Лавка с дурной репутацией

Глава 1. Наследство с осадком

Ривенхольд встретил меня дождём в лицо, едва я сошла с поезда. Вода пошла за шиворот, а застегнуть пальто было нечем: обе руки держали чемодан.

Сапоги я угробила ещё на третьем квартале. В правом хлюпало при каждом шаге. Столичный диплом с отличием стоил в этом городе примерно столько же, сколько эта подошва.

На Стим-авеню дорогу перегородил бронеход. «Мамонт» стоял поперёк перекрёстка и стравливал пар через боковой клапан.

Я отошла на три шага в сторону, чтобы не стоять в выхлопе, и всё равно заслезились глаза. На мокрой брусчатке под машиной набралась плёнка, и она была чёрной, не радужной. Такую даёт несгоревший брикет.

Потом из люка выбрался человек в медном респираторе, долго разглядывал меня через окуляры и смерил взглядом чемодан.

— Гражданка, документы на багаж. Четвёртый сектор на карантине, стоки на профилактике. Посторонним здесь делать нечего.

Чемодан тянул руку вниз, пальцы уже немели. Я переставила его на решётку водостока, и он не качнулся: решётка стояла ровно, потому что под ней ничего не текло. Вдоль бордюра при этом набралась вода и не уходила.

Профилактика стоков здесь означала, что сливы закрыли и открывать не собираются.

— У меня предписание от Магистрата. Вступление в права, — я вытащила из кармана помятый лист, прикрывая печать ладонью от капель. — Лавка Офелии Вандер. Тупик Медных Игл.

Офицер подцепил лист стальным захватом. Манипулятор втянулся в борт, внутри машины отработал сканер. Сканер шёл рывками, и лампа в окуляре дважды садилась почти в ноль. Столичную печать эта железка читала по слогам.

Патрульный посмотрел на меня второй раз, и во второй раз ему было интереснее.

— Вандер? — он хохотнул. — Барышня, за этой точкой сорок тысяч эфирного долга. Не считая штрафов за контур. Вы хоть понимаете, что вписались в яму, которую и за два поколения не закопать? Зачем вам этот мусор?

Он сказал «эфирного» так, как в столице говорят «рублёвого».

Свет, тепло, горячая вода, тяга в вытяжке — всё на одном счётчике, и счётчик мотает, даже когда в доме никого. Тётка умерла три года назад. Три года пустой лавки при здешнем тарифе примерно столько и дают.

— Я торчу под дождём уже двадцать минут, офицер, — огрызнулась я, перехватывая ручку чемодана. — Это входит в программу гостеприимства Магистрата или вы так сильно любите поговорить?

Вместо ответа бронеход сбросил под ноги струю отработанного пара. Я отскочила и вытерла лицо рукавом. Рукав остался в жёлтом.

Серу из выхлопа снимает фильтр. Фильтр тут был снят.

— Вали давай. Час. Если через час у тебя счётчик в подвале не дышит, я приду, и мне будет без разницы, что ты там наследница. Запечатаю вместе с тобой, потом разберёмся.

Люк за ним захлопнулся. Гусеницы тронулись, «Мамонт» ушёл с перекрёстка.

Я пошла, потом побежала. В голове застряло одно число. Сорок тысяч единиц, и это ещё без штрафов, а пеню они насчитают наверняка. В столице за такие деньги ставят лабораторию под ключ. Здесь на эти деньги приходился переулок с полуживыми фонарями и бодяжный эфир в колбах.

До четвёртого дома я дошла на злости. Он стоял в самом конце, куда свет уже не добивал. Встречный мужик с тачкой увидел номер и развернулся. Колесо он придержал рукой, чтобы не стучало.

Дом был тёмный и весь в меди. Я провела ладонью по стене и насчитала три слоя навески. Верхние два шли как положено, а нижний уходил в землю мимо счётного узла.

Внешний отвод. Такие ставят на мастерскую, которая боится, что её отрежут.

Вывеска висела на одном гвозде. Патина съела половину букв, и надпись я разобрала с третьей попытки: «Лавка Офелии Вандер. Эфирные редкости и немного надежды». Тётка на вывесках всегда резала фамилию пополам и объясняла это тем, что длинные имена плохо смотрятся на меди.

«И немного надежды». Тётя, ты даже на вывеске умудрялась шутить.

Ручка была липкая, и я вытерла пальцы о юбку. Ключ вошёл в замок со второй попытки, а по пальцам мазнуло короткой щекоткой.

Я отпустила ключ и тронула язычок ногтем. Щёлкнуло второй раз, слабее. Замок стоял под током, и ток на него кто-то подавал все эти три года.

Дверь я толкнула и толкнула ещё раз, уже нарочно, медленно. Петли прошли весь ход молча. Я потёрла палец о нижнюю петлю и растёрла: масло свежее, не загустевшее.

В доме, который стоит запертым, петли так не смазывают.

Внутри держалась пыль и что-то приторно-сладкое. Имбирь? Откуда здесь имбирь? Я сняла с полки ближайшую колбу и вынула пробку. Под пробкой лежала жёлтая крошка, а сам состав был чистый.

Имбирём пересыпают то, что везут мимо описи. Он забивает гарь.

Я щёлкнула фонарём. Луч прошёл по рядам бутылей на полках, и пустот на них не было ни одной.

И я была здесь не одна.

В глубоком кресле у камина сидел мужчина. Тёмное пальто, белая рубашка с расстёгнутым воротником, серые глаза. От его взгляда мне сразу захотелось проверить, заперла ли я дверь.

Он держал маленькую механическую мышь и разглядывал её внимательно, почти бережно. Стоило мне шагнуть, и мышь ушла к нему в карман.

— Баронесса Вандерхольт? Поздно. Я ждал вас к шести. В нашем секторе ценят пунктуальность.

— А я не знала, что за вход в этот склеп полагается аудиенция. Вы грабитель с хорошими манерами или решили, что моё кресло удобнее вашего?

Мужчина поднялся. Высокий и нескладный, он нависал надо мной так, что у меня затекла шея. В руке у него была фуражка с серебряным шевроном Смотрителя, а в Ривенхольде эта жестянка весила больше любого титула.

— Илар. Смотритель четвёртого сектора. Аделин Вандерхольт, если верить предписанию. Твоя лавка из сети столько энергии выкачала — замок осветить можно. На счету сейчас сорок две тысячи сто восемь единиц. Это я ещё пеню за три года простоя не накидывал.

Между «ждал вас» и «твоя лавка» прошло полминуты и одно слово: Смотритель. Меня понизили в звании, не повышая голоса.

Я с размаху поставила чемодан на пол и стукнула костяшкой по трубе, что шла вдоль плинтуса. Труба ответила низко и долго.

Пустая отзывается коротко. Эта была полная, под давлением, в доме, за который три года никто не платил.

— Офелия Вандер была мастером высшей категории. У таких объектов есть льготный период на консервацию оборудования.

Он посмотрел на меня иначе, внимательнее, чем секунду назад. Проверял, то ли я сказала, что должна была сказать.

