.

Спускаюсь на кухню и ставлю чайник. Пока вода нагревается, думаю о Данииле. Интересно, что ему снилось? Видел ли он тот же сад, наш танец под звездами?

Завариваю утренний чай — зеленый, с жасмином, бодрящий и ароматный. Держу теплую чашку в руках, сажусь у кухонного окна и наблюдаю, как город медленно просыпается.

Хочется написать Даниилу, поделиться впечатлениями от ночи. Но что сказать? «Мне приснился удивительный сон, и ты был в нем»? Звучит странно. А вдруг ему снилось что-то совершенно другое?

Но желание связаться с ним слишком сильное. Достаю телефон и набираю сообщение: «Доброе утро! Как спалось? Мне приснился необычный сон…»

Не успеваю отправить, как экран загорается входящим сообщением. От Даниила.

«Приснился удивительный сон. А тебе?»

Сердце подскакивает. Неужели?..

Быстро печатаю ответ: «Да. Кажется, мы встретились в саду».

Ответ приходит почти мгновенно: «Акварельном саду».

Роняю телефон на стол, не веря глазам. Он помнит те же детали, что и я. Значит, это общий сон. Но как такое возможно?

Телефон снова вибрирует. Новое сообщение от Даниила: «Саша, нужно поговорить. Я сейчас рисую то, что видел во сне, и это… невероятно. Можем встретиться?»

Пальцы дрожат, когда набираю ответ: «Конечно. Приезжай к лавке, я приготовлю завтрак».

«Еду. Буду через полчаса».

Откладываю телефон и пытаюсь привести мысли в порядок. Значит, общие сны возможны. Значит, то, что между нами происходит, выходит за рамки обычного знакомства. Но что это означает для нас? Для наших отношений? Для работы с другими людьми?

Быстро принимаю душ, одеваюсь, заплетаю волосы в привычную косу. В зеркале вижу лицо, которое светится каким-то особенным светом — не только от хорошего сна, но и от предвкушения встречи.

Спускаюсь в лавку, включаю свет, зажигаю несколько свечей для атмосферы. Морфей спускается следом, потягивается и направляется к своей миске, в которую я уже насыпала корм.

Готовлю завтрак — омлет с травами, тосты с маслом, завариваю хороший черный чай. Накрываю на стол в уютном уголке у камина, где мы обычно пили чай с Даниилом.

За окном слышу знакомые быстрые шаги. Сердце пропускает удар. Он пришел…

Даниил

В мастерской пахнет красками и скипидаром, а на столе валяются тюбики, которые я выдавливаю впопыхах, пытаюсь поймать ускользающие образы сна. Кисть дрожит в руке — то ли от волнения, то ли от усталости, но я не могу остановиться.

На бумаге рождается сад — тот самый, где мы встретились с Сашей. Акварельные разводы создают ощущение зыбкости, нереальности, но каждая деталь прорисована с поразительной точностью. Деревья с переливающимися листьями, ручей из жидкого серебра, поляна, где мы танцуем под звездами…

Откладываю кисть и отхожу от мольберта, оценивая работу. Никогда еще мне не удавалось так точно передать сон. Обычно утром в памяти остаются лишь смутные образы, обрывки эмоций. А этот сон яркий, четкий, словно я не спал, а на самом деле провел ночь в том волшебном месте.

И Саша там была настоящая. Не сонный образ, не проекция моего подсознания, а правда она — с зелеными глазами, русой косой, мягким голосом и удивительной способностью понимать без слов.

Смотрю на часы — половина седьмого утра. После переписки с Сашей стало ясно, что нам в самом деле приснился один и тот же сон. Она ждет меня в лавке, обещала приготовить завтрак. Нужно собираться и ехать к ней. Но сначала хочется закончить рисунок, зафиксировать каждую деталь, пока она не исчезла из памяти.

Последними штрихами добавляю наши силуэты на поляне — две фигуры, замершие в танце. Получается то, что прежде мне не удавалось — любовь. Не страсть, не притяжение, а именно любовь — светлая, чистая, дарующая покой.

Быстро принимаю душ, одеваюсь в чистую рубашку и джинсы. Волосы, как всегда, не желают укладываться, но сегодня это кажется неважным. Главное — увидеть Сашу, поговорить с ней, понять, что происходит между нами.

Собираю рисунки в папку, беру куртку и выбегаю на улицу. Утро серое и прохладное, но в душе бушует весна. Каждый шаг приближает меня к разгадке тайны нашего общего сна, к встрече с девушкой, которая за несколько недель стала центром моего мира.

Переулок Сонной улицы встречает меня привычной тишиной. В окнах лавки горит теплый свет, и это зрелище всегда вызывает у меня ощущение возвращения домой. Хотя дом мой в другом месте, именно сюда мне так отчаянно хочется возвращаться.

Стучу в дверь — тихо, деликатно, как всегда делаю по утрам, когда лавка еще официально закрыта. Через стекло вижу, как Саша встает из-за стола и идет открывать, и сердце бьется быстрее.

Дверь открывается, и я вижу ее — все ту же Сашу, которую видел в акварельном саду. Только здесь, в реальности, она кажется еще прекрасней. Волосы заплетены в аккуратную косу, зеленые глаза светятся от радости встречи, на щеках играет легкий румянец.

— Доброе утро, — говорит она, отступает, чтобы я мог войти. — Как добрался?

— Быстро, — отвечаю, снимая куртку. — Не мог дождаться встречи.

Она улыбается, и я вспоминаю, как мы танцевали под звездами.

— Я приготовила завтрак. — Она ведет меня к столику у камина.

Сажусь в привычное кресло, ставлю папку с рисунками рядом. Морфей подходит поприветствовать меня, трется о ноги и укладывается на коврик, словно понимает важность момента.

— Тот цветок, — говорит она дрожащим от волнения голосом, — остался со мной даже после пробуждения.

— Посмотри, — прошу я, достаю из папки свежий рисунок.

Саша смотрит на бумагу и ахает. На рисунке изображен именно тот момент — она и я на поляне под звездами, а в ее руках цветок, который превращается в золотистое свечение.

— Но это же невозможно, — шепчет она.

— Наверное, — откликаюсь я. — Но мы же оба видели.

Показываю ей остальные рисунки — панораму всего сада, детали растений, наш танец, момент прощания. Каждый набросок вызывает у нее новую волну узнавания.

— У бабушки в записях нет ничего подобного, — говорит Саша, откладывая рисунки. — Но… может быть, такое случается, когда между людьми возникает особенная связь?

— Какая связь? — спрашиваю я осторожно, придвигаясь ближе.

Саша краснеет, опускает глаза в чашку.

— Не знаю, как это назвать, — признается она. — Но с тех пор, как мы познакомились, что-то изменилось. Не только сны стали спокойнее. Вся жизнь кажется… ярче. Осмысленнее.

Тянусь через стол и накрываю ее руку своей.

— У меня то же самое, — говорю я. — И во сне я почувствовал себя смелее. Но я рад, что смогу повторить наяву.

— Что именно? — тихо спрашивает она, поднимая глаза, которые сейчас напоминают мне цветущую зеленую лужайку.

— Что я влюбляюсь в тебя, — выдыхаю я. — Наверное, влюбился с самой первой встречи. Но понял это только вчера, когда мы работали вместе, создавали новые сны. И окончательно осознал этой ночью, в том саду.

Саша переворачивает ладонь, переплетает наши пальцы.

— А я думала, что схожу с ума, — признается она с грустной улыбкой. — Как можно влюбиться так быстро? Мы же знакомы всего несколько недель.

— Может быть, время не главное? — предполагаю я. — Важно лишь то, что мы чувствуем, а не сколько дней проходит с первой встречи?

Она кивает и сжимает мои пальцы.

— Во сне все так просто, — открывается она. — Там я не боюсь признать свои чувства. Там я могу быть рядом с тобой и наслаждаться этими мгновениями.

— А здесь боишься? — спрашиваю я мягко.

— Немного, — честно отвечает Саша. — У меня нет опыта в отношениях. И потом… вдруг что-то пойдет не так?

Встаю, обхожу стол и присаживаюсь на корточки рядом с ее креслом.

— Ничего не пойдет не так, — говорю я и беру ее лицо в ладони. — Потому что мы не будем торопиться. Будем двигаться в том темпе, который удобен нам обоим. И потому что то, что между нами происходит, — это не только влюбленность. Это дружба, понимание, общие интересы. Ну а если возникнут проблемы, мы обязательно их решим. Вместе.

— Обещаешь? — спрашивает она, заглядывая мне в глаза.

— Обещаю, — киваю я. — А теперь можно я тебя поцелую? Наяву, а не во сне?

Вместо ответа она наклоняется ко мне, и наши губы встречаются в первом настоящем поцелуе. Он нежный, осторожный, полный обещаний и надежд. Когда мы размыкаем губы, то оба широко улыбаемся.

— Это еще лучше, чем все что было во сне, — шепчет Саша.

— Намного лучше, — соглашаюсь, целуя ее в лоб.

Морфей, словно решает, что напряжение спадает и можно требовать внимания, подходит и трется о наши ноги, мурлычет.

— Кажется, Морфей тоже одобряет, — смеется Саша, подняв кота на руки.

— Это хороший знак, — говорю я и глажу рыжую шерстку.

Мы возвращаемся к завтраку, но теперь атмосфера между нами меняется. Исчезает неловкость, напряжение. Остаются только тепло, доверие и предвкушение всего хорошего, что ждет впереди.

— А что мы будем делать с общими снами? — спрашивает Саша и намазывает тост медом. — Попробуем повторить?

— А ты хочешь? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Очень, — признается она. — Тот сад — удивительное место. И… мне нравится быть там с тобой.

— Тогда попробуем, — решаю я. — Но не сегодня. Давай сначала разберемся с тем, что между нами происходит в реальности.

Саша кивает, понимая мою логику. Слишком много изменений за один день может запутать нас еще больше.

