Лавка старика Ноума

Предисловие

Мифы – не ложь… Как речь – это то, что мы

выдумали о предметах и идеях, точно так же

миф – это то, что мы выдумали об истине.

Джон Толкин

Посвящается Лулу и моим родителям, сумевшим выбраться

на верную дорогу в конце невероятно запутанного пути

Глава 1. Признание Петрозинеллы (несколько лет назад)

Он чувствовал себя, как человек,

который вышел полюбоваться радугой,

но был поражён ударом молнии.

Марк Твен, «Принц и нищий»

— …Так, говори уже! Чего боишься больше всего? В чём твой самый большой секрет?

— Ну-у… — невысокого роста темноволосая девочка лет пятнадцати-шестнадцати перевесилась через перила деревянного понтона, бесшумно раскачивающегося на лёгких волнах мутного летнего озерца, и, оказавшись нос к носу с вопрошателем, спросила с заговорщическим видом: — Прямо самый что ни на есть большой? А ты справишься? — она понизила голос и добавила: — Секреты богатых наследниц могут быть мрачными и зловещими! Или вдруг… в любви тебе призна́юсь? Не испугаешься?

— Фу-у! — долговязый взлохмаченный парнишка того же возраста, что и его собеседница, отстранился, брезгливо надув губы.

Он стоял внизу, по колено в цветущей воде пруда, опираясь руками о край мостка, из-за чего торс его равномерно покачивался, будто составлял единое целое с деревянным сооружением, а ноги недвижно торчали из воды, словно причудливые мангры.

— Думаешь, ляпнула чушь, и я повёлся? Иногда ты такая противная! — в сердцах воскликнул он. — Зубы сводит, чесслово!

— Э-эй! Сам ты противный! И между прочим, бессовестно пользуешься моим восхищением тобой!

— А ты хитришь и уходишь от темы! Давай-ка простыми словами и по чесноку. Во-первых, идея с признаниями — твоя. Во-вторых, я свои тайны раскрыл, отказываться теперь — против правил! Говори, или титулы «врушка и слабачка» навечно станут твоими! И два дня работы на кухне вместо меня — тоже! Ха-ха!

Девочка призадумалась. Перспектива работать на кухне вовсе не выглядела тяжёлым испытанием: да хоть неделю без перерывов с утра и до позднего вечера! А вот признать перед приятелем поражение было бы величайшим провалом, ведь тогда детонация от уязвлённого самолюбия до конца жизни не даст ей покоя!

Плотно сжав губы, она тут же разжала их и с напускным весельем, стараясь выглядеть как можно беспечнее, ответила:

— Я много чего боюсь. Мой секрет в том, что я и есть — слабачка и врушка.

— А? — с неверием отозвался друг. — Да ты чаще меня из дома сбегала! Сюда добровольно явилась, за год два класса окончила! Какая из тебя слабачка? А врут вообще все, тоже мне — секрет великий.

— Нет же! Моё враньё глобально. Знаешь ведь, я тут громче всех ратую за бессмертие, но жутко боюсь умереть! И глядя на здешних жителей, становится страшно до коликов в животе, до тошноты!.. Представляю, как исчезну, засну и больше никогда не проснусь. И тот факт, что умрут все, меня абсолютно не вдохновляет. От этого ещё страшнее… Но… — она замолчала и снова сжала губы.

— Но? — мальчишка резко убрал руки с опоры, спрятав их в карманы шорт, от чего понтон закачало сильнее.

— Но я продолжаю врать и улыбаться. Думаешь, побег из дома, где тебя холят и лелеют, — сильный поступок? Ненавижу Тётю. Ничего не могу с собой поделать, хотя и знаю, что это плохо закончится!

— Стой-ка! А что насчёт восхищения шикарным парнем в виде меня? Тоже фикция?

В ответ глобальная врушка лишь грустно улыбнулась.

— М-да… Ставлю диагноз — мания величия и раздвоение личности… — с лёгким сомнением в голосе протянул «шикарный» парень, иронично приподняв левую бровь. — Ты, конечно, заносчивая, но топить за свою глобальность — даже для тебя перебор.

— Угу, согласна. Диссоциативное расстройство идентичности.

— Ну вот, опять твои ненаглядные заумности! И как ты запоминаешь всю эту белиберду?

Подруга, хитро усмехнувшись, пожала плечами:

— Само запоминается, ты об этом уже спрашивал.

— Но каждый раз удивляюсь как впервые, голован ты наш.

— Называй меня просто — гений! — торжественно провозгласила девочка, широко раскинув руки в стороны.

— Да-да, светлейшая госпожа, слушаюсь. А нормальный секрет будет? А то скукота сплошная, тоска розовая.

— Чегой-то — розовая?

— Ты же гений, ёлки-палки! Развела тут розовые нюни и ещё спрашиваешь — «чегой-то»?

— А ты меня обижаешь! Похоже, совсем не чувствуешь мужской ответственности!

— Слушай, в будущем ты точно попадёшь в книгу рекордов! — мальчишка укоризненно вздохнул.

— Да, как видный доктор фармацевтических наук!

— Нет, как великий манипулятор!

— Да ну тебя! — девчонка, закатив глаза, отошла от перил на другой край мостка, подальше от своего притеснителя, и с громким плеском спрыгнула в воду.

Выйдя на берег, она обулась в мокрые сланцы, оставленные у самой кромки воды, и спросила, невпопад засмеявшись, чтобы скрыть за смехом чувство неловкости перед этим простодушным нескладным парнишкой, которому всегда легко удавалось и рассмешить её, и утешить:

— Идёшь? Или так и будешь цаплю изображать?

— Иду, конечно, куда деваться бантику с косички? — приятель в два шага нагнал подругу. — Надо спасать Рапунцель!

— Фи! Какую ещё Рапунцель — вот точно скукота, попса! Говори «спасать Петрозинеллу[1]», это звучит не так избито!

— Ба! Я даже не буду спрашивать, кто позеленел! Понятно? — гневно отчеканил мальчишка. Остановившись, он поднял с земли первый попавшийся камень и вполоборота запустил его в пруд — сила броска позволила пролететь камешку довольно далеко, устроив на поверхности воды как минимум пять блинчиков. — Если ты намеревалась запугать меня своей зарзенеллой, то тебе это удалось, радуйся! Но нормальный секрет всё же придётся раскрыть, хватит юлить!

— Ладно-ладно, не кипятись… Скажу… Мой секрет в том, что я лишь притворяюсь умной и трудолюбивой! А на самом деле ничего не хочу делать! Хочу лежать по направлению к цели и ждать, когда она ко мне приблизится!

— Ну а цель-то где?

— На станции «не-хочу», сказала же, балда! — девочка, снова рассмеявшись, шлёпнула приятеля по затылку и собралась было бежать прочь, чтобы не получить сдачи, но подвели скользкие сланцы, и она растянулась на берегу, словно левитирующая в магнитном поле лягушка.

Взрыв хохота, последовавший за полётом, был остановлен гневным взглядом поверженной принцессы, и понимающий друг, посерьёзнев на миг, протянул ей руку, помогая подняться.

— Видишь, как быстро возмездие настигает тех, кто не выполняет обещаний! — сказал он шуточным тоном.

Но подруга вдруг выдернула руку и нахмурилась, вмиг став совсем чужой, каменно-неприступной. Такой холодной, что расхотелось не только выпытывать у неё секреты, но и вообще находиться поблизости…

[1] Петрозинелла, Рапунцель — имена героини одной из многочисленных сказок о «деве в башне», сюжет которой восходит к истории святой великомученицы Варвары Илиопо́льской, запертой в башне своим отцом Диоскором.

Глава 2. Сон во сне (ещё больше лет назад)

Пути нашего мира – не радиусы,

по которым, рано или поздно,

доберешься до центра.

Что ни час, нас поджидает развилка,

и приходится делать выбор.

Клайв Стейплз Льюис

Мне было десять, когда я увидела, как рвётся на лоскутки небо, и из образовавшихся прогалин вылетают диковинные, без крыльев, птицы: чёрные и белые. Или то были хлопья снега?.. Уже и не вспомнить…

Но вот эти снегоптицы снова летят, летят прямо на меня и в полёте превращаются в красно-зелёные тюльпаны с закрытыми бутонами. Бутоны, рдея, раскрываются и начинают пятиться, словно хотят заткнуть собой небесные прорехи.

В тот момент я ещё ничего не знаю, и поэтому не меняю направление взгляда. В тот момент чётко слышу, как из автомобильных колонок женский голос нарочито-жизнерадостно превозносит праздник наступившей весны. Яркая мелодия вплетается в воспоминания о прошлогоднем фестивале тюльпанов. Там — папа. И мама. Её неугасающая улыбка, её тёплая рука...

Мама обожает тюльпаны, а отец обожает маму. Он бегает с фотоаппаратом в поисках удачного ракурса, дабы запечатлеть в неподвижности восхищение любимой жены и восхищение любимой женой.

Мама очень красивая. Нежное лицо с тонкими чертами в обрамлении чёрных вьющихся волос и окружении тюльпанов — самое живописное зрелище на фестивале. Да что там — на фестивале! На всём белом свете! Тюльпаны утопают в ней. Она утопает в тюльпанах. В целом, они созданы друг для друга. Мама и цветы. Мама и отец. Когда-то... Где-то…

...А здесь, сейчас, внутри салона авто — радужная песня и моё настроение ей под стать. Снаружи — зима. Кружатся в лилейном антураже, пытаясь согреться, тёмные гряды остроконечных гор. Мне, десятилетней, они кажутся устрашающими. Вершины исчезают высоко-высоко в заснеженных небесах — там, откуда летят странные птицы; там, где восседают мудрецы-волшебники, с грустью наблюдающие за однообразными художествами обитателей долин.

— Почему вы грустите? — сочувственно вопрошаю я, домиком сложив ладошки под подбородком.

— Вы предсказуемы... повторяете одни и те же ошибки... день за днём, век за веком... Это, действительно, прискорбно... — глухо и протяжно, словно завывает ветер в трубах, отвечает один из волшебников, прикрывая морщинистые веки и тяжело вздыхая.

— Зато вы летаете, когда захотите, — нелогично, но доброжелательно заявляю я. — Возмещение за неудобства, доставляемые людьми!

— Вы тоже могли бы полететь, когда захотите!.. Могли бы получить любое сокровище Вселенной. Если захотите!.. — чародей, закутанный в голубую тогу от макушки до пят, замолкает, но его голос стихает не сразу, разлетаясь эхом по округе...

Разве способна маленькая девочка понять серьёзные вещи? «Конечно, нет», — думает он.

«Разумеется, способна», — уверена умная я и не желаю уступать:

— Что дальше? Продолжайте! Я знаю, что могу летать в своём воображении и во сне — так дети растут, мне Тётушка сказала!..

Мудрец фыркает:

— Провоцируешь меня, ребёнок?

— Как это — провоцируешь? — я готова расплакаться, ведь почтеннейший не даёт шанса переубедить его и вызвать даже на малюсенькую откровенность!.. — Взрослые всегда одинаковые. Поучаете без объяснений!

— Вот-вот. Нос твой не дорос! Да и нет смысла повторять одно и то же.

— Всего разочек. Для меня-то это впервые! — начинаю капризно хныкать, и от собственного ребячества становится совестно и противно.

Волшебник надувает щёки, раздумывая, пожалеть или не пожалеть вздорную болтушку? И — так и быть! — выбирает первое:

— Не летает тот, кто не хочет. Всё просто. И объяснимо — если захотеть...

— Почему — не хочет? Я хочу-у-у!

— Стало быть, полетишь...

— И где же найду объяснения всему? А сокровища будут?

— Сокровища не возникнут из ниоткуда! Ты точно уверена, что хочешь этого? — его брови ползут наверх, и в ярко-зелёных глазах появляется некое подобие интереса.

Чуть помедлив, согласно киваю.

Глаза его темнеют, он низко-низко опускает голову, прячась в складках просторного хитона:

— Ну что ж... Добро...

...Тут машина подпрыгивает на ухабине, и мифический разговор прерывается. Отец виновато улыбается, бросив быстрый взгляд на спящую маму, постукивая пальцами по рулю в такт весёлой музыке. Впереди остаётся ещё несколько виражей серпантина — душа уходит в пятки от предвкушения!

Наша семья направляется на лыжный курорт Ори[1] — мы выбираемся туда почти каждую зиму. Езда по заснеженной трассе доставляет мне сладостно-мучительное удовольствие. Страшно ощущать, как несётся машина; замечать, как отец сбрасывает скорость на поворотах… Но этот страх приятен, приносит наслаждение, в причинах которого я пока не разбираюсь — нос-то не дорос!

Музыка, нервный трепет, дремлющая мама, крепкие пальцы отца на чёрном руле...

И вдруг… Милая сердцу картина стирается неожиданно раздавшимся шумом — именно в этот момент сверху начинает что-то сыпаться, будто волшебники взялись сметать с горных вершин небесную пыль.

Наш крохотный мир, заключённый в металл, превращается в обезумевшую юлу, пустившуюся в пляс под руку с одной из ближайших сопок. Мелькает обеспокоенное лицо проснувшейся мамы, чувствуется напряжение отца, а я... Я получаю массу предвзятости ко всему священно-возвышенному и запоминаю мир вверх ногами. Вижу гору с разинутым ртом — прощальную чашу без ножки; ужас в папиных глазах; тюльпаны, беспорядочно снующие туда-сюда, как бегущие задом-наперед на тонущий корабль крысы, которых поначалу я приняла за свободно парящих в дивном небе прекрасных птиц...

Дышать становится тяжелее. Снег краснеет и обволакивает детское тельце со всех сторон. Я больше не девочка, я — червяк в коконе льда. Холод, колючий и невыносимый, вскоре перестаёт ощущаться, ноги и руки не слушаются, накатывает безразличие — где мы? Не важно!.. Чем всё закончится? Да какая разница…

…Снег начинает таять, расступаться медленно, с долгими несвоевременными паузами, словно заедающий занавес на ветхих подмостках старого театра. Вспыхивают тусклые от пыли и царапин рампы, и я вижу родителей, взмывающих вверх беззащитными надувными шарами-человечками с раскинутыми в стороны руками.

Фигуры окутываются облаками, марево сгущается. Кажется, я кричу. Беззвучно и бессмысленно.

— У барышни Войтос[2] снова истерика, — говорит кто-то. — Последствия шока ещё долго будут беспокоить детский организм, неудивительно...

— Ещё как удивительно! — сквозь дымку и мой крик в сознание врывается родной голос Тётушки, чей лик медленно прорисовываясь из тумана, приближается почти вплотную. Миловидный, умиротворённый и дорого́й. Но не на столько, чтобы затмить собой боль от потери.

Тоже хочу умереть! Заявляю об этом громко-громко, ещё громче, и вот уже без удержу воплю на всю округу — оставьте, уйдите, всё кончено!!!

Тётя пытается меня успокоить, ведь смерти нет, но есть шанс...

Как же нет, если они умерли?

Уши закладывает от навязчивости! Пусть станет тихо!

Интересно, а получится ли оглохнуть, если захотеть? И перехотеть летать? Знала бы заранее, поменяла бы одно желание на другое! Зачем я напросилась?!

…Чёрно-белая гора снова нависла надо мной и посмеивается:

— Метаться из стороны в сторону можно о-о-очень долго! Это легко, труднее устоять на месте, для этого требуется мужество. Мно-о-ого мужества…

Тогда добавлю новое желание — про мужество! Прошу зафиксировать! Знаю: кто-то записывает всё, что я думаю, говорю и делаю!

Гора снова смеётся: никто ничего не записывает, в этом нет нужды:

— Слова, мысли, поступки никогда не исчезнут бесследно!.. Путь, который тебе суждено пройти…

Вот же заладили! Твердят и твердят (и волшебники, и родители, и Тётя) о пути, который нужно пройти, не жалея самого ценного, что у меня есть, а взамен получить нечто гораздо большее. «Будь внимательнее к себе... Стань настоящим человеком. Не сиди сложа руки... Сокровище не получит тот, кто...»

Но моим сокровищем были мать и отец! Самым главным сокровищем. И его отобрали!

Тётя излишне проницательна. Предвидит мой настрой. Гладит меня по волосам, обнимает, пытаясь утешить. Однако легче не становится. Она — морской ёж. Покрыта иголками, направленными в мою сторону и наточенными водой до самой острой остроты.

Искренне хочу, чтобы Тётя была рядом. Но как только она ко мне приближается, наполненная любовью и добрым расположением, весь мир восстаёт против, причиняя мне нестерпимую боль. И невозможно преодолеть его враждебность, невозможно принять её любовь...

[1] Όρη — о́ри, горы с греч.

[2] В пер. с лат. — помощница.

Глава 3. Крёзу — крёзово (настоящее время, утро понедельника)

Механизмы самообмана умны,

и больше всех обманывается

тот, кто считает, что уж

он-то себя не обманывает.

Питер Крифт

Сегодня, уже в который раз за последние пятнадцать лет, прошедших со дня гибели родителей, Сильвия Войтос увидела во сне эти проклятые перевёрнутые тюльпаны и вновь будто наяву почувствовала, как колючий холод пролезает внутрь, прямо под кожу, словно вездесущие фантастические твари, не знающие преград.

Лёжа на окровавленном снегу, тогда там, она решила, что покинула этот мир, и обрадовалась: всё-таки жизнь не кончается с физической смертью! Чувства на месте даже вне тела!.. Но, увы, позже выяснилось: для неё всё осталось по-прежнему, а вот другие — ушли.

Страх и обида после пережитого были настолько велики, что она никогда и никому так и не смогла рассказать подробностей — ни о смерти родителей, ни о своих навязчивых видениях. Лишь Тётушка знала почти всю подноготную и в этом повторяющемся время от времени сновидении неизменно выступала главным антагонистом, контролируя сбежавшую племянницу даже по ту сторону сознания...

— …Не важно! Бесит! — во весь голос выкрикнула Сильвия и потёрла виски, прогоняя боль и неприятные мысли.

Шумно выдохнув, она резко откинула одеяло, вскочила с постели и ринулась в ванную, где, сжав губы до побеления, разъярённо уставилась на своё отражение в зеркале.

Миниатюрная, черноволосая, приятная лицом: с маленьким чуть вздёрнутым носиком, пухлыми губами, будто надутыми от обиды (уж не результат ли внутреннего содержания проявился во внешней форме?), и огромными широко распахнутыми серыми глазами — симпатичная, обаятельная, сущий ангел, феечка… Обычно именно такими эпитетами награждали её окружающие, увидев впервые.

А близко знакомые с мисс Войтос люди по большей части считали её скрытной, неприступной, «себе на уме»; но при этом ценили за надёжность и незлопамятность. Вела она себя порой заносчиво, однако умела (пусть и не всегда вовремя) искренне извиниться.

От «сущего ангела» зависело немало людей: в свои двадцать пять девушка являлась акционером крупной фармацевтической корпорации и возглавляла одну из небольших её лабораторий.

Фармацевтика была самым важным делом в жизни Сильвии. В ритуал изготовления разнообразных снадобий она, как лаборант и как заведующая, погружалась целиком и полностью, до самозабвения. Когда-то Тётя учила: в мире должны царить справедливость и логика, а мерой приобретения может являться только потребность человека, всё лишнее — вред. Но границы потребностей были нечёткими, а процессы приобретения и изобретения нередко оказывались слаще, чем польза от их результата. Или это всего лишь помогало забыться?

Не суть, да и польза всё же присутствовала: производство лекарств помогало людям.

Неимоверным трудом и талантами за десять лет после побега от Тёти малышка Войтос самостоятельно смогла стать тем, кем и планировала: настоящей респектабельной леди. Обувь на шпильках, элегантно-консервативные наряды, чередующиеся со спецодеждой лаборанта, прилежность, упорство и целеустремлённость срослись с телом и душой настолько, что утрата их, возможно, могла бы стать для неё фатальной. Но зачем верить в плохое? Кто сказал, что нельзя сочетать несочетаемое? Просто убери в сторону ненужное (хотя бы на время), и оно не будет мешать — так считала Сильвия-ханым. И верила в то, что лично ей было наиболее симпатично. Впрочем, как и все.

Кроме работы она успевала коллекционировать предметы старины, и в это занятие тоже погружалась с головой. Под псевдонимом Тами́о[1] тусовалась на разнообразных аукционах, выставках, магазинах, прослыв одним из самых чудаковатых антиквариев: приобретала реликвии, не имеющие спроса, часто оказываясь их единственным покупателем.

Так происходило потому, что поначалу поиск раритетов сводился к определённой задаче — найти то, что ищет её саму, нечто физическое, ощутимое, приотворяющее метафизическую дверь в мир невидимый. А позже процесс скупок вошёл в привычку, как будто встал на поток, превратившись в вульгарную потребность.

Роскошь нередко порождает беззаботность и чёрствость в своих residentibus[2]. Она как вирус: не остановишь вовремя, начнутся осложнения, и может наступить смерть, хотя и начиналась болезнь с безобидного насморка. Однако себе-на-уме-Войтос имела страховку от побочных эффектов растущего благосостояния. Этой страховкой был день «D». Он придёт и расставит всё по своим местам, дополнит и её, и мир вокруг нужным «контентом». Застой, как зима, неизбежно закончится, и тогда Сильвия, словно замороженная древесная лягушка, оттает, не чувствуя боли, станет способной к той жизни, на которую сама же когда-то и подписалась.

Честно-честно — а-ля лягушка не одобряла сплава по течению на кувшинке бесцельного стяжания. Возведение себялюбия в энную степень, помноженное на комфорт и карьеризм, — формула ложного счастья.

Однажды бросив решать мировоззренческие задачки, она, тем не менее, пока ещё не превратилась в ёлочное украшение: красота снаружи, пустота внутри. Неотвязный семейный артефакт и обещание быть его достойной, «внимая себе, думая о других», расслабиться не позволяли. Правда, они не привлекали так, как манили антикварные развалы и смелые научные идеи, которыми она, незаурядный учёный и успешный предприниматель, любила донимать своих партнёров и инвесторов-толстосумов…

Жила столь незаурядная особа в столь же незаурядном фамильном поместье на окраине одного из самых крупных мегаполисов мира. Войтосские владения охранялись многоуровневой системой безопасности, включающей джаммеры, металлоискатели с детекторами «жучков» и маячков слежения. Кроме этого, территорию сторожили три надрессированных бультерьера. За псами бдительно следили кинологи, и даже сама хозяйка без крайней нужды не вмешивалась в дела хвостатых сторожевых.

Почти каждое утро у парадного входа в дом, построенного в стиле фьюжн, её поджидал начищенный до блеска (даже в промозглую дождливую непогодицу) чёрный автомобиль представительского класса, за рулём которого вот уже шесть лет восседал незаменимый, всегда подтянутый, одетый в чопорную униформу и смотрящий только вперёд Филипп. Немногим старше Сильвии, приземистый, темноволосый, ничем не примечательный внешне, он с самого начала ей понравился, показался смутно знакомым и родным, похожим на героя какого-то полузабытого детского фильма.