— Льготы сгорели вместе с хозяйкой. — Илар подошёл ближе. — Дом тянул эфир из сетей, чтобы просто не рассыпаться в труху. Грелся за счёт города. Теперь Магистрат хочет свои деньги назад. Или само здание. Сейчас.

Он потянулся ко мне, и пальцы в чёрной коже тронули мокрый воротник. Между его рукой и тканью щёлкнуло, и ярко-синяя искра на секунду выбила из головы все мысли.

Синяя, с треском. На сухом воздухе разряд идёт белым и беззвучным. Я отступила на шаг, и на втором шаге щёлкнуло снова, слабее, уже без него. Фон стоял по всей комнате.

Он мерил дом, а мой воротник просто оказался ближе.

— Мокрый воротник. И слишком упрямый взгляд, — он чуть прищурился. — По регламенту я должен опечатать лавку немедленно. Есть чем платить? Хотя бы для первого взноса.

В кошельке у меня лежали три золотые монеты. Положение было дрянное.

Три монеты против сорока двух тысяч. Примерно как затыкать пробоину носовым платком.

— У меня есть патент алхимика и это здание. Дайте мне три дня. Я разберусь с оборудованием, запущу систему и начну гасить долг. Вы ведь не вышвырнете на улицу девицу с хлюпающим сапогом? Это испортит вашу ведомость.

Илар усмехнулся. Служебного в этой усмешке было мало, а лицо от неё стало жёстче и опаснее.

— Три дня. — Он натянул перчатку. — Патрульный обещал вернуться через час и опечатать лавку вместе с тобой. Он не вернётся: в четвёртом секторе сроки назначаю я. Три дня. Мне любопытно, чего стоит столичный патент в Тупике Медных Игл. Посмотрим, как ты будешь выкручиваться. Это тебе не по чистым мостовым гулять.

Он надел фуражку и пошёл к выходу. Дверь открылась перед ним сама.

На прилавке осталась серебряная зажигалка с ястребом. Что-то ещё упало на доски у верстака, но я тогда не обернулась: решила, что это очередная железка из его карманов.

— Оставил повод вернуться, — пробормотала я, накрывая металл ладонью. Он ещё хранил тепло. — Самоуверенный гад.

Медная вешалка у двери шевельнулась и пододвинулась на пару дюймов. Подставила плечо.

Вешалкой она не была.

Пыльный чехол съехал, и под ним оказалось плечо в клёпаных пластинах, а то, что я приняла за крючки, — сложенные манипуляторы, по три латунных пальца, прижатых к предплечью. Ростом он доставал мне до груди и стоял на низком гусеничном ходу. Сверху, за мутным стеклом, тускло тлели два окуляра.

Я толкнула его обратно. Он вернулся на место сам, ровно, без рывка, и остановился там, где стоял. Ход был на подшипнике.

На кожухе стояло клеймо мастерской, а поверх клейма кто-то вывел белой краской от руки: БРНД-4. Почерк был тёткин, я его знала по подписи на патенте.

— Спасибо… Бернард? — я неуверенно повесила мокрый плащ ему на манипулятор.

Тянуть было нельзя. Я нацепила окуляр и щёлкнула тумблером. Линзы настроились, и вместо полок я увидела паутину силовых линий, прошивающих воздух.

Линии шли не от ввода. Они сходились вниз, под пол, в одну точку в дальнем углу, и оттуда расходились обратно по всему дому.

На прилавке стрелка манометра согнулась дугой и упиралась в стекло.

Я открыла тяжёлую дверь в подвал, и оттуда дохнуло горячим. Внизу было теплее, чем в лавке, градусов на десять.

Фонарь выхватил медное брюхо котла. От меди шёл жар, как от печи, к которой подошли слишком близко, и пахло разогретым металлом и сладким.

Эфир гнали через перегретый контур, и не первую неделю. Ещё немного, и медь потечёт.

Манометр на боку дрожал в красной зоне. Восемьсот единиц при норме в двести.

Я обошла котёл кругом, проверяя стыки тыльной стороной пальцев. На третьем муфта была тёплой, на остальных холодная. Оттуда и тянуло.

Отопление превратилось в бомбу, и бомба эта копилась не первый день.

Я стащила с верстака тяжёлый ключ, нашла вентиль и навалилась всем весом. Металл не сдвинулся.

Рукоять поехала в мокрой ладони. Я перехватила, вытерла руку о бедро и повисла на ключе всем телом, и он всё равно не пошёл.

— Давай же, проклятая железка! — я рванула ключ вверх, упираясь сапогом в основание бака.

Резьба пошла с рывком, насухо, с визгом, от которого свело челюсть. Вентиль поддался.

Из-под фланца ударила струя синего пара и заволокла подвал до колена. На языке стало солоно раньше, чем я успела отвернуться.

Я подставила ладонь и тут же отдёрнула: на коже осталась солёная плёнка.

Чистый эфир идёт бесцветным и не оставляет следа. Тётка сидела на разбавленном, и не первый год.

Стрелка поползла вниз. Семьсот девяносто, семьсот восемьдесят. Вибрация под ногами улеглась.

Я села на холодный пол у стены. Камень тянул холодом через юбку, сверху ещё держалось тепло от котла, и между этим я и сидела.

Руки мелко тряслись, под ногтями чернела техническая смазка.

В углу подвала что-то упало, металл о камень. Из-под старого верстака выкатилась та самая механическая мышь Илара и замерла у моих ног.

Я подняла её и поднесла к уху. Ход был ровный и не замедлялся. Завода такого хватает на сутки, не больше. Значит, завели её сегодня, и сегодня же она оказалась в этом подвале.

Диагностический прибор. Хвостик мелко вибрировал и указывал прямо на глухую кирпичную кладку в дальнем конце подвала — туда же, куда сходились линии в окуляре.

— Три дня. Кажется, долги — это вообще не проблема по сравнению с тем, что ты тут прячешь, тётя.

За кирпичами ударило, и через равный промежуток ударило снова. Четыре удара, и ни один не лёг на мой пульс. Ритм был не мой и не сбивался.

Я прижала ладонь к стене, и кирпич потеплел под пальцами. Труба тут не проходила, я помнила схему.

Там, в темноте, ворочалось ещё одно сердце. И этому сердцу я, кажется, была нужна больше, чем думала.

Глава 2. Резонанс

Я заснула прямо на полу у прилавка и не помню, когда поднялась из подвала. Проснулась от того, что Бернард шевельнулся. Шея затекла, окуляр впечатался в лоб.

Я села и прислушалась. Дождь снаружи кончился, и без него стало слышно всё остальное: газ в старых трубках шёл с присвистом, а под половицами держался ровный низкий тон.

Я присела и прижалась к доскам ухом, считая до двадцати. Тон не сбился ни разу. Внизу работало то, что никто не выключал, и останавливаться оно не собиралось.

Мышь я всё это время держала в кулаке и разжала пальцы с трудом. Рядом на прилавке лежала зажигалка Илара, массивный кусок серебра.

Я взяла зажигалку и взвесила на ладони. Тяжёлая, грамм двести. Столько серебра в Тупике Медных Игл не носят.