За окном город окончательно просыпается. Начинается новый день — первый день наших официальных отношений, первый день нового этапа нашего сотрудничества. И хотя впереди много неизвестного, я чувствую, что мы идем правильным путем.

Тем путем, который начинается в акварельном саду нашего общего сна и теперь продолжается в реальном мире, где мы можем держаться за руки, целоваться и строить планы на будущее.

А где-то в глубине души у меня живет уверенность, что наша история только начинается.

Глава 12. Загадка общих снов

После того удивительного утра, когда мы с Данилом поняли, что можем встречаться в общих снах, я не могла думать ни о чем другом. Весь день, пока он помогал мне в лавке, в голове крутились одни и те же вопросы: как это возможно? Почему именно мы? И что это означает для нас?

Даниил уходит около семи вечера, пообещав поискать информацию об общих снах в интернете, хотя мы оба понимаем, что вряд ли он найдет что-то стоящее. Такие вещи не обсуждают на форумах. А я решаю еще раз тщательно изучить бабушкин архив — возможно, в ее записях есть ответы на мучающие меня вопросы.

Прохожу в дальнюю комнату, где хранится наследие предыдущих поколений снотвориц. Эта маленькая комната всегда пахнет пылью, сухими травами и тем особым запахом старых книг, который невозможно спутать ни с чем. Высокие полки вдоль стен заставлены коробками, папками и связками тетрадей, перевязанных выцветшими ленточками.

Бабушка была удивительно организованным человеком. Каждая коробка подписана аккуратным почерком: «Рецепты для детей», «Сны от печали», «Особые случаи», «Семейные традиции». Но сегодня меня интересует не систематизированная мудрость, а что-то более глубокое, более тайное.

Достаю знакомую тонкую тетрадь «О природе снов и связях между душами» и устраиваюсь за маленьким письменным столиком. Раньше я читала ее наскоро, больше интересуясь конкретными рецептами в конце. Теперь принимаюсь вчитываться в каждое слово и заметку на полях.

Через несколько минут чувствую, как что-то мягкое и теплое трется о мои ноги. Морфей появляется словно из ниоткуда, как умеют только коты, и начинает настойчиво мурлыкать, требуя внимания.

— Не сейчас, Морфей, — мягко говорю, не отрываясь от тетради. — Я занята важным делом.

Но кот явно не согласен со мной. Он обходит вокруг моих ног, трется о стул, а потом вдруг устремляется в угол комнаты к небольшой деревянной табуретке и принимается отчаянно скрести когтями по полу рядом с ней. Издает такие требовательные звуки, что я сдаюсь.

— Что такое, малыш? — поднимаю голову от записей.

Морфей сидит возле табуретки, на которой стоит старая керамическая ваза с засушенными травами. Кот смотрит на меня, потом на табуретку, потом снова на меня, явно пытается что-то объяснить. В его зеленых глазах читается такая настойчивость, что становится не по себе.

— Ты что там нашел? — с любопытством спрашиваю, откладывая тетрадь в сторону.

Подхожу ближе. Морфей запрыгивает на табуретку и начинает деликатно, но настойчиво толкать лапой вазу, словно показывает: «Убери это отсюда!»

— Хорошо, хорошо, — смеюсь, хотя в душе нарастает необъяснимое волнение. — Что за странности? Обычно ты не такой придирчивый к предметам интерьера.

Осторожно снимаю тяжелую керамическую вазу с табуретки и ставлю на пол. Морфей тут же запрыгивает на освободившуюся поверхность и продолжает скрести когтями по деревянной крышке сиденья. И тут я замечаю — крышка слегка сдвигается под его лапами.

— Что ты? — начинаю и замираю, присматриваясь внимательнее.

То, что я всегда принимала за обычную табуретку, оказывается хитрее устроено. Сиденье и вправду откидное! По краям виднеются едва заметные петли, а с одной стороны — маленькая металлическая защелка, почти незаметная из-за потемневшего от времени дерева.

— Морфей, ты настоящий детектив! — восклицаю, аккуратно поднимая откидную крышку, когда питомец спрыгивает на пол.

Внутри табуретки обнаруживается небольшая, но глубокая полость, выстланная мягким бархатом темно-синего цвета. А в этой полости лежат две записные книжки в темных кожаных обложках, которые я никогда прежде не видела. Одна тонкая, размером с ладонь, а другая потолще, с красной закладкой из атласной ленточки. Рядом с книжками — небольшая шелковая сумочка на завязках.

— Как я могла два года не замечать этого? — бормочу, осторожно доставая содержимое тайника. — Каждый день ходила мимо этой табуретки, даже пыль с нее вытирала…

Морфей довольно мурлычет и трется о мою руку, явно гордясь своим открытием. Интересно, как долго он знал об этом секрете? И почему решил показать именно сейчас?

— Спасибо тебе, умница, — благодарю кота и чешу его за ухом. — Может быть, ты чувствуешь, что пришло время для этих знаний?

Возвращаюсь к столику с драгоценной находкой. Сердце колотится от предвкушения открытий. Первая книжка озаглавлена «Души предназначенные — тайны для избранных», а вторая — «Связи, что не оборвутся». Названия заставляют меня затаить дыхание. На обложках нет пыли, словно кто-то регулярно их протирал, но при этом они явно лежали в тайнике не один год.

Осторожно открываю первую книжку и вижу знакомый бабушкин почерк, но записи здесь совершенно другие — не просто рецепты или инструкции, а нечто более философское, более глубокое:

«Есть души, которые рождаются в этот мир не одни, а парами. Они могут воплощаться в разные времена, в разных местах, но судьба всегда сводит их вместе, когда приходит пора. Такие души узнают друг друга с первого взгляда — не умом, а сердцем, не рассудком, а интуицией».

С трудом перевожу дыхание. Эти слова отзываются в груди болезненно знакомым эхом. Читаю дальше:

«Предназначенные души — это не просто влюбленные. Это два осколка одного целого, разделенные при рождении и стремящиеся воссоединиться. Когда это происходит, они обретают способности, недоступные обычным людям. Но главное — только они могут разделить мир грез, встретиться в пространстве снов».

Руки начинают дрожать. Переворачиваю страницу.

«Признаки встречи предназначенных душ:

– мгновенное узнавание, чувство "дома" рядом с другим человеком;

– способности одного дополняют и усиливают способности другого;

– понимание без слов, эмоциональная близость с первых дней;

– общие сны, которые невозможны ни с кем другим;

– чувство завершенности, будто недостающая часть наконец найдена».

Откидываюсь на спинку стула, пытаясь осмыслить прочитанное. Все это… про нас с Данилом? То мгновенное понимание с первой встречи, способность чувствовать травы у него, мое умение создавать сны, которые идеально сочетаются с его рисунками… И конечно, общие сны, о которых я никогда не слышала раньше.

Продолжаю читать с замиранием сердца:

«У предназначенных душ возникает особая синергия — все, за что они берутся вместе, получается естественно и приносит пользу как им самим, так и другим людям. Их дар не в сложных ритуалах или тайных знаниях, а в способности интуитивно понимать потребности друг друга и окружающих».

И далее, мелким почерком, приписка:

«Главное правило для предназначенных душ — всегда прислушиваться друг к другу. Они чувствуют на глубинном уровне, что нужно их половине и как лучше помочь. Когда они доверяют этой интуиции, их совместная сила возрастает многократно. Но стоит начать действовать против внутреннего голоса — и гармония нарушается».

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю комнату. Бабушка знала! Она знала о предназначенных душах и оставила эти записи… для меня? Предчувствовала ли она, что я встречу свою вторую половину?

В этот момент в лавке звенит колокольчик. От неожиданности подскакиваю — кто мог прийти в такое время? Обычно после семи вечера клиентов не бывает.

— Саша? — раздается знакомый голос, и я выдыхаю с облегчением.

Через несколько секунд в дверях архивной комнаты появляется Даниил, виновато помахивая телефоном.

— Прости, что потревожил, — говорит он с извиняющейся улыбкой. — Забыл вот это на прилавке. Уже почти дошел до дома, но обнаружил, что карманы пустые.

— А я уже подумала, что ко мне ночной клиент пожаловал, — смеюсь, чувствуя, как спадает напряжение. — Хорошо, что ты вернулся. У меня для тебя удивительные новости!

Даниил замечает открытые книжки на столе, мое взволнованное лицо, и выражение его лица меняется.

— Ты что-то нашла? — спрашивает он, быстро подходя ко мне.

— Нашла! — подтверждаю, указывая на тайник в табуретке. — Морфей показал мне секретное место, где бабушка прятала особые записи.

Протягиваю ему открытую книжку, не в силах произнести ни слова. Даниил читает первые абзацы и медленно опускается на стул рядом со мной.

— Предназначенные души, — шепчет он. — Две половины одного целого…

— Ты думаешь, это про нас? — спрашиваю, хотя в глубине души мы оба уже знаем ответ.

Он поднимает взгляд и смотрит прямо на меня. В его карих глазах читается то же потрясение, что испытываю и я.

— А ты как думаешь? — тихо отвечает он. — Ты не чувствовала с самой первой встречи, что между нами что-то особенное? Что мы понимаем друг друга без слов?

— Чувствовала, — признаюсь я. — Но думала, это просто влюбленность. Сильная, но обычная.

Мы сидим в тишине, держась за руки и осмысливая открывшуюся правду. За окном сгущаются сумерки, но в маленькой комнате, освещенной только настольной лампой, время словно остановилось.

— Там есть еще кое-что, — говорю, когда эмоции немного утихают. — Про то, как предназначенные души могут помогать другим.

Листаю страницы и нахожу нужный отрывок.

— Слушай: «Когда предназначенные души научатся по-настоящему слышать и понимать друг друга, их энергия объединяется и усиливается. То, что каждый из них делает по отдельности хорошо, вместе они делают в разы лучше. Их способности не просто складываются — они умножаются».