Среди коллег Филипп слыл эталоном невозмутимости; был всегда вежлив, отзывчив, проницателен, но малоразговорчив. Умел парой слов утешить самого безутешного горюна, чем снискал к себе немалое уважение. И несмотря на то, что в его «загашниках» мог бы отыскаться бакалаврский диплом картографа и корочка об окончании ветеринарных курсов, ему нравилось работать водителем, и свои обязанности он исполнял неутомимо и добросовестно.

Ещё одним, в меру приближённым к мадемуазель Войтос лицом, был Раф Пидлинг[3] — человек, исполняющий сразу несколько обязанностей: её помощника, телохранителя и главы службы безопасности лаборатории. Мужчина тридцати пяти лет, среднего роста, обладатель чёрного пояса одного из восточных единоборств, название которого Сильвия принципиально не запоминала (из-за пацифистских соображений) — внешне походил на атлета с высшим филологическим образованием (тому причиной, надо полагать, был его задумчивый, проникновенный взор вкупе с идеальной осанкой) и пребывал в состоянии «начеку» двадцать четыре часа в сутки.

Он снисходил до общения с сотрудниками только по делам службы; беседы, касающиеся его личной жизни, пресекал на корню и, в отличие от хладнокровного Филиппа, при надобности искусно изображал из себя рубаху-парня, умея при помощи обаяния и настойчивости ввести в заблуждение даже рентгеновский аппарат.

Вообще Раф отличался непревзойдённым терпением и стойко сносил любой каприз «шефини» — так он называл её за глаза. И если бы она вдруг облила его помоями или публично унизила гадкими эпитетами, он ни за что не потерял бы самообладания. Так и остался бы стоять, со смелой улыбкой на отважном лице, заставляя окружающих поверить в то, что сорвал банк.

В три утра рухнул сервер в офисе? Агрессивно ведёт себя клиент-параноик? Авария в лаборатории? Любые недоразумения уладит всемогущий Пидлинг Раф!

Отношения между этими тремя строго регламентировались хорошей оплатой и были досконально прописаны в договорах. Начальница высоко ценила обоих — и телохранителя, и водителя, — но доверяла им до определённой степени: в тайны скелетов семейного шифоньера босса они посвящены не были, а уж в её личные переживания — тем более.

Так она и жила: под зорким оком Рафа, полагаясь на проницательность Филиппа. Вдалеке от самого близкого человека — Тётушки. Не имея друзей, которых можно было бы посреди ночи выдернуть из постели и предложить выпить по бокалу вина — не почему-то и для чего-то, а просто так, несмотря на.

Впрочем, дефицит приятелей одну из представительниц молодых успешных женщин всех времён и народов ничуть не тяготил. У неё имелось многое из того, что давало защиту и уверенность в сегодняшнем дне (за день завтрашний она не ручалась, ибо правило зыбкости бытия давным-давно усвоила). Не зря её воспитывали как наследную принцессу, способную брать любые высоты; заставляя быть стойкой и выносливой, красиво и безупречно справляться с любым эксцессом. С тайфуном — лёгким дуновением из нежных уст; с бандитом — хитростью и подручным средством самообороны; с клеветником — парой велеречивых фраз, уверенно (как сила течения — ледяное поле) вскрывающих ложь несправедливых обвинений.

Но сегодня, в первый день этой обычной, зацикленной на рутине недели, везде-успевающая и много-чего-объемлющая Сильвия была настолько разбита и потеряна, что уже с утра начала мечтать об окончании дня. К мрачному болезненному сну добавились магнитные бури? Мозг разрушается от постоянного стресса?

— Нет! Дело не только в этом. Стабильность и однообразие — ведь разные вещи? — снова сказала девушка вслух, отвернувшись, наконец, от зеркала.

— Конечно, разные, — ответила она сама себе. — Похоже, меня доконает именно второе. Нужны срочные контрмеры. Освобожу-ка вечер, — решимость вдруг вознеслась над здравым смыслом, — отправлюсь домой пораньше, напьюсь вина и почитаю мангу. Или поеду кататься на моноколесе по ночной набережной. Точно! Выкину какой-нибудь фортель, пока моя внутренняя анабиозная лягушка не сдохла!

Впрочем, от назойливого Рафа не так просто будет отвязаться, он не позволит спокойно удрать, проверяя её местонахождение и докучая тупыми рекомендациями: «Ложитесь пораньше! Недосыпание вызывает ранее старение!»

Да и ладно, ну его! Полезно хотя бы разок совершить нечто спонтанное и взбалмошное, сменить обстановку, устроить саботаж? Отвлечься, оторваться, глотнуть иного воздуха? Или это снова отговорки? Сколько ещё она сможет прикидываться страдалицей и тянуть время, забывая о данных когда-то обещаниях?

Ответы на подобные вопросы ей, как человеку, разбирающемуся в законах жизни Вселенной, были прекрасно известны. Так же, как и то, что чем внимательнее наблюдаешь за этими законами, тем больше убеждаешься: от них никуда не деться...

Когда-то в детстве маленькой Войтос не удавалось состыковать понятия «долг», «необходимость» с понятиями «хочу» и «могу», но девиз: «Кто хочет — ищет способы, кто не хочет — причины!» однажды разрешил противоречия. А позже она поняла и другое: к любому девизу можно найти антипод. «Всему своё время, и время всякой вещи под небом»[4].

Поэтому нынешнее бурчание на судьбу — наивысший сакральный шаг, на который она сейчас была способна.

Всхлипнув от жалости к себе, девушка открыла холодную воду и встала под душ. Передёрнувшись от ледяной воды, она сжала кулаки и твёрдо заявила:

— Да, я — слабое звено, беглянка, уклонист!

И пусть! Надо же как-то выживать! И без того приходится рваться на части от массы важных забот!..

…А ведь, если признаться, иногда всё, чего ей хотелось — это просто смотреть часами аниме Сёнки, грызть орехи, глядя на тёмное небо из окна в потолке спальни, или играть в древнюю «Битву галактик». Глупо, смехотворно?.. Наверное, да, учитывая возможность двигать горы одним лишь словом. Но согласно тем самым законам Вселенной, горы не мечутся с места на место без какого-либо смысла. А смысл этот живёт где-то в параллельной реальности своей собственной жизнью, и как-то не охота его искать и ему поддаваться…

[1] Ταμείο — в переводе с греч. «сокровищница».

[2] С лат. — жители.

[3] Созвучно с англ. idling — ничтожный.

[4] Ветхий Завет, Екклесиаст, 3, 1.

Глава 4. Primum. Битва галактик (в понедельник вечером)

«Пойдём со мной. Поначалу будет больно.

Истина причиняет боль всему, что призрачно.

Но потом у тебя окрепнут ноги. Идём?»

Клайв Стейплз Льюис, «The Great Divorce»

Понедельник, начало которого, как уже известно, не особо задалось, всё-таки прошёл без эксцессов, пролетел одним мигом; и вечером госпожа Войтос вполне спокойно сидела в офисе и смотрела в панорамное окно, занимавшее всю южную стену её огромного полупустого кабинета.

В офисе девушка работала реже, чем в лаборатории, и потому обходилась малым: столом с компьютером, ортопедическим креслом (в котором можно было лежать, вытянувшись во весь рост), диваном, зеркалом и двумя стенными шкафами (одним для одежды, другим для бумаг).

— Вот и стемнело, — разочарованно протянула она и перевела взгляд на открывающуюся дверь.

Пришёл её помощник Раф Пидлинг: он всегда приходил в это время, чтобы согласовать план на следующий день.

— Стемнело, — повторила она громче, чтобы вошедший расслышал и не вздумал проигнорировать приближение ночи.

Мужчина кивнул:

— Соглашусь. Скоро девять.

— Сколько осталось?

— Около семи минут.

— Вы явились на целых две минуты раньше! — начальница демонстративно вздохнула и выключила компьютер.

Пидлинг удивлённо воззрился на неё: а как же летучка?

Сильвия поднялась из-за стола, потянулась, чтобы размять затёкшие мышцы, и сказала:

— Я ухожу.

— Куда уходите? Жду указаний.

— Никаких указаний не будет. Филиппа отпустила, вы тоже свободны. Не надо на меня так смотреть! Паттерны иногда сбиваются.

— Как — так? — Раф пожал плечами. — Немного удивлён. Вы же не уходите, не закончив дела. Никогда не нарушаете график. И не знаю, что там с паттернами, но сегодня с самого утра… Вы будто потерянная? Вижу вас такой впервые, это напрягает.

— Да, но всё когда-то случается впервые. Всё начинается с того, что когда-нибудь начинается, — мисс Войтос тоже пожала плечами.

— Совсем всё? Без исключения?

— Разумеется, нет. Только то, что имеет начало. То, что имеет обыкновение начинаться. И это... — она на секунду поджала губы, размышляя, и продолжила: — …это прекрасно. Потрясающе. Великолепно!

На последних словах девушка повысила голос и вскинула руки вверх, будто намереваясь обнять навесной потолок со встроенными кругляшами ламп дневного света.

— Стойте, стойте. Понял: вы перетрудились. Отвезу вас домой.

— Ни в коем случае! Теперь это запрещено, — Сильвия угрожающе понизила тон, — ваши должностные инструкции изменились.

Пидлинг нисколько не испугался, ибо разговор, как это иногда между ними бывало, завязался не совсем серьёзный, и решил продолжить подыгрывать:

— Почему? Или в договоре мои инструкции были прописаны исчезающими чернилами?

— Наоборот, — шефиня подошла к дивану и резко схватила лежащий там свой битком набитый коричневый кожаный тоут, — в ваших обязанностях проявляющимися со временем чернилами написано, что однажды у вас будет выходной. И он начинается прямо сейчас.

— Значит, подвезу вас до дома и — на выходной, — деловитым тоном подытожил непреклонный помощник.

Они посмотрели друг на друга так, будто собрались схватиться в сумо-поединке за право владения юго-восточным архипелагом. И если бы их глаза могли метать молнии, оба были бы уже повержены, оставив архипелаг ничейным.

— Ладно. Едем вместе, но на моей малютке. Возьму вас с собой! — начальница милостиво согласилась на компромисс, который сама же и предложила.

— Малютке?! Вы ведь нарочно несёте вздор? — Раф презрительно фыркнул. — Явно что-то случилось! У вас вымогают деньги, шантажируют? Звонили мошенники?

Девушка легко закинула тяжёлую сумку на плечо, глянула в зеркало, застегнула узкий приталенный жакет, поправила волосы указательными пальцами, поленившись доставать расчёску, и широко распахнула дверь:

— Без комментариев. Или так, или никак, — отрезала она и выпорхнула наружу, будто и не было за плечами долгого рабочего дня и увесистой сумки, всем своим видом показывая, что кое-кого зарвавшегося давно пора осадить. Этот кое-кто превышает полномочия, проявляя чересчур излишнее о ней попечение!

Пидлинг поспешил за боссом, но в приёмной остановился, отдавая Марте, личному секретарю заведующей, последние распоряжения:

— В почте письмо, гляньте перед уходом! Инструкции внутри! И на моём столе заберите синюю папку!

Пока он замешкался, начальница уже вызвала лифт, который сразу же открылся, и, войдя внутрь, нажала на кнопку закрытия дверей прямо перед носом подбежавшего к ним Рафа.

В зеркальной кабине Войтос покружилась, окинув себя придирчивым взором, и отметила, что выглядит чудесно и вполне довольна собой — тревожный сон постепенно забывался, а идиотская пикировка с помощником помогла настроиться на нужный лад.

На выходе из лифта ей снова вздумалось подурачиться, и она спряталась за колонну около автомата с напитками. Через минуту по лестнице сбежал пыхтящий Пидлинг и, не заметив шефиню, помчался на парковку.

Получая удовольствие от неконтролируемого задора, глупо посмеиваясь, она неторопливо отправилась к своему парковочному месту. Мужчина стоял возле её спортивного четырёхместного Bernadini Huracan черно-оранжевого цвета и озирался по сторонам. Потом хлопнул себя руками по бокам: обманула?

Сильвия неслышно подошла к нему сзади и произнесла театральным шёпотом:

— А велика ли потеря?

Раф, и без того напряжённый, от неожиданности вздрогнул, не сдержав при этом облегчённого вздоха.

— Вы новый препарат на себе испытываете, что ли? — с упрёком поинтересовался он.

— «Ты что, бабка, белены объелась?» Так следует понимать вопрос?

— Вроде того! Вот зачем надо мной издеваться?

— Да в чём проблема-то? Хочу развлечься, а с вами этого не сделаешь: вы скучный, везде мерещатся засады, будто я кинодива, которую кругом караулят фанаты!

— Вы хуже кинодивы. Фанаты не понадобятся, на ровном месте яму найдёте и свалитесь в неё! Поэтому и наделили меня полномочиями всюду вас сопровождать и отслеживать по GPS!

— Ну да, было такое. Подозреваю у себя диссоциативное расстройство идентичности. Это, конечно, шутка; я слишком рассеянная, знаю. Только сегодня вечером мне хочется погулять одной. Иногда можно!

— Давайте, завтра? А сегодня с вами я, ладно? Мы же договорились.

— Хорошо. Как сочтёте нужным, но пеняйте на себя, — отрезала «бабка», достала из сумки ключ, завела двигатель и села за руль.

Телохранителю пришлось довольствоваться передним пассажирским сиденьем.

— Куда путь держим, если не секрет? — как можно беззаботнее спросил он, усаживаясь поудобнее.

— Куда-то, — трогаясь с места, отстранённо буркнула в ответ упрямица, с нетерпением наблюдая за медленно поднимающимся шлагбаумом.

Через минуту они выехали со стоянки на центральные, переполненные суетой, людьми и автотранспортом улицы, и девушка ещё больше посмурнела и сникла.

— Босс! Что за кислота на вас снизошла? Сегодня запустили новую линию, раньше, чем предполагали, сотрудники отдыхают на корпоративе, счастливые и приятно утомлённые — премия покрывает любую усталость и недовольство. Всё прошло удачно, вам бы радоваться, но… Что-то случилось?

— Сколько можно? Ничего не случилось, кроме того, что вы за мной увязались! Обычно живу, а настроение — штука переменчивая. В двадцать пять это естественно!

— Что — это?

— Бунтовать, бездельничать, развлекаться!

Но данное объяснение не особо удовлетворило дотошного пассажира — дурачиться серьёзная и благоразумная мисс Войтос могла, но очень редко и только на словах; а уж садиться за руль своего спорткара, да ещё и на ночь глядя? Такого он вообще не помнил. Если она на нём и выезжала, то лишь пару раз в месяц до соседнего бассейна в обеденный перерыв.

Конечно, он уже привык к тому, что шефиня жила так, будто не могла примкнуть ни к одному берегу: справа что-то мешает, слева чего-то не достаёт. По течению плыть — слишком просто, против течения — долго не протянешь. Но сегодня она чересчур нервная и странная!

Что же стряслось, почему не хочет хотя бы разок довериться?! Разве он не мастер по избавлению от бед и печалей? Вот ведь всегда держится на расстоянии, как совершенно посторонний человек! Никогда не пускала в свой дом дальше холла — его, ближайшего помощника, всюду таскавшегося за ней по пятам?! Парадокс. Зачем он тогда вообще нужен? Много ли от него толку без полного доверия? Впрочем, настаивать и давить — означало выйти за рамки, нарушить субординацию и тем самым спугнуть и разозлить. И он молчал, чтобы не получить от ворот поворот.

— Как-то... Стало неуютно от чего-то. За смехом непременно следует печаль, — меланхолично произнесла Сильвия, словно переживания подчинённого открылись ей чудесным образом, и пришлось на них отреагировать.

Раф опасливо покосился на неё:

— Разве? — бросил он в надежде на откровенность.

— Конечно. Есть кое-кто, кто не терпит человеческой радости, — они остановились на красный свет, а Пидлинг понял, что откровенностью тут и не пахнет: шефиня философствовала, иногда она любила генерировать абстрактные умозаключения, никак не связанные с действительностью, используя эксцентричные слова.

— И этот кто-то ожидает поблизости? Наготове с печальным меморандумом? — включился он в очередную игру.

— Нет. Просто ожидает. И передвигает пешки судьбы.

— Только пешки? А как же остальные фигуры?

Девушка нахмурилась ещё больше, в глазах блеснула слеза.

Мужчина напрягся: плачет?! Сегодня день гибели её родителей? Да нет же, он в декабре, а не в мае… Значит, аномальное поведение вызвано другими причинами...

— А для остальных фигур — руки коротки, — тихо проронила в ответ начальница.

Загорелся зелёный, она отпустила педаль тормоза и нажала на газ, ускоряясь и обгоняя другие автомобили то справа, то слева, беспечно нарушая правила дорожного движения.

К радости Рафа продолжилось это недолго: вскоре они съехали на небольшую дорогу, где почти не было машин. Внезапно начался дождь, о котором в прогнозе погоды, как это обычно бывает, ни намёком не упоминалось. Капли быстро увеличивались в объёме и количестве, и вот уже сплошным покровом застелили лобовое стекло.

Войтос по-прежнему неслась на высокой скорости и не включала дворники.

— Госпожа! Вы что вытворяете?! — мужчина отстегнулся, наклонился и просунул руку под рулевое колесо, нажав на переключатель. Дворники задвигались в ускоренном режиме.

Сильвия сбросила газ и снова надулась:

— Всё испортили. Испугались, что ли?

— Извините, но не могу поддержать столь очевидное самодурство! Что за блажь на вас нашла? Давайте поменяемся местами. Вы сама не своя, в таком состоянии вести машину опасно!

— Нет. Можете выйти, если что-то не устраивает.

Телохранитель замолчал и отвернулся. «Не поддаваться, делать вид, что мне безразлично, и она перестанет рисоваться», — уговаривал он себя.

Но не тут-то было. Неуступчивая гонщица снова надавила на педаль скорости, и полетела по мокрой дороге дальше, пренебрегая предупредительными и даже запрещающими знаками.

Помощник вжался в сиденье, только не от боязни за свою шкуру, а от волнения за безбашенную Нео.

Что же с ней происходит? Из-за чего испортилось настроение? Наверняка, какое-то событие вывело её из равновесия. Решила свести счёты с жизнью? Нет, у неё на любое недоразумение найдётся рациональное объяснение, она не станет играться в надежды, умирающие в последнюю из самых последних очередей! Ни за какие коврижки!

Раф повернулся к девушке. Та сидела с видом неприступной крепости.

— Всё под контролем, нечего пялиться! Отвлекаете! — высокомерно вздёрнув подбородок, изрекла та.

— Пялиться?! Откуда вы нахватались сегодня… всего… всего… этого… этой дикости?

— Не приставайте. Не стойте над душой!

— Я сижу. Рядом с вами. У вас пассажир, госпожа! Будьте внимательны на скользкой дороге при плохой видимости!

— Ну так не сидите! Над душой! Предупреждала ведь!

— И что дальше? Вы решили мне отомстить?!

Ответа не последовало. Двусторонняя проезжая часть постепенно заполнялась транспортом: закончив петлять по безлюдным улочкам, они приближались к густонаселённому району, и видимо, устав, Сильвия повела немного сдержаннее. Дождь между тем перестал, молодые люди расслабились и даже отвлеклись каждый на свои мысли.

И вот, подъезжая к одному из нерегулируемых и плохо освещённых перекрёстков, оба посмотрели по сторонам и не увидели препятствий. Девушка уверенно надавила на педаль газа, но тут, сразу за развилкой, вдруг что-то мелькнуло в свете фар. Почувствовав глухой удар о бампер автомобиля, она резко затормозила.

Человек?!

Глава 5. Королева эллиллонов (в понедельник вечером, продолжение)

Мужчины и женщины узнаются

по платью, но не созданы им.

Джон Толкин, «Сильмариллион»

— Сидите на месте, — приказным тоном отчеканил телохранитель, вмиг перевоплотившись: из зануды-пассажира стал профессиональным сотрудником службы безопасности, способным контролировать любую деталь, вплоть до направления ветра.

Он отстегнул ремень, начальница сделала то же самое. Пидлинг прикрикнул:

— Оставайтесь на месте!

Сильвия надулась: подчинённый взялся без конца командовать. Это ей тоже уже на-до-е-ло! И пусть инициатором такой опеки выступила она сама, но честь же надо знать?! Да и за дорожную аварию отвечает водитель, а не пассажир!

Выбравшись наружу следом за доблестным, но самочинным адъютором, девушка увидела лежащего у самых колёс человека. Бесшабашности как ни бывало. Воздух вдруг стал густым, желеобразным, словно бриолин, и облепил со всех сторон, сжал в микроскопическую крупинку. Как же здесь, оказывается, холодно и сыро! Губы затряслись, во рту пересохло, в висках забарабанило так, будто снова хлынул ливень — внутри головы.

Да уж, идея устроить себе особенный вечер не то, чтобы совсем провалилась, но явно мутировала, причём неудачно. Помощник, как всегда, оказался прав. А ведь час назад всё так весело начиналось!..

Раф, увидев, что шефиня не послушалась и вышла, укоризненно покачал головой:

— Вы побили рекорд по прекословию.

— Ч-ч-ч-ч-ч-т-т-то там?

— Дедок какой-то. В дым, — грубо констатировал помощник. — Главное, жив, и, вероятно, здоров. Здесь нет пешеходного перехода. Похоже, свалился с обочины аккурат под колёса. Вы умница, быстро среагировали!

Девушка обхватила себя руками, желая согреться:

— Вы были правы, я перегнула палку. Не знаю, что со мной. Какое-то предчувствие... Хотела выбить клин клином... Ну вот не моё это, к чему полезла? Надо было просто принять снотворной травки и лечь пораньше спать!

Пидлинг приблизился к ней, взял за плечи и встряхнул, как трясут помятую рубашку:

— Эй! Запрещаю нести чушь! Вы его даже не коснулись! И никак не причастны к тому, что он свалился!

Человек на дороге вдруг закряхтел и заворочался. Оба кинулись к нему и одновременно затараторили:

— Как вы? Как вас зовут? Где-нибудь болит? Можете подняться?

С их поддержкой старик приподнялся, попытался махнуть рукой, но безуспешно: опять упал без чувств на асфальт — Раф только и успел подсунуть ему под ухо свою крепкую широкую ладонь.

— Вызову Филиппа, поедем в больницу, — деловито произнёс он.

Отключившийся снова ожил:

— Не надо в больницу, домой... Домой... Отвезите меня домой!.. — он с трудом мог говорить — язык его не слушался, заплетался.

— Мы не знаем вашего адреса! Лучше к врачу! Вдруг вы ранены? — Войтос топталась на месте, презирая свою беспомощность и бесполезность. — Ко всему прочему, мы обязаны вызвать дорожный патруль!

— Не-е-е... — старик всё порывался приподняться, но падал обратно. — Тут нет камер! Полицию — нет! Не надо!.. Телефон!.. Адрес...

— Не шевелитесь, понял, — телохранитель снял с себя ветровку и положил под голову пострадавшему. Хорошо, что старый пьянчуга возражает против обращения в полицию, им это только на руку!

Потом он пошарил по карманам незадачливого пешехода и достал старенький поцарапанный мобильный телефон. Адрес долго искать не пришлось, ибо он был записан прямо в контактах под именем «Адрес».

Сильвия тоже взглянула на дисплей:

— Это неподалёку. Отвезём его домой? И вызовем нашего врача. Останусь там, помогу, чем смогу!