Илар. Смотритель. Ему-то что — закроет лавку, вычеркнет долг и пойдёт пить свой дорогой кофе. Ему нужно, чтобы колонки в его ведомостях сошлись.

Я щёлкнула крышкой. Кремень дал искру с первого раза, фитиль был сухой. Зажигалкой пользовались вчера или позавчера, а бросили её так, чтобы я нашла.

Пять лет зубрила теорию, чертила графики, а теперь стою в мазуте и считаю, сколько весит чужое серебро. Если до завтра ничего не исправлю, Бернарда пустят на лом, а меня выкинут на улицу.

Я положила мышь на прилавок, рядом с зажигалкой. Две его вещи. Как маяки.

На кухне было тесно и всё заставлено медью. Плитка вся в паутине трещин. Конфорка заурчала сразу, стоило к ней прикоснуться, и я убрала руку, чтобы проверить. Она держала пламя без подачи.

Газ тут ни при чём. Конфорку кормил контур, и контур этот был под нагрузкой.

Пока чайник грелся, я взяла зажигалку и повернула к свету. Ястреб на гравировке был выбит глубоко, в три захода, а не проштампован. Такие делают под заказ и не забывают на чужих прилавках.

Шея под воротником всё ещё горела. Статика или он просто… такой. Бесит. Сама хороша: развесила уши, пока он тут хозяином расхаживал.

Чай вышел дрянной, ржавчина и ржавчина. Зато горячий, за это прощаю.

Я отставила кружку и снова взяла мышь. Она вибрировала мелко и часто, и от этого ломило зубы. Я положила её на стол и отошла на шаг. Вибрация ослабла. Вернула на ладонь — усилилась.

Такое я видела в университете: артефакт рядом с запертой энергией начинает колотить, и чем ближе, тем сильнее. Я прошла с ней вдоль стены до лестницы в подвал, и на верхней ступеньке она забилась так, что я едва удержала.

Внизу было что-то серьёзное. И кто-то это серьёзное очень аккуратно прятал, пока лавка стояла заколоченной.

Я полезла вниз. Ступеньки под ногами прогибались, железо старое, всё в ржавчине.

Манометр показывал пятьсот. Вчера было восемьсот, значит, сброс держится и контур добирает медленно. Я постучала ногтем по стеклу, и стрелка не дрогнула: прикипела, показывает с запаздыванием. Настоящее давление было выше.

Мышь тянула в угол, к той самой кладке. Я пошла за ней.

Нацепила окуляр и крутанула настройку. За кирпичами лежала сеть из трубок и кабелей, и она качала силу от котла прямо в камни фундамента.

Я провела рукой по стене от кладки до котла и обратно, глядя в линзу. Линии шли в обе стороны. Дом не потреблял, дом работал накопителем. Офелия превратила всё здание в батарею.

Первый кирпич не поддался. Раствор въелся намертво, я сорвала ноготь и выругалась вслух, всё равно тут кроме котла никто не слушает.

Когда кирпич вылетел, я посветила в проём. Внутри всё было зашито матовым серым железом. Я поднесла окуляр вплотную: фон за железом не читался вовсе, линза показывала пустоту.

«Мёртвый» сплав. Он гасит любой след, поэтому снаружи никто и не учуял, что Офелия тут наворотила.

Я выбила ещё пару кирпичей и засунула руку. Сейф. Гладкий, холодный.

Я обошла дверцу пальцами по всему периметру. Скважины не было. Ручки не было. Была одна змейка на дверце, литая, и под ней шов толщиной в волос.

Я постучала по дверце костяшкой в трёх местах. Везде отозвалось одинаково глухо. Полость за ней была маленькая, на один предмет.

— Резонансный замок, — я вытерла лоб рукавом и размазала сажу по щеке. — Ладно. Тебе не нужен ключ, Аделин. Тебе нужен ритм.

Мышь я сунула в карман, руки нужны были свободные.

Приложила ладонь к металлу. Сначала ничего. Я закрыла глаза и стала подбирать под ту ноту, на которой гудел котёл за спиной.

Пальцы уже сводило, когда вибрация в стене пошла в такт с моим пульсом. Я считала: раз, два. На третьем внутри щёлкнуло, и дверца отъехала в сторону. Из щели потянуло сухим и горьким, как из старого платяного шкафа.

Внутри лежал тубус, кожаный, запечатанный тёмным сургучом.

Я поднесла его к фонарю и повернула. Сургуч был цел, а оттиск на нём стоял не магистратский: змейка, та же, что на дверце.

Кожа пахла полынью, и пахла насквозь, будто тубус пролежал в ней не один год.

Стоило вытянуть тубус, как мышь в кармане завопила на одной ноте и раскалилась. Ткань сюртука задымилась, бедро обожгло, и я едва не выронила находку.

— Да чтоб тебя!

Окуляр всё ещё висел на лице, и в подвал ворвался поток серого шума.

— Берни! — заорала я в потолок. — Дверь!

Сверху не ответили.

Наверху кто-то грубо, по-живому взломал защиту. Сигнализацию выжгли.

Я запихнула тубус под одежду. Кожа была горячая от мыши и липла к рубашке.

Кирпичи я совала обратно как попало, лишь бы закрыть дыру. Раствор крошился и сыпался за воротник, пальцы были в нём по вторую фалангу, под ногтями набилась серая грязь.

Плевать.

Наверху грохнуло. Пол подпрыгнул, по трубам прошёл скрежет. Дверь вынесли.

Я рванула наверх. Молоток под прилавок, тубус глубже за пазуху. Не успела.

Дверь вынесло внутрь, Бернард завалился набок, из него посыпались шестерёнки и покатились по полу. Трое. Тряпки на мордах, воняет дёгтем, лиц не разобрать. У одного в руке резак. Пламя шло синим до самого кончика конуса. Таким режут медь, а не замки, и берут его те, кому надо жечь.

— Баронесса, — голос у лидера был сиплый, прокуренный. — Мы знаем, что старуха оставила чертежи. Отдавай по-хорошему. Нам плевать, что тут останется от твоей лавки, когда мы закончим.

«Медные крысы». Я про таких слышала ещё в университете. Они не грабят, они копируют: им нужны чертежи, коды и всё, что можно продать тем, кто вскрывает городскую сеть.

— В моём багаже кроме реактивов ничего нет, — я постаралась, чтобы голос не дрожал. — Патруль всё проверил. Уходите.

— Патруль ищет контрабанду, а мы ищем дело, — плечистый сделал шаг вперёд. Резак в его руке свистнул, и от прилавка полетели щепки. — Офелия Вандер умела обходить магистраль. Нам нужны её записи. Живо.

Бернард за моей спиной дёрнулся. Клешня прочертила борозду по полу: махина пыталась встать между мной и этим мужиком.

Тот вскинул резак и направил пламя на вешалку. Второй ткнул горелкой в плечо Бернарда, и с металла посыпались искры. Шерстяной плащ занялся сразу.

— Ещё раз эта железка шевельнётся — и я её в лужу бронзы превращу, — рявкнул он. — Бумаги где?

Я опустила руку на прилавок и нащупала серебро зажигалки. И тут в кармане коротнуло.