Даниил внимательно слушает, наклонившись ближе к книжке.

— А вот это особенно важно, — продолжаю, указывая на следующий абзац. — «Такие души становятся проводниками исцеления для окружающих. Не потому что изучили специальные техники, а потому что их объединенная энергия создает пространство безусловной любви и понимания. Рядом с ними люди чувствуют себя принятыми, услышанными».

— То есть мы можем помогать людям просто тем, что… работаем вместе? — удивляется Даниил. — Своим присутствием?

— Похоже на то. Смотри дальше, — перелистываю страницу. — «Предназначенные души могут усилить любое благое дело. Твори красоту — и она будет трогать сердца глубже. Исцеляй — и исцеление будет полнее. Учи — и знания будут приниматься легче. Все, что делается с любовью и в единении с партнером, обретает особую силу».

— Получается, моя живопись может стать более… целительной? — задумчиво говорит Даниил. — А твои сны — более действенными?

— И не только это. Здесь говорится, что мы можем помогать людям решать проблемы, которые кажутся неразрешимыми, — замечаю я и читаю дальше: — «Предназначенные души видят целостную картину там, где другие видят лишь фрагменты. Они чувствуют истинные потребности людей под внешними проявлениями. Вместе они способны найти ключик к любому сердцу».

Даниил молча берет мою руку. От его прикосновения по коже разливается знакомое тепло, но теперь я понимаю — это отклик одной души на присутствие второй.

— Саша, а тебя не пугает, что мы… предназначены друг другу? — тихо спрашивает он. — Что между нами связь, которая глубже обычной влюбленности? Что мы, можно сказать… единое целое?

— Честно? Немного пугает, — признаюсь я. — Такая близость, такая зависимость друг от друга… Я всегда была самостоятельной. Родители ушли рано, потом бабушка… А теперь получается, что я — только половина?

— Но ведь ты тоже чувствуешь, что все это правильно? — мягко возражает он. — Могу сказать за себя. Я точно чувствую.

Долго молчу, прислушиваясь к своим ощущениям. Да, он прав. Рядом с ним я чувствую себя завершенной, словно наконец нашла свое место в мире.

— Чувствую, — признаю я. — И если мы предназначены друг другу, значит, нам нужно учиться быть вместе по-настоящему. Понимать друг друга без слов, чувствовать, что нужно партнеру.

— Тогда давай попробуем, — решительно говорит он. — Будем развивать нашу связь, добиваться полного понимания. А когда научимся, сможем вместе еще больше помогать другим людям.

Листаю дальше и нахожу еще одну важную запись, до которой не успела дойти до прихода Даниила.

— Вот, послушай: «Самое главное для предназначенных душ — никогда не принимать важные решения поодиночке. Всегда советуйтесь, прислушивайтесь к интуиции партнера. Один может ошибиться, но вместе вы всегда найдете правильный путь. Ваша сила — в единении».

— Получается, мы теперь как… команда? — улыбается Даниил. — На всю жизнь?

Я лишь улыбаюсь и крепче сжимаю его ладонь в своей.

Мы еще немного сидим в тишине, осмысливая все открывшееся. За окном уже совсем стемнело, на улице зажглись фонари. Пора закрывать лавку — день выдался невероятно насыщенным.

— Ладно, — говорю я, аккуратно убирая книжки на полку к остальным. — Нужно все закрыть, подготовиться к ночи. Сегодня мы попробуем встретиться во сне уже осознанно.

Встаю и начинаю гасить свечи, складывать записи. Даниил тоже поднимается, помогает мне прибрать архивную комнату. Но я замечаю, что он какой-то напряженный, несколько раз открывает рот, словно хочет что-то сказать, а потом снова замолкает.

— Что-то не так? — спрашиваю, поправляя вазу на табуретке.

— Нет, все нормально, — быстро отвечает он, но по выражению лица видно, что это не так.

Мы переходим в основную часть лавки. Я начинаю свой вечерний ритуал — протираю прилавок, расставляю флаконы по местам, проверяю, все ли цело. Даниил молча наблюдает, явно собираясь с духом.

Наконец, когда я уже достаю ключи, чтобы закрыть дверь, он неловко кашляет.

— Саш… — голос его звучит неуверенно. — Мне нужно кое-что сказать.

Оборачиваюсь к нему. В его глазах читается смущение и какая-то вина.

— Что такое?

— Ну раз уж мы теперь должны быть абсолютно честными друг с другом, — начинает он, комкая в руках свой блокнот, — и если мы на самом деле предназначенные души, то… я не могу больше скрывать.

Сердце начинает биться быстрее, в голове мелькают мысли одна хуже другой. Что он может скрывать от меня?

— Говори, — подбадриваю его.

— Дело в том, что… — Он вздыхает и смотрит мне в глаза. — Твои составы для сна мне не очень помогают. То есть когда у нас общие сны, я сплю отлично. А в остальное время… бессонница как была, так и осталась.

Я стою, ошарашенная этим признанием.

— В смысле? Ты все это время не высыпался? А почему не сказал раньше?

— Не хотел тебя расстраивать, — виновато отвечает он. — Ты так стараешься, подбираешь травы, объясняешь, как правильно заваривать… А у меня ничего не получается. Я думал, может, дело во мне — что я какой-то неправильный, что твоя магия на меня не действует.

— Даниил! — почти кричу от возмущения. — Как ты мог молчать? Два месяца мучаться бессонницей и ничего не говорить?

— Я правда не хотел… — начинает он, но я его перебиваю.

— При чем тут «не хотел»? Ты же страдал! И я могла тебе помочь, если бы знала правду!

Он опускает голову, словно провинившийся школьник.

— Прости. Просто… ты была так увлечена своим делом, так хотела мне помочь. А потом у нас начали получаться общие сны, и я подумал, что это важнее…

Качаю головой, не зная, злиться мне или пожалеть его.

— Даниил, самое главное между нами — доверие и честность. А ты два месяца мне лгал!

— Не лгал, — возражает он. — Просто… недоговаривал.

— Это одно и то же! — вздыхаю. — Ладно, сейчас не время ссориться. Давай лучше исправим ситуацию.

Иду к полкам с травами и начинаю их изучать новым взглядом. Все составы, которые я готовила Данилу, были основаны на классических рецептах — лаванда, ромашка, мята, валериана. Стандартный набор для борьбы с бессонницей. Но если они ему не помогают…

— А знаешь что, — говорю, оборачиваясь к нему. — Раз мы теперь команда, давай попробуем подобрать состав вместе. Используем твою интуицию, твою способность чувствовать растения.

— Ты серьезно? — удивляется он.

— Вполне. В записях же говорилось, что наши способности дополняют друг друга. Может быть, проблема в том, что я подбираю травы только своим умом, а не учитываю то, что чувствуешь ты?

Даниил выпрямляется, в его глазах появляется интерес.

— Хорошо. А с чего начнем?

— Подойди к полкам и просто посмотри на травы, — предлагаю. — Не думай о том, что они должны делать. Просто почувствуй, какие из них… тянутся к тебе.

Он медленно проходит вдоль полок, останавливаясь у разных растений. Я наблюдаю, стараюсь не вмешиваться своими знаниями.

— Вот это, — говорит он, указывая на пучок сушеной вербены. — От него исходит какое-то… спокойствие. Не сонливость, а именно покой.

— Вербена, — киваю. — Она помогает успокоить мысли, когда они слишком активные. А что еще?

Он продолжает изучение и через несколько минут показывает на маленькую баночку с сушеными цветками.

— А это что-то очень мягкое. Как… материнские объятия?

Смотрю на баночку и улыбаюсь.

— Цветы боярышника. Они правда дают ощущение защищенности, безопасности. Что еще?

— Вон там, — он указывает на связку травы, которую я редко использую. — Пахнет… домом. Детством.

— Душица, — отмечаю я с удивлением. — Обычно ее используют при простуде, но она может успокаивать нервную систему. У тебя хорошая интуиция.

Даниил воодушевляется и продолжает поиски. Через десять минут у нас набирается небольшая коллекция: вербена, боярышник, душица, а также немного сушеных яблок («пахнут безопасностью») и щепотка корня пиона («что-то очень глубокое и надежное»).

— Интересное сочетание, — говорю, рассматривая собранные травы. — Ничего классического, но… чувствую, что это может помочь именно тебе.

Мы вместе готовим смесь. Я показываю пропорции, он добавляет щепотки, ориентируясь на запах и ощущения. Получается состав, который пахнет совсем не так, как обычные снотворные настои — в нем есть что-то домашнее, уютное, родное.

— Попробуй, — предлагаю, заваривая немного смеси в маленькой чашке.

Даниил осторожно пробует настой и удивленно поднимает брови.

— Это совсем другое, — говорит он. — Так… расслабляет. Все мысли испарились.

— Именно так и должно работать, — радуюсь. — Иногда бессонница возникает не от перевозбуждения, а от неспособности отпустить контроль, довериться сну. Твой состав как раз для этого.

Мы фасуем готовую смесь в небольшой флакон. На этикетке пишу: «Для Даниила. Доверие и покой».

— Спасибо, — говорит он тихо. — И прости, что не сказал раньше.

— В следующий раз говори сразу, — строго отвечаю, но уже без злости. — Мы же команда теперь.

— Команда, — соглашается он и улыбается.

Наконец, мы решаем, что пора заканчивать на сегодня. Голова идет кругом от количества новой информации, но в то же время я чувствую странное облегчение. Наконец-то появились ответы на мучившие меня вопросы.

— Пора закрываться, — говорю, поглядывая на часы. — А сегодня попробуем встретиться во сне? Но уже сознательно.

— Обязательно, — кивает Даниил.

— Надо научиться управлять нашими собственными снами, а потом будем думать о помощи другим.

Я провожаю его до двери. На улице уже совсем темно, зажглись фонари. Осенний вечер прохладный, но не холодный.

— До встречи во сне, — говорит Даниил, наклоняясь, чтобы поцеловать меня на прощание.