Пидлинг, не слушая её, достал свой мобильник и набрал номер Филиппа.

Но шефиня уже немного успокоилась и не собиралась уступать: выхватив у мужчины трубку, сердито произнесла:

— Кто побил рекорд по прекословию? Я, говорите? Ничего не перепутали? Мы сами отвезём его домой или вызываю и полицию, и «скорую»!

Тут снова раздался старческий голос:

— Не надо!..

— Да он весь в грязи и сидеть не может! — помощник не оставлял надежду переломить женскую непреклонность. — У вас же спортивная машина для сплюснутых экстремалов!

— Уместится! Помогите-ка поднять!

— Вот зачем нам его поднимать? Десять минут, и Филипп будет здесь! Вы будто спятили, честное слово!

— Спятила?

— Простите. Но дедок не пострадал и сам виноват! Мы не причастны к его падению! Я улажу проблему, зачем встревать? Захотелось попробовать новых ощущений? Давайте снова поедем кататься по отдалённым улицам города и соберём пару десятков отщепенцев!

— Да оставьте вы этот холивар! Просто помогите!

Девушка наклонилась к старику:

— Мы отвезём вас домой.

Тот сделал ещё одну попытку подняться, но встать не смог.

— Эльза... — простонал он и заплакал.

Раф шумно выдохнул, схватил дедулю подмышки, подтащил его к машине, а начальница разблокировала дверь и услужливо распахнула её. Они кое-как усадили мужчину на заднее сиденье, и тот снова вырубился, перестав подавать признаки жизни.

— Надеюсь, он точно пьян, а не потерял сознание от удара головой, — обеспокоенно заметила Сильвия.

— Пьян-пьян! Отдайте трубку, вызову врача.

— Сделаете это по дороге, едем! Я в норме и поведу сама!

— Хорошо, но только ведите осторожнее и медленно! — Пидлинг уселся на прежнее место и позвонил, наконец, Филиппу.

Барышня Войтос вернулась за руль и степенно повела машину вдоль бордюра. Её ещё немного трясло — и от холода, и от малопривлекательного соседа сзади.

Она восхищённо слушала, как помощник чётко и лаконично объясняет ситуацию коллеге, просит вызвать одного из врачей, обслуживающих работников компании, на дом к новому знакомому.

Всё-таки Раф великолепен. Хорошо, что увязался за ней! Напрасно она злилась. Незаменимый кадр. Не зря когда-то из многочисленных претендентов на должность она выбрала именно его. Пидлинг тоже рос сиротой, этот факт сыграл не последнюю роль при выборе, и она не прогадала: на этого человека можно было положиться практически во всём, он не избегал трудностей и не увиливал от проблем, так как с детства привык рассчитывать только на себя.

Вот и сейчас его уверенный тон вернул ей самообладание, и вскоре они без приключений подъехали к небольшому одноэтажному домику с мансардой, где, согласно записи на допотопном телефоне старика, он и жил.

Дом был обнесён высоким забором, располагался на пересечении двух широких улиц, поэтому найти его оказалось несложно. Раф вышел из автомобиля, распахнул незапертые ворота, и Сильвия заехала прямо во двор, заполонив спорт-каром почти всё свободное пространство.

Ни в помещении, ни на улице не горело ни одной лампочки, освещалось только крыльцо, да и то — светом уличного фонаря.

— Один живёт, наверное? — высказала предположение Войтос, ни к кому конкретно не обращаясь, и крикнула, выходя из автомобиля: — Есть кто? Извините?

Ответа не последовало. Пидлинг толкнул входную дверь — она тоже оказалась незапертой. Тогда, подхватив старика под руки с двух сторон, молодые люди повели его в дом, но на пороге их остановил чей-то скрипучий голос:

— Размазня! Бросил беднягу на холоде под дождём. И сам! Размазня.

— Это ещё что? Кто здесь? — телохранитель насторожился.

Девушка осмотрелась, но никого не обнаружила. Стоять у порога с тяжёлой ношей было весьма неудобно, поэтому они поспешили внутрь, зажгли свет и уложили горемыку на обнаруженный в гостиной диван.

В доме, состоящем из трёх небольших комнат, кухни и прихожей, царил безупречный порядок, не вязавшийся с пьяным и неопрятным дедовским видом.

— Может, это не его дом? — засомневался Раф, оглядываясь.

На деревянном старинном комоде в дальнем углу комнаты он заметил большое фото в рамке. Мужчина и женщина в полный рост, с улыбками на счастливых лицах, смотрят в объектив. В мужчине трудно было узнать старика, лежащего на диване, но всё-таки это был он: невысокий, худой, с редкими, ещё не полностью седыми волосами и живым молодым взором серо-голубых глаз. А где женщина с фото? Там, на дороге, он звал Эльзу. Это Эльза? Его жена?

Войтос осмотрела хозяина дома более внимательно. Грязная одежда вымокла насквозь, испачканное лицо, на котором застыло обычное в таких случаях страдальческое выражение, распухло и перекосилось.

— Переодеть бы его... Вдруг скоро вернётся супруга и найдёт мужа в таком ужасном состоянии? Как-то надо бы смягчить?..

— Ничего не делайте, прошу. Филипп едет. Мы сами разберёмся.

Но Сильвия не соглашалась:

— С какой стати вы будете разбираться, если это я устроила переполох!

Раф отвёл начальницу в сторону:

— С ним всё в порядке. Вы тут никаким боком не участвуете, просто ехали мимо! — зашептал он. — Дед у себя дома. Нажрался. В стельку. Сейчас приедет врач, и, если ничего экстраординарного не найдёт, обещайте, что уедете! Мы тут сами закончим! Вы только мешаетесь, госпожа!

— Мешаюсь?

— Да! Примите уже, наконец, правду! Я не могу вас угомонить! Не знаю, по какой причине вы сегодня такая баламутная!

— По причине того, что я человека сбила!

— Никого вы не сбили! Тише! — взмолился помощник, не зная, с какого ещё боку подступиться к неуёмной заведующей.

Но, к счастью, в этот момент с улицы послышались голоса и раздался стук в дверь: приехали Филипп и врач с медсестрой. Они привезли с собой три большущих чемодана с оборудованием.

— Впечатляет, — девушка с облегчением улыбнулась, очень надеясь на то, что медики облегчат состояние старика.

После быстрого осмотра пациента врач выставила троих лишних (Рафа, Филиппа и Сильвию) на улицу, дабы не мешали работать и не загрязняли воздух.

Выйдя на крыльцо, «лишние» остановились. Теперь, при свете из окон, двор выглядел ухоженно и мило: был покрыт ровным газоном и засажен идеально выстриженными низкорослыми кустарниками изысканных сортов. Телохранитель присвистнул, выразив изумление:

— Ничего себе, топиар! Да дед полон сюрпризов!

Войтос снова осмотрелась:

— Кто-то здесь разговаривал несколько минут назад?

Рафу тоже стало интересно, и он обошёл территорию, заглянув даже под скамейки, но никого и ничего не обнаружил.

Филипп, не желая вдаваться в детали происходящего, замер у крыльца, как изваяние золотого льва, олицетворяющего непоколебимость. И тут вдруг прямо над ним раздалось шипение и кряхтение. Все трое одновременно, как по команде, вскинули головы вверх.

Там, на карнизе над дверью, висела металлическая клетка с тонкими изогнутыми прутьями и завитушками на поперечных бордюрах. Внутри на раскачивающейся перекладине сидела маленькая птичка.

Заметив, что её обнаружили, насельница плетёного домика оживилась:

— Чего вылупились? Выпустите узницу! Бестолковый старикашка оставил меня под дождём, могу помереть от переохлаждения!

Девушка нерешительно пожала плечами, глядя на мужчин: как поступить с грубиянкой в оперении, она не представляла.

Пидлинг погрозил невеличке пальцем:

— А ну-ка угомонись, мечта орнитолога! Жди хозяина. К тому же ты под козырьком, и дождь туда не попадает.

— Сам ты!.. Злобный монстр! — птица, возмущённая людской чёрствостью, нахохлилась и принялась скакать по клетке, заголосив будто солист гранд-опера во все сто двадцать децибел: — И вообще-е-е! Ты не у себя дома, не командуй! Да и как можешь отказать беззащитной промокшей пташечке?! Изувер! Живодёр!

Раф онемел от птичьего напора, не сразу найдясь, что ответить, и поэтому спросил:

— Это скворец? Или канарейка? Так искусно умеет передавать звуки?

Филипп с невозмутимым видом снял с себя дождевик и накинул его на клетку.

— Или скворец, или канарейка, — ответил он. — Одно могу сказать точно: учитель у него неплохой, болтает пернатый безупречно. А пока пусть отдохнёт, нечего нарушать ночную тишину.

С этим трудно было не согласиться, и вскоре они забыли о невольнице, расположившись в машине — лавочки во дворе намокли от дождя, — а через некоторое время их, наконец, пригласили в дом.

Старик, одетый в чистую пижаму, лежал в спальне под капельницей в аккуратно заправленной постели, накрытый стёганым серым одеялом, и выглядел стократ приятнее и здоровее, чем полчаса назад.

Врач отчиталась, что повреждений, требующих экстренного вмешательства, нет, показатели в норме. Но завтра, как только он протрезвеет, желательно наведаться в клинику и сделать томографию — для пущей уверенности. Всю ночь он будет получать внутривенную терапию, которая выведет алкоголь из организма.

— В общем, к утру должен оклематься. Тогда поговорим с ним и решим, как быть дальше. А пока вердикт: слишком много выпил и переохладился, — резюмировала доктор.

В итоге было решено, что медсестра и Филипп останутся здесь ночевать, остальные поедут по домам, а утром определятся с дальнейшей тактикой. Пидлинг попросил держать его в курсе событий, и госпожа Войтос встрепенулась, потребовав аналогичной привилегии и для себя, но начальник охраны взмолился, положа руку на сердце:

— Разрешите, лично буду сообщать вам, если произойдёт что-то достойное вашего внимания?!

Она, немного повозмущавшись, нехотя согласилась, и то потому, что помощник был прав — держи её в курсе или не держи, никому лучше не станет, так как без них она ничего предпринимать не будет.

И вот так всегда!.. Рациональный Раф с непоколебимым Филиппом — впереди при полном параде и вооружении. А она, крошечная королева полупрозрачных эллиллонов[1], продолжает зависеть от полезных навыков великанов и их широких плеч...

[1] Крошечные добрые эльфы — персонажи валлийского фольклора.

Глава 6. Эффект бабочки (утро вторника)

Мы, отдельные люди, действительно, —

«род людской», единый, как дерево, тело или семья.

Питер Крифт

Будильник на смартфоне каждое утро давал о себе знать ровно в шесть утра нежным переливом арфы, но сегодня ему вздумалось тренькать громко и противно. Сильвия, нащупав трубку, не открывая глаз, провела по экрану пальцем. Треньканье продолжилось.

— Безобразие... — пробормотала она и поняла, что звонят у ворот.

Кого принесло в такую рань? Где горничная, куда подевалась охрана? По ходу пробуждения соображалось всё лучше и лучше: домработница приходит после десяти по субботам, сегодня ей тут взяться неоткуда. Но в домике для охраны постоянно дежурят сторож и смотритель за псами. Почему они не открывают калитку?

В общем, утро вторника, как и понедельника, встретило девушку недоброжелательно, словно кто-то намеренно против неё ополчился.

Брюзгливо кряхтя, она сползла с постели, накинула халат и босиком пошлёпала в холл. Монитор видеодомофона выдал лицо мужчины лет семидесяти. Нажав указательным пальцем на датчик приёма вызова, она наморщила лоб:

— Чем могу быть полезна?

Человек виновато заулыбался:

— Кажется, рано заявился. Хотел уйти, но подумал, что успел разбудить вас, и передумал... В общем... Как бы это...

— Кто вы?

— Я тот человек, который вчера вечером испортил ваше путешествие. Вот пришёл... Извиниться... И ...

— Входите скорее! — сразу проснувшись, будто от струи любимого ледяного душа, Войтос открыла гостю ворота и ринулась, не обуваясь, на улицу.

По дороге с ней приключился новый всплеск догадливости: во дворе могут прогуливаться псы! Она припустила ещё быстрее: ну куда же делись дежурные?!

До ворот путь лежал не близкий, и она бежала так быстро, как только могла, надеясь, что собаки визитёра не покусают и не сожрут, а то ко вчерашнему происшествию добавится новое!

Запыхавшись, она выбежала из-за угла дома на кленовую аллею и увидела в её конце распахнутую калитку, вчерашнего дедулю и трёх бультерьеров, которые послушно сидели у его ног, словно очаровательные, разомлевшие от жары и лени, ягнята. Ещё немного, и они начнут мирно пощипывать травку!

Девушка автоматически сбавила темп ходьбы, боясь всполошить собак. Она подходила всё ближе и уже чётко видела, как гость гладит одну из псин по холке, что-то ей втолковывая. Зверюга внимательно слушала, не оказывая сопротивления. Дед — дрессировщик из цирка? Потому-то и птица его разговаривала довольно осмысленно и витиевато?

Сильвия медленно приблизилась к гостю. Тот совсем не был похож на себя вчерашнего: тщательно выбритый и причёсанный, одетый просто, но во всё отглаженное и чистое — серые фланелевые брюки, трикотажную футболку того же цвета и темно-зелёный пиджак. Хозяйку поместья это порадовало, и она, не раскрывая рта, продудела:

— Ду-дэ-ды-доброе утро! Этих товарищей-господ лучше не трогать. Они воспитаны не в самых радушных традициях.

Животные сохраняли абсолютное спокойствие и не скрывали благосклонности, всем своим видом уличая госпожу в воздвигаемой на них напраслине. Последняя поискала глазами служащих. Никого! И домик сторожей будто вымер: двери закрыты, внутри тишина.

Старик мимолётно улыбнулся, показав ровные белые зубы, и сказал:

— Не беспокойтесь! Псы покладисты, как видите. А кто за ними присматривает? Или они тут сами по себе?

Девушка попятилась, виновато улыбаясь:

— Нет, конечно! Секунду, — и она засеменила к сторожке, стараясь передвигаться не шибко проворно, дабы не выглядеть полной идиоткой на своей собственной территории.

Но подойдя к дому охраны, она уже не стала сдерживаться и забарабанила в дверь так, словно намеревалась выбить её вместе с косяком.

Дверь отворилась, выпустив наружу заспанную, седую и помятую голову Оливера — привратника, живущего в поместье постоянно, и с некоторых пор исполняющего роль самопровозглашённого «управителя имением».

— Миледи? Что стряслось? — воскликнул он, вытянувшись в струнку настолько, насколько смог, так как «треклятый радикулит сильно крючил» его спину.

— Почему спрашиваете?! Звонили в ворота. Вы не открыли. Я уже здесь, собаки без привязи, у нас гость!

— Сколько времени? — Оливер не мог взять в толк, чего от него хотят.

— Около шести! — миледи закипала.

— Да вы что?! Право слово! Мы проспали! Тим! — сторож истошно заорал на юношу-кинолога, который продолжал сладко почивать, не дуя в ус.

Через полминуты оба, полусонные и растерянные, выскочили во двор и засуетились. Тим увёл псов, а управитель запер ворота и кинулся извиняться.

Сильвия прервала его извинения:

— Ладно, потом разберёмся. Проводи, пожалуйста, гостя в дом. Мне надо кое-что сделать.

И она обратилась к пришедшему:

— Господин, подождёте меня в гостиной? Я пойду вперёд.

И, не дожидаясь ответа, помчалась переодеваться, на ходу размазывая по лицу солоноватый пот.

Как этот человек, ещё недавно находящийся в отключке от большого количества выпитого алкоголя, мог стоять тут и выглядеть свежим и выспавшимся? Даже без пробок из его района до её дома ехать минут сорок на такси. Во сколько же он встал? И почему его отпустили медсестра и Филипп?

Впрочем, не важно, главное, поскорее выяснить причину его прихода. Хочет предъявить иск? Но кто виноват, что он свалился на проезжую часть, да и полицию вызывать не захотел? А теперь сюда заявился в такую-то рань... К счастью, дедушка жив и не покалечен, иначе сегодняшнее утро точно могло бы оказаться хуже и зловещей вчерашнего: одно дело, когда снится неприятный кошмар, и совсем другое, когда настигает реальный!

Забежав в дом через парадный вход и наскоро приведя себя в порядок, Войтос спустилась в гостиную. Там, уютно расположившись на полу за маленьким чайным столиком, Оливер со старичком весело что-то обсуждали.

Ничего себе, он укрощает не только животных, но и людей?

При виде хозяйки управитель вскочил и, откланявшись, удалился. А Сильвия расположилась напротив гостя, не зная с чего начать.

Пауза затянулась, и тогда прибывший взял инициативу в свои руки:

— Позвольте представиться! — торжественно объявил он. — Меня зовут Стефан Клар[1]. Вчера вот похоронил свою супругу, Эльзу, она умерла неожиданно и как-то рано. Меня это очень надломило... На поминках наливали и подливали, а я никогда раньше не пил, и быстро охмелел. Бродил весь день, не разбирая дороги, плохо соображал, а потом и вовсе потерял сознание.

— О!.. Примите мои соболезнования... Мне очень жаль...

— Спасибо... Я тоже расстроен. В частности, тем, что испортил вам вечер и ночь. Надеюсь, вы не сильно осерчали? Доставил столько хлопот! Пришлось вызывать врача, подключать капельницу...

Девушка остановила его:

— Господин Клар! Вы не доставили никаких хлопот! Это я не заметила вас на дороге. Моя вина серьёзней. Точнее, вашей вины и вовсе нет, не стоит извиняться, извиниться — моя обязанность!

Она поднялась и почтительно склонила голову, от чего своенравные кучеряшки упали вниз, занавесив лицо, удачно скрывая краску стыда на щеках:

— Приношу извинения за то, что моя невнимательность на дороге могла стоить вам жизни! Этого ничем не оправдать, и если вы потребуете компенсацию, то, разумеется, я намерена всё компенсировать.

— Нет-нет! Я без претензий! Напротив... Я в порядке, ни в чём не нуждаюсь. И счастлив, что попал к вам под машину. Или в машину — как угодно, — он тепло улыбнулся.

— Простите? — барышня Войтос снова опустилась на пол.

— Не отвези вы меня домой, со мной приключилось бы что-то плохое. Вы спасли меня, а могли бы просто вернуть на бордюр и уехать. Так что хочу выразить благодарность за моё спасение.

Клар полез в карман пиджака и выудил оттуда маленькую потёртую бархатную коробочку. Он открыл её — внутри лежало большущее кольцо — и, продолжая улыбаться, протянул подарок новой знакомой:

— Этот старинный перстень принадлежал моей жене. Она получила его от своей матери, а та от своей — и так далее. Оно очень древнее. У нас нет детей, и некому передать эту вещь. Понимаете? Станьте ненадолго нашей дочерью — примите фамильную ценность. Видите ли, во вчерашнем столкновении больше радости, чем печали — третьего дня я потерял дорогого человека, но мне были посланы вы. Поэтому отныне кольцо ваше. Прошу принять!

В голове нечаянно-одариваемой замелькали мысли, одна глупее другой: с чего это он к ней с дарами? Да ещё якобы дорогую старинную вещь предлагает? Прознал, что она увлекается антиквариатом? Поджидал на перекрёстке нарочно?

Нет, дурость какая-то! А если бы он погиб по её вине?! Следует быть признательной за то, что все живы и здоровы, вместо того чтобы из невинного человека делать злоумышленника!

— Господин Клар! — Сильвия резко отодвинула руку с коробкой. — Я не могу принять подарок. Это нечестно. И неправильно...

— С чего вы взяли?!

— Уверена на бесконечное число процентов, тут и думать не о чем! Мне доподлинно известно, как я вчера вела себя за рулём. А вам — нет. И всё было иначе, не обеляйте моё дурное поведение...

— Но моя реакция и выводы — часть нашего совместного прошлого! К тому же вы не виноваты — однозначно. Мы совпали в одном месте и в одно время. Могла случиться трагедия, да! Но её не случилось. Вы проявили отзывчивость и милосердие, повели себя ответственно и порядочно. Ваши достоинства должны быть соответственно декорированы.

Девушка застонала. О чём он говорит? Какие достоинства? Скорее, тщеславие и самовосхваление, откидывающие далеко назад её жалкие потуги когда-нибудь стать «настоящим человеком». Стоп... Стоп-стоп-стоп! Возможно ли?.. Неужели он один из тех, кто?..

— Допустим, — она осторожно высказала согласие, прощупывая почву, — однако я вас не спасала и милосердия не проявляла. По крайней мере, это не моя заслуга. Если в ваших словах и найдётся доля правды, то я была не более чем винтиком в огромном механизме. И благодарить за ваше чудесное спасение следует кого угодно — но не меня!

Стефан Клар, почёсывая подбородок, задумчиво произнёс:

— М-м-м-м... Всё же вы позаботились обо мне. И готовы заботиться дальше. Нет, вы не винтик, а… мастер по ремонту сложного механизма. Не его изобретатель и не его создатель, да... Но без вас механизм в итоге попал бы на свалку и валялся бы совершенно бесполезный.

Войтос в бессилии прижала к груди руки:

— Не могу принять кольцо. Умоляю, не ставьте меня в такое... весьма неловкое положение!

— Но как же я?! Если не примете, то в неудобном положении окажусь я! Пожалейте старика! Буду расстроен, разочарован, опечален! Вернусь восвояси не солоно хлебавши и снова стану одинок! Но если заберёте подарок, окажете добрую услугу, обрадуете. И я уйду польщённый. Кольцо же вас ни к чему не обяжет. Каждый из нас продолжит жить так, как жил. Да и не настолько оно ценное, чтобы битый час обсуждать возможность его вручения!

— Дело не в материальной ценности... Дело в значении этого кольца для вашей семьи... Дело в том, что... Ох... Давайте вот как поступим. Я возьму кольцо на хранение, у меня есть такая возможность. А когда оно понадобится вам...

— Нет-нет-нет! Не принимается! Кольцо переходит исключительно в вашу собственность, можете делать с ним всё, что пожелаете. Я и документ составил — дарственную. По всем правилам.

И откуда-то из-за спины Стефан извлёк заполненный мелким шрифтом лист бумаги с нотариальной печатью внизу.

Сильвия ахнула: он и круглосуточного нотариуса успел посетить?! Откуда взял её данные? У Филиппа?

— Вы хорошо подготовились, господин, — с нескрываемым удивлением оторопело произнесла она, — но мне по-прежнему стыдно и неудобно.

— Вы, однако, упрямая молодая леди! Перестаньте, нет в этом ничего стыдного! А ваши данные нашлись в сети — всё законно.

— В сети?.. Ладно, но восстановим хотя бы некоторую справедливость. Врач вчера говорила, что вам требуется ещё какое-то обследование. Согласны его пройти?

— Возможно, когда-нибудь, но не сейчас. Поверьте, мне гораздо легче после нашей встречи. А если принимаете скромный подарок в знак моей признательности, то это и вовсе — панацея ото всех болезней. Теперь позвольте распрощаться, — и Клар поднялся, собравшись уходить.

— Останьтесь на завтрак? Мы даже чая вам не предложили! — девушка тоже встала.