Мышь забилась и стала выстреливать резкими сухими импульсами. Это был аварийный вызов, вшитый прямо в железо, и мышь давала его на всю пружину.

Плечистый замер и повёл головой. Бутыли на полках задрожали, и я отступила за угол прилавка: на такой частоте стекло идёт первым.

Он головой водил, а не глазами. Вибрацию он ловил через пол: под тряпкой у него был костяной резонатор. Такие носят те, кто работает в коллекторах.

— Слышите? Что это за хрень?

Я не моргала. Руки перестали трястись, и считать я тоже перестала. Так, наверное, тонут, когда перестают бояться воды.

— Это звук вашего времени. Оно вышло. Вы же знаете, как быстро Смотритель реагирует, когда трогают его личные вещи? Вы сейчас стоите прямо на его метке.

Где-то в конце Тупика завыла сирена «Мамонта». Крыс как током ударило: Илар не станет разбираться, кто прав, он зачистит сектор под ноль вместе с ними.

— Уходим! — рявкнул лидер, пятясь к выходу. — Она нас подставила! Сирена Илара!

Они исчезли в тумане за секунды. Осталась гарь от резаков и дверь, торчащая набок с вырванной петлёй.

Я стояла, вцепившись в прилавок. Попробовала шагнуть — колени не держали. Села на пол и запихнула тубус под сюртук поглубже.

Сирена шла уже совсем рядом.

Снаружи ударило в остатки двери, и я дёрнулась. В проёме стоял Илар. Весь мокрый, пальто нараспашку, на щеке тёмное пятно. Кровь или грязь, я не разобрала. Излучатель в руке.

— Аделин? — голос прозвучал тише обычного, и я невольно выпрямилась.

Я встала и спрятала руки за спину, чтобы он не видел, как они трясутся.

— Быстро вы, — голос сел, но я постаралась выплюнуть это пободрее. — В порту всех разогнали? Или просто за зажигалкой заскочили?

Илар заиграл желваками. Посмотрел на мои руки, на рукава в кирпичной крошке и на грязные ногти. Прошёл в центр зала, ствол опускать и не думает.

— Откуда ты знаешь про порт? — спросил он, и сочувствия в голосе не было.

Я кивнула на разгром, на сломанного Бернарда и на копоть.

— Ваши гости рассказали. Сказали, вы сами там аварию устроили, чтобы патрули отсюда увести. Если это правда, то вы, Илар, не бумажки в Магистрате перекладываете. Вы вляпались в какую-то дрянную историю.

Он молчал. Мышь в кармане долбила сухо и мерно, и он на неё не смотрел. Значит, знал, что она там, и знал, что она делает.

Илар шагнул ближе, почти вплотную.

— Ты нашла тубус, — это не был вопрос.

— Отдай, Аделин. Завтра сюда придут люди, которым проще тебя сжечь, чем разговаривать.

— Нет, — я прижала локоть к боку, чувствуя твёрдую кожу тубуса под рёбрами. — Это моё. И, кажется, это единственный шанс не сдохнуть с голоду в вашем прекрасном городе.

Он усмехнулся, криво и зло.

— Думаешь, разберёшься в этом? Офелия была гением, а ты… Ты для этого дома пока помеха.

Он протянул руку. Я замерла, думала, заберёт силой. Но он взял тубус двумя пальцами за торец и качнул, будто прикидывая вес. Потом отпустил. Глаза у него в полумраке были совсем светлые.

— У тебя есть время до утра. Спрячь это подальше. И руки отмой, баронесса. Ты в этой дряни лазила голыми пальцами.

Он развернулся и ушёл, на обломки двери даже не глянул.

Я дошла до проёма и осмотрела петлю. Её вырвали с мясом, вместе с куском косяка. Такую дверь одна я не навешу.

Сирена оборвалась через минуту после того, как он вышел. До перекрёстка машина за минуту не доедет. Значит, её выключили по приказу, и приказ отдал он, ещё стоя в моём зале.

Я подошла к Бернарду и подобрала с пола шестерёнки. Восемь штук, все с одного узла. Одна была сточена с краю, и сточена давно, ещё до сегодняшнего.

Тубус под сюртуком давил так, будто был свинцовый. Весь мой багаж столько не весил.

Глава 3. Слепая зона

Дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым чугунным лязгом. Город сразу ударил в лицо ледяным дождём.

Я стянул перчатку и размял кисть. Кончики пальцев покалывало до сих пор.

Разряд, который я снял с мокрого воротника Вандерхольт, был густой. Городская статика бьёт коротко и один раз; этот держался, пока я не убрал руку. Девчонка пробыла за порогом минут десять, а система Офелии отозвалась на неё сразу.

Для мёртвого контура — слишком сразу.

Экипаж стоял в тени доходного дома на соседней улице. Брукс топтался у дверцы, втянув голову в плечи.

— В Управление, господин Старший Смотритель? — он распахнул дверцу, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я сел. Внутри пахло старой кожей и угольной пылью.

— В Управление. И немедленно передай на коммутатор: по Тупику Медных Игл заблокировать передачу данных. Официальная причина — калибровка магистрали. Мне нужно, чтобы Счётная палата видела по этому адресу только нули.

Брукс замер с рукой на ручке дверцы.

— Калибровка? Сэр, Фоглер нас за такое с потрохами сожрёт. У него на эту лавку планы ещё с прошлого квартала. Увидит, что мы глушим телеметрию по точке с таким долгом — решит, что вы покрываете контрабанду. Ну или что там под полом запрещённый эфирный движок.

— Фоглер решит то, что я позволю ему решить. Выполняй.

Брукс захлопнул дверцу. Экипаж дёрнулся с места, и меня качнуло назад.

Дорога шла через Нижние кварталы. Я смотрел сквозь залитое дождём стекло.

Двенадцатый год я езжу по этой дороге. Первые года два ещё считал месяцы до перевода, потом бросил: в приказе, которым меня сюда определили, дата окончания не стояла, а подпись под ним разобрать было нельзя. Бумага без срока сама не кончается.

Фонари здесь работали через один. От Кожевенной до поворота горело девять из двадцати трёх. В прошлом месяце горело двенадцать.

У обогревательной станции стояла глухая толпа. Люди жались друг к другу, а кто-то тянул голые руки прямо к решётке теплотрассы, ловя стравливаемый конденсат.

Конденсат стравливают, когда в магистрали избыток. Избыток в квартале, где не хватает на фонари, означает, что забирает его кто-то другой и забирает мимо счётчика.

Они не знали, что в миле от них узел в Тупике Медных Игл берёт вчетверо против нормы. Восемьсот единиц по четвёртому контуру — я снял их час назад со своего регулятора, на подходе к тупику, и никуда не переслал.

Сводку с квартальных регуляторов Счётная палата собирает раз в сутки. Значит, к завтрашнему вечеру эта цифра ляжет на пульт сама.

Дай Фоглеру её увидеть, и он даже вникать не станет. Через полчаса в тупик войдут ликвидаторы в свинцовой защите и зальют здание технической пеной под самый потолок. Эта дрянь выжжет всё оборудование Офелии, проест перекрытия и переварит любого, кто не успеет выйти.