— До встречи, — отвечаю, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло. — И спасибо, что готов разделить со мной эту ответственность.

— А куда мне деваться? — улыбается он. — Ты же моя вторая половина.

Поцелуй получается долгим и нежным. Когда мы размыкаем губы, в его глазах читается та же смесь любви, волнения и решимости, что чувствую и я.

Он уходит, а я остаюсь стоять у двери, обдумывая все произошедшее за день. Предназначенные души… Кто бы мог подумать, что такие вещи существуют не только в сказках?

Поднимаюсь в спальню и устраиваю небольшой ритуал. Зажигаю белую свечу, ставлю рядом с кроватью стакан с настоем жасмина с листьями малины, кладу один из набросков Даниила, что он рисовал сегодня под подушку. Морфей наблюдает за моими приготовлениями с явным одобрением, словно понимает важность момента.

— Что думаешь, Морфей? — спрашиваю у кота. — Получится у нас встретиться во сне сознательно?

Кот мяукает и устраивается на своей подушке рядом с кроватью. Его присутствие успокаивает — он словно страж, который будет охранять мой покой.

Выпиваю настой медленно, мелкими глотками, сосредотачиваясь на мыслях о Данииле. Но теперь это не просто мысли о возлюбленном — это сосредоточение на второй половине души, попытка настроиться на ту же частоту.

Ложусь в постель, закрываю глаза и… происходит нечто удивительное.

Глава 13. Отражения

Утренний звон колокольчика над дверью лавки звучит особенно мелодично, словно сам металл радуется наступившему дню. Я поднимаю голову от баночки с сушеной мятой, которую сортирую после вчерашнего эксперимента, и вижу Даниила. Он стоит в дверях с широкой улыбкой на лице, и весь его вид говорит о том, что новое лекарство сработало даже лучше, чем мы надеялись.

— Доброе утро, волшебница! — восклицает он, подходя к прилавку с легкой, пружинистой походкой. — У меня есть подробный отчет о результатах нашего вчерашнего эксперимента.

— Доброе утро, — отвечаю я, не в силах сдержать ответную улыбку. — По твоему виду уже все понятно, но я жду подробности. Как именно прошла ночь?

Даниил устраивается на своем привычном стуле у рабочего стола и достает блокнот. На развороте которого уже красуется новый рисунок — абстрактные переплетения линий в мягких, спокойных тонах.

— Знаешь, что самое удивительное? — начинает он, листая страницы. — После того как выпил твой — наш состав, — я почувствовал не сонливость, а какое-то особенное умиротворение. Словно мозг наконец получил разрешение отдохнуть.

— Расскажи по порядку, — прошу я, подливая ему чай из самовара.

— Я послушался твоего совета и убрал все кисти и краски в девять тридцать, — рассказывает Даниил, принимая чашку. — Почитал немного — не художественную литературу, а что-то легкое, журнал о путешествиях. В одиннадцать принял твой состав и… честно говоря, ожидал, что он подействует как обычное снотворное. Но нет.

Он делает паузу, очевидно, подбирая слова.

— Это было скорее как… как будто кто-то аккуратно взял все мои мысли, которые обычно носятся в голове хаотично, и разложил их по полочкам. Они не исчезли, не заблокировались, а просто… упорядочились. Я думал о завтрашних планах, но спокойно, методично, без той лихорадочности, которая обычно не давала заснуть.

— И как быстро заснул? — интересуюсь я, мысленно отмечая каждую деталь его рассказа.

— Минут через двадцать. Это было похоже на погружение в теплую воду — постепенно, комфортно, без сопротивления. А самое главное — я спал до самого утра! Ни одного пробуждения в три или четыре утра. Проснулся в половине восьмого от солнечного света, а не от внутренней тревоги.

Даниил открывает блокнот на странице с утренним наброском.

— И вот что интересно — сразу после пробуждения я почувствовал необходимость это зарисовать. Не сон как таковой, а ощущения от него. Смотри.

На рисунке изображены плавные, текучие формы в оттенках синего и зеленого — очень спокойные, гармоничные линии, которые складываются в подобие морских волн или холмистого пейзажа.

— Это так не похоже на то, что ты обычно рисуешь по утрам, — замечаю я. — Обычно твои утренние наброски более… хаотичные, что ли?

— Именно! — оживляется он. — Обычно я просыпаюсь с головой, полной обрывков идей, недоделанных проектов, тревожных мыслей. А сегодня — впервые за месяцы — проснулся с ощущением покоя и… как это называется… целостности что ли?

Морфей, который до этого мирно дремлет на своей подушке у камина, поднимает голову и одобрительно мяукает, словно тоже радуется успеху нашего эксперимента.

— А энергии как? — спрашиваю я. — Не чувствуешь сонливости, заторможенности?

— Наоборот, — Даниил встает и проходится по лавке. — Энергии столько, что хочется творить, хочется жить. Но это не лихорадочная активность, а спокойная уверенность. Знаешь, как бывает после хорошего отпуска — отдохнувший, но готовый к новым свершениям.

— Прекрасно, — удовлетворенно киваю я. — Это именно то, на что мы рассчитывали. Травы сработали в синергии.

— Саша, — говорит Даниил, снова садясь и глядя мне в глаза, — я даже не знаю, как тебя благодарить. Впервые за много месяцев я почувствовал себя… нормальным. Выспавшимся. Готовым к новому дню, а не выживающим кое-как.

— Мы же команда, — напоминаю я ему, чувствуя тепло в груди от его слов. — Ты мне тоже помог — своей интуицией, поддержкой, верой в то, что у нас получится.

Внезапно колокольчик снова звенит, и в лавку входит девушка. На вид лет двадцати пяти, но выглядит она значительно старше — усталость читается в каждой линии ее тела, в потухших глазах, в том, как она держит плечи, словно несет на них невидимый груз.

— Здравствуйте, — говорит она тихим, осипшим голосом. — Мне сказали, что вы… что здесь можно найти помощь со сном.

— Конечно, — мягко отвечаю я, вставая из-за стола. — Проходите, садитесь. Меня зовут Саша, а это Даниил. Расскажите, что вас беспокоит?

Девушка неуверенно проходит к креслу у камина, но садиться не торопится — продолжает стоять, нервно теребя ремешок сумки.

— Я Лена, — представляется она. — У меня… у меня проблемы со сном. Уже несколько лет. Практически не сплю нормально.

— А с чего это началось? — осторожно спрашиваю я. — Был ли какой-то конкретный момент, после которого сон нарушился?

Лена замолкает, и я вижу, как ее губы дрожат. Глаза наполняются слезами, которые она пытается сдержать.

— Четыре года назад, — наконец произносит она едва слышно. — Автокатастрофа. Погибла моя мама.

Сердце болезненно сжимается. Я чувствую, как Даниил напрягается рядом, проникаясь сочувствием к посетительнице.

— Лена, — говорю я максимально деликатно, — садитесь, пожалуйста. Давайте я приготовлю вам чай, и вы расскажете, что именно происходит с вашим сном.

На этот раз она слушается и опускается в кресло. Морфей, чутко реагируя на эмоциональное состояние людей, подходит к ней и устраивается рядом, мурлыкая свою успокаивающую песенку.

— После того как мама… после похорон, — начинает Лена, поглаживая кота, — я вообще не могла заснуть. Совсем. Лежала ночами, смотрела в потолок, плакала. Врачи прописывали снотворное, но оно помогало плохо, да и зависимость развивалась быстро.

Я ставлю перед ней чашку с ромашковым чаем и сажусь напротив.

— А сейчас как обстоят дела со сном? — спрашиваю я.

— Засыпаю часов в пять утра, если повезет. Сплю до обеда, но сон какой-то поверхностный, беспокойный. Просыпаюсь разбитая, как будто вообще не спала. И так каждый день, уже четыре года.

— Лена, — мягко вмешивается Даниил, — а вы обращались к психологам? К специалистам по работе с горем?

Она качает головой.

— Пыталась пару раз. Но не могу… не могу с чужими людьми говорить о маме. Это слишком личное, слишком болезненно.

— А есть кто-то близкий, с кем можете поделиться? — спрашиваю я. — Родные, друзья?

— Мама была единственным близким человеком, — отвечает Лена, и в голосе ее звучит такая безнадега, что я невольно вздрагиваю. — Папа ушел, когда мне было пять. Растила меня одна мама. Мы были как подруги, понимаете? Делились всем, поддерживали друг друга. А теперь…

Она не договаривает, но и так все понятно. Теперь она осталась в мире совершенно одна, без той единственной опоры, которая придавала смысл ее существованию. И я, как никто, понимаю ее ощущения.

— Лена, — начинаю я, и в груди у меня разливается острое сочувствие, — вы так долго мучились! Почему не обращались за помощью раньше? Четыре года — это же невыносимо долго без нормального сна.

— Я просто… я не привыкла искать помощи, — признается она. — Всегда, если что-то случалось, я шла к маме. Она была моей поддержкой, моим советчиком, моим утешением. А теперь не к кому идти. И не знаю, как это — доверять чужим людям.

— Вы можете встретиться с мамой во сне. Мы можем вам помочь…

— Нет, — тихо отвечает она. — Я… я не готова к таким встречам. Мне просто нужно выспаться. Нормально поспать, чтобы голова не раскалывалась, чтобы можно было работать, функционировать. Встречи с мамой… это слишком. Я не выдержу.

Даниил наклоняется вперед.

— Лена, а чего именно вы боитесь? Что может произойти, если вы увидите маму во сне?

— Что я не отпущу ее, — сразу же отвечает девушка, и в голосе ее звучит паника. — Что захочу остаться там, в том сне, навсегда. Что не смогу вернуться в реальность. Или… или что она скажет мне что-то, к чему я не готова.

— Что именно она могла бы сказать? — мягко спрашиваю я.

— Что я должна жить дальше. Что должна быть счастливой. — Лена сжимает кулаки. — А я не знаю… у меня не получается.