— Обычно я не завтракаю, но благодарю за приглашение. И не сердитесь на своих людей. Я ушёл из дома тайком, схитрил, мне следует поскорее вернуться. Было бы неплохо, если бы вы позвонили им и сообщили, что со мной всё хорошо, скоро буду дома.

— Конечно, конечно. Позвоню. Заказать вам такси?

— Такси ждёт у ворот.

— Да? Ну ладно... И... Ещё раз прошу прощения! Очень переживаю и сочувствую вашей утрате!..

— Спасибо, но не переживайте. Потерь не существует. Утраченное в конце концов возвращается обратно. На свои места.

— Хотелось бы верить, да едва могу заставить себя об этом думать... — Войтос напряглась, но развивать тему не стала: старик и сам раскрыл бы ей все нужные тайны, если бы она была способна их вместить…

— Возвращается, возвращается… Принять или не принять — вот в чём вопрос… Что ж… Провожать меня не нужно, будьте здоровы! — на этом господин Клар развернулся и быстрым шагом, почти бегом, покинул дом.

Как только входная дверь захлопнулась, девушка, вздохнув, отложила тяжёлые думы на потом и сразу позвонила Филиппу, уже начавшему бить тревогу: подопечный сбежал! Успокоив водителя, она включила видеодомофон, удостоверилась, что гость покинул имение, затем прошла в кабинет и взяла лупу, чтобы разглядеть перстень поближе. Несмотря на смущение и потрясение, любопытство так и жгло — подарок мог оказаться не только редчайшим экземпляром, но и...

Навскидку перстню можно было дать не менее пяти сотен лет. С замысловатым узором, массивное, без камня, украшение выглядело довольно необычно, даже при том, что буквально «заросло мхом», скрывающим и цвет, и качество металла. Она внимательно изучила орнамент на кольце и, чтобы поискать изображение в интернете, сфотографировала предмет с разных ракурсов. Однако картинка получалась неудачной из-за его сильной загрязнённости.

Можно было бы приготовить раствор для очистки, но лучше поручить обработку специалисту. А кроме того, понадобится экспертная оценка изделия. Кому же её доверить? Желательно найти человека со стороны, не из круга знакомых антикваров. Ведь инцидент с дедулей-пьяницей, оказавшимся вовсе не пьяницей, возможно, подстроен умышленно…

Связан ли перстень с артефактом? Вполне допустимо. Интересненько... Придётся принять меры предосторожности и спрятать кольцо в сейф, в самое надёжное место в доме, рядом с главной реликвией, которая дожидалась своего часа в потаённой комнате.

Заперев парадный вход на щеколду, Войтос включила сигнализацию и спустилась на цокольный этаж, где располагалось несколько хранилищ с сокровищами, накопленными за последние годы.

Отдельно от всего прочего там содержались приспособления для получения огня. Они складировались, не находя применения, и ничто не указывало на их скорое преобразование из бесполезной рухляди в концептуальную идею вселенского масштаба. «Свеча возгорится при двух условиях: отдаче и блаженстве[2]», — говорила Тётя. Но как их создать?

Возможно, когда-то в детстве ей это объясняли, да она запамятовала? Некоторые эпизоды детской жизни, из тех, что происходили до потери родителей, девушка позабыла, другие — придумала. Так утверждали доктора и психологи, которые помогали ей восстановиться после смерти родителей. Расстройство памяти, однако, вылечить до конца не смогли.

Амнезию подтвердили и на врачебной комиссии, собранной перед вступлением Сильвии в наследование блокирующим пакетом акций фармкомпании, доставшимся ей от родителей семь лет назад, после совершеннолетия. Нашлось немало «доброжелателей», опасающихся за способность слишком юной и неопытной дамы войти в совет директоров и разумно влиять на управление компанией. Однако наследница затребовала независимую психиатрическую экспертизу, которая подтвердила её вменяемость и состоятельность, а вскорости и сама акционерка делами доказала, что способна и участвовать в управленческой деятельности, и успешно модернизировать производство, и разрабатывать новые лекарства — недаром она окончила экстерном и школу, и университет.

Залежи в домашнем подвале Войтос проверяла строго по графику, одновременно делая там уборку. Бродила меж стеллажей, перекладывала с места на место дорогостоящие побрякушки, придавая бесполезной деятельности одухотворённый вид, в надежде оживить прошлое.

Пусть заниматься изобретением лекарств было увлекательно и благородно, но вязкое ощущение неудовлетворённости преследовало всякий раз, когда она оставалась один на один со своими переживаниями. В такие моменты она чувствовала себя дублёршей основной актрисы, вынужденной выйти на сцену, но желающей поскорее вернуться обратно: в общую тесную гримёрку, воссоединиться с другими дублёрами и артистами второго плана, заварить кофе из пакетиков и хихикать, сидя на жёстких табуретках плечом к плечу с друзьями, критикуя поведение и манеру игры знаменитостей...

Впрочем, хихикать «артистке» доводилось редко, ибо желаемого результата от имущества, укрытого в цокольных закромах, получить пока не удавалось, вот и приходилось жить в башне одиночества собственноручного заточения...

Для отвода глаз передние комнаты подвала представляли собой кладовые, застроенные шкафчиками, полочками, нишами, в которых хранился хозяйственный скарб, вино и продуктовые запасы. Фальшивый подвал был будто двойником хозяйки: тоже носил маску, меняющую лицо и сущность.

Сильвия вздохнула, остановившись у одного из шкафов, и повернула против часовой стрелки кувшин, встроенный в небольшую нишу. Дверцы шкафа разъехались в разные стороны, за ними показались очередные разнокалиберные полки, задёрнутые пластиковой шторой. Оттянув одну из шторок, она нащупала замок, ключом к которому служили отпечатки пальцев её левой руки. Отпечатки сработали, полки раздвинулись, образовав небольшой полукруглый проход, ведущий к массивной металлической двери с банковским сейфовым замком, пробраться к которому можно было лишь в полусогнутом состоянии. Комбинация цифр этого замка хранилась в голове у владелицы тайника в единственном экземпляре. Она набрала код и, преодолев последнее препятствие, зашла внутрь.

В маленькой комнате, плотно заставленной предметами как ничего не значащими, так и теми, что имели высокую ценность и важность на рынке древностей и в культурно-исторических музеях мира, на видном месте в скромном стеклянном подсвечнике стояла короткая жёлтая восковая свеча, около двух сантиметров в диаметре, — семейный артефакт, уготованный «прошлым для грядущего».

Свечу ей подарила Тётя ровно перед тем, как они расстались: «В качестве ориентира на местности. Не перепутай — на местности, а не в глубинах потустороннего мира. Посмотрим, сможешь ли ты её возжечь».

А чего смотреть? Свечка не загоралась и при этом уменьшалась в размере. Кто-то нещадно жёг её в отсутствие хозяйки вот уже без малого десять лет? Нет, ведь встроенные камеры и многоэтапная система охраны подтверждали: в подвал кроме самой Войтос никто не заходит…

Вновь тяжко вздохнув, словно проклятый Тантал, девушка покрутила подаренное кольцо в руках и присовокупила к свече. А что, если подействует?

Открыв большой деревянный ящик с резной крышкой, похожей на кружево, (в нём обретались зажигалки и спички разных мастей), тайно надеясь на положительный эффект, сохраняя внешнее безразличие, как будто за ней кто-то следил, она зажгла большую спичку из туристического набора прошлого столетия и поднесла к огарку. Огонь, коснувшись фитиля, тут же погас. Затем в ход пошла вторая спичка, третья и так до двадцати — все попытки воспламенить фитиль ни к чему не привели. Опустевший коробок отлетел в дальний угол чулана: а ведь можно было бы выгодно сбыть его за приличную цену!

Конечно, свеча когда-нибудь непременно загорится, на белом свете существует огонь, уготованный сугубо для неё!

Но где его искать?

А если так и не найти?

В итоге, от свечки останется жирный след, крошка пепла, а от Сильвии — и мокрого места не останется?

Капризный кусок воска! Злобный и вредный. Как подопытные ростки, сопротивляющиеся прививкам!

Ну и что же делать с кольцом? Нет в нём никакого смысла. Клар — обычный старик, потерявший жену... А она ухватилась за предчувствие, выискивая в прозаичной аварии нечто особенное... Глупо...

И всё-таки, думала Войтос, с грохотом закрывая тяжёлую дверь комнаты-сейфа, выход найдётся. Даже туча, застрявшая над домом, но так и не пролившаяся дождём, когда-нибудь им станет: преодолев сопротивление воздуха, долетит до Фенона[3] и там разразится алмазным ливнем!

Стоп, хватит фантазировать. Без человеческих усилий чуда не произойдёт. А не попробовать ли надеть перстень на палец? Девушка вернулась обратно, и начала примерять кольцо на все пальцы подряд, опять и опять поднося горящие спички к свече. Ничего...

Кольцо тоже полетело в дальний угол чулана. Неудачница! Она уселась на пол и, прислонившись затылком к стене, заревела. Слезы застилали глаза, нос заложило — отлично, сейчас лицо распухнет и покраснеет! Ну и хорошо! И пускай!

Надо было собираться на работу, но хотелось сидеть тут и рыдать, пока весь подвал не затопит солёной водой. Ну и хорошо! И пусть! Пускай затопит! И свечу, и саму непутёвую хранительницу богатств, и вообще весь мир!..

— Надеюсь, кто-то уже начал готовиться к потопу и строит ковчег! — громко шмыгнув носом, воскликнула несчастная, сотрясая кулаками воздух, и принялась плакать пуще прежнего.

Сквозь поволоку слёз ей казалось: свеча горит; а она, излучая счастье и миллиард люменов позитива, стоит на вершине горы, усеянной нежными весенними цветами. Солнце слепит, но глаза без боли воспринимают яркий свет. Беспечный ветерок сталкивает её в пропасть, она летит всё выше и выше.

— Не обманули! — кричит летящая девушка, желая поделиться секретом с теми, кто остался внизу.

Но нет горы, нет цветов, и поделиться ей нечем и не с кем. И вот она уже балансирует на краю глубокого оврага, обнажённого и уязвимого. Исчезли и солнце, и луна; темно, холодно, горько, обидно, и ей хочется заснуть, чтобы проснуться в той машине среди заснеженных гор и отменить своё желание:

— Не хочу объяснений! Не хочу летать! Хочу пребывать в сладком неведении, не зная, кто я, и как это — терпеть, ждать и искать!

Девушка закусила губу и почувствовала солёный привкус крови. Солёное утро. Пожалуй, оно затянулось. Хватит.

Отыскав укатившийся перстень, она нацепила его на палец и вернулась наверх, утирая нос. Часы в столовой показывали начало восьмого, Раф и Филипп уже должны были ждать во дворе. На смартфоне, словно на отключённом ночном светофоре, мигал оранжевый огонёк, сообщающий о пропущенных вызовах и сообщениях, которые она оставила без внимания.

Вместо привычных утренних занятий барышня Войтос ополоснула лицо водой, выпила стакан воды, надела дежурное платье строгого покроя, закрытые туфли, собрала сумку, прихватив тюбик с детским фруктовым пюре, отключила сигнализацию, вышла и снова включила её.

Сразу за дверями начальницу, действительно, ожидал порядком взвинченный Пидлинг — они опаздывали на деловую встречу.

Но высокомерная начальница сделала вид, будто не заметила помощника, и прошествовала дальше, к машине, припаркованной немного поодаль. Мужчина отправился следом и деликатно поинтересовался:

— Могу я как-то помочь?

— Кому? — резко ответила заведующая: её настроение ещё вчера вошло в прочную и длительную фазу отвратительного и округовредительного.

— Не знаю. Пингвинам, затерянным во льдах? Бездомным в Манилье? — Раф попытался пошутить в стиле шефини, чтобы хоть как-то достучаться до неё, но у него не особо получилось.

— Увольняетесь?

— А можно?

— Разумеется!

Девушка приблизилась к машине и, попросив Филиппа выйти, села за руль.

Она ничего не могла поделать с приступом вредоносности, напавшим на неё при виде ни в чём не повинных подчинённых. Шофёр с невозмутимым видом исчез в воротах гаража, а телохранитель вынужденно посторонился, пропуская резко сорвавшийся с места автомобиль.

Оливер, наблюдавший за сценой издалека, подбежал к Пидлингу и, нервно сжимая и разжимая пальцы, шёпотом, будто их могла услышать только что отъехавшая хозяйка, спросил:

— В компании неприятности?

— Нет. А дома как дела?

— Дома нормально... Если только утренний гость...

— Что он ей сказал? — нахмурившись, встрепенулся Раф, особо не рассчитывая на откровенность: в силу неведомых причин здешний привратник его недолюбливал, вёл себя вроде бы и почтительно, но при этом не особо приветливо.

— Благодарил за спасение. Чего-то подарил, кажись... Говорил, заслужила...

— Отчего же она такая взъерошенная и недобрая?..

— Будильник в сторожке сломался, мы проспали, — виновато ответил сторож. — Госпожа сама ворота открывала, а собаки тут разгуливали... Голодные после ночи... Такая кутерьма сотворилась... Не представляю, что будет вечером, если это мы её рассердили?

— Да ничего не будет, разве её когда-нибудь заботили мелкие неурядицы?

Оливер почесал затылок и ответил:

— Никогда. Небесный человек наша госпожа... В цветах и дальних планетах затеряна. Носком туфельки облака раздвигает.

— Да она выдающийся учёный, деловой человек! — вспылил телохранитель. — В каких ещё планетах, ну что вы сочиняете, право слово!

— Ой-ой-ой! Выходит, причина недовольства иная. Серьёзнее.

Раф снова нахмурился:

— Она и вчера была сама не своя. Сначала её что-то расстроило, и только потом в переделку попала.

— Таки дед поддал жару? Слышал, случилась авария? Требует возмещения? Ему нанесли вред?

— Мы к его опьянению и падению никак не причастны. Наоборот, это его можно привлечь к ответственности, поэтому он ничего и не требует. Даже расписку нотариально заверенную накатал, что у него, де, всё прекрасно, а нам — спасибо за заботу.

— Это вы его отшлифовали? — восхищённо, но в то же время осуждающе, произнёс управитель.

— Не-а. Я, проснувшись, и лица умыть не успел, а у него уже дело было на мази. Впрочем, не важно... Пойду в гараж, возьму какую-нибудь машину, вы же позволите?

— Ах, чего это мы тут застыли, желеобразные! Езжайте скорее за ней, вдруг опять что-то на дороге случится? В таком состоянии отпустили? Идите, Филипп покажет. Только машина всего одна остаётся — моя. Но она, ласточка, летит по шоссе, как по небу!

И Пидлинг, встревоженный визитом Клара (зачем он приходил в поместье, что за подарок принёс?) и поведением Сильвии, взял Оливерский миникар и поехал вслед за боссом, бесшабашно лавируя на проезжей части, шумом клаксона разгоняя не только мешающие ему автомобили, но и законопослушных граждан-пешеходов, и ни в чём не повинных голубей и кошек, опрометчиво перебегающих дорогу в неположенных местах.

Однако беглянку он так и не догнал. Когда она вошла в кабинет, Раф только-только завернул к офисному зданию.

[1] В пер. с лат. clarus — «ясный, светлый». Стефан — в пер. с др.-гр. — «венок, венец».

[2] Блаже́нный (греч. μακάριος, лат. beatus, букв. счастливый). Означает — делать благим, хорошим. В широком смысле блаженный — всякий, кто наслаждается видением Бога и общается с Ним (блаженное ви́дение).

[3] Так в Древней Греции именовали Сатурн.

Глава 7. Почки набухли (вторник продолжается)

Отворите мне врата правды.

Псалом 117, стих 19

Утреннюю встречу пришлось отменить, и господину Пидлингу жуть как хотелось выказать недовольство шефине.

После обеда им предстояло провести презентацию новой разработки, но проделки госпожи Войтос могли поставить под угрозу срыва и это мероприятие. Помощник был зол. Очень зол. Возможно, впервые за те пять с лишним лет, что служил здесь.

Зайдя в приёмную и кивнув Марте, копошащейся у копировального аппарата, он постучался в кабинет. В ответ послышалось бесстрастное: «Да!»

Он вошёл. Сильвия восседала за столом, как восточная принцесса на троне, и громко щёлкала компьютерной мышкой. Красивое кольцо, изящно и эффектно возвышающееся над безымянным пальцем её правой руки, бросалось в глаза: даже имея немного тусклый вид, оно впечатлило помощника не меньше, чем впечатляет завзятого историка-путешественника многовековой полуразрушенный замок.

— Что происходит? — стараясь не выплёскивать эмоции, но всё же не сумев скрыть раздражения, спросил Раф.

— Скоро закончу. Последние штрихи. В двенадцать начинаем? — нежным голоском ответствовала девушка.

— Нет, в час, — озадаченный мужчина решительно был сбит с толку: опять резкая перемена настроения? Их корабль точно терпит крушение.

И тут его осенило. Неужели... Неужели артефакт активизировался?! Как он раньше не додумался? Так сильно распереживался за общее дело и душевное равновесие феи-ботанички, что отвлёкся и чуть не прохлопал самое важное — собственную жизнь!

Отдышавшись, чтобы успокоиться, он внутренне подтянулся, собрался и принял две установки: перестать противоречить госпоже и постоянно находиться поблизости. Он должен узнавать обо всём первым, иначе не сносить ему головы!..

— Красивый перстень! — осторожно заметил он, едва сдерживая ликование.

Сильвия вздрогнула: уже знает? Зачем она оставила кольцо на пальце, вот простофиля! Неужели Клар рассказал о нём Оливеру, а Оливер — Рафу? Или из вежливости интересуется?

— Ну да...

— Подарок?

— Угу… — надо поддерживать разговор как ни в чём не бывало! Говорить легко и непринуждённо, она ничего не скрывает! Старинный перстень? Подумаешь! Плёвое дело! — А что?

Желая расположить босса к себе, со льстивым и лукавым блеском в глазах Пидлинг ответил вопросом на вопрос:

— Ну это же кольцо! Интересно: оно обручальное?

Войтос закатила глаза:

— Перестаньте шутить, это просто кольцо!

— Не шучу я, серьёзно интересуюсь. Обычно вы сами покупаете драгоценности, а тут — подарили. Оно же ценное?

— Как обычно — дорогостоящая безделушка. Могу вам тоже какое-нибудь украшение подарить. За усердную службу.

— Ни в коем случае! Это прерогатива загадочных дам! — помощник вдруг перевоплотился в этакого досточтимого ямада-сэнсэя, переполненного жизненным опытом до самых краёв воображаемой психо-инстанции. На самом же деле внутри зудело — началось! Не зря она вчера обмолвилась о начале чего-то, что должно было начаться. Надо разведать как можно больше! И он спросил: — Так что? Прямо совсем-совсем обыкновенная безделушка?

— Ага… Скучно... Вы же знаете, меня этим не удивишь, — Войтос-сан небрежно пожала плечами.

— Ну да, ну да… — бессмысленное поддакивание прозвучало словно кваканье. — Но бывает же, что предмет имеет не материальную ценность, а символическую, верно?

— Эм-м… Любая вещица может стать символом, обозначающим нечто значительное, предсказывающим будущее. Материя выражает внутреннюю мысль. Или действие... Оставаясь при этом бездушным тельцом, хоть дорогостоящим, хоть копеечным. Но тем не менее, не всё так однозначно. Символ умом не понять, его можно только пережить, и это... Так, стоп… Куда меня понесло? Спасибо, конечно, за проявленный интерес, но давайте-ка работать, — Сильвия спохватилась: уж главе охраны точно не следует сообщать о поисках смысла в предсказаниях будущего! И на всякий случай добавила: — На самом деле, я, как и всегда, просто не могу спокойно пройти мимо занятных архаичных безделиц!

Раф ликовал, сложив все догадки и факты воедино: она шифруется! Дело сдвинулось с мёртвой точки, это видно невооружённым взглядом. Неужели кабале близится конец?!

— Значит, очередной раритет ради спортивного интереса? — напоследок рискнул уточнить он.

— Вроде того, — отмахнулась девушка.

«Плохая из тебя конспираторша!», — злорадно подумал мужчина. И сдержанно, сохраняя конспирацию со своей стороны, спросил:

— Я вам ещё нужен?

— У нас планёрка через... — шефиня бросила взгляд на наручные часы с крупным циферблатом, усеянным розовыми стразами: — ...через тринадцать минут. Тогда и увидимся. А пока попросите Марту составить список экспертов по оценке старинных металлических украшений. Расширенный список, я его давно не обновляла. От самых авторитетных до никому не известных новичков.

Брови Пидлинга поползли наверх, но он, стараясь не взвыть от натуги, остановил их и отстранённо вымолвил:

— У нас же есть свои, проверенные специалисты. Зачем вам новый список?

— Что за вопрос? Мне интересно мнение разных оценщиков, в том числе и новичков. Это обычная практика для антиквара.

— Список составим, прошу прощения. Однако не будет лишним перепроверить тех, кого вы выберете. Знаете же, сколько аферистов в этой сфере! — и телохранитель предупреждающе сдвинул брови к переносице.

Босс не удостоила его ответом — уж в вопросах торговли стариной она разбиралась получше некоторых! К тому же Пидлинг лишь изредка выполнял некоторые поручения, связанные с покупкой антиквариата, и то, по причине его личной инициативы и бесплатно, поэтому в рабочее время начальница старалась не отвлекаться на подобные задачи.

И Раф, поняв, что аудиенция окончена, ретировался, немного укоряя себя за проявленную несдержанность.

Преодолев приёмную в один прыжок, он зашёл в свой кабинет, плотно прикрыл дверь, достал из ящика стола мобильный телефон, включил его, набрал номер и, дождавшись «алло» на том конце, не здороваясь, произнёс:

— Почки набухли.

Ответа не требовалось, и он отключился, занявшись текущими рабочими делами, гадая о том, чем там занимается госпожа Войтос: неужели работой?

А Сильвия занималась почти тем же: корила себя за несдержанность. Зачем попросила Пидлинга о списке? Ведь можно было напрямую поручить задание Марте! Зря показала ему кольцо, да ещё и наговорила странных вещей.

— Фуф, — девушка шумно выдохнула, потёрла вспотевшие ладони и подумала: «Найду специалиста сама. А список пусть делают для отвода глаз!».

Отличная идея. Нервничать сейчас нельзя, надо расслабиться. Любой курбет выполняется на расслабоне — именно так сказал бы сейчас Барри Но́ум[1]. Барри Ноум… О! Точно! Барри? Барри! Ноум-младший! Да-да, отлично! Как же давно они не общались! Есть повод пересечься!.. Хотя... Втягивать бывшего приятеля в возможную авантюру? Нет, не годится, он, наверное, и так в них увяз… Вот Раф — более подходящая кандидатура, он мастер обходить опасные рифы... Только Раф — чужой человек, а Барри — свой.

Да и кого ещё просить, кроме бывшего друга? Знакомых профессионалов? Начнут строить догадки и делать ненужные выводы — почему заядлый антиквар ищет нового постороннего эксперта? Лишние вопросы, пересуды... Как же быть? Ведь и человек требуется надёжный, абы кому не доверишься...