Я ещё при Офелии проверял эту точку. Цифры в отчётах были ровные, ровно такие, какие полагаются старой мастерской на консервации.

Я ходил туда сам, три раза за один месяц, и каждый раз клал ладонь на фасад с северной стороны. Кирпич был тёплый. Весь квартал тогда сидел на урезанном лимите, и у соседей с той же стороны кирпич был ледяной.

Манометр на боковой ветке я снимал дважды в сутки. Он давал скачок с задержкой в четверть часа после каждого пикового часа по городу. Так ведёт себя ветка, с которой давление уходит мимо счётчика.

Я поднял в архиве старые схемы и не нашёл ничего, что объясняло бы утечку. Офелия Вандерхольт либо обошла магистраль, либо спрятала внизу ещё один узел, которого не знали ни геодезисты, ни Счётная палата. Доказать я тогда не смог. Забыть тоже.

А узел был мне нужен целым. Лавка простояла запертой три года, и всё это время её система тянула эфир из городской сети. Ровно, без провалов и без скачков. Брошенное оборудование так себя не ведёт: оно проседает первым же холодом.

Офелия собрала внизу не алхимическую мастерскую. И теперь на этом сидела столичная девчонка с гаечным ключом и ледяной водой в правом сапоге.

Я дал ей три дня не из жалости. Просто посчитал, что так выгоднее. Либо столичного диплома хватит, чтобы сбросить давление и открыть мне доступ к тёткиной схеме, либо контур не выдержит, здание взлетит на воздух и проблема исчезнет сама. В обоих случаях мои люди остаются в стороне, а разнос списывается на старые трубы.

В Управлении стоял привычный сквозняк и гвалт. Надрывались телеграфные аппараты. Дежурный у входа подорвался с места так, что снёс лоток с бланками, но я не замедлил шаг. С пальто на доски капала вода.

За дверью кабинета шум отрезало. Гудели только часы на стене.

На столе, точно по центру, лежала папка из плотной бумаги со свежей сургучной бляхой Счётной палаты. Я тронул сургуч пальцем. Он ещё продавливался.

Фоглер не стал тянуть даже до утра. Папку принесли, пока я стоял в лавке.

Я раскрыл картон. Предписание на отчуждение имущества. Аукционист назначен на первую смену.

Я проверил номер входящего. Он шёл следом за моим рапортом о выезде, с разницей в одну позицию. Значит, бумагу Фоглер начал готовить до моего доклада.

Сорок тысяч долга собирались закрыть железками, пока девчонка не успела собрать бумаги на наследство.

— Сэр? — Брукс сунулся в кабинет, даже не постучав. — Там курьер из Счётной сидит. Требует подпись на акте опечатывания. Заявил, что никуда не пойдёт без вашей резолюции. Аукционист уже котлы греет.

Я закрыл папку и надавил большим пальцем на центр печати, пока она не хрустнула и не рассыпалась по столешнице бордовыми осколками. Какой-то счетовод из соседнего ведомства всерьёз решил, что может распоряжаться на моей земле.

— Передай курьеру, что на объекте зафиксирована эфирная нестабильность критического уровня, — ровно произнёс я. — Вход на территорию лавки запрещён под угрозой мгновенного распада. Если Фоглер хочет прислать утром аукциониста — пусть присылает. Но я не гарантирую, что тот вернётся из тупика с кожей на костях.

Брукс сглотнул.

— Сэр, они потребуют письменного подтверждения. Фоглер поднимет комиссию.

— Я выставлю вокруг лавки кордон из своих людей. Приказ по сектору: стрелять поверх голов любого, кто попытается сорвать карантинные ленты. Никто из Магистрата не сунется к зданию. А теперь иди и заблокируй эту чёртову телеметрию.

Брукс вымелся за дверь.

Я подошёл к окну. За мутным стеклом лежал Ривенхольд, мокрый и весь в трубах.

В нижнем ящике стола лежала старая карта сектора, моя, переправленная вручную. Я сам наносил на неё мёртвые ветки, аварийные клапаны, дома, которые тянут больше положенного, и участки, где сеть ведёт себя как живая.

Я развернул её лицом к тупику. Лавка Вандерхольт была обведена трижды: синим мелом, чернилами и карандашом поверх.

Карандаш я положил в прошлом году, когда свёл вместе четыре своих замера фона, по одному на сезон. Разброс вышел в полделения. У любой другой точки сектора он был втрое больше — фон гуляет с погодой, это норма.

Ровный круглый год фон держит только то, что питается изнутри.

Пять лет назад Офелия увидела эту карту у меня на столе, ткнула ногтем в свой дом и сказала: «Если однажды эта точка заговорит — лучше слушайте внимательно». Тогда я решил, что она издевается.

Отрезав лавку от телеметрии, я нарушил три должностные инструкции: рапорт о калибровке без заявки, кордон без санкции Магистрата и блокировка передачи данных по объекту с открытым взысканием. За каждую по отдельности снимают с должности.

Фоглер теперь вылезет из кожи, выясняя, зачем мне сдался этот кусок кирпича. Но это будет завтра. Этой ночью всё упиралось в одно: успеет ли девчонка найти спуск раньше, чем котёл сорвётся.

Я вытащил из кармана мятую сигарету и похлопал по пальто. И замер.

Серебряного корпуса с ястребом в кармане не было.

Я оставил её там. На прилавке. Бросил, чтобы освободить руку, когда дом попытался заблокировать мне выход.

Я проверил остальные карманы по порядку, все шесть, хотя уже знал ответ. Такие вещи я не терял двенадцать лет.

Сигарету я смял в пальцах, бросил крошево на пол и растёр сапогом.

Глава 4. Осадное положение

В порту стоял синий кисель. Эфирный выброс, густой и едкий. В секторе «С» разнесло центральный распределитель, и грохнуло так, что я оглох секунд на десять.

— Сэр! — Брукс орал мне прямо в ухо, перекрикивая аварийные сирены. — Насосы заклинило! Шпиндели перекосило от температуры! Если не стравим давление в главном контуре, через пять минут всю набережную разнесёт к чертям собачьим!

Я присел у края платформы и осмотрелся.

Ударили в пересменку, когда дежурные ещё допивают чай. Давление в этот час на суточном пике. Распределитель стоит в секторе «С», и это единственный узел порта, от которого нельзя отсечь ветку с берега.

Я нагнулся к разрыву. Кожух вскрыли изнутри, кромка вывернута наружу ровным кольцом. Усталый металл рвёт по шву и в одну сторону.

Это Фоглер. Или те, кто за ним стоит. Других вариантов у меня не было.

— Брукс, хватай людей и отсекай восточную ветку вручную! — я сорвал перчатку, потому что в ней пальцы не чувствовали металл. — Живо! Я сам закрою центральный.

Маховик раскалился. Я обмотал руку рукавом, упёрся ногами, и сапоги поехали по мазуту. Крутанул — не пошёл. Ещё раз.