Вот оно. Вот в чем суть ее проблемы — не просто горе от потери, а страх предать память матери, если позволит себе быть счастливой.

— Хорошо, — говорю я, вставая. — Мы сделаем вам состав просто для глубокого, спокойного сна. Без всяких встреч, без сновидений вообще. Просто отдых для тела и души.

Лена облегченно вздыхает.

— Да, именно это мне нужно. Спасибо за понимание.

Я подхожу к полкам с травами, но руки почему-то дрожат. Подбирая ингредиенты для успокаивающего сна, я думаю о том, как много общего между мной и этой девушкой. Тот же страх встречи с умершим близким человеком. Та же убежденность, что горе — это единственный способ сохранить связь с тем, кого потеряла.

Состав получается простым, но эффективным для быстрого засыпания. Никаких «мостиков» к потерянным близким, никаких встреч во снах — только покой и забвение.

— Пять капель на стакан теплой воды за час до сна, — объясняю я, передавая Лене флакон. — Должно помочь и с засыпанием, и с глубиной сна.

— Сколько с меня? — спрашивает она, доставая кошелек.

Я называю среднюю цену, хотя обычно такие составы стоят дороже.

Лена расплачивается, благодарит и уходит. Но атмосфера в лавке изменяется — словно ее боль и отчаяние оставляют после себя тяжелый осадок.

— Саша, — говорит Даниил, когда за девушкой закрывается дверь, — а тебе не кажется странным такой контраст? Виктор Николаевич с радостью принял возможность встретиться с женой во сне, а эта девушка панически боится любых контактов с мамой.

— У всех разная реакция на горе, — пытаюсь объяснить я, убирая использованные травы. — Кто-то ищет встречи, кто-то избегает…

— Саша, — голос Даниила становится серьезнее, — а ты не видишь некоего сходства между этой девушкой и… собой?

Я замираю, держа в руках пустую баночку из-под валерианы.

— О чем ты? — спрашиваю я, стараясь сделать голос максимально равнодушным.

— О том, что ты тоже боишься увидеть бабушку во сне. Тоже боишься, что встреча заставит тебя что-то изменить в своей жизни.

— Это совсем разные ситуации, — возражаю я. — Лена потеряла единственного близкого человека в трагедии, а я…

— А ты потеряла самого близкого человека от болезни, — мягко заканчивает за меня Даниил. — И с тех пор находишься в каком-то подвешенном состоянии: ни полноценно не горюешь, ни дальше не двигаешься.

Его слова попадают точно в цель, и я чувствую, как внутри все сжимается от их справедливости.

— Это… это не то же самое, — слабо пытаюсь я протестовать.

— Саша. — Даниил подходит ко мне и берет за руки. — Посмотри на себя со стороны. Ты помогаешь другим людям. Помогла мне. Но сама боишься, что кто-то поможет тебе.

Я молчу, понимая, что спорить бессмысленно. Он прав, конечно же, прав. Но ведь я смогла сама себе помочь с кошмарами.

— И знаешь, что самое печальное? — продолжает он. — Та девушка, Лена, она честно сказала, что боится. А ты придумываешь себе оправдания — то время не пришло, то не готова, то сначала нужно помочь другим.

— Хорошо, — говорю я, наконец подняв на него глаза. — Да, мы похожи. И что с того?

— А теперь давай присядем. И поговорим о том, как спишь ты. Только честно, — предлагает Даниил, указывая на кресла у камина, — О твоих страхах, о том, что на самом деле мешает тебе решиться выпить состав, который мы придумали, и о том, что нужно сделать, чтобы ты наконец позволила себе… жить.

— Даниил, — начинаю я после многозначительного молчания, которое устанавливается между нами на несколько минут, и голос мой звучит неуверенно. — А если представить, что мы попробуем…

— Ну так, а я о чем?

— Да, — я запинаюсь, подбирая слова.

Даниил внимательно смотрит на меня.

— Ты все-таки думаешь про встречу с бабушкой?

— Нет! — слишком быстро отвечаю я. — То есть… не знаю. Может быть. Просто мне кажется неправильным помогать другим в том, с чем сама не могу справиться.

— Саша, — мягко говорит Даниил, — Это не основная причина, по которой тебе следует попробовать состав. Ты не обязана быть идеальной. Никто не требует от врача, чтобы он никогда не болел, или от учителя, чтобы он знал все на свете.

— Но я чувствую себя… лицемеркой. Говорю людям, что связь с умершими близкими не прерывается, а сама боюсь даже попробовать восстановить связь с бабушкой.

— Потому что тогда будет?.. — спрашивает он, присаживаясь на край стола рядом со мной.

Долго молчу, пытаясь сформулировать страх, который живет в глубине души уже два года.

— Боюсь, что не получится, — признаюсь я наконец. — Что я попробую, а бабушка не придет. И тогда это будет означать… что она на самом деле исчезла навсегда. Что я окончательно одна.

— А если получится? — тихо спрашивает Даниил.

— Если получится… — я задумываюсь. — Тогда мне придется с ней попрощаться. По-настоящему. А я не готова.

Даниил берет мои руки в свои.

— Знаешь, что я думаю? Что не стоит начинать со встречи. Может, сначала нужно разобраться с тем, что мешает тебе спокойно спать уже два года?

— Ты имеешь в виду кошмары?

— Да. Расскажи мне о них. Подробно. Так же, как ты расспрашиваешь клиентов об их проблемах.

Сердце бьется чаще. Я никогда никому не рассказывала о своих кошмарах в деталях — даже Марии, которая мне ближе всех.

— Это трудно, — шепчу я.

— Я знаю. Но ты не одна. Я рядом, и ты можешь довериться мне.

Глубоко вздохнув, я начинаю рассказывать. О темном лабиринте, в котором я блуждаю каждую ночь, ища выход и не находя его. О голосах, которые зовут меня по имени, но когда поворачиваюсь на звук — там никого нет. О чувстве, что я кого-то подвожу, не оправдываю чьих-то надежд.

— А бабушка? — осторожно спрашивает Даниил, когда я замолкаю. — Она появляется в этих снах?

— В самом конце, — отвечаю я, и голос мой дрожит. — Когда я уже совсем отчаиваюсь найти выход. Она стоит в конце длинного коридора, протягивает руки, но когда я иду к ней… она начинает растворяться. Как туман. И я понимаю, что опоздала, что не успела что-то важное ей сказать.

— Что именно не успела сказать?

— Что люблю ее. Что благодарна за все. Что постараюсь не подвести…

Слезы сами собой текут по щекам. Даниил молча обнимает меня, и я позволяю себе поплакать — впервые за долгие месяцы расплакаться навзрыд, не сдерживаясь и не стыдясь своей слабости.

— Саша, — говорит он, когда я немного успокаиваюсь, — а если эти кошмары — не воспоминания о бабушке, а твои собственные страхи?

— Не понимаю.

— Лабиринт без выхода — это страх не справиться с ответственностью. Голоса, которые зовут, — это все люди, которые рассчитывают на твою помощь. А растворяющаяся бабушка — это страх потерять связь с семейными традициями, не оправдать ее доверие.

Его слова теплым потоком проникают в сознание. И действительно — если посмотреть на кошмары под таким углом, они становятся не мистическими видениями, а вполне понятными символами внутренних переживаний.

— Ты думаешь, все дело в том, что я боюсь не справиться?

— Думаю, что ты взваливаешь на себя слишком много ответственности, — отвечает Даниил. — Чувствуешь себя обязанной быть идеальной наследницей, идеальной целительницей, идеальной хранительницей семейных традиций. А это невозможно.

— Но люди на меня рассчитывают…

— И ты им помогаешь. Прекрасно помогаешь. Но это не значит, что ты должна нести весь мир на своих плечах.

Он встает и берет блокнот с карандашами.

— Позволишь мне нарисовать твои кошмары?

Идея кажется одновременно пугающей и заманчивой. С одной стороны, не хочется материализовывать свои страхи на бумаге. С другой — любопытство сильнее.

— Попробуй, — соглашаюсь я.

Даниил начинает рисовать, время от времени задавая уточняющие вопросы. Какого цвета стены лабиринта? Откуда исходят голоса? Как выглядит бабушка в момент исчезновения?

Постепенно на бумаге стают появляться знакомые образы, но увиденные чужими глазами они выглядят… по-другому. Лабиринт на рисунке Даниила не угрожающий и мрачный, а скорее запутанный, словно его можно распутать, найдя правильный подход. Голоса изображаются не как что-то зловещее, а как волнистые линии, похожие на музыкальные ноты.

— А теперь, — говорит Даниил, переворачивая страницу, — позволь мне нарисовать то же самое, но по-другому.

— Как это?

— Трансформированный вариант. Лабиринт, который становится садом. Голоса, которые превращаются в добрые напутствия. Бабушка, которая не исчезает, а… благословляет.

Он рисует быстро, уверенными штрихами. И передо мной разворачивается удивительное превращение. Стены лабиринта изгибаются и превращаются в живые изгороди, между которыми растут цветы. Голоса становятся шепотом ветра в листьях. А бабушка…

А бабушка на новом рисунке стоит не в конце коридора, а в центре прекрасного сада, и руки ее протянуты не в отчаянии, а в благословляющем жесте. Вокруг нее светится мягкое сияние, а лицо выражает не печаль расставания, а гордость и любовь.

— Видишь разницу? — спрашивает Даниил.

— Вижу, — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от рисунка. — В первом варианте я жертва обстоятельств. А во втором…

— Во втором ты героиня собственной истории. Та, кто может найти выход, услышать добрые голоса, получить благословение.

— И как мне перейти от первого варианта ко второму?

— Создать сон, основанный на новых образах, — отвечает Даниил. — Сон, который поможет твоему подсознанию принять другую версию реальности.