Пожалуй, рациональнее пойти от обратного. И заменить «самого надёжного» на «незаинтересованного». Мало ли, что это за кольцо и куда оно выведет? Пидлинг, конечно, перестраховщик, но насчёт аферистов, разумеется, прав. Лучше поискать знакомых неудачников. Возможно, Барри сможет свести её с кем-то подходящим, большего от него и не потребуется. Он ведь «свой человек» в определённых маргинальных кругах, среди которых запросто найдутся и антикварные заведения, способные вполне достойно справиться с задачей экспертизы: подчас в нерентабельных мелких лавчонках ютятся настоящие перлы! Не только в виде раритетных вещей, но и в виде превосходных мастеров-знатоков, как правило, остро нуждающихся в деньгах. Безусловно, это тоже риск, но меньший, чем тот, когда заранее предупреждаешь лису о незапертом курятнике.

Выходит, кроме Барри ей и довериться-то некому, несмотря на то что он — беспечный разгильдяй, а их былая дружба — в прошлом… Но эта дружба — единственные тёплые искренние отношения, случившиеся в жизни мисс Войтос после разрыва с Тётей...

[1] Барри — соединение англо-амер. buddy, «приятель, дружок», и лат. слова ira «гнев». Ноум — собират. в пер. с европ. яз. — новый.

Глава 8. Отсроченные бонусы (порядок дней нарушается)

Ход истории может обещать

в дальнейшем не подъём, а падение,

и оптимист не может закрывать на это глаза.

И, тем не менее, он остаётся оптимистом.

Иван Ильин

Сильвия и Барри познакомились, когда им было немногим больше пятнадцати. Они проводили летние каникулы, подрабатывая санитарами в детском хосписе «Белый цветок»: мальчишка попал туда для исправления, а девочка в качестве практикантки, дабы получить несколько бонусов в портфолио лучшей ученицы элитной частной школы с биологическим уклоном.

Барри, длинноногий тощий парнишка нагловатого вида с карими глазами, копной нестриженных тёмно-русых волос и длинной чёлкой до подбородка, которую он то и дело с дерзким видом откидывал назад лёгким эффектным движением головы, числился в государственной школе, расположенной в отдалённом районе и предназначенной для отстающих и неблагополучных учеников, попросту говоря, — для шпаны и всякого сброда, как говаривал его дедушка, в одиночку воспитывающий двух Ноумов — старшего, Лукаса, и младшего — Барри.

Дед постоянно вытаскивал младшего внука из всяких передряг, и меры по перековке его характера и поведения стабильно чередовались с многочисленными проступками, их вызывающими: между преступлениями и наказаниями в жизни Барри почти не было промежутков.

Лукас был старше брата на пять лет и внешне они немного были похожи: цветом волос, тёмными глазами, узким носом и высокими скулами. В остальном они отличались: старший лохматости младшего предпочитал короткую модную стрижку и такую же, пусть и простую, но стильную одежду. В то лето он носил светлые брюки и белые рубашки, производя впечатление уверенного в себе, обеспеченного молодого человека: может, студента-отличника юридического факультета, а, может, владельца небольшой картинной галереи.

Он умел, что называется, при ограниченном бюджете выглядеть дорого, ухоженно и мужественно. Кроме того, ни наглости, ни дерзости, свойственных младшему братцу, в нём не замечалось, он всегда вёл себя спокойно, рассудительно и в меру заносчиво. Его внушительный презентабельный вид, включающий пронзительный и самоуверенный взгляд, вызывал почтение и благоговение даже у зловредных старух-соседок.

Когда-то, в детстве элегантно-благородному ныне Лукасу хулиганские замашки тоже не были чужды, однако желание учиться и тяга вырваться из «низов» в итоге привели к тому, что он успешно окончил школу, отлично — колледж и поступил в хороший университет. Барри же никуда вырываться не собирался, его всё устраивало.

Когда Сильвия приехала в хоспис, младший из Ноумов уже подвизался там около двух месяцев, и ему поручили провести для новенькой ознакомительную экскурсию. Девочке экскурсия понравилась, и бесшабашный паренёк, оказавшийся интересным собеседником и юмористом, — тоже. Она заметила, что за его сардоническими шутками и неуклюжими манерами скрыты симпатия и сочувствие ко всему, о чём он говорил.

В хосписе юного санитара знали все без исключения: и пациенты, и частые посетители, и сотрудники (от дворника до директора). Мальчишка признался новой знакомой, что для него здешние дежурства — как отдых в санатории. При том, что функции младших помощников включали в себя далеко не простые занятия: уборку помещений, кормление обездвиженных больных, прогулку с теми, кто прикован к инвалидному креслу, работу на кухне и даже помощь при смене подгузников. Для пятнадцатилетних подростков всё это являлось делами далеко не обыденными, но более сносными, чем, к примеру, раннее пробуждение.

Смена юных тружеников начиналась в 6.50 утра с пятиминутки, и Барри на неё систематически опаздывал, получая нагоняй и отрицательные баллы, негативно сказывающиеся на итогах процесса его перевоспитания (служба надзора могла назначить новое испытание, не справься он должным образом с порученными ему здесь трудами).

Девочка, узнав о санкциях, пожалела аутсайдера и взялась его прикрывать. То просила отмечать соню на КПП, если дежурили покладистые вахтёры; то беззастенчиво врала, что дала ему какое-нибудь задание, не терпящее отлагательств.

Вскоре признательный Барри оценил её старания и, настигнутый совестью и уважением к смелой девчонке, перестал опаздывать.

Таким образом, днём парочка вкалывала не на шутку, а каждый десятый день отправлялась на заслуженный отдых. Выходные обоих совпадали благодаря ходатайству Лукаса, приметившего, что общение с новой знакомой идёт младшему на пользу и меняет его к лучшему.

Старший брат, у которого тоже начались каникулы (он тогда учился то ли на историческом, то ли на этнографическом факультете), присоединился к совместным прожектам новоиспечённых друзей и даже помогал им с подопечными. Вечерами все трое шли болтать и купаться на пруд, располагавшийся там же, на территории врачебницы.

Берег к этому времени, как правило, пустел, приятелям никто не мешал, им было весело и легко вместе, мир тем летом заиграл для каждого из них новыми удивительными красками.

…Для Лукаса, разрывающегося между семейным долгом и завышенными амбициями, беззаботные посиделки были глотком свежего воздуха и возможностью отвлечься от мрачных дум, связанных с разгильдяйством братишки и его жизненными перспективами.

…Барри ещё зимой был отстранён от уроков за прогулы, а потом попался на магазинной краже. Дед охрип, растолковывая внуку различия между правдой и неправдой, приводя в пример старшего брата, вставшего на добропорядочный путь. Но утверждения дедушки для подростка оставались пустым звуком, а пример вознёсшегося Лу произвёл обратный эффект: он начал его презирать, считая выскочкой и изменником.

…Сильвия полгода назад рассорилась с Тётей, потребовав отказа от опекунства. Племянница устроила единственному члену своей семьи настоящее испытание на выносливость: угрожала ювенальной юстицией, если её не переведут в частную школу; убегала из дома, ставила ультиматумы: или Тётушка подчинится, или Сильвия уйдёт навсегда в никуда.

Тётя уступила. Девочка праздновала победу: пусть родственница в одиночку абстрагируется от смерти её родителей, называя их раннюю кончину «необходимостью естества, полустанком между состоянием потерянного себя и полноценным бытием». Даже если это и так, разве лишить отца и матери жизни, когда их единственный ребёнок только-только поверил в чудеса — разумно? Оправданно? Животворяще? Ладно, допустим, можно проглотить и такое, пережить! Однако сердце бунтовало. Возможно, до поры, до времени, но в это затянувшееся мгновение боли, огорчения и разочарования, она не могла себя перебороть.

Поэтому юная Войтос и уехала.

Позже она погрузится в учёбу, экстерном окончит школу, так же и университет, тем самым доказав всем, что может выживать и без посторонней помощи, собственным усердием и неординарными талантами...

Но пока всё это было впереди.

Нынешним же летом мировосприятие и Барри, и Сильвии изменилось, как цветные карандаши меняют книжку-раскраску. Молодые люди, страдающие каждый от своего типа монохромии, открыли для себя массу ярких оттенков, но теперь уже из спектра цветов радуги и света, а не из собственных мучительных переживаний: бросить вызов Тёте оказалось легче, чем в одиночку справляться с нахлынувшими после разрыва трудностями и тоской. Уступить деду, дав обещание починиться и подчиниться, связывало Барри по рукам и ногам... Но, работая в «Белом цветке», на пару они оба смогли преодолеть и хандру, и многое другое, намеренно или случайно встававшее поперёк дороги или «поперёк горла», как любил говаривать Ноум-младший. Они рассчитывали и дальше брать высокие планки. Короткие каникулы, проведённые рядом с особенными детьми, теми, кто бесстрашно смотрел в глаза самой смерти, главной загадке человечества, сплотили их и прибавили уверенности в себе.

Санитарская практика пролетела незаметно. Наступил последний день, когда троица приятелей смогла собраться вместе на уже полюбившемся им вечернем пляже. Усевшись на родных деревянных мостках плечом к плечу, опустив ноги в воду, они хотели как можно на дольше сохранить и запомнить тепло безоговорочного дружеского единения, возникшего тогда между ними.

Солнце медленно двигалось к горизонту, пляж обезлюдел, пруд замер (даже утки куда-то уплыли), и вокруг воцарилась мистическая тишина.

Барри расположился посередине — между Сильвией и братом — и яростно резался в «Битву галактик» на новеньком планшете подруги. Он взялся ей помочь, потому что та застряла на одном из сложных уровней.

— А-а! — Барри с отчаянным воплем проигравшего откинулся на дощатый настил, громко стукнувшись затылком. — Минуты закончились. Бредовый уровень! Все эти игрушки — развод на бабки! Заплати три монеты, которые стоят сто монет — и игра продолжится!

Ноум-старший предложил перевести часы на гаджете вперёд — игра пойдёт дальше. А потом вернуть время назад, и — никаких вам последствий.

Опытный в подобных махинациях младший поднялся и возразил:

— Не, потом бонусы не соберёшь, они тоже станут отсроченными.

Сильвия, ничегошеньки не поняв, вздохнула и воздела руки вверх. Закрыла глаза и стала что-то рисовать пальцами в воздухе — словно изобретала новые знаки жестового языка.

— Это было бы чудесно, — тягуче-приторно молвила она, — перевести время взаправду. Я бы перевела назад, на июнь. И сдохните, бонусы! Обошлась бы без них.

— Чего? — Барри насторожился. — Мне вовсе неохота откатывать назад время своей епитимьи и заново начинать пахать в этом безотрадном месте!

— Безотрадном? Да тебе ж тут нравится! — возразила девочка, широко распахнув огромные глазища.

Это был один из тех секретов, что однажды наедине раскрыл ей Барри. Испугавшись того, что ненамеренно передала признание друга его старшему брату, она зажмурилась.

— Да ладно! Мне здесь нравится по причине будущей свободы и из-за вас. Не будь вас — сбежал бы давно! Признаю́сь, мне не слабо!

В эту знаменательную последнюю встречу, некий рубикон, Ноум-младший, чувствуя небывалый подъем и прилив ментальных сил, был готов откровенничать до бесконечности. Поэтому он легко признал и то, что их отношения с братом почти наладились, терпеть зарвавшегося школяра стало легче; не то, что раньше, когда старший вторил деду, допекая младшего нравоучениями и подзатыльниками за школьные прогулы, сворованные сигареты или подбитый глаз.

— Только видя смерть, начинаешь ценить жизнь. Эти люди... — подруга, тоже находящаяся в возвышенном расположении духа, не смогла закончить фразу: перехватило дыхание — слёзы спутали траекторию и проложили русло не наружу, как положено, а внутрь, через горло прямо к сердцу.

Лукас по-братски похлопал её по плечу:

— Мы поняли, можешь не продолжать.

Барри брезгливо покосился на Войтос, изобразил рвотный позыв и опять улёгся на понтон.

Ноум-старший укоризненно хмыкнул и спросил у девочки:

— Так зачем ты хотела бы повернуть время вспять, Ви?

— Чтобы остановить это лето. Оно самое счастливое в моей жизни, — она снова замахала руками — может, изображала пролетающего над озером журавля? — и, потеряв равновесие, чуть не свалилась в воду.

Лукас успел её подхватить и сказал, подмигнув:

— Когда-нибудь такое лето настанет снова. Если, конечно, как любит повторять наш дед, его не затмит нечто иное, волшебнее, и более счастливое.

Сильвия, недоверчиво подняв брови, спросила со скепсисом в голосе:

— Ты напичкан историями, в развязке которых каждый из нас оказывается чудодеем? Тоже общался с горцами-небожителями?

— Почему — с небожителями? То были вполне себе земные обитатели...

— И они обещали тебе вечное счастье?

— Обещали? Нет, рассказывали о своём. Приводили в пример, делились опытом, так сказать.

— Делились опытом? Ты, часом, не про Минори Ке́нта[1] вещаешь? — Барри не выдержал и снова присоединился к беседе.

— Что за Минори? — Лука́ впервые услышал это имя.

— Она умерла в июле, — младший брат вызывающе смотрел на старшего.

Девочка постаралась смягчить резкость приятеля и пояснила тихим голосом:

— Здешняя жительница. Ей было одиннадцать.

Ноум-младший не унимался и продолжил дерзить:

— Она сводила всех с ума до самой последней минуты, пока могла. Не принимала обезболивающее. Хотела быть в сознании, опасалась оказаться на той стороне под кайфом и ляпнуть что-нибудь не то.

— Барри, хватит! Твоя желчность не уместна, — чёрствость друга расстраивала Ви.

— Ты же со мной согласна, признайся.

— В этом не согласна! — ей было неловко перед Минори. Всё-таки малышки рядом нет, и постоять за себя она не может!

— Ага, конечно, знаю я тебя, Войтос. Прикрываешься манерами, когда удобно!

— Да о чём ты толкуешь? — не выдержал Лукас, тоже вступившись в защиту незнакомой ему Минори. — Хочешь сказать, что манеры — признак какого-то уродства?

— Они прикрывают враньё! Ми твердила о вечном счастье, при этом умирала от рака в одиннадцатилетнем возрасте! Меня бесит несоответствие. Отвалите от меня со своей моралью!

Мальчишка поднялся и, отойдя к шатким перилам пирса, повис на них, балансируя всем телом. Ему вдруг расхотелось спорить. Зачем? Все трое потеряли родителей в детстве, и есть ли смысл мериться глубиной страданий друг с другом? Дикость.

Лу и девочка смущённо переглянулись. Кажется, они испортили Барри настроение. Но всё не так! Они не намеревались что-то доказывать!

Однако слова подруги, действительно, взволновали паренька. Он знал — завтра их жизнь кардинально изменится, но намеренно не акцентировал внимания на том, что лето кончится, и они расстанутся. Брат уедет, преумная Рапунцель будет занята учёбой в закрытой школе — оттуда даже на большие праздники не выбраться. А ему придётся торчать в интернате для нищебродов, лицезреть брюзгу деда и помогать в лавке. Вот зачем Виви затеяла эту тоскливую байду? И без неё понятно, что обстоятельства, независимо от намерений, могут сделать мечты неосуществимыми, но зачем портить впечатление от последнего совместного вечера?!

И всё же им удалось помириться и тепло попрощаться, наделив друг друга клятвенными заверениями «помнить вечно», встречаться как можно чаще, считать себя одной семьёй. И, раздав сполна обещаний, каждый пошёл своей дорогой.

Поначалу друзья созванивались и переписывались настоящими бумажными письмами, наполненными искренностью и романтикой, но вскоре связь между ними оборвалась.

Лукасу предстояло ещё несколько лет учиться в другом городе, а в дальнейшем он и вовсе исчез: перестал отвечать на письма, его сотовый был недоступен. Только деду удавалось связываться с ним, и узнавать, что тот в порядке, продолжает обучение, разъезжает по всему свету и пишет научные работы (то ли на исторические, то ли на этнографические темы).

Сильвия через два года после «Белого цветка» поступила на биофак главного национального вуза (её взяли сразу на второй курс). А Барри, с горем пополам получив обязательное среднее образование, угодил в колонию для несовершеннолетних за кражу.

Вскоре он освободился, потом снова попал в тюрьму, и снова вышел. В итоге объявился перед Ви, когда та заканчивала университет и проходила практику в своей компании.

Ноум-младший устроился на постоянную подсобную работу и выглядел неплохо: повзрослел, возмужал, коротко постригся; взгляд его потерял нахальную самоуверенность, став презрительно-недовольным. Их отношения не могли стать прежними, но худо-бедно возобновились. Молодой человек иногда писал подруге в мессенджере, звонил ей несколько раз. Если у девушки выдавалась свободная минутка, — правда, это случалось крайне редко, — они вместе ходили пить кофе, а иногда и пиво, вспоминая былые времена коротких, но крепких товарищеских отношений.

Немногим позже, когда Войтос заканчивала аспирантуру и уже работала в лаборатории, Барри снова как-то написал ей. Сообщений было несколько, и их смысл сводился к тому, что он очень устал и хотел бы сдохнуть или, на худой конец, уехать — повидать иной мир, отвлечься от «этой скотской жизни».

Забеспокоившись, Сильвия позвонила ему. Приятель был пьян и отвечал невпопад. Так продолжалось несколько дней. И тогда, поняв, что у друга вот-вот случится срыв или нечто похуже, она отложила свои важные дела, нашла его и заставила привести себя в порядок.

Забрала паспорт, оформила документы и притащила в аэропорт — гладко побритого, причёсанного, приодетого в новые джоггеры с накладными карманами, льняную рубашку для путешествий в тёплые края и удобные ботинки для горной местности. Их путь лежал далеко на восток к водопаду Банджок[2].

Там путешественники двое суток гоняли на мотоциклах, наслаждались экзотическими видами, с рюкзаками за спиной исследовали таинственные глубокие ущелья и каменный лес. Увлекательная поездка оказала на обоих весьма благотворное влияние.

Ощущения Ноума, конечно, слегка подпортились материальной стороной вопроса — расходы оплачивала подруга. Но она уверила его, и это было правдой, что без его общества ни водопад, ни камни не произвели бы на неё ровным счётом никакого впечатления. Да в одиночку она сюда и не выбралась бы во веки вечные! Дарить подарки гораздо приятнее, чем их получать — сказала тогда барышня Войтос. Впрочем, парня это мало утешило, и он остался в очередном долгу перед «палочкой-выручалочкой», дав себе зарок, что в будущем вернёт ей всё сполна.

Однако предлога для сатисфакции никак не представлялось, юноша потерял постоянную работу, его это тяготило, и связь их вновь сошла на нет. Ви погрузилась с головой в работу и антикварную охоту, подсознательно загораживаясь от окружающих выдуманными причинами, как примат от врагов огромными листьями рафии; а Барри, по привычке, привязался к бутылке пива и периодической халтурке, надувшись на весь мир.

[1] В пер. с яп. — здоровая и смелая.

[2] Прототип — водопад Дэтянь, известный во Вьетнаме как Банзёк, — это два 30-метровых водопада на границе Китая и Вьетнама.

Глава 9. Паук мёртв (порядок дней уже не важен)

Добро остаётся добром

до тех пор, пока оно бескорыстно.

Клайв Стейплз Льюис

Когда же они списывались в последний раз? Год назад? Девушка не могла припомнить. Она почти никогда не писала и не звонила Барри первой, и в итоге друг мог решить, будто его намеренно держат на расстоянии.

Может, он снова угодил в тюрьму? Так или иначе, они давно не общались... Придётся задвинуть смущенногордие в дальний угол и, если понадобится, упрашивать приятеля о снисхождении.

Не с первой попытки, но она всё же отправила ему короткое сообщение, приглашая на разговор. Оставив смартфон в кабинете, девушка отправилась на рабочее мероприятие, надеясь, что номер друга не изменился и по возвращении её будет ждать положительный ответ.

Так и вышло. Когда она вернулась, на экране висело сообщение: «Привет. Готов встретиться хоть сегодня». Сердце заколотилось, разливаясь горячей волной ударов по всему телу: да!

Не стесняясь присутствия Марты, Войтос издала победный вопль, вспугнувший не только секретаршу, но и голубей на подоконнике, и пыль в углах кабинета.

Не мешкая, Ви назначила встречу: в семь вечера в маленьком ресторанчике в отдалённом районе города. Там не встретишь знакомых, им обоим будет комфортно.

Всё складывалось почти идеально. Она мурлыкала себе под нос, запутавшись в том, чему именно радуется: то ли встрече с родной душой, то ли возможности найти подходящего эксперта.

Вечером она переоделась в одежду попроще и приехала в кафе, опоздав на пару минут, однако Ноума-младшего ещё не было. Ви заняла дальний угловой столик и принялась изучать скудное меню. В зале, увешенном новогодними светящимися гирляндами, которые, судя по всему, моргали здесь круглый год, было сумрачно и душновато.

Приятель всё не появлялся, и от бездейственного ожидания она разнервничалась. Чтобы успокоиться, рискнула заказать кофе латте. Напиток принесли через пять минут, и он оказался вкусным и горячим, точь-в-точь таким, как она любила. Сильвия оживилась: её теория насчёт сокровищ, ютящихся в нерентабельных мелких заведениях, подтверждалась здешним примером. Истинных профессионалов можно найти и в захудалых местах! Роскошь и вычурность ещё не признак высокого качества и душевной глубины. И если кто-то незначительный подходит к своему делу ответственно и со вниманием, разве это не заслуживает признания и похвалы?

Подозвав официанта, она, напустив на себя важности, с видом завзятого дегустатора и бывалого знатока отметила превосходное качество напитка и попросила к нему плитку шоколада. Настроение приподнялось, несмотря на то что друг опаздывал уже на полчаса.

Шоколад был съеден. Девушка мелкими глотками с долгими паузами пила воду — так время шло быстрее. Часы показывали без десяти восемь. Телефон Ноума-младшего не отвечал. Она злилась — всё-таки ненадёжный он человек! И вообще испортил романтику…

Восемь десять. Пора начать беспокоиться по-серьёзному. Не связано ли опоздание с ней? Не навлекла ли она на него беду? Что если стоимость и значение кольца намного выше, чем она предположила, и об этом кому-то известно? Господин Клар — незнакомец со странностями, и неизвестно, чего от него можно ожидать.

Страх гипертрофировался, и она уже вообразила, что её телефон прослушивается, за ней и Барри следят, намереваясь кольцо похитить, а их утопить на дне океана с подвешенными на шею мельничными жерновами.

Постукивая длинными изящными ноготками по столу в темпе престиссимо, Виви попросила ещё стакан воды. Зазвонил телефон. Вздрогнув, она схватилась за трубку. Раф. Сбросив звонок, каким-то необъяснимым образом пережила следующие десять минут и собралась отправляться в полицию или, как минимум, на самостоятельные поиски Ноума — только где искать? Она понятия не имела о его местожительстве или местонахождении. Но, кажется, отследить человека можно и по выключенному мобильнику — так делает Пидлинг, заботясь о её безопасности.

Значит, всё-таки придётся обращаться в полицию? Да вряд ли там послушают... А к Рафу? Нет, нет и нет, помощник примется задавать вопросы, разнюхивать... Исключено. Погружённая в тревожные мысли, она не заметила, как кто-то подошёл к столу и шумно плюхнулся на стул рядом с ней.