Спину свело, в глазах потемнело. Потом хрустнуло, и маховик пошёл, сантиметр за сантиметром. Синева в трубах стала гаснуть.

Я сел прямо в лужу и стал дышать ртом. Щёку рассекло: трубка манометра лопнула и хлестнула по лицу, кровь натекла за воротник.

Я сидел и считал, сколько у них ушло на подготовку. Заряд в кожух закладывают снаружи за час, если знать, когда меняется караул. Знать это можно только из ведомости Управления.

Меня сюда выдернули. Тупик сейчас голый.

Кольцо на запястье дёрнулось короткими сериями. Мышь подала сигнал с лавки. Взлом.

Серии шли без пауз. Сработал внутренний периметр. Кто-то уже был внутри.

— Брукс! В машину! — я вскочил.

— Сэр, контур ещё не стабилизирован, автоматика может сбросить…

— В машину, я сказал!

Я запрыгнул в «Мамонт», не дожидаясь, пока сержант закроет бронированную дверцу. Брукс газанул, я ухватился за скобу.

Если лавку сейчас возьмут, сектор остаётся без якоря. Фоглер это знает. А если Аделин там одна, я теряю единственного человека, который способен разобраться, как эта система запускается.

Брукс не вписался, и «Мамонт» скрежетнул бортом по стене тупика. Я открывал дверцу на ходу и ударился коленом о край люка.

Четвёртый дом. Верхняя петля вырвана с мясом, дверь висит косо.

Я посмотрел на косяк. Петлю вырывали рычагом от себя, снаружи внутрь, и упор оставили на нижней доске. Так вскрывают двое: один держит, второй работает.

— Аделин! — рявкнул я, вскидывая излучатель.

Она стояла у прилавка, белая, в саже, волосы во все стороны. Мою зажигалку сжимала двумя руками. Жива.

Она медленно подняла на меня глаза. Облегчения в них не было. Был лёд и такое подозрение, что мне захотелось выругаться.

Дальше она говорила с полминуты, и я слушал не слова. Слова были про порт и про то, что я приехал слишком вовремя. Я слушал темп: он не сбивался ни разу, хотя руки у неё ходили ходуном.

Я огляделся. Стеллажи на полу, стекло под ногами, на прилавке чёрные полосы от резаков.

Полосы шли поперёк столешницы, короткими проходами, не по кругу. Когда вскрывают ящик, режут иначе. Так режут, когда ищут пустоту под доской.

«Крысы».

Она протянула зажигалку. Ладонь была серая от штукатурки, но смотрела она мне в глаза и не мигала.

Про аварию в доках ей сказали те, кто пришёл с горелками, и сказали так, чтобы запомнилось. Фоглер работает по классике: вброс лжи, чтобы рассорить девчонку со мной. Дешёвый приём, и он подействовал.

— Если бы я хотел обыскать твою лавку, я пришёл бы с ордером, — я поставил излучатель на предохранитель и вытер кровь со щеки рукавом. — Грабители мне для этого не нужны.

Она не шелохнулась. Раствор у неё был не только на ладонях, но и под ногтями, и на правом рукаве до локтя.

Штукатурку так набирают не когда прячутся за стеллажом. Так набирают, когда вынимают кирпич и ставят его обратно.

Она нашла заначку Офелии. Прямо под носом у всех.

Дверь в подвал была приоткрыта. Значит, баронесса не стала ждать и полезла в пекло сама.

— Ты спускалась вниз, — я подошёл ближе.

— Там мой котёл, Смотритель, — она и бровью не повела. — Я спасала вашу статистику. Давление было восемьсот. Если бы я его не сбросила, сейчас бы мы с вами на облаке обсуждали регламенты. Ваш сектор превратился бы в воронку.

Я подошёл вплотную.

— Я нашла пыль и плесень, — сказала она прежде, чем я успел спросить. — А ваши «гости» искали мифические чертежи.

Лгала она ровно, не отводя глаз и не меняя темпа. Локоть при этом держала прижатым к боку и за всё время не отвела его ни разу.

Расспрашивать буду потом, когда за дверью не будет топать Брукс.

— Брукс! — он подскочил. — Два квартала оцепить. Никого. Ни прессу, ни курьеров от Фоглера — никого, ясно? Дверь заколотить, найди кого-нибудь. И оформи как нападение на государственный объект. Пусть Счётная это переварит.

— Государственный, сэр? — Брукс округлил глаза.

— Лавка Вандерхольт — стратегический узел безопасности. Любой, кто сунет сюда нос без моей санкции, пойдёт по статье о терроризме. Выполнять!

Когда сержант исчез, я прошёл к двери в подвал и тронул ручку тыльной стороной ладони. Металл был тёплый. За те полчаса, что она провела наверху, ручка остыть не могла только в одном случае: снизу шло тепло, и шло оно постоянно.

Я закрыл дверь и развернулся к ней.

— Теперь слушай сюда. Если ты реально что-то нашла — зарой это так глубоко, чтобы сама не вспомнила. «Крысы» второй раз просить не будут. Если они пронюхали про вещь, они вернутся и сожгут тут всё вместе с тобой.

— Зачем вы это делаете? — в её голосе впервые прорезалось что-то кроме злости. — Вы же должны всё изъять. По инструкции.

Я усмехнулся. Усталость после порта наконец догнала, плечи налились тяжестью.

— Потому что инструкции пишут такие, как Фоглер. А мне не нравится, когда бандиты лезут в мои дела. И ещё… смени выражение лица, Аделин. Тебе не идёт подозрительность. Мешает соображать.

Зажигалку я оставил на прилавке. Пусть лежит.

— Мышь верни.

Она полезла в карман и вытащила артефакт. Кончики пальцев коснулись моей ладони, и опять этот разряд, сухой и короткий. Я дёрнул рукой.

Мышь легла в карман тёплой. Я повернул её корпусом к ладони и проверил боковину. Пломба была цела: вскрывать она не пробовала.

— Она показала мне стену, — Аделин сказала это почти шёпотом. — Зачем вы её оставили?

— Чтобы ты не подорвалась в первую ночь. Завтра в полдень приду. Приведи себя в порядок. И сделай что-нибудь с Бернардом, ему руку покорёжило.

Я пошёл к выходу и на пороге обернулся. Она стояла посреди погрома, вздёрнув подбородок. На шее у неё была тонкая полоска сажи.

— И вот ещё. Аварию в порту я не делал. Но тот, кто её устроил, очень хотел, чтобы меня здесь не было. А значит, ты стоишь гораздо больше сорока тысяч единиц долга. И поверь мне, это — твоя самая большая проблема на сегодня.

Я вышел под дождь.

— Брукс, — я залез в салон. — Узнай, кто нанял этих троих. Мне нужна фамилия к утру. И пост у тупика оставить. Не хватало ещё, чтобы наследница пропала до того, как мы бумаги оформим.

Я откинулся на сиденье.

Тубус она не отдала, и я знал, что не отдаст. Вопрос был в том, что внутри и кто ещё об этом знает.

Если завтра она сделает глупость, я закрою лавку. Пока не закрыл.