Идея кажется одновременно простой и революционной. Вместо того чтобы бороться с кошмарами или избегать их, можно их… переписать. Дать подсознанию новый сценарий, более добрый и исцеляющий.

— Поможешь мне? — спрашиваю я.

— Конечно, — улыбается Даниил. — Мы ведь команда.

Я подхожу к полкам с травами, но на этот раз выбираю их не по привычке, а руководствуясь образами с рисунков Даниила. Ромашка — для мягкости и тепла, как солнечный свет в преображенном саду. Мелисса — для сердечного покоя, как шепот добрых голосов. Лаванду выбираю ту самую «лунную» из бабушкиной посылки — для глубокой трансформации.

— А это что? — спрашивает Даниил, наблюдая, как я добавляю в смесь несколько капель какой-то жидкости.

— Роса, — отвечаю я. — Собрала этим утром с лепестков роз в садике. Бабушка говорила, что утренняя роса смывает старые печали и освежает душу.

Смесь получается необычной — не просто травяной настой, а что-то переливающееся, многослойное. В зависимости от угла зрения жидкость в флаконе отбрасывает разные оттенки — от золотистого до нежно-розового.

— Красиво, — говорит Даниил. — И как ощущения?

— Странно, — признаюсь я, рассматривая флакон на свет. — Впервые готовлю сон для себя с таким… ощущением правильности, что ли. Словно травы сами подсказывают, что нужно делать.

— Может быть, потому что впервые ты не борешься со своими страхами, а пытаешься их понять и трансформировать?

— Возможно.

Остаток дня проходит спокойно. Приходят клиенты, мы работаем в привычном ритме, но теперь между нами есть еще одна связь — общий секрет, общая надежда на то, что сегодняшняя ночь принесет мне долгожданный покой.

К вечеру я чувствую странное сочетание волнения и умиротворения. Волнение от предстоящего эксперимента, умиротворение от того, что впервые за долгое время не буду встречать ночь в одиночестве со своими страхами.

— Даниил, — говорю я, когда мы закрываем лавку, — вдруг не сработает? Что, если кошмары все равно вернутся?

Он подходит ко мне и берет за руки.

— Тогда мы попробуем другой подход. И еще один. И будем пробовать, пока не найдем тот, что поможет.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я видел, как ты работаешь с другими людьми. Ты не сдаешься, пока не найдешь решение. И теперь эта же настойчивость будет работать на тебя.

— И потому что я не одна, — добавляю я тихо.

— И потому что ты не одна, — подтверждает он, целуя меня в лоб.

Вечером, готовясь ко сну, я следую всем правилам, которые обычно рекомендую клиентам. Теплая ванна с лавандовым маслом. Легкий ужин. Никаких тревожных мыслей за час до сна. И, конечно, три капли собственного сна в стакан теплой воды.

Настой имеет удивительный вкус — не горький, как многие травяные смеси, а сложный, многослойный. Сначала чувствуется свежесть мяты, потом сладость ромашки, и в финале — что-то неуловимое, что напоминает аромат цветущего сада после дождя.

Ложась в постель, я в последний раз взглядываю на рисунки Даниила, которые он оставляет мне на прикроватной тумбочке. Преображенный сад вместо лабиринта. Благословляющая бабушка вместо растворяющейся тени. Новые образы для новых снов.

Морфей устраивается рядом, мурлыкая свою вечернюю песенку. Его присутствие действует успокаивающе — если уж кот, который чувствует все тонкости атмосферы, спокоен, значит, и мне нечего бояться.

Закрывая глаза, я сосредотачиваюсь на дыхании, на ощущении теплоты, разливающейся по телу от травяного настоя, на чувстве защищенности, которое дарит присутствие Даниила в моей жизни. Впервые за два года я засыпаю не со страхом перед кошмарами, а с предвкушением чего-то нового.

И сны неожиданно приходят другие.

Я иду не по темному лабиринту, а по солнечной тропинке между цветущими кустами. Голоса, которые меня зовут, мягкие, добрые — это голоса благодарных клиентов, голос Марии, голос самой бабушки, но не скорбящий, а полный гордости.

«Ты справляешься, внученька, — слышу я знакомый тембр. — Лучше, чем я надеялась. И теперь у тебя есть помощник — тот, кто видит сны в красках».

А в конце тропинки, там, где в кошмарах стояла растворяющаяся фигура, меня ждет настоящая бабушка — живая, улыбающаяся, с протянутыми для объятий руками. И когда я подбегаю к ней, она не исчезает. Наоборот, крепко обнимает и шепчет:

«Я никуда не ушла, дорогая. Я всегда с тобой — в каждой травинке, которую ты собираешь, в каждом сне, который создаешь, в каждом человеке, которому помогаешь. Любовь не умирает, она только меняет форму».

Просыпаюсь я на рассвете с сухими глазами и легким сердцем. Думаю о бабушке — но не о потере, а о том, какой подарок она мне сделала, просто существуя в моей жизни. Сколько любви, мудрости и тепла она мне дала! Как терпеливо учила меня всему, что знала сама. Как верила в меня, даже когда я сомневалась в себе. Она была — и это главное. Она научила меня всему, что я умею сейчас, и эти знания, эта любовь никуда не денутся.

Думаю о лавке, о том, как она оживает каждый день, когда приходят люди. О том, как меняются их лица, когда они находят нужный сон. О благодарности в их глазах. О том, что дело бабушки живет и помогает людям — разве это не самый лучший памятник ей?

Кошмар не превратился в идеальный сон — на это потребуется время. Но страх ушел. Та давящая тревога, которая мучила меня каждую ночь, наконец отпускает.

Телефон звонит, едва я встаю с кровати.

— Как прошла ночь? — спрашивает Даниил, и в голосе его слышится волнение.

— По-другому, — отвечаю я, улыбаясь. — Совсем по-другому. Спасибо тебе.

— Тебе стоит благодарить саму себя. Ты была достаточно смелой, чтобы довериться мне, достаточно мудрой, чтобы принять помощь.

— Знаешь, что самое удивительное? — говорю я, подходя к окну и глядя на просыпающуюся Сонную улицу. — Мне больше не страшно думать о встрече с бабушкой. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь… когда буду готова.

— А сейчас ты готова к завтраку? — смеется Даниил. — Иду к тебе с круассанами от Марии и вижу через окно, как ты сияешь.

— Сияю?

— Ну, не буквально. Но выглядишь отдохнувшей. Впервые за все время нашего знакомства.

Когда Даниил стучится в дверь лавки, я встречаю его с ощущением, что мир стал шире, светлее, полнее возможностей. Мы не просто влюбленные, которые нашли друг друга. Мы стали командой целителей, способных помогать людям преодолевать самые глубокие раны души.

— Готова к новым экспериментам? — спрашивает он, целуя меня в щеку.

— Готова, — отвечаю я, и это абсолютная правда.

А в кармане моего халата лежит пустой флакон из-под «защитного сна». И я искренне рада, что все получилось.

Потому что иногда самое важное лекарство — это готовность принять помощь от тех, кто тебя любит. И позволить им научить тебя не бояться собственных снов.

Глава 14. Лавка счастливых снов

Полгода спустя

Просыпаюсь я не от привычного звонка будильника, а от мягкого щебетания синиц за окном и ласкового прикосновения солнечных лучей к векам. Майское утро вливается в спальню золотистым светом, принося с собой аромат цветущей сирени и свежей зелени, которая буквально за несколько дней преображает наш тихий переулок.

Потягиваюсь и улыбаюсь новому дню, понимаю, что впервые за долгие месяцы просыпаюсь не просто отдохнувшей, а счастливой. С той глубокой, спокойной радостью на душе, которая исходит изнутри и окрашивает весь мир в более яркие краски. Где-то внизу, в лавке, уже слышатся знакомые звуки — негромкое мурлыканье Морфея, шипение чайника, осторожные шаги наверху.

Скользнув к окну, я выглядываю во двор. Даниил уже вышел на улицу и стоит в маленьком садике за лавкой, осторожно поливая молодые кустики базилика и тимьяна, которые мы высадили неделю назад. Майские прохладные ночи все еще могут навредить этим теплолюбивым растениям, поэтому он накрывает грядки легким укрывным материалом, который теперь аккуратно складывает в стопку.

Наблюдая за его неспешными, уверенными движениями, я вспоминаю, каким он был в первый дни нашего знакомства — растерянным, измученным бессонницей художником, который едва держался на ногах от усталости. А теперь… в каждом его жесте читается внутренняя гармония человека, который наконец нашел свое место в мире.

Накидываю легкий халат и спускаюсь в лавку босиком, наслаждаясь прохладой деревянных половиц под ногами. Весенний воздух, струящийся через приоткрытые окна, напоен ароматами цветущих деревьев и молодой травы. На широком подоконнике, среди горшков с комнатными растениями, разваливается Морфей, подставляя пушистый живот утренним лучам солнца.

— Доброе утро, соня, — слышу я знакомый голос. Даниил стоит в дверном проеме, держа в руках небольшой букет белых нарциссов. — А я уже думал, что придется будить тебя поцелуями.

— Если бы я только знала, что упускаю, — смеюсь я, подходя к нему. — Это было бы намного приятнее будильника.

Он обнимает меня одной рукой, прижимая к себе так естественно и нежно, словно мы прожили вместе не несколько месяцев, а всю жизнь. В этих объятиях та редкая близость, когда не нужны слова — достаточно просто быть рядом, чувствовать дыхание любимого человека, его тепло и биение его сердца.

— Нарциссы уже распускаются, — объясняет он, протягивая мне цветы. — Они выросли в самом дальнем углу, под старой яблоней. Я их вчера даже не заметил, а сегодня — вот, целая поляна.

Беру букет, осторожно вдыхаю их сладковатый аромат. Все так, эти цветы помню с детства — бабушка каждую весну срезала их для дома, говоря, что нарциссы приносят в дом свет и прогоняют зимнюю тоску.