— Привет, — глухо произнёс человек.

Первой реакцией было возмущение: какая наглость, кто посмел потревожить... Но этим кем-то оказался долгожданный френдбой, и второй реакцией стала паника:

— Что с тобой?! — не поздоровавшись, завопила она, с трудом узнав человека напротив. Его неизменная привлекательность, которую и в худшие времена не портили неухоженность и непричёсанность, сменилась жутким видом: окровавленным лицом, огромной ссадиной на щеке и одутловатыми, в синяках, глазами.

— Ничего страшного, поцарапался, когда падал с лестницы. Давно не виделись, Виви. Извини, что не соблюл — или как это правильно сказать? — этикет, опоздал и пришёл страшный и грязный как свинья. У тебя какое-то дело? — говоря всё это, Барри не смог удержаться и поморщился от боли, схватившись за бок.

— Какое дело?! — возмутилась Ви. — Ты покалечен, мы едем в травмпункт. Остальное подождёт.

Она поднялась из-за стола и, подозвав официанта, попросила счёт.

Ноум, не теряя достоинства и удерживая царственную осанку, не пошевелился.

— Мы не в хосписе, ты не санитар. Нам уже не пятнадцать. Вернись на землю и перестань паниковать! Я в норме, — жёстко отчеканил он, тяжело моргнув воспалёнными слезящимися ресницами. У девушки дрогнуло сердце, колени подогнулись: красивые тёмные глаза приятеля превратились в две гнилые уродливые картофелины!

— Тогда сделай мне одолжение, — недолго думая, она опустилась перед ним на колени. — Поедем куда-нибудь и полечим раны? А? Ты бы оставил меня в таком состоянии, зная, что не позабочусь о себе сама? Не обратил внимания и стал бы говорить о делах? Признайся?

Войтос хитро улыбалась: слово «признайся» они использовали в той самой игре «Слабо?», подстрекая друг друга на откровенные признания, от которых нельзя было уклониться, иначе проиграешь, признав свою слабость.

Барри с насмешкой и укором смотрел на неё сверху вниз:

— Ты манипулятор.

— Не манипулятор, а дипломат. Манипулятор преследует свои цели.

— А дипломат — чьи? Не смеши, не могу смеяться, больно же... — молодой человек смешно скривился, усердно выражая порицание.

Принесли счёт, и Ви оплатила его, махнув ладонью перед сканером.

Ноум-младший поднялся:

— Нет, ты всё-таки манипулятор. Вставай! — он протянул ей руку. — Хотя… Побудь там ещё немного? Уж больно уморительно наблюдать за тобой, сидящей в брендовой юбке на замурзанном жиром полу!

Девушка, ухватившись за его руку, поднялась, широко улыбаясь:

— Сам ты манипулятор! Впрочем, я рада, что шутишь! И рада тебя видеть!

Она хотела было обнять его, но учитывая разницу в росте — его сто девяносто против её ста шестидесяти — могла задеть как раз то место на торсе, за которое он постоянно хватался, страдая от боли. Пришлось отстраниться:

— Вот я бестолковая, ещё и руку тебе потянула. Срочно едем.

— Куда?

— Куда угодно, где тебя смогут осмотреть!

— Не-не-не! Можешь отвезти меня домой. Я живу в доках на Восемнадцатой улице. В фешенебельных апартаментах. По дороге поболтаем.

— Почему?! Давай, хотя бы в частный травмпункт?!

— Или едем ко мне, или ухожу. Выбирай, дорогая.

— Ладно, зануда. Поехали, отвезу тебя домой. Позволь хотя бы в аптеку заехать?

— Нет. У меня дома есть всё необходимое.

— Да-да, всё необходимое, — сварливо пробурчала она. — Немытый стакан, бутылка пива и три корочки хлеба.

Барри, ничего не ответив, засмеялся, радуясь тому, что подруга снова рядом, и им весело, как раньше.

Они вышли на улицу и увидели, что яркий сталактитообразный Bernadini, красующийся прямо у входа в кафе, привлекает излишнее внимание прохожих. Люди, оглядывались на авто, а кто-то даже остановился сфотографироваться рядом с крутой тачкой.

— Какая вульгарность! — Ноум присвистнул, подойдя к спорт-кару. — Ты не переборщила, заявившись сюда на этом агрессивном космолёте?

— Не было другого. Спешила улизнуть, соблюдая конфиденциальность.

— Да уж, конфиденциальность — дальше некуда! Броская фильдеперсовая колымага за баснословные бабки в районе, где самый богатый житель в месяц получает столько же, сколько стоит половина твоей юбки!

Сильвия надулась:

— Бывает, что нахождение на виду скрывает лучше, чем игра в прятки. Да и юбка не такая уж дорогая, не утрируй!

— Батюшки мои, что ж такое у тебя приключилось? Позвонила сама — впервые за... Да какой там — за! Впервые в жизни!

Губы девушки вытянулись в жёсткую линию. Что ответить? Упрёк справедлив. Ни разу не проявила инициативы. Это было её просчётом, она виновата, дружеские отношения предполагают взаимность, отзывчивость и постоянную заинтересованность друг в друге, а не только — «когда прижмёт». Пафосный энтузиазм так и повалил из неё — она была готова стучать себя в грудь, пообещать исправиться, глядя прямо в глаза Ноума-младшего. Но пришлось промолчать — из-за опаски быть осмеянной.

— Отвезу тебя, садись, — смущенная, она распахнула дверцу, и когда друг, наконец, расположился на сиденье, безуспешно сдерживая стоны, захлопнула её.

Села за руль, помогла пристегнуться Барри, пристегнулась сама и уже перед тем, как отъехать, проверила телефон и обнаружила пропущенные вызовы от Марты, Рафа, Филиппа и Оливера. Отключив связь, не стала никому перезванивать. Она начальник над ними или они над ней?! Пусть хоть пожар случился или вулкан извергается, всё равно! Обойдутся без неё, вызовут спасателей. Не должна же она каждый раз, когда хочет побыть в одиночестве, перед всеми отчитываться?!

— Не будешь никому перезванивать? — кивком головы молодой человек указал на мобильник, приноравливаясь к ремню, больно давящему на ноющее от ушибов тело.

— Не буду. Привыкли, что я в поле зрения, но вчера кое-что натворила, вот и названивают — испугались. Будто кто-то нажал на кнопку запуска ядерной боеголовки, а чемоданчик с кнопкой отключения у меня.

— А он у тебя?

— Разумеется, под твоим сиденьем, и как ты догадался? Но ещё немного хочу их помурыжить, поставила на авиа-режим. Ладно! Куда ехать, штурман?

— Сначала до конечной товарной пристани, а там покажу. И давай, рассказывай уже! Какие новости?

Виви помялась — удобно ли беспокоить раненого? Не столь срочная просьба, в общем-то... И она вздохнула так горько и тяжело, что даже вышколенный гвардеец, стоящий на карауле у главной резиденции древних монархов, не остался бы равнодушным и прослезился.

Но Барри лишь ухмыльнулся, разглядывая подругу:

— Ну чего скисла? Меня тоже вздумала помурыжить? Или расскажешь-таки, почему позвала?

— Как-то неудобно... — пробубнила она, заводя двигатель и выезжая на дорогу. — Думаю, потом или...

— Эй! Я цел! Завтра буду как новенький! Чего это ты распереживалась? Где твой задор? Настойчивость и максимализм?

— Брось! Когда я такой была?

— Когда сталкивала меня с моста в вонючий пруд и защищала Минори! Когда принуждала прыгать с трамплина на водопаде! А, помнишь, заставляла доедать чечевичное пюре, оно, мол, дюже полезно для настоящих мужиков? Брр... До сих пор ненавижу чечевицу!

— С моста?! Это был крошечный понтон! И трамплин пару метров в высоту! А чечевичное пюре на самом деле полезно! Не раздувай из мухи слона! — посмеиваясь, возмутилась девушка.

— Рад, что тебе весело. А то уж испугался, думал, погрязнем навечно в трагизме моей распухшей морд... физиономии! Ладно, колись, наконец, сколько ещё упрашивать.

— Немного пугает народная поговорка «Беда не приходит одна». Вот и не уверена... — Войтос колебалась: сначала идея позвать Барри показалась ей сверхудачной. Но теперь не хотелось навлекать дополнительные затруднения на этого мастака попадаться и попадать в неприятности!

— Да говори же! Я ведь не кинусь прямо сейчас бежать куда-то очертя голову, оставляя позади себя кровавые следы! Просто расскажи, что случилось.

— Ничего не случилось. Мне нужен независимый оценщик, ювелир-антиквар. Честный и опытный. Чтобы не надул, чтобы не задавал лишних вопросов... Ну ты понимаешь...

Молодой человек присвистнул от удивления:

— Ты занялась нелегальщиной?

— Нет, конечно, что за ерунда!

— Разве у тебя мало знакомых? Ты же в сфере антиквариата свой человек? Профи! Или что-то изменилось?

— Нужен человек не из моего окружения. И я не профи, не преувеличивай. Полагаюсь на авторитетных экспертов, итогового решения в крупных сделках самостоятельно не принимаю.

— Фу, опять эта пошлость, что за набор слов? Для капустника? И зачем тебе «левый» оценщик? Они ведь в большинстве самоучки, а самые лучшие и без того — твои, будет трудно найти кого-то ещё, столь же прошаренного. Если только на другом конце света?..

— Понимаешь... Нужно проверить очень древнее ювелирное украшение, но так, чтобы оно не засветилось в кругах, близких мне. Возможно, оно связано с одним делом, о котором я пока не могу распространяться… — Виви сделала страшные глаза, на миг повернувшись к приятелю, и зловещим шёпотом добавила: — Слишком древнее, нам и не снилось.

— Так вот оно что. Тебе нужна не материальная оценка, а историческая?

Барри скосил глаза, изучая подругу: она вела машину по спокойной однополосной дороге с низкой интенсивностью движения, но выражение лица у девушки было такое, будто она занималась разминированием местности.

— Почему нервничаешь? — спросил он.

— Досаждаю раненому человеку глупыми разговорами, как тут не нервничать? Веду машину по незнакомой улице, кажется, пропустила какой-то знак. Надеюсь, то был не знак одностороннего движения и не «кирпич».

— Не было там никакого знака, расслабься. И скажи, почему ты решила обратиться ко мне?

— Эх... Стала пересчитывать на пальцах своих доверительных друзей, оказалось, что кроме дорогого младшего Ноума у меня никого нет.

— Серьёзно? Круто. А я подумал, ты узнала, и потому позвала меня.

— О чём узнала?

— О том, что старикан умер.

— Какой старикан?

Он говорит о господине Кларе?! Нет-нет, это невозможно, когда он успел умереть?!

— Мой дед умер недавно, и оставил нам с братом антикварную лавку. Теперь она в нашем распоряжении. Лука — профессор археологии и большой любитель древних тайн, загадок и символов. Он дока во всяких архаических прибамбасах. Думаю, легко даст тебе ответ и сделает оценку. Ну-у… Или подскажет, к кому обратиться.

Сильвия, почувствовав слабость в ногах, нажала на тормоз и припарковалась у обочины, чиркнув по ней шиной:

— Лука? Вернулся? Он дока в архаизмах? У вас антикварная лавка?! Ничего не пойму.

— Почему удивляешься, словно впервые слышишь?

— Да-а-а... Никогда не задавалась вопросом, чем ваш дедушка занимается! Не знала, что он — антиквар. А Лукас — археолог. Думала, твой брат историю где-то преподаёт или вроде того. Может, детей в неблагополучных странах просвещает. Он носил белые рубашки, был книжным червём, всё зубрил и зубрил, чтобы стать знаменитым учёным, полезным для общества. Я воспринимала его как недосягаемое светило. И он пропал тогда, а ты ничего не рассказывал….

— Он и стал знаменитым учёным, и даже фильмы научные снимает о своих находках. Широко известные в узких кругах, — Барри хохотнул. — Вру, конечно. По чесноку, он реально популярный чел. Вскрыл не один культурный слой — или как там оно называется? Но насчёт пользы — сомневаюсь, скорее, Лу — эгоистичный козё... Сорри! Эгоистичный примат. Но это — так... Лирическое отступление. Не бери во внимание.

— Так вот почему он не появлялся дома? Был занят экспедициями... — задумчиво протянула Войтос.

— Да, «...был занят чужими историями, наплевав на свою», — цитируя нашего старика. В общем, братик бултыхается в соседнем с тобой болоте. Я сам об этом узнал пару лет назад, случайно увидел в новостях. И был уверен, что ты в курсе! Неужели на его фотку нигде не натыкалась?

— Не-а… Археологией интересуюсь постольку поскольку. С Лу никогда не приходилось сталкиваться, а телеку предпочитаю микроскопы… — по-прежнему рассеянно отозвалась подруга.

— Да уж... Кстати, мы долго собираемся тут стоять?

Виви, спохватившись, запустила мотор и тронулась с места, аккуратно переключив скорость, стараясь не разгоняться.

— Надо же, какие дела… — посетовала она. — Впервые слышу о таком, ей-ей! А почему он вернулся? Соскучился по родным пенатам?

— Говорю же, дедушка умер. Великий археолог приехал после оглашения завещания. Дед оставил нам магазинчик, он же наш дом, и хотел, чтобы мы его содержали, продолжали потомственную миссию. Словом, старческий мараз… каприз. Сегодня повздорили с братцем. Хочу продать лавку, а он настаивает на завещании — нам, дескать, не велено продавать. Она имеет особое назначение, большое значение и всё такое прочее. Одним словом — шняга. Или внезапно проснувшаяся совесть наглеца-профессоришки. Или того хуже — его хитроумный план: бросить лавку на меня, а самому снова умотать!

— Так это Лу тебя избил?! — из всего услышанного Войтос восприняла лишь одно сообщение — о том, что братья поссорились.

— В смысле? А, нет! С ним так... Подурачились. Я психанул, ушёл. Был дико зол, нарвался на уличную шпану, они меня отмутузили, а я их. Выпустил пар, но из-за этого опоздал к тебе на встречу, прости, — Барри потупил взор, искренне сожалея.

Сильвия ещё больше сбавила скорость: дорога вдруг покрылась ухабами, руль стал огромным и мохнатым, как плюшевый медведь, скорость шума внешнего мира замедлилась и наполнилась басами, а затем звуки напрочь исчезли, и уши заложило. Всё вокруг искривилось, и уже не она вела автомобиль, а автомобиль вёл её.

Из ступора её вывели гудки машин и окрик Барри:

— Войтос! Очнись! Ты чего?!

Он схватился за руль и вывернул его направо — туда, куда указывала зелёная стрелка на светофоре, иначе они проехали бы прямо — на красный свет. Девушка потрясла головой и, пробормотав извинения, повела ровнее.

— На следующем перекрёстке можно развернуться и под мост, — взволнованно пояснил Ноум. — Мне сесть за руль?

— Нет, всё в порядке, — отозвалась подруга и ободряюще улыбнулась, успокаивая саму себя.

Ещё одна неслучайная случайность? Кольцо старика Стефана вдруг повернуло время вспять и соединило их троих... Это призыв к действию? Или следует ожидать чего-то более конкретного? А, быть может, их встреча и есть конечный результат?

Стало душно. Ви опустила стекло и съехала под мост, подставив лицо ветерку. Движение воздуха с давнего, почти позабытого больничного пляжа, наполненное весельем и умиротворением, нежно и больно коснулось настоящего. Запах цветущей воды запутался в волосах, взметнувшихся от ветра. Тогда этот запах казался неприятным, сейчас же хотелось вбирать его в себя снова и снова.

— И что же теперь? — её голос прозвучал эхом, прорвавшимся из нахлынувших воспоминаний.

— Езжай к брату в лавку. Переулок Авентинский[1], сорок семь дробь два. Он — мастер своего дела и поможет тебе.

— Прямо вот так — с наскока? Ты мог бы ему позвонить?

— У меня нет его номера, извини, а стационарный дома отключён. Так, здесь поворачивай направо и в тупик. Там я обитаю.

— Какое подозрительное место!

— Поразительное? О да! Согласен! Кстати. Имей в виду, лавка тоже окружена не самыми высокоморальными соседями, будь там осторожнее!

Тупик привёл их к уродливой, с выбитыми кое-где стёклами многоэтажке гостиничного типа в виде буквы «П». Во дворе на трубах, исполняющих функции изгороди, расположилась компания гогочущих подростков, соревнующихся в плевании на дальность.

— Где твоя квартира? — спросила девушка, переведя взгляд с детей на этажи, напоминающие шахматную доску или разлинованную в клетку тетрадь — стандартные квадраты, сливающиеся в одну большую невзрачную объёмную фигуру. И не скажешь, что внутри коробка́ — люди. Каждый со своими неповторимыми фантазиями, бедами, радостями, надеждами, ожиданием перемен...

— Мои окна с противоположной стороны. Выходят на море. Конечно, вид не на голубую лагуну, а на судоходно-ремонтную гавань. Пусть и немного шумно, но всё же занятно и весьма романтично, — деланно-хвастливо бросил Барри.

Они выбрались из машины, и Сильвия спросила, не удержавшись:

— Почему ты здесь живёшь? А не в доме дедушки вместе с Лу?

— Между нами слишком много различий и непримиримых противоречий. У каждого своя жизнь. Нахожусь там, где вольготней. Ещё вопросы есть?

— Нет... — какие уж тут вопросы, с таким-то враждебным настроем?

Они помолчали, и Виви добавила, расхрабрившись:

— Спросишь разве? Ты так... так... антагонистично настроен!

— Не пойми неправильно, спешу принять душ и лечь в постельку. Позвони потом, если понадоблюсь. Не обращай внимания на мою анта... Короче, на мою токсичность: она никак не связана с тобой. Позвони без причины, сходим выпьем чего-нибудь или в кино! Пока-пока.

Войтос кивнула:

— Угу. Не отвертишься — имей в виду! С утра буду на связи. Сегодня я вне зоны доступа — не хочу ни с кем разговаривать. Надеюсь, с тобой всё будет в порядке. Позвони мне тоже — без причи...

Но приятель не дослушал, направился к лестнице и помахал ей рукой, не оборачиваясь.

Его тело ныло, голова — будто чужую прикрутили, лицо саднило и разнесло как куриный окорочок, накаченный каррагеном. Молодой человек стал быстро подниматься по ступеням, желая как можно скорее оказаться в своей холостяцкой однушке, где царили бардак и запустение. Однако ничего другого — даже если бы посулили дворец с золотыми перилами и пуховыми перинами — ему сейчас не требовалось.

Как только шаги приятеля стихли, девушка вернулась за руль. Сердце было не спокойно — оставила его в таком нездоровом состоянии! Но ведь он как-то жил до сегодняшнего дня, справлялся без неё? «Взрослый самостоятельный мужчина, и зачем накручиваю себя?!» — подумала она. И всё же... Ладно, пусть поступает, как знает! Настырный дурак!

— Успокойся! — приказала она себе и медленно начала сдавать назад, стараясь изобразить на небольшой площадке безукоризненный разворот — для Барри, если тот наблюдает за ней.

А он, и впрямь, наблюдал: остановился между этажами у окна без стёкол, заросшего паутиной, на которой висел мёртвый паук. Перевёл взгляд с мертвеца на удаляющуюся, стремительно уменьшающуюся в размерах ярко-оранжевую машинку, похожую на опавший рыжий лист. Ветер бросает его из стороны в сторону, и он, неспособный к сопротивлению, покоряется порывам промозглого осеннего воздуха и вскоре сам становится ветром, летит, летит и долетает до хохочущих загорелых друзей, сидящих на пристани, болтающих ногами в стоячей воде маленького озерца. Глядя на них, можно было бы подумать: беззаботные дети, что с ними будет дальше?.. Но они не были беззаботными — ни тогда, ни в этот раз.

Рыжая точка исчезла. Ноум-младший развернулся и побрёл дальше. Подруга жутко всполошилась из-за пары его синяков — это льстило. Но всё равно уехала. Это разочаровывало. За неблагополучным фасадом и дом скрывается гниющий и заброшенный. Таков Барри, и Виви в этом, по всей видимости, не сомневается. Настолько поглощена ненаглядным антиквариатом, что даже не поинтересовалась делами товарища, которого не видела два года! Да и завтра вряд ли вспомнит о нём и о своём обещании...

Закрыв лицо руками, он дотронулся до распухших глаз — больно!

— А я не узнал, как дела у неё, — сказал он вслух, обращаясь к кому-то невидимому, но присутствующему рядом. — Мы в расчёте, верно? Детские клятвы остаются не исполненными, и это нормально. Только вот... Кроме детских обещаний я должен ей вполне осязаемую сумму денег, и обещал вернуть должок.

Деньги, деньги... Он зашёл в свою неотапливаемую конуру и поёжился от холода и сырости — а ведь на дворе стоял май, пожалуй, самый чудесный месяц в году... За отопление Барри платил только с декабря по февраль, поскольку для него это было чересчур дорогим удовольствием. Деньги, деньги... Они, как всегда, ценятся дороже человеческих отношений! Сумбурное вышло рандеву. Будто чужие люди, будто засохшие пауки на провисшей паутине...

Будто ли?..

И долг между ними всё увеличивался и увеличивался… Ибо чем дальше отдаляешься друг от друга, тем крупнее становится его сумма...

[1] Отсылка к Авентинскому холму в Риме, где покоятся мощи св. мч. Вонифатия, похороненного его возлюбленной — праведной Аглаидой.

Глава 10. Границы видимости

Ум, блуждающий по предметам

чувственного мира во вне,

должен вернуться внутрь своего тела.

Григорий Палама

Район, в котором находилась лавка Ноумов, отличался от гавани Барри сферой деятельности населения и внешним видом — то есть больше формой, чем содержанием.

Там, в гавани, ютились плавучие и сухие доки, кипела портово-промышленная жизнь в огромных металлических и железно-бетонных складах, судоподъёмных бассейнах, неприглядных пристанях и многоэтажных панельных домах гостиничного типа.

Здесь всё было застроено невысокими — одно- и двухэтажными — побитыми годами и невзгодами домишками, внутри которых можно было обнаружить коммерческие предприятия самого неожиданного толка. На однотипных вывесках — буквы с виньетками и завитушками, перегоревшие лампочки — можно было найти всё, что только могло пригодиться для культурно-бытовой жизни гражданина с достатком «ниже среднего».

«Газета ”Среда” — качественная пресса», «Ремонт аккумуляторов для аккумуляторов», «Бар ”Звезда экрана”», «Прачечная. Самообслуживание до 0000», «Паб для своих», «Рукодельница: если вам за...», «Ремонт мопедов здесь. Автомобили — заугол на право...», «Ювелирный парадис» и даже «Кружок поэзии для отчаянных материалистов».

Половина данных заведений была закрыта, видимо, из-за позднего времени суток. Фонари горели через один, а кое-где не функционировали сразу несколько стоящих рядом, образуя на тесной аляповатой улочке тёмные мрачные участки.

Сильвия, в целях безопасности и, опять же, конспирации, оставила машину на платной парковке и несколько кварталов шла пешком — ничего не попишешь, лезть в неблаговидный район на дорогущем драндулете на ночь глядя было безрассудно. Идти туда на своих двоих гораздо благоразумнее — убеждала себя она, сжимая в руке газовый баллончик.