Я достал мышь и повернул донцем к свету, к счётчику срабатываний. Три за ночь: взлом, извлечение, и третье — за сорок минут до первых двух.

Третье шло, когда в лавке была только она.

В Управлении было как обычно: табак, чернила, гул пневмопочты. Я прошёл к себе. На мне мазут, на лице кровь. Клерки пялились, я не смотрел.

У поворота к моему кабинету на полу лежала полоса мокрого следа, подсохшая по краю. След шёл от лестницы и не выходил обратно.

Фоглер сидел в моём кресле. Я увидел его ещё из коридора: силуэт, очки и эта привычка класть руки на стол, как будто всё вокруг уже его.

Папка по лавке лежала перед ним раскрытая. Открыта она была на третьем листе, на описи оборудования. До описи в этой папке двенадцать страниц, и он дошёл до неё быстрее, чем я поднялся по лестнице.

Значит, он её уже читал. И не сегодня.

— Вы заставили меня ждать, Илар. — Фоглер скрипнул голосом, как пером по дешёвой бумаге. — Мне донесли, что в порту возникли… сложности. И что вы бросили пост ради какой-то развалюхи в Тупике Медных Игл.

Я положил излучатель на стол.

— В порту диверсия. Пока я там затыкал дыры, в мой сектор влезли с резаками. Три человека. Лавка Вандерхольт.

Фоглер перевернул страницу и даже не поднял глаз.

— Ограбление в заброшенной лавке? Там нечего красть, кроме ржавых труб. Не драматизируйте.

— Там стратегический узел, — я наклонился вперёд, опираясь руками на стол. — И если кто-то ещё раз попытается вломиться туда без моего ведома, я буду расценивать это как государственную измену. Вы меня услышали?

— Вы слишком привязались к этой баронессе. — Фоглер поднялся, поправляя манжеты. — Это делает вас уязвимым. Ваш отец тоже привязывался не к тем людям. Впрочем, ему это стоило больше, чем должности. — Он одёрнул пальто. — У вас есть срок до завтрашнего полудня. Если объект не будет опечатан и передан под управление Счётной палаты — я подниму вопрос о вашем служебном соответствии.

Он прошёл к двери и на пороге остановился.

— Кстати, Илар. Трое нападавших, о которых вы говорили… Мои люди нашли их в коллекторах. К сожалению, они не смогли дать показаний. Произошёл несчастный случай. Утечка газа.

Фоглер ушёл, и после него в кабинете ещё полчаса держался запах фиалковой воды.

Я сел в кресло и потрогал щёку. Дёргало.

Глиф под рубашкой ныл. Он всегда ноет рядом с Фоглером, и я так и не понял, на что: на его артефакты или на него самого.

Я вернулся к его словам про отца и разложил их по порядку. Про отца в моём деле нет ни строки: дело закрыто грифом Канцелярии, и открыть его может ровно один человек в Ривенхольде — я сам.

Фоглер знает это не из бумаг.

Утечку газа в коллекторах оформляют актом за подписью городского инженера. Троих нашли ночью, акт он уже имел на руках к утру. Такой акт не пишут за четыре часа. Его пишут заранее.

Он убил свидетелей и пришёл сказать мне об этом в лицо.

В нижнем ящике лежала карта, старая, на тканевой основе. Офелия отдала мне её пять лет назад, когда я только принял сектор. Синими чернилами в углу стояла пометка: резонансный узел 4-А. Лавка.

— Ну давай, Аделин, — сказал я в пустой кабинет. — Покажи мне, что ты там нашла.

Я сидел до рассвета. Карту разложил, рядом положил отчёты по давлению за двенадцать лет и свёл их по месяцам.

Кривая квартала шла зубьями: провал в холода, подъём весной. Кривая лавки шла прямой. За двенадцать лет она не отклонилась ни разу, включая ту зиму, когда Ривенхольд трое суток сидел на четверти лимита.

Офелия держала стабильный фон, когда весь квартал вокруг задыхался. Как — я до сих пор не понял. Но Аделин сейчас сидит в середине этой системы и не знает, на чём она сидит.

Утром я сменил мундир, заклеил щёку и вышел.

— Брукс! — крикнул я в коридор. — Машину к подъезду. К полудню будь в Тупике. Я задержусь.

Глава 5. Механическая память

К утру ветер сорвал верхнюю доску, и она валялась на крыльце. Проём теперь закрывала только покорёженная дверь, державшаяся на одном гвозде.

Я сидела на полу у прилавка. Доски холодили сквозь юбку, а тубус под сюртуком давил в рёбра и от живота уже нагрелся.

В лавке пахло разбитым стеклом и сквозняком: так пахнет дом, у которого вынесли дверь.

Рядом лежал Бернард, на боку, клешня торчала вверх. Из плеча высыпались шестерёнки.

Я собрала их и разложила на ладони. Восемь штук, и у семи зуб сточен с одной стороны. Так изнашивается передача, которая годами ходила в одну сторону и которую никто не переставлял.

Бернарда не чинили с тех пор, как умерла тётка.

В голове пульсировало: сорок две тысячи, восемьсот единиц, Илар.

Подбородок до сих пор горел там, где он тронул. В этом городе людей так не трогают, тут либо бьют, либо тащат за шкирку.

И зажигалку оставил, и мышь. Щедрый какой. Ему нужно, чтобы я сама нашла то, что он не может забрать по закону. Руки чистые, совесть чистая.

Я вытащила тубус. Сургуч на крышке размяк от тепла моего тела, и я поддела его ногтем.

Внутри лежала одна страница. Калька, тонкая, я сквозь неё пол видела. Пахло полынью, как у тётки в комнате, когда я маленькая приезжала в гости.

Я расстелила её на полу и прижала углы чем попалось.

Это был четвёртый сектор, снятый до требухи. Трубы, клапаны, узлы. Всё тянулось в одну точку, сюда, и чем ближе к Тупику, тем линии жирнее.

Я провела по одной из них пальцем от края до центра. Линия была обведена трижды, и каждый раз чуть иначе: карандаш, потом тушь, потом снова карандаш поверх.

Офелия возвращалась к этому листу годами и каждый раз убеждалась, что не ошиблась.

— Что ж ты тут наворотила, тётя?

По краю листа шла узкая строка. Офелия писала резко, без завитков: «Резонанс = 0 — остановка города. Более 800 — возгорание. Илар знает. Источник — под Магистратом».

Я перечитала дважды. «Илар знает» стояло в настоящем времени, а лист пролежал в сейфе три года.

Долг был ширмой. Ему нужен был рубильник в моём подвале, потому что этим рубильником держат за горло весь район.

За окном тяжело громыхнул паровой двигатель. Патруль.

Я скатала кальку. В сейф нельзя, найдут и кирпичи вывернут.

Я посмотрела на Бернарда и откинула панель у него на груди. Там, где у людей сердце, была пустая ниша. Когда-то стоял резонатор, теперь осталась промасленная тряпка.

Я вынула тряпку и примерила тубус. Он вошёл по посадочному месту, впритирку, будто нишу делали под него. Щёлкнуло.

— Посторожи, приятель. Надёжнее любого банка. У банков хотя бы двери есть.