— Знаешь, что мне снилось? — говорит Даниил, наливая чай в две чашки. — Мы идем с тобой по весеннему саду, а все деревья цветут одновременно — и яблони, и вишни, и сирень. И ты рассказываешь мне про каждое растение, показываешь, какие листья для каких снов подходят.

— И это все? — улыбаюсь я, устраиваясь рядом с ним за маленьким столиком у окна. — Даже когда решаем отдохнуть от общих снов, все равно снюсь тебе с лекциями о травах?

— А мне нравится, — смеется он. — Но самое интересное было в конце. Мы приходим к беседке — точь-в-точь как та, что я рисовал для наших первых общих снов. И там нас ждет пожилая женщина. Очень добрая, мудрая. Она благословляет нас и говорит, что передает нам ключи от всех садов мира.

Сердце тепло сжимается. Иногда сны бывают пророческими не в мистическом смысле, а в самом простом и человечном — они показывают нам то, чего мы больше всего хотим, к чему стремимся.

— А ты помнишь, какой она была?

— Невысокая, чуть ниже тебя, с седыми волосами, заплетенными в длинную толстую косу. Глаза светло-голубые, очень добрые, с морщинками от улыбок в уголках. Одета в простое темно-зеленое платье с длинными рукавами и фартук с вышитыми цветами. Руки сильные, с короткими ногтями — видно, что всю жизнь проработала с землей, с растениями. И еще... она как будто светится изнутри каким-то мягким светом, особенно когда улыбается.

Я замолкаю, рассматривая игру солнечного света в чашке с чаем. Это точное описание бабушки. Я и так знаю, что она где-то рядом, но приятно, что она навещает не только меня, но и Даниила.

— Что сегодня планируешь делать? — спрашивает Даниил, очевидно почувствовав, что я ухожу в себя.

— Ничего особенного, — отвечаю я, возвращаясь к реальности. — К десяти должна прийти женщина с проблемами сна после развода. К двум — молодой отец, у которого дочка плохо засыпает. А вечером… — я ловлю его взгляд и чувствую, как щеки предательски краснеют, — вечером хочу с тобой поговорить о некоторых деталях.

— О каких деталях? — в его голосе звучит притворное недоумение.

Вместо ответа я поднимаю правую руку, и утренний свет играет в гранях небольшого, но очень красивого кольца с аквамарином. Даниил подарил его мне месяц назад, в тот самый вечер, когда наконец решился сделать предложение. Мы долго говорили о том, что значит быть предназначенными душами, и он сказал, что хочет связать наши жизни не только духовно, но и официально — перед людьми и перед лицом всех сил, которые свели нас вместе.

Это произошло в нашем садике, среди первых весенних цветов. Он нервничал так сильно, что руки дрожали, когда он доставал маленькую коробочку из кармана, едва ее не уронив. А я… я поняла, что происходит, еще когда он начал свою неловкую речь о том, как сильно изменилась его жизнь с тех пор, как мы начали встречаться.

«Саша, — сказал он тогда, стоя на одном колене среди магнолии и крокусов, — я хочу быть рядом с тобой не только сейчас, но и всегда. Хочу каждое утро просыпаться и видеть твое лицо. Хочу вместе с тобой помогать людям, выращивать травы, создавать сны. Хочу, чтобы ты стала моей женой».

И я, конечно, говорю «да», не раздумывая ни секунды. Потому что понимаю: после всех страхов, сомнений и кошмаров я наконец готова строить будущее. Готова верить в то, что счастье не обязательно заканчивается потерей.

— На свадьбу намекаешь? — уточняет Даниил, и в голосе его мелькает та особенная нежность, которая появляется, когда речь заходит о наших планах.

— Именно. Мария вчера спрашивала про дату, хочет заранее спланировать банкет. Тетя Клава предлагает помочь с цветами.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что хочу простую, уютную свадьбу. В кругу тех, кто нам важен. Здесь, в нашем саду, среди цветов бабушки.

Даниил берет мою руку и целует кольцо на пальце.

— Знаешь, чего я больше всего боялся, когда делал предложение?

— Чего?

— Что ты скажешь «рано еще» или «нужно подождать». Ты же осторожная такая, любишь все обдумать по сто раз.

— А я испугалась, — признаюсь я, — что ты передумаешь. Что вдруг решишь не связываться с девушкой, которая то ли шарлатанка, то ли настоящая снотворица. Слишком хлопотно.

— Шарлатанка? — возмущается Даниил. — Я с первого дня знакомства я понял, что ты настоящая волшебница! У нас самое прекрасное дело на свете! Мы помогаем людям спать спокойно. А это, между прочим, основа психического здоровья.

В эту минуту колокольчик над дверью мелодично возвещает о первом клиенте дня. В лавку входит женщина в деловом костюме с усталыми глазами.

— Здравствуйте, — говорит она неуверенно. — Я Ольга Сергеевна. Записывалась на десять утра.

— Проходите, — встаю я, указывая на кресло у камина. — Расскажите, что вас беспокоит.

— Развод полгода назад. Документы оформлены, а сон пропадает совсем, — коротко объясняет женщина. — Засыпаю с трудом, а если и засыпаю — просыпаюсь в четыре утра и больше не могу уснуть.

Пока она рассказывает детали, Даниил рисует — не мрачные образы, а светлые: уютную квартиру, кресло у окна с видом на парк, где можно сидеть с книгой и чаем.

— Мы создадим сон не о прошлом, а о будущих возможностях, — объясняю, подбирая травы. — Пять капель на стакан воды за час до сна. И обязательно перед сном посидите у окна, подумайте не о потерях, а о том, что можете приобрести.

Когда женщина уходит с благодарностью, мы с Данилом переглядываемся.

— Мы помогаем людям принимать жизненные перемены через спокойный сон.

Разговор прерывает знакомый звон колокольчика. На пороге стоит девушка с большим букетом полевых цветов в руках, и мне требуется несколько секунд, чтобы узнать в ней Лену — ту самую клиентку, которая четыре месяца назад приходила к нам в отчаянии после смерти матери.

Но если тогда она походила на призрак — бледная, измученная, с потухшими глазами, то теперь… теперь передо мной стоит совершенно другая женщина. Загорелая, с ясным взглядом, в светлом летнем платье, которое подчеркивает ее естественную красоту.

— Саша! Даниил! — восклицает она, входя в лавку.

— Какое счастье вас видеть!

— Лена? — удивляюсь я. — Вы так… так прекрасно выглядите! Что случилось?

— Случилось чудо, — смеется она, протягивая мне букет.

Мы с недоумением ждем, когда она продолжит.

— Точнее, случилось то, на что мы надеялись. Мама приходит ко мне во сне, — продолжает Лена тихо. — Но не такая, какой я ее запомнила перед смертью — больная, слабая. А молодая, красивая, какой была на старых фотографиях. Мы гуляли по нашему любимому парку, разговаривали обо всем на свете.

— О чем? — спрашиваю я.

— О том, как она меня любит. И еще… — Лена улыбается сквозь слезы. — Она сказала, что пора перестать жить только воспоминаниями. Что у меня впереди целая жизнь, которая должна быть яркой и полной.

— И как вы себя чувствуете теперь? — мягко спрашивает Даниил.

— Обновленной. Словно с плеч упал огромный груз. Уже месяц сплю спокойно, без кошмаров. Я по-прежнему скучаю по маме, но это уже не та разрушающая боль, а… благодарность за то время, что мы провели вместе.

Лена встает и подходит к полкам с травами, рассматривая флаконы со снами.

— Я вам еще самое удивительное не рассказала! После той встречи с мамой я начала видеть яркие, красивые сны почти каждую ночь. Как будто что-то во мне разблокировалось, открылось. И еще… — она краснеет. — Я познакомилась с мужчиной. Хорошим, добрым. Он работает в той же больнице, где лежала мама.

— Врач? — интересуюсь я.

— Психолог. Помогает семьям переживать тяжелые диагнозы близких. Мы… мы много разговариваем о том, как важно принимать помощь от других людей, не замыкаться в своем горе.

Слушая ее, я чувствую глубокое удовлетворение от работы. Вот она — магия исцеляющих снов. Не в мистических видениях и волшебных превращениях, а в том, что люди получают возможность проработать свои травмы, принять потери и открыться для новой жизни.

— Лена, — говорю я, — спасибо, что пришли рассказать нам об этом. Для нас очень важно знать, что наши методы действительно работают.

— Методы? А их много бывает? — уточняет она.

— Мы с Сашей разрабатываем новый подход к работе со сном, — объясняет Даниил. — Сочетаем традиционное снотворчество с арт-терапией.

— Вы такие молодцы! Только не останавливайтесь! — восторженно восклицает Лена.

Мы говорим с ней еще какое-то время, а затем она убегает, поглядывая на часы.

После ее ухода в лавке воцаряется особенная атмосфера. Мы молча убираем использованные травы, моем колбы и ступки, но оба понимаем: сегодня произошло нечто важное. Мы видим результат нашей работы не в краткосрочной перспективе — «клиент поспал одну ночь», а в долгосрочной — «человек изменяет свою жизнь к лучшему».

После ее ухода в лавке воцаряется особенная атмосфера. Мы молча убираем использованные травы, моем колбы и ступки, но оба понимаем: сегодня произошло нечто важное. Мы видим результат нашей работы не в краткосрочной перспективе — «клиент поспал одну ночь», а в долгосрочной — «человек изменяет свою жизнь к лучшему».

— Знаешь, — говорит Даниил, подходя к окну, — иногда мне кажется, что мы не просто лечим бессонницу. Мы помогаем им… как бы это сказать… найти свой путь?

— Возможно, — соглашаюсь я. — Лена находит в себе силы жить дальше. Та женщина сегодня утром, возможно, поймет, что одиночество — не приговор.

— А мы с тобой? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне. — Мы тоже нашли свой путь?

Вместо ответа я подхожу к нему, встаю рядом у окна и крепко обнимаю. Вечер опускается на город мягко и неторопливо, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотистого. В садике за лавкой цветет вишня — белые лепестки осыпаются на молодую траву, создавая ощущение сказки.