Но несмотря на внешние недостатки и вопреки молве, приписывающей этим улочкам криминогенную суть, район выглядел вполне обжито и уютно. И люди здесь встречались самые обычные — такие же, как и на центральной авеню. Поэтому девичья рука, готовая вскинуться и впрыснуть в лицо недоброжелателю аэропорцию жгучего перца, мало-помалу расслабилась.

Долго искать переулок Авентинский не пришлось, он чётко перпендикулярно пересекал проспект, подтверждая данные карт автомобильного навигатора. На этом, однако, соответствия закончились и Виви заблудилась.

Дома здесь выстроились слишком убористо и выпукло. Казалось, они вот-вот выпрыгнут на проезжую часть, как запрыгивают вспугнутые лягушки с поросшего камышом берега в ерик. Номеров на зданиях не было. Девушка кружила туда-сюда по обеим сторонам переулка, но никак не могла разобраться, где чётная сторона, а где нечётная.

К прохожим обращаться ох-как не хотелось, но выбора не оставалось. И тут как раз из темноты вынырнула сгорбленная старушка с собачонкой на руках. Она что-то бормотала то ли себе под нос, то ли пёсику на ухо. Ви предположила, что пожилые люди знают местность лучше, чем молодёжь, и учтиво обратилась к бабушке:

— Не подскажете, где найти дом сорок семь дробь два? Магазинчик, там продают старинные вещи....

Старушка отшатнулась от девицы, словно от привидения, и кинулась в другую сторону, вспугнув бедную собаку, принявшуюся истерично лаять.

Войтос от неожиданности и испуга сама едва не припустила прочь и начала икать. Ладно. Она остановилась и огляделась. Ик!

Висевшая рядом вывеска гласила: «Пельменно-блинная». Так-так-так. Уж хозяева общепитовского заведения обязаны знать своих соседей-торговцев! И она смело и стремительно зашла в столовую.

Однако то, что здесь именовали пельменной, внутри оказалось дремучим пабом, наполненным запахами перегара и сгоревшего масла. Судя по лицам клиентов, в нём собрались отъявленные головорезы. Ни одного пельменя или блинчика девушка не приметила, а вот десятки пьяных глаз, свирепо вонзившихся в чужачку, ряды пивных кружек, разной меры наполненности, и несколько столов бильярда в завесе дыма на заднем плане она успела рассмотреть. Зачем-то кивнув тем, кто на неё уставился, она развернулась на сто восемьдесят градусов и, перестав икать, пулей вылетела обратно на свежий воздух, с жадностью начав его вдыхать. Что же тогда находится в заведении под названием «Бар ”Звезда экрана”»?! Страшно и предположить! Какой-то район диких контрастов, забодай меня комар, укуси корова — как сказал бы сейчас Барри!

Между тем по улице по-прежнему шли вполне приличные на вид люди, но у Ви пропала охота приставать к ним с расспросами. Она отправилась дальше, завернула куда-то наобум, и присела на скамейку в безлюдном неосвещённом култуке. Чем дальше от людей, тем безопаснее? Где она хоть находится? Пришлось включить мобильник, чтобы определить геопозицию. Он тут же зазвонил, и от неожиданности она приняла вызов.

Голосом Рафа смартфон истошно завопил:

— Наконец-то! Вы меня извести задумали?! Где вы? Немедленно...

Не дослушав, она выключила трубку и бросила её в мусорную урну. С геолокацией пролетела, ноги гудели, Пидлинг не отстаёт… Настроение — хуже некуда.

Но не сидеть же здесь пень пнём? Надо найти ноумовский магазинчик. Или ждать до утра? Ладно, можно предпринять последнюю попытку: позаглядывать в окна и порассматривать двери: у антикварной лавки своеобразные черты, остаётся проявить больше внимания, воображения и заинтересованности.

Сильвия нехотя поднялась и снова поплелась вдоль чужеродных обиталищ, изучая клинопись обшарпанных стен, пиктограммы тусклых окон, иероглифику покосившихся дверей, в надежде на то, что случится чудо, и нужная сама откроется перед ней.

Дойдя до какого-то перекрёстка, она завернула за угол и остановилась, похолодев — на другой стороне дороги был припаркован автомобиль компании, рядом с которым стоял говорящий по телефону Раф. До Виви долетели обрывки фраз: «...Найду её», «...Всё под контролем...».

Кому это он отчитывается? Так быстро нашёл? Вот ловкач!

Помощник же, поглощённый беседой, не заметил начальницу, несмотря на то что та стояла на самой светлой части улицы — ни одного сломанного фонаря, как нарочно! Часики тикали. Бежать! Куда? Телохранитель начал медленно разворачиваться в её сторону, продолжая разговор.

Девушка заметалась в поисках укрытия, но прятаться было негде. Она вжалась в стену, притворяясь хамелеоном, и потеряла опору: за спиной заскрипели и раскрылись дверные створки, и она провалилась в образовавшуюся прогалину, возликовав от радости: неужели спасена?

Оказавшись внутри, Войтос не растерялась, захлопнула двери, навалилась на них всем телом и услышала мужской голос:

— Э-э?.. Эм... А?.. Вам кого? Вы кто?

В помещении было темно, ничего не видно, но новоявленная лазутчица поняла, что хозяин дома, мягко говоря, несколько удивлён её внезапным появлением и не особо этому рад.

— Нельзя вот так врываться в чужой дом, — откашлявшись, сурово заметил мужчина. — Не могли бы вы уйти, я как раз собирался запереть замки.

— Погодите минуточку! Мне туда нельзя! Выручайте! Умоляю, можно здесь спрятаться? Это ненадолго!

— Исключено. Вдруг вы беглая каторжница?

— Каторжница? Нет, конечно. Так, серийная убийца. По совместительству — инопланетный шпион.

Глупая шутка не возымела должного эффекта, но Ви было и не до смеха, она отвечала ради поддержания беседы, чтобы потянуть время — лишь бы не вытурили.

Девушка огляделась и увидела на окне, справа от выхода, забаррикадированного ею, приподнятые жалюзи. Нащупав ручку, она быстро их опустила, после чего раздвинула две пластины с края и выглянула сквозь щель на улицу.

— Вам не помочь? Вы вообще понимаете, что на ночь глядя женщине в этом районе заходить в чужие дома небезопасно? — человек приблизился к ней, надеясь, что угроза подействует.

От самозванки исходил приятный цветочно-фруктовый аромат дорогих духов. Присовокупив этот факт к манере поведения, хозяин дома понял, что она не из здешних краёв. Кто такая, и каким ветром её занесло сюда? Вот же авантюристка! Ввалилась к незнакомцу и ничего не боится. Явно не в себе.

Переминаясь с ноги на ногу, Сильвия продолжала наблюдать за Пидлингом. Тот стоял и всё трындел по телефону. Вот зараза, отследил её! Да уходи уже отсюда! Кыш! Кыш! Хорошо, она успела (экая догадливость!) избавиться от мобильника!

Хозяин краткосрочного прибежища бесцеремонной вторженки не выдержал и тоже решил поинтересоваться предметом наблюдения и, соорудив другую щель, выглянул наружу. Там он увидел дорогую машину, подле которой стоял приятный лицом крупного телосложения (явно с накаченными мышцами) прилично одетый человек.

— Кто это? — мужчина сурово обратился к незваной гостье.

— Это мой подчинённый. Вроде телохранителя, — ответила та без запинки, не отрывая взгляда от героя ненароком разыгравшейся в Авентинском переулке интермедии.

— Да ладно? Ну это прямо всё объясняет! Только вот… Не логичнее ли спрятаться за ним, а не здесь?

Пришла пора опустить шторку и проявить любезность. Виви, готовая дать отпор, повернулась к ворчуну, который в этот момент как раз включил в помещении свет:

— Нет... — произнесла она и замолчала.

Оба потрясённо уставились друг на друга и онемели, не веря своим глазам.

Мадемуазель Войтос отмерла первой.

— Что-о? — она чуть не накинулась на мужчину с объятиями. — Лука?! Не узнала твой голос, так давно мы не виделись!

— Ви?! Как ты тут оказалась? — он отступил на два шага назад, дабы лучше разглядеть старую знакомую и удостовериться в её подлинности.

Это была она!..

Тень прошлого...

— Жуть! Два часа потратила на поиски магазинчика, но не могла найти! А ты был совсем рядом? Что за несуразный район, дома толком не пронумерованы!

Ноум-старший, старался говорить, не запинаясь, но у него плохо получалось совладать с собой:

— Район не не-несуразный! Наш магазин т-т-т-так и подавно в самом проходном месте. Нумерация запутанная, с-согласен. Да ещё вот снял вывеску...

— Как же я рада, что нашла тебя!

Лу остался таким же элегантным красавцем, каким был десять лет назад, но стал импозантнее — точно, профессор! И лишь обветренное загоревшее лицо (по-видимому, следствие постоянной работы на открытом воздухе) вносило некоторый диссонанс в общую картину его безупречности. Впрочем, если подумать, новый облик, отклик дальних странствий, лишь добавлял ему шарма — хоть сейчас отправляй самоуверенную мину закалённого в героических приключениях археолога на обложку журнала, рекламирующего настоящих мужиков, о которых они с Барри сегодня вспоминали: тех самых, что в детстве объедались чечевичным пюре!

— Взаимно! Вот так сюрприз! Посмотри-ка, да ты стала ослепительной красоткой! — радостно отозвался «настоящий мужик», наградив подругу восторженным взглядом. — Каким ветром тебя сюда занесло? Узнала про дедушку?

— Гм... Узнала... Мы можем поговорить не на пороге?

— Разумеется, — спохватился Лукас, — пойдём наверх. Только запру дверь, чтобы твой телохранитель не ворвался, чего доброго.

— Запрёшь дверь? Ах да, конечно... — и Виви снова выглянула в окно: но Рафа там уже не было.

Глава 11. Белеющее солнце

Если бы в кресле лежала

невидимая кошка, оно казалось бы пустым.

Кресло кажется пустым. Следовательно,

в нём лежит невидимая кошка.

Клайв Стейплз Льюис

— Ну надо же, — не переставал изумляться Лука, пока они поднимались по лестнице, — дамочке, вторгшейся в мою лавку, всё-таки удалось спастись от преследования! А я ведь был полон решимости сдать тебя тому типу во что бы то ни стало!

Сильвия, посмеиваясь, стрекозой подпрыгивала на ступеньках — душа пела, и телу приходилось ей вторить.

Ноум-старший провёл подругу в небольшую гостиную, одну из трёх жилых комнат в лавке, обставленную весьма уютно и приятно: со вкусом и толком. Мебель — сплошь старинная, но не допотопная, а отреставрированная и ухоженная.

Охотница за антиквариатом во второй раз отметила про себя, что не ошиблась в предположениях: в таких сомнительных местах скрыты настоящие сокровища. Спрятанные от постороннего любопытства, они живут сами по себе и вполне довольны идиллической участью «непризнанных гениев».

Профессор предложил даме присесть на софу светлого дерева с резными ножками и подлокотниками, обтянутую светло-жёлтым жаккардом, которой панна Войтос дала бы не менее двухсот лет. Прежде, чем опуститься на диван, она трепетно коснулась кончиками пальцев гобеленовой ткани (так пианист касается клавиш старинного клавесина), ощутив приятный холодок натурального шелка:

— Вот это да! Золото-бриллианты. Страшно на него садиться! Вы неплохо устроились, — пошутила она, но тут же одёрнула себя: — Извини. Прими мои соболезнования по поводу кончины вашего дедушки.

Лу кивнул:

— Да... Спасибо… Думал на днях о тебе, о том, видитесь ли вы с Барри? Оказывается, видитесь, как замечательно...

— Честно говоря, встретились сегодня впервые за последний год или два. Не могу вспомнить, к своему стыду, когда мы общались последний раз. В общем, давно...

— Гм-гм... Но всё равно общались, молодцы… Пить хочешь? Кроме воды ничего не могу предложить, гостей у меня не бывает. Младший здесь не живёт, так что... Даже чая, к сожалению, не имеется...

Сильвия оценила смену темы разговора, да и пить ужасно хотелось:

— Буду-буду, жажда мучает. Потрясающая софа, стакан воды посреди ночи, да ещё и где? В гостях у старинного друга, с которым вечность не виделись! Превосходное окончание двух сумасшедших деньков.

Лука налил в миниатюрную, тончайшего фарфора чашечку, покрытую рельефными изображениями сцен средневековой охоты, воды из кувшина, стоявшего тут же на столе, застеленном шёлковой жаккардовой скатертью (под стать софе).

Посуда тоже околдовала Виви: чашка в руках будто обернулась купавой, скрывающей внутри себя настоящую живую дюймовочку.

— Серебро? Слоновая кость? — спросила девушка, не шевеля губами.

Ноум-старший отстранённо кивнул:

— Угу...

Войтос отпила немного и ей показалось, что и вода в старинном сосуде для питья имеет неземной, божественный вкус. Она смаковала каждый глоток и восторженно рассматривала комнату. И стол, и стулья, ножки которых были украшены завитками листьев-акантов; и массивные бронзовые андироны с львиными мордами; и хрустальная люстра с позолотой; и ламбрекены на тяжёлых бежевых портьерах; и даже кувшин с чашками, все-все предметы интерьера были выдержаны в едином стиле барокко. И пусть люстра была покрыта пылью, а ламбрекены выцвели, это нисколько не мешало наслаждаться окружающей сказочной атмосферой, абстрагировавшись от Рафа и даже от кольца, спрятанного в сумке.

Конечно, если из данной лакомой совокупности исчез бы самый главный элемент —старый приятель, он же чудесный избавитель от преследователя, снова всколыхнувший в ней юношеские образы и чувства, вероятно, гостья не была бы до такой степени очарована. Но она не придавала значения причинам, мотивам, следствию, она просто наслаждалась тем, что попала в мир, отражающий, как в зеркале, позабытые тёплые и нежные вещи. Так ей казалось. Как и обычная, простая вода казалась сладкой и оживляющей.

Для профессора Ноума восхищение подруги не осталось незамеченным, но он не стал отрывать её от увлекательного поглощения кипячёной воды и разглядывания интерьера, получая своё собственное удовольствие от наблюдения за «новой» Виви.

От прежней курносой заводной девчонки в коротких штанах с непослушными кудряшками, собранными в два хвостика по бокам, вроде как ничего не осталось. Это была Ви, всё такая же непосредственная, но будто бы и не она: уже не подросток, а леди с решительным, жёстким и цепким взглядом, стильно одетая, с едва заметным неброским макияжем, подчёркивающим изящество миловидных тонких черт, и чудо-причёской, где каждый завиток лежал на строго отведённом для него месте. Можно сказать, перед ним сидела незнакомка. За столь долгий срок она, наверняка, изменилась не только внешне. Было бы интересно узнать, как же именно?

Белизна её узких пальцев, обхвативших чашку, идеально сочеталась с тончайшей резьбой на слоновой кости — эта посуда была изготовлена специально для неё! Надо будет подарить ей этот сервиз.

Засмотревшись на женские руки дольше, чем можно было себе позволить, Лу почувствовал в груди дискомфорт — там раздосадовано заворочался некто, до сих пор спящий, а теперь невольно разбуженный. Профессор спохватился, поняв, что девушка тоже смотрит на него и, кажется, ожидает ответа на только что заданный вопрос.

— А? Прости, я не расслышал, ты что-то сказала? — смущённо произнёс он. Откуда в голосе взялось смущение?! Он вовсе не желал ни испытывать его, ни проявлять!

— Сказала, что Барри после того, как повздорил с тобой, влез в драку, и его прилично поколотили. Предлагала поехать к врачу, но он упёрся — ни в какую. Пришлось отвезти упрямца домой, в доки. Чудовищная вонючая дыра! Многоквартирное общежитие неприглядной наружности...

Лука схватился за кувшин, как за спасительную соломинку, — «поколотили»?! — налил себе воды в другую такую же сервизную чашку, громко отхлебнул и отошёл к окну:

— Это я виноват, — с сожалением покачал он головой. — Мы так сильно поругались... Наговорил ему всякого...

Мужчина отвернулся, поставил чашку на подоконник и прислонился лбом к холодному оконному стеклу. Выдавить бы сейчас это стекло и оказаться на другой стороне земного шара. Подальше отсюда. Подальше от всего, всех и от себя в том числе.

Да, он был виноват перед братом не только в их последней ссоре, но и кое в чём ещё. Однако сейчас об этом Лу сказать не мог: не хотелось портить неожиданно возникшую идиллию. Вероятно, Виви не зря появилась здесь. Как раз тогда, когда он был готов сбежать! Вот она совсем рядом, и с ней так поразительно хорошо!

Он отчётливо помнил её босые ноги с крикливым карминовым педикюром. Ви бултыхала ими в воде, и в момент, когда она поднимала их, чтобы плюхнуть обратно в воду, облака и кроны деревьев, отражающиеся в недвижимой глади пруда, растворялись в устроенных ею брызгах. Пожалуй, то лето можно было бы, действительно, повторить. Лето, когда они безоговорочно доверяли один другому и ещё не успели натворить ничего такого, что следовало бы скрывать. Вероятно, ей удалось бы примирить братьев, с их общего позволения. Лукас этого бы захотел. А Барри? И он захочет — надо очень постараться и завоевать доверие брата...

…А? Что? О чём это он? Размечтался! Ноум-старший остановил поток своего внезапного эскапизма. Это темноволосая грация влияет на него так... Разрушающе? Её тонкие пальцы вкупе со старинным антуражем и огромными глазищами творят невесть что! Час назад он хмуро бродил по нижнему этажу лавки и его тошнило, выворачивало от самого себя, от вида старого дома, от безликого зрелища за окнами, от ссоры с братом. А теперь волной неотвратимости прибило к берегу геройства? И он вслух признал свою вину? Наваждение!

Увидев смятение на лице приятеля, девушка ошибочно приняла его за беспокойство о здоровье брата.

— Не волнуйся, младший вроде в порядке. Завтра обязательно созвонитесь, прошу! — поспешила она успокоить друга. — А мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь? Даже не расскажешь, как поживала, не спросишь о моих делах? У тебя какие-то серьёзные проблемы?

До того серьёзные, что блуждала наощупь по тёмному переулку и пряталась от собственного телохранителя? Зачем ей вообще телохранитель? Да какая разница? Положа руку на сердце — разве он не рад, что она оказалась здесь? Чем бы он был сейчас занят, не приди Виви? Улёгся бы в кровать, взял книгу и, уткнувшись в неё, не прочёл бы ни единой строки. Встал бы, принёс бутылку вина из погреба, но так и не откупорил бы её. Вышел бы в сеть, полистал новости, потом опять встал, спустился вниз, поднялся наверх... В общем, искал бы пятый угол. А наутро всё сызнова...

Вот, казалось бы, ничего особенного — на пороге получужого пристанища появилась знакомая, похожая на лесную эльфийку, из далёкой юности, из мест и времён, мысли о которых вполне можно было бы назвать сладостными и неповторимыми. Ничего особенного, но он заметил, что его жизнеспособность возросла в несколько раз, а скорость восприятия информации соответственно снизилась, и не просто снизилась, а позорно рухнула.

— Серьёзные проблемы? В том и дело — не знаю! — Войтос опечаленно поникла, и Луке вдруг стало тоскливо, словно она сообщила о своей неизлечимой, быстро прогрессирующей болезни — даже сердце ёкнуло, а подруга продолжила: — Мы же ещё успеем поговорить по душам? Если захотим. А пока… Могу ли я оставить тебе кое-что для экспертизы?

— Экспертизы? Просишь меня провести экспертизу? На предмет чего?

— Изучить одну важную — для меня! — старинную вещицу, кольцо!

— Эм... Вынужден тебе отказать...

— Почему? — растерялась Ви.

— Я здесь ненадолго. И не занимаюсь... Понимаешь… Э-э-э...

— Да я пришла к тебе как к близкому человеку, а не как к известному археологу и владельцу этого магазина! Рассчитываешь так грубо меня отшить? Дудки! — она подошла ближе и уселась рядом с ним на подоконник. Её ноги не доставали до пола, и Лу усмехнулся: один в один — понтон в хосписе. Он стоит у перил, она плещется в воде. Не хватает Барри, планшета с игрой и темы для сплетен.

— Ох... Я неверно выразился. Извини. Ты расскажи, в чём заключается проблема, посмотрим на объём работ... Но мне скоро придётся уехать. И если это недолго, то постараюсь помочь! А если нет — мы что-нибудь придумаем...

Ноум не понимал, зачем отказывает ей. Он в состоянии летать сюда из любой точки земного шара раз в неделю без сколько-нибудь значимого ущерба для своего кармана. И он с удовольствием помог бы ей с любой, даже фантастической просьбой. Почему нет?! Он помнил, как когда-то с нетерпением ждал встреч с этими детьми — братом и девчонкой-всезнайкой, которая за один год проходила программу двух классов, не испытывая при этом ни трудностей, ни гордости. Он спешил на дружеские посиделки, несмотря на разницу в возрасте, будто преследовал цель всей своей жизни, а часы между прогулками отсчитывал практически по секундомеру. В то лето они с братом стали очень близки...

Как же он обходился без младшего столь долгий срок? Чем был занят? Неразгаданные кромлехи, клинопись Междуречья, пирамиды-матрёшки... Трудно увязать масштаб великих археологических открытий с мизерными точечками на самом краешке Метагалактики — двумя людьми (нет, четырьмя, ещё Виви и дедушкой), вторгнувшимися в его жизнь двадцатью одним миллиардом масс Солнца[1]. Да... Барри старшего брата переплюнул, ничего не скажешь — не сделал карьеру, не взялся за ум, зато у него была прекрасная Войтос, вернее, они были друг у друга... Обидно и завидно... Но... Как там раньше говорила Ви? Обязательно наступит завтра. И каким оно будет? Оно точно изменит сегодня. Нынешний морок останется в прошлом. Лукас проснётся утром и будет смеяться над собой, не удержавшимся и растаявшим от ностальгии, как кубик льда, попавший в стакан с горячим латте...

— Мне скоро нужно уходить, — опомнившись, произнесла девушка и спрыгнула с подоконника, возвращая приятеля в реальный мир, а он снова почувствовал, как тесно стало в груди: неужели это не сон, и они стоят рядом и вот так запросто разговаривают? — У меня есть обязанности... Ты видел, помощник рыщет! Небось, плачет: потерял босса! Привык, бедолага, контролировать почти каждый мой шаг. Боится, наверное, потерять работу — плачу́-то я немало.

— Но эту вылазку ты от него скрыла?

— Именно. И желательно никому не знать, что я была здесь. Видишь ли… Он отвечает за мою безопасность усерднее, чем следовало бы — это я сама виновата, были причины... Отслеживает меня по мобильнику, но я выкинула его в мусорку здесь неподалёку, — Сильвия хихикнула: — В смысле, мобильник выкинула, а не помощника. В общем, на всякий пожарный, надо придумать легенду.

— Легенду? Это ещё зачем?

— Происхождение кольца неизвестно! И есть нечто несущественное, о чём я пока не могу рассказать тебе, извини!

— Серьёзно? Это же просто кольцо? Не совсем понимаю причину таинственности.

— Что тут понимать, Лу?! Меня здесь не было, и ты ничего не знаешь.

— Молчать даже под пытками? Окей. Мы не знакомы, увидел тебя впервые. Ну... На случай очной ставки, — он комично наморщил нос, будто собирался чихнуть, и грозно-вопросительно сдвинул свои прекрасные тёмные брови к переносице.

Виви в другой раз залюбовалась бы, но сейчас всплеснула руками: Лу недотёпа!

— Не будем завираться! Мы знакомы, это не трудно проверить.

— Так, а что ты затеяла-то? Шпионаж? Незаконные коммерческие махинации?

— Да нет же! Всё законно! Тут кое-что другое. Я не могу вот так сразу это вывалить на тебя — ты не поверишь! Или очень удивишься. А вообще — не знаю. Поэтому и надо проверить! Короче говоря! Сделаем вид, что я приходила к тебе пить чай. Или не чай, а чего-нибудь покрепче. Ты не женат, у тебя нет подруги?

— Нет. Хочешь выставить нас парой? — предположил молодой человек.

Барышня Войтос не знала, чего бы такого очевидно-вероятного придумать и пожала плечами:

— Но как ещё объяснить то, что я пришла к тебе ночью?

— И часто ты ходишь в гости к мужчинам по ночам?

— А, верно, никогда не хожу. Но у тебя мало времени, и у меня мало времени. Навестить старого друга я могу только поздно вечером. Это вполне разумно, что скажешь?

— Да, подойдёт. Ведь я недавно вернулся, мы не виделись много лет, у нас общие интересы... Между братьями Ноумами произошла ссора, ты выступила в качестве миротворца и пришла пожурить меня за недостойное поведение. Кроме того, нам охота поглядеть друг на дружку после стольких лет разлуки!

— Ах, как трогательно прозвучало! — мечтательно протянула девушка и тут же сменила игривый тон на категоричный: — Отлично. История приемлемая.

— А если никто не придёт и ничего не спросит?

— Значит, и врать не придётся! Но следует быть готовыми. А теперь вот, посмотри скорей.

Кольцо лежало в среднем отделении сумки, она достала его и сжала в кулаке, как будто приготовила конфетку-сюрприз для соседского карапуза, встреченного на улице.

Лука изобразил полную готовность и высокую заинтересованность, даже не предполагая, чем ещё удивит его подруга.

Но, когда она разжала кулак, он уже без притворства начал меняться в лице: сначала побледнел, потом посерел. Судорожно сглотнул и перестал дышать.

Профессор отошёл к софе. Сел на неё. Снова встал. Сел. Встал.

Как это понимать? Сначала брат наговорил гадостей. Потом заявилась Ви и задалась целью свести его с ума? Сегодня, что, день битвы на склоне Роковой Горы?![2]

— Не могу поверить. Где ты взяла ключ? — хрипло произнёс он, уставившись на украшение во все глаза. Ну и струхнул же он! Давно с ним такого не случалось. Да он вообще редко трусил, с его-то образом жизни смелость давно вошла в привычку!

Внутренности девушки напряглись, будто она глотнула крутого кипятка, и сжались в комок, ей тоже стало трудно дышать, и она нечленораздельно замямлила:

— Какой ещё такой ключ? Так и знала, дело нечисто. Один попал под машину, другой избит, дедушка умер, я последние дни не в своей тарелке... Даже злые собаки стали покорными... И всё это за короткий период... А я ведь не готова…

— А? Ви! О чём ты лопочешь, не понимаю!

— Что это такое? Ключ от чего?

— Пойдём, — Лукас взял подругу за руку и, слегка пошатываясь, будто после теплового удара, повёл её вниз, на первый этаж, затем на цокольный — туда, где находилась дедовская студия реставрации.

Он зажёг все лампы, что имелись в мастерской, усадил Войтос на высокий крутящийся стул у широкого стола, на котором в идеальном порядке были расставлены ящики с инструментами, и быстро приготовил раствор для очистки золотых изделий.

Затем поставил на стол лампу и ювелирную лупу, взял щёточки, губки, пинцет и ловко начал ими орудовать. Ви расслабилась, наблюдая, позабыв о том, что спешила уйти. Она терпеливо ждала, постоянно охая и ахая, в паузах между вздохами откровенничая об одинокой себе и о том, как к ней попало кольцо; о научных достижениях на ниве фармацевтики и о некоторых личных вещах, касающихся её отношений с Тётей.

Где-то через час знаменательность дня была очищена, и Ноум-старший, потушив большой свет, вручил её владелице.

— Разве это то самое, что принесла я? Ты его подменил?! Не верится... Какая красота... — девушка осторожно положила драгоценное изделие на ладонь и залюбовалась им: кольцо искрилось даже при тусклом освещении и переливалось всевозможными оттенками. — Из чего оно сделано?

— Всего лишь из чистого золота. В трёх цветах, как видишь: белом, розовом и жёлтом.

Верхушка перстня представляла собой сложную гравировку с глубокими тиснениями. Через лупу в середине композиции Сильвия разглядела крылья, обнимающие дерево, расположенное по центру. Справа и слева от него стояли два обнажённых человека, склонив головы к мощному стволу. Над крыльями — лица, мужское и женское, взоры которых были устремлены вверх и вдаль, туда, откуда восходило белое солнце. Лучи разбегались по всей поверхности, а на самых их кончиках повисли виноградные гроздья.

Барышня Войтос отодвинула увеличительное стекло в сторону и поражённо покачала головой: рисунок был необычайно мелкий, и она бы не поверила в его правдоподобность, если бы не лицезрела собственными глазами.

— Эта тончайшая работа должна принадлежать великому мастеру… — заворожённо прошептала она.

Лука не знал такого мастера. В целом, перстень не имел специфических черт, говорящих о его принадлежности к определённой эпохе или культуре. Знаменитый археолог мог сказать одно — кольцо очень старое, возможно старше, чем...

— Собственно, не важно, ибо в данном деле возраст и ценность не имеют значения. Я сейчас, подожди, — сказал он и куда-то вышел.

Виви послушно осталась сидеть на месте, пытаясь собраться с мыслями.

Золотая вещица появилась, чтобы растормошить её? Кто такой Стефан Клар, и почему она встретила его именно в тот вечер, когда её одолевало жуткое смятение? А Клар ничего не растолковал, вручил перстень и был таков... Надо его всё-таки порасспросить? И к Луке пристать, вон как резво он справляется с проблемами и загадками!..

Вскоре молодой человек вернулся с огромной открытой старой книгой и сказал:

— Вот оно, твоё кольцо. Изображение выцветшее, но сходство полное — сомнений нет. Считается, что эта книга хранится в нашей семье не одно поколение. Не знаю, как было ранее, но в нашем с братом поколении страницы с каждым годом всё больше и больше стираются. Теперь осталась только эта — с перстнем, точнее, с ключом.

— Да, картинка расплывчатая, но сомнений нет — это оно...

Древесный запах пожелтелых страниц... Заснеженные горные хребты, вершины, скованные льдом и припорошённые снегом... Голос волшебника, отвечающего на вопросы маленькой любознательной девочки...

А вот взрослая Сильвия с ним не разговаривает. Она хотела бы аннулировать детские желания, но боится остаться у разбитого корыта… Неужели, загадав один раз, судьбу не повернёшь вспять, и всё исполнится даже вопреки твоему смятению?..

Сильвия, не отрываясь, смотрела на кольцо. А Лу — на неё.

[1] Масса сверхмассивной чёрной дыры в центре гигантской галактики в созвездии Волосы Вероники.

[2] Битва на склоне Роковой Горы — событие из мира «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина.

Глава 12. Сказочный сундук

...Незаметно и неожиданно

оказываешься в другом мире,

живущем по иным законам и радостно

принимающем тебя в свой состав.

Иван Ильин

В этот момент стены мастерской стали медленно расступаться, и они с Лукой (чужаком, иностранцем, властелином недосягаемых тайн) оказались посреди бескрайней саванны, покрытой эвкалиптами, миртами, колючей травой и кустарниками, туго оплетёнными цепкими лианами.

Небо заволокло тяжёлыми тучами, которые быстро окрасили округу в непригожий свинцовый цвет. И вот уже порывы враждебного безжалостного самума[1] срывали и подбрасывали вверх крюкообразные колючки. Лукасу, повелительно возвышавшемуся над саванной, они никак не вредили, а Ви прилагала неимоверные усилия, чтобы увернуться от их атак, сбивающих с ног.

Друг, подойдя к ней вплотную, чтобы она не упала и могла слышать сквозь шум бури, закричал:

— Помню, когда был мальчишкой, читал в книге о том, что с кольцом придёт таинственный незнакомец, и мы, наша семья, должны будем ему помочь.

Чем именно помочь?

Этим вопросом он никогда не задавался.

Ещё он помнил строки из стиха с предыдущих страниц:

— Там, где горы будут гулять по мановению нашей руки,

Там, где станет не важно, насколько воды земли глубоки...

Сильвия остановила его и закончила четверостишье, кое-как прохрипев:

— ...Мы легко узнаем друг друга, говоря на одном языке,

Рисуя мысль на небосводе, играя ветром на песке...

Это песня, её напевала Тётя. Или мама? Там было продолжение, но она запомнила лишь первые четыре строчки...

Мужчина продолжал смотреть то на развевающиеся от ветра волосы девушки, то в её огромные испуганные глаза, и теснота в груди, казалось, достигла кульминации. Он ожидал от старой знакомой сакраментального манёвра или многозначительных слов. Но она о них не имела ни малейшего понятия...

— Что же делать? — спросила Ви то ли вслух, то ли про себя, теряясь в догадках.

— Что-нибудь придумаем. Надеюсь, — и Лу тепло улыбнулся.

Придумаем? Он всё-таки поможет! Ура! Теперь не придётся переживать, у неё есть Лука, он её принял, пусть и не по собственной воле, но тем не менее! У них есть книга и ключ, всё разрешится само собой. Ведь он её не оставит? Он же не станет выпроваживать, уезжать, обещая, но не исполняя, как тогда?.. Эх... Кажется, следует поумерить аппетит! Почему он должен делать одолжение? Ноум-старший ей ничем не обязан и может нарушить слово, это его право. Но останется Барри? Они — братья, и младший тоже причастен к их внезапному тандему? Жаль, конечно, что между собой эти двое рассорились...

Профессор снова взял Войтос за руку, как воспитатель в детском саду берёт за руку первого идущего в строю малыша, и они вернулись в подвал, но не в мастерскую. Он подвёл её к какой-то двери, сверху донизу расписанной символами, образующими витиеватые узоры. Вблизи линии сливались, но стоило отойти на несколько шагов назад, как становилось понятно: сюжеты рисунков на двери и перстне немного схожи.

Только на двери, в самом низу изображения — мужчина и женщина лежали на земле и плакали, уронив лица на ладони. В самом верху — из солнца вместе с лучами были раскинуты две руки, развёрнутые так, словно кто-то протягивал их утопающим, предлагая спасение... На фоне солнца летела птица, похожая на пеликана. Дерево было заковано в цепь, звенья которой не были соединены между собой, и по идее, данная конструкция должна бы рухнуть, однако каким-то чудом она держалась. Нижняя часть дерева напоминала баобаб, верх — оливу, символ вечного мира. На переднем плане, на фоне ствола, между людьми распустил шлейф-надхвостье роскошный павлин[2].

«Здесь — начало моего пути? Но почему в старом доме Ноумов?», — Виви терялась в догадках.

— Эта дверь — вроде как достояние нашей семьи. Возможно, ключ от неё. Она всегда была заперта, мы с братом пару раз пытались её вскрыть, но ничего не получилось — только тумаков от деда словили.

В центре рисунка девушка заметила небольшое углубление и указала на него Лукасу.

— Ага, то самое — замочная скважина, — ответил он и вставил перстень в выемку.

Стук их сердец замедлился. У Ви закружилась голова, перед глазами поплыло: померещилось, будто павлин свернул свой веер, а обнажённая чета перестала лить слёзы и застыла в ожидании. Даже зная, что дверь может открыться, зная о том, что совпадений не бывает, гостья всё равно стояла ни жива, ни мертва.

Механизм внутри замка зажужжал, что-то щёлкнуло, и дверь тяжело отворилась.

За ней показался длинный тёмный коридор, выложенный по стенам, потолку и полу брусчатым камнем. Лука заранее прихватил фонарик, и они, ничтоже сумняшеся, двинулись вперёд, заметив, что в переходе не было ни паутинки, ни соринки, будто его специально начистили перед визитом молодых людей.

Поначалу они шли уверенно и радостно, шутливо подгоняя друг друга и весело фантазируя о том, что может ожидать их в конце тоннеля. Но где-то через час задора поубавилось, шутки иссякли и оба начали испытывать некоторое беспокойство.

— Сколько километров мы одолели? — Сильвия первой замедлила шаг, огонёк в глазах погас, сердце продолжало биться неровно, но уже по иной причине: из-за усталости, вызванной монотонным походом по узкому нескончаемому коридору. — Силы иссякают, и мы без связи! По-моему, на другой конец города притопали? Может, вернёмся, пока не поздно? Как-то беспечно рванули...

— Возвращаться, значит, отступить, ты что? Нас устроит только виктори! — Лу решил подбодрить подругу. — Идём вперёд, я доверяю деду, он не отправил бы нас в путешествие к концу света!

Дед бы не отправил, точно так, и Войтос права насчёт беспечности: уж ему-то, умному-профессору, хорошо знакомо лукавство неизведанных подземных пассажей, но он, не подумав о рисках, реально рванул, даже водой не запасся! Ну и зачем было так необдуманно спешить?

Зачем? Да понятно, зачем! Археологов мёдом не корми, дай разгадать какой-нибудь секрет, способный утолить сердечную тоску, наполняя округу соловьиными трелями и цветочным благоуханием!

Разболтал на ночь глядя о ключе, но мог ведь придержать его у себя хотя бы до завтра! А завтра можно было бы вообще всё это прекратить, улететь, вернуться на юго-восток к раскопкам!..

…Но как оставить Ви одну с ключом и загадками? Или свалить на Барри проблемы с наследством? Особенно теперь, когда те оказались от него всего лишь на расстоянии вытянутой руки…

…Так, за сомнениями и размышлениями, прошло ещё минут сорок уже не весёлой, но упорной ходьбы, прежде чем Ноум-старший решил-таки сдаться. Он остановился и опустил фонарик, позволив девушке уйти немного вперёд.

— Мне очень жаль, что я тебя взбаламутил! Давай всё-таки вернёмся, — сказал он ей вслед. — Как минимум, расстояние обратно нам известно и…

— Пришли-и-и-и-и-и-и!!! — завопила в ответ подруга, напугав растерянного и расстроенного приятеля. — Путь закончился!

Лукас поднял фонарик: они стояли перед дверью, похожей на ту, в которую вошли: с замочной скважиной, но без иллюстраций. Кольцо и здесь выполнило функцию ключа, и выход открылся. Фонарик пришлось отключить, чтобы путешественников не заметили и не приняли за каких-нибудь налётчиков.

Тишина и сумрак обступили, изрядно щекоча и без того натянутые нервы. Раздался слабый хруст — Виви нечаянно на что-то наступила. Лукас поднёс палец к губам, хотя в темноте, к которой их глаза ещё не успели привыкнуть, ни жесты, ни мимика видны не были:

— Тсс...

Прислушались — тихо.

— Кажется, здесь никого.

— Или спят?

Они огляделись. Контуры предметов стали вырисовываться по мере того, как зрение адаптировалось к потёмкам. Пришлось разобрать и отодвинуть какой-то хлам, чтобы продвинуться дальше. Сильвия, разувшись, бесшумно прошла по периметру небольшой комнаты, осторожно ощупывая то, что попадалось на пути.

У одной из стен она нащупала выключатель и щёлкнула им. Зажглись четыре потолочные лампы. Ноум, сбитый с толку безумной выходкой подруги, смотрел на неё, ожидая объяснений.

Но та ничуть не смутилась, и громко возгласила:

— Чувствуй себя как дома!

— Ты чего? — шёпотом спросил он.

— Ничего! Поздравляю! Мы пешком из-под земли пришли ко мне домой!!!

Ви в бессилии рухнула на табурет, который раньше стоял у буфета на кухне, но несколько месяцев назад был сослан в эту часть подвального помещения, заполненную разной утварью из разряда «в хозяйстве всё сгодится».

— Дверь, в которую мы вошли, всегда была закрыта, за ней располагалась маленькая каморка, там когда-то складировали строительный инвентарь. Потом родители её разобрали, дверь заперли, ключ где-то затерялся и я опять наложила тут всякой рухляди. В доме огромный цокольный этаж, в этот блок за ненадобностью я редко заглядывала... — тусклым от разочарования голосом поведала девушка. — Столько стараний, времени, эмоций, и всё это для того, чтобы заявиться в мой же погреб!

— Сколько «стараний, времени, эмоций»? Лично я очень рад, что оказался у тебя! Допускаю, что мы пришли сюда не случайно. Даже для меня это очевидно.

— И чего нам делать дальше, мистер очевидность?

— Пока не знаю… Однако это неспроста. Сегодня мы вновь повстречались и узнали, что в родном городе есть подземный ход, соединяющий наши дома. Надо подумать. Ты со мной согласна? Ну же, признайся, что ты тоже удивлена и хочешь докопаться до истины! — Лу озорно подмигнул ей.

— Не вижу повода для шуток. Для меня это какое-то хождение кругами на месте, — девушка сокрушённо застонала, всплеснув руками.

— Возможно, реальность проще, чем ты думаешь?

— Не понимаю, почему в мои личные проблемы должны быть втянуты посторонние люди?

— Как-то обидно такое слышать, — профессор нахмурился. — Много воды утекло, согласен, и всё, что сегодня — точнее, уже вчера, — произошло, весьма неожиданно, но лично я не вижу повода для разочарования. Или ты чего-то недоговариваешь? Сама же пришла ко мне с кольцом и просила о помощи! А теперь передумала?

Войтос внутренне застонала: как объяснить и показать обратную сторону происходящего? Лу просто останется за чертой и не сможет ничего понять! Не говоря уже о том, чтобы помогать ей. Да и в чём помогать-то? Она сама не знает!

— Давай оставим обсуждение на завтра. Не обращай внимания на бабьи капризы — это со мной от неразберихи.

— Прости, — Лукас подошёл к Ви и погладил её по волосам, как маленькую девочку, у которой отобрали игрушки, заменив их ранцем с букварём и учебником по арифметике, заставляя готовиться к взрослой жизни.

— Только прошу — перестань относиться ко мне как к ребёнку! — вспылила подруга, отталкивая его руку.

Ноум-старший сделал шаг назад:

— Извини, привычка.

— Какая ещё привычка? Она давно в прошлом! Мы оба изменились, я не та крошка Ви, которая нуждается в бутылочке с молоком!

— Эм... Я понял, извини! Постараюсь быть максимально чутким.

— А вот этого тем более не надо! Ты хорошо заметил: реальность проще, чем я думаю. Остановимся на этом.

— Как скажешь, — Лука пожал плечами. — Пора расходиться, уже слишком поздно. Отдыхай, не принимай близко к сердцу, всё образуется!

— Да, сенсей, — растерянно отозвалась Сильвия.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем и выясним! Вот увидишь.

— Лет через двести, ага.

— Вода камень точит! — парировал профессор.

Виви попыталась было возразить, но смягчилась:

— Ну ладно-ладно... — сказала она. — Будем надеяться... Наша фракция «Дикий шиповник» возьмёт любые цитадели!

— Какой-такой шиповник? — Лу рассмеялся и добавил: — Нет-нет, про него тоже расскажешь потом. Заканчиваем на сегодня! — он ободряюще, хоть и не особо искренне, улыбнулся, пожелал подруге спокойной ночи и развернулся, собравшись уходить: — А куда идти? Может, проводишь меня до ворот? Или попробовать вернуться обратно тем же путём?

— Ни в коем случае! Обратно тебя не пущу! Вызовем такси и закроем собак.

— Собак?

— Сторожевые псы. Охраняют поместье.

— Доберманы? Миттельшнауцеры?

— Не угадал. Дай, пожалуйста, номер своего сотового. Куплю одноразовый мобильник и буду звонить с него, чтобы никто не досаждал.

— Скрепим наш союз на крови? Используем колючки шиповника? — серьёзным тоном предложил Ноум-старший.

— Всенепременно, — съязвила Войтос, показав язык. — Но тоже — не сегодня!

Обменявшись номерами, они поднялись наверх, вышли наружу, хозяйка загнала псов в просторный многосекционный вольер, отказавшись от помощи молниеносно выскочившего из сторожки Оливера, а Лу вызвал такси, которое через три минуты уже стояло у ворот.

Друзья распрощались, и только Виви закончила махать вслед таксомотору, увозящему профессора, как к воротам подъехал Раф.

— Сегодня принял участие в чемпионате по спортивному ориентированию! — пошутил он, выходя из авто и протягивая боссу телефонную трубку, которую она несколько часов назад отправила в урну.

Девушка забрала смартфон и направилась домой. Помощник засеменил рядом с начальницей, периодически опережая её.

— Вы исчезаете посреди рабочего дня, не обмолвившись ни единым словом. Ваш телефон отключён, а потом я нахожу его в мусорном баке одного из криминогенных районов города!

— Не преувеличивайте! И район никакой не криминогенный. Там живут люди, не имеющие высокого достатка — да. Не похожие на нас с вами — да. Но это не причина записывать их в разбойники!

— Ага. Там живут обозлённые на мир неудачники. Но как ни назови, всё это выглядит отнюдь не безобидно.

Ещё полминуты хода, и она запустит в приставалу чем-нибудь тяжёлым! Например, бронзовой держательницей для зонтов — надо лишь зайти в дом и протянуть руку!

— Госпожа, поймите, я не могу бездействовать! Может, вы опять заблудились? От вас всего-то требуется периодически выходить на связь, если отключаете местоположение! — не унимался телохранитель.

— Знаете, что... Мы изменим наш контракт, а пока прекратите перебарщивать со своей гиперответственностью. На этом точка, жду вас утром, как обычно. Езжайте уже, спать пора!

— Ладно... Воля ваша... Прошу прощения… Будут ещё какие-либо распоряжения?

— Всё, что я упустила вчера, постарайтесь закончить сами. У меня возникли неотложные личные дела, — извиняющимся тоном произнесла Ви.

— Мне связаться с Мартой? — Раф топтался на месте: неужели придётся уйти вот так скоро? Не узнав, где она пропадала и чем занималась?

— Нет, я уже дала ей необходимые указания. В ближайшее время буду работать только в офисе.

— Понял, доброй ночи, до утра...

Когда помощник удалился, Войтос поднялась к себе и, не раздеваясь, не умываясь, легла в неразобранную кровать. И тут же уснула.

Такое с ней случилось впервые в жизни.

[1] Саму́м, самун, симун (от араб, самма — жар, ядовитый, отравленный), мериси, шобе, огненный ветер, дыхание смерти — горячая, сухая, внезапно начинающаяся пыльная буря в пустынях.

[2] Павлин — символ бессмертия в христианстве.