— Знаешь, чего я больше всего боялась, когда бабушка умерла? — говорю я тихо. — Что не справлюсь с ее наследием. Что люди перестанут приходить в лавку, потому что у меня нет ее мудрости, ее опыта.

— А сейчас?

— А сейчас понимаю, что не должна была копировать бабушку. Я должна была стать собой. И ты… ты помогаешь мне это принять.

Даниил обнимает меня за плечи.

— А я боялся, что так и буду всю жизнь рисовать в пустоту. Писал картины, и мне это нравилось, но всегда казалось, что они никому не нужны. Будто говорил на языке, которого никто не понимал.

— А теперь?

— А теперь я наконец понял, что хотел сказать своим творчеством. Каждая картина — это попытка поймать то чувство покоя, которое ты даришь людям. И кажется, у меня начинает получаться.

Мы стоим у окна, наблюдая, как вечерний свет играет в лепестках цветущей вишни, и я понимаю: вот оно, наше счастье. Не в больших свершениях или грандиозных планах, а в этой тихой уверенности, что завтра мы снова поможем кому-то обрести покой.

Звон колокольчика нарушает наши размышления. В лавку входит Мария, неся поднос с ароматной выпечкой, а следом — тетя Клава с букетом роз из своего сада.

— Надеюсь, не мешали? — спрашивает Мария, оглядывая лавку. — Просто хотим поздравить вас с помолвкой как следует.

— И обсудить свадьбу, — добавляет тетя Клава, лукаво подмигивая. — У меня есть несколько идей насчет цветочного оформления.

Даниил смеется.

— Кажется, наша свадьба уже планируется без нашего участия.

— А что в этом плохого? — парирует Мария, расставляя на столе пирожки и печенье. — Семья должна заботиться о молодых.

Семья. Это слово звучит так естественно, что я даже не сразу осознаю его значение. Мария, тетя Клава и даже наши клиенты — все они становятся частью нашей жизни, создавая вокруг лавки особую атмосферу поддержки и заботы.

— Знаете, — говорю я, разливая чай, — а ведь бабушка всегда говорила, что лавка — это не просто магазин. Люди покупают здесь не просто сны, а исцеление для души.

— И она права, — соглашается тетя Клава. — Сколько раз я приходила сюда не столько за снотворным, сколько за добрым словом, за пониманием.

Мы сидим в кругу, пьем чай и говорим о жизни — о больших и маленьких радостях, о планах на будущее, о том, как быстро меняется мир вокруг нас. И в какой-то момент я понимаю: вот она, настоящая магия. Не в волшебных снадобьях и мистических видениях, а в способности людей заботиться друг о друге, поддерживать в трудную минуту, радоваться чужому счастью.

— А когда все-таки свадьба? — спрашивает тетя Клава, когда разговор естественным образом возвращается к нашим планам.

— В начале июня, — отвечаю я, взглянув на Даниила. — Когда все цветы в саду распустятся.

— Прекрасно! — восклицает Мария. — Я приготовлю свой фирменный торт с лавандой и медом. А банкет проведем в моем кафе — там как раз хватит места для всех гостей.

— Гостей будет немного, — предупреждает Даниил. — Только самые близкие люди.

— Мы, надеюсь, приглашены? — уточняет Мария.

— Конечно, — улыбаюсь я. — И еще несколько родственников и друзей Даниила.

— Какие вы романтичные, — замечает Мария. — Церемония прямо в саду, под вишнями. Вот же, придумали! Я видела такие свадьбы в кино — очень трогательно получается.

— А венчание? — спрашивает тетя Клава.

— Пока не решили, — честно признается Даниил. — Мы оба не очень религиозны.

Когда наши гости уходят, оставляя после себя атмосферу тепла и предвкушения праздника, мы с Даниилом убираемся в лавке, обсуждая прошедший день.

— Знаешь, чего я не ожидал, когда впервые переступил порог твоей лавки? — говорит он, протирая полки с флаконами.

— Чего? — спрашиваю я, сортируя травы.

— Что встречу здесь любовь всей своей жизни и что моя семья станет еще больше.

— А я не ожидала, что смогу снова строить планы на будущее, — признаюсь я. — После смерти бабушки мне казалось, что жизнь превратилась в поток схожих дней, обязательно заканчивающихся кошмарами.

Даниил подходит ко мне и обнимает.

— А теперь каждый день приносит что-то новое. Новых клиентов, новые открытия, новые радости.

— И новые планы, — добавляет он. — Кстати, о планах. Что ты думаешь насчет расширения лавки?

— В смысле?

— Ну, у нас всегда очередь из клиентов, люди записываются на недели вперед. Может, стоит открыть еще одну лавку? В другом районе города?

Идея кажется одновременно заманчивой и пугающей.

— Это же очень сложно в контексте магии, — говорю я задумчиво. — Как я буду чувствовать людей на расстоянии? Как передам другому человеку все тонкости создания снов?

— Ты права, — кивает Даниил. — Это не обычный товар.

— Именно. Я не хочу превращать дело бабушки в бизнес и ставить все на поток. Иначе мало чем буду отличаться от шарлатанов, которые торгуют снами в интернете. Но вот что и вправду было бы полезно — организовать доставку.

— Доставку? — заинтересованно переспрашивает он.

— Ну да. Есть люди, которые не могут прийти — болеют, заняты, живут далеко. А я могла бы приезжать к ним домой, консультировать, подбирать сны на месте. Более персональный подход.

— Это отличная идея! — загорается Даниил. — Я могу тебя возить, помогать. Представляешь, какое это будет приключение?

Чем больше он говорит, тем больше меня увлекает эта идея.

— Но не сейчас, — говорю я решительно. — Сначала свадьба, адаптация к семейной жизни. А уж потом — новые проекты.

— Согласен, — кивает Даниил. — У нас впереди вся жизнь.

Мы закрываем лавку, кормим Морфея, который весь день блаженствует на подоконнике среди цветочных горшков, и выходим в садик. Весенний воздух наполнен ароматами цветущих деревьев и свежей зелени. Где-то в ветвях старой яблони поет соловей, а легкий ветерок шевелит лепестки на земле.

Мы садимся на скамейку, которую Даниил смастерил месяц назад из старых досок, найденных в сарае. Простая, но прочная, она идеально вписывается в атмосферу сада, где каждая вещь имеет свою историю.

— Саша, — говорит Даниил тихо, — а ты иногда чувствуешь присутствие бабушки?

Вопрос не удивляет меня. За эти месяцы, проведенные вместе, мы учимся говорить друг с другом о самых сокровенных вещах.

— Да, — признаюсь я. — Но не так, как раньше. Раньше я ждала от нее знаков, сигналов, советов. А теперь… теперь она просто здесь. В каждом цветке, который я срываю для лекарства. В каждом благодарном взгляде клиента. В том, как Морфей встречает меня по утрам.

— А во мне? — спрашивает он с легкой улыбкой.

— В тебе тоже. В том, как ты помогаешь людям увидеть красоту их снов. В том, как заботишься обо мне. Бабушка всегда говорила, что любовь не умирает — она просто находит новые способы проявления.

Даниил целует меня в висок.

— Видишь? Все сложилось именно так, как должно.

Мы сидим в тишине, слушая вечерние звуки сада. Соловей на яблоне меняет песню на более мелодичную, где-то вдалеке лает собака, из открытого окна кафе Марии доносится приглушенный смех посетителей.

— Любимый, — говорю я, поворачиваясь к нему, — а ты не боишься?

— Чего?

— Что наше счастье слишком хрупкое. Что что-то может пойти не так.

Он задумывается, и я вижу в его глазах ту серьезность, которая появляется, когда он размышляет о важных вещах.

— Боюсь, — честно признается он. — Но знаешь, чему я учусь? Страх перед будущим не должен отравлять настоящее. Мы не можем контролировать все, что с нами происходит. Но мы можем выбирать, как на это реагировать.

— И как ты это сделаешь?

— Доверюсь. Тебе, нам, жизни. Каждый день буду делать что-то хорошее для других людей. Выберу радоваться тому, что у нас есть, а не переживать о том, чего может не стать.

Его слова ложатся на сердце целебным бальзамом. Да, будущее непредсказуемо. Да, в жизни случаются потери и разочарования. Но у нас есть сегодня. У нас есть эта весенняя ночь, цветущий сад, тихая радость от правильно прожитого дня.

— Пойдем спать? — предлагает Даниил. — Завтра снова будут клиенты, планы, заботы.

— Пойдем, — соглашаюсь я, вставая со скамейки.

Засыпая, я думаю о том, какой длинный путь мы прошли от первой встречи до этого момента. О том, как два сломанных, одиноких человека нашли друг друга и до сих пор учатся не только исцелять собственные раны, но и помогать другим.

За окном поет соловей, весенний ветер шевелит занавески.

Сны приходят легко и спокойно — яркие, добрые сны о цветущих садах, о смеющихся людях, о флаконах, наполненных жидким светом. И в каждом рядом Даниил, рисующий акварелью радужные мостики между реальностью и миром грез.

А когда утром мы просыпаемся от пения птиц и запаха свежего хлеба, который печет в своем кафе Мария, мы понимаем, что новый день принесет новые открытия, новые маленькие чудеса.

И это прекрасно.

Потому что иногда счастье — это не что-то грандиозное и недостижимое. Иногда счастье — это своя лавка на тихой улице, где продаются сны в красивых флаконах, где двое влюбленных каждый день делают мир чуть лучше, помогая людям обрести покой.

И где магия живет не в волшебных заклинаниях, а в том удивительном даре, который есть у каждого человека — в способности заботиться о ближнем, делиться теплом своего сердца и верить в то, что любовь сильнее любых страхов.

Лавка «Забытые сны» скоро станет лавкой «Счастливых снов». И это только начало нашей истории.