Я умылась. Вода из крана шла ржавая и пахла хлоркой. В зеркале стояло чучело: глаза ввалились, на щеке кровь засохла, волосы в трухе.

«Руки отмой, баронесса». Да пошёл ты.

Зажигалка в кармане грела бедро. Единственная тёплая вещь на мне, и та его.

Я вытерла лицо обрывком полотенца и услышала шаги. Размеренные, сухие, с одинаковым интервалом. Так не ходят по чужому кварталу и не торопятся.

Я схватила с прилавка молоток. Если это опять грабители, впечатаю сталь в зубы без предупреждения.

В проёме стоял невысокий мужик в котелке. Пальто серое, застёгнуто доверху, в руках кожаный портфель с печатью.

Портфель он держал двумя руками перед собой, и углы у него были стёрты до светлой кожи. Такой носят каждый день и по одному и тому же маршруту.

— Госпожа Вандерхольт? — голос был бесцветным. — Господин Клерк. Представитель Счётной палаты. У нас предписание о немедленном отчуждении имущества.

Я перехватила молоток. Ладонь вспотела.

— Вы рано, господин Клерк. Солнце ещё не взошло.

— У долгов нет расписания. — Он обвёл взглядом руины. — Тут был погром. Какое прискорбное совпадение.

Он брезгливо коснулся пальцем треснувшей стойки.

— Порча залогового имущества увеличивает задолженность. Вы в курсе? — он обвёл глазами погром. — Впрочем, вам идёт. Грязь. Ривенхольд. Аутентично.

Говорил он еле шевеля губами. Ни голоса не повысил, ни руками не махал. «Крысы» хотя бы орали. Этот был страшнее: за ним стоял Магистрат, а Магистрат умеет перемалывать людей тихо.

— Имущество попортили ваши псы, — я не сдвинулась, закрывая собой Бернарда. — «Медные крысы». Передайте Фоглеру, что они слишком много болтали. О порте, о планах Магистрата… О том, зачем вам на самом деле этот дом.

Клерк замер. Глаза за стёклами очков стали двумя льдинками.

— Порочить имя главы Счётной палаты — прямой путь в долговую тюрьму. Там баронессы чистят коллекторы наравне с ворами.

— Я и так заперта здесь, — я кивнула на заколоченные окна. — И если вы сейчас же не уберётесь, я спущусь в подвал и открою главный вентиль. Давление в контуре — пятьсот единиц. Вчера было восемьсот. Знаете, что бывает при таком резонансе? Нас обоих распылит раньше, чем вы откроете портфель.

Он посмотрел на манометр на стене. Тот мелко дрожал.

Дураком клерк не был: эфирный перегруз четвёртого класса он представлял отлично. И на манометр он посмотрел раньше, чем я договорила, — значит, знал, где тот висит, и бывал здесь до меня.

— У вас есть время до полудня. — Он пятился к выходу, не поворачиваясь спиной. Достал из портфеля тяжёлый сургучный диск на цепочке и прижал его к косяку. Метка вспыхнула багровым и вгрызлась в дерево. — Ровно до полудня. Дальше решать буду не я.

Ушёл. Туман проглотил его за три шага.

Я сползла по стене, ноги опять не держали. Блеф прокатил.

Я тронула метку пальцем. Дерево вокруг неё было холодным, а сама она грелась. Питалась она от городской сети, и снять её можно было только оттуда же.

За окном посерело. Часы на стене стояли после вчерашней тряски. Трубы гудели уже не на пике, но до дневного сброса ещё не дошли. Середина утра.

У меня часа четыре, может пять. Смотритель дал три дня, вторые ещё не кончились. Клерк об этом знать не хочет. Вопрос, чей срок в этом городе весит больше.

— Ну что, медяшка, будем пробовать? — я повернулась к роботу.

Я достала из ящика ключи. Офелия учила так: «Металл чувствует страх, Аделин. Не бойся его». Мне нужно было, чтобы Бернард стал щитом.

Шестерёнки с пола я собрала в карман: три целых, одна расколота. Придётся обходиться.

Я вскрыла панель на его плече. Внутри всё было в копоти, удар резаком оплавил медные жилы.

Я развела их пальцем. Из девяти жил целых осталось четыре, и все четыре шли на нижний контур. Верхний, который держит шею, был перебит начисто.

Значит, встанет он с повёрнутой головой и повернуть её обратно не сможет.

Отвёртка сорвалась и разодрала мне ладонь. Я вытерла кровь о штанину и снова полезла внутрь. Каждая вспышка статики отдавалась в пальцах.

Руки тряслись, отвёртка соскальзывала. Илар придёт в полдень. Увидит Метку, увидит разгром. Что он сделает, я понятия не имела. Может, скажет «я же говорил». Может, молча полезет в Бернарда — он не дурак, догадается.

Зажигалка упиралась в бедро и мешала наклоняться. Я билась об неё каждый раз и каждый раз вспоминала его руки на моём подбородке.

Я соединила последние контакты. Ударило озоном, кончики волос зашевелились.

— Давай же, Берни… живи.

Я ударила ладонью по пусковому клапану на затылке. Внутри щёлкнуло раз, другой. Потом пошёл воздух, и манометр на груди дёрнулся.

Он содрогнулся. Медные веки со скрежетом открылись, в линзах вспыхнул оранжевый свет.

— Статус… — прохрипел он. — Защита… периметра… повреждена.

— Вставай. — Я вытерла лоб и оставила на нём полосу масла. — У нас скоро будут гости.

Бернард встал. Тяжело, с таким скрежетом, что у меня заныли зубы. Но встал.

Покачнулся. Одна нога вышла короче: я забыла подтянуть колено. Голова осталась повёрнутой вправо, как я и считала.

Ну и ладно, зато грозный.

Часы на стене дёрнулись и пошли. Без пяти двенадцать. Бернард при запуске тряхнул контур, и они ожили от этого толчка.

Где-то в городе Илар уже ехал сюда. Зачем — я не знала. Может, закрывать дело, а может, забирать то, что Офелия спрятала. Мышь-то он мне подсунул с умыслом: она прямиком к сейфу привела.

Я достала зажигалку. Серебряный ястреб на крышке блеснул.

— Бернард, — сказала я, глядя в туман за дверью. Метка на косяке пульсировала алым. — Если в дверях появится человек в сером пальто — ломай ему руки. Сразу. Если человек в мундире Смотрителя… жди. Стой и жди, пока я не дам знак. Понял?

— Принято… хозяйка.

Я дёрнула последнюю доску, гвоздь выскочил, медяшка зазвенела по полу. Нечего мне баррикады в своём доме.

Бернард встал в проёме. Клешня сжалась, медленно, со скрежетом. На пол капнуло тёмное масло. Я подставила ладонь и растёрла каплю пальцами: масло было густое, с крошкой. Гидравлику ему тоже задело, и надолго его не хватит.

В тумане, у самого края Тупика, скрипнули тормоза кареты. Потом пошли каблуки по мостовой, один, второй. Кто-то шёл к лавке, не скрываясь.

Глава 6. Прямое подчинение

В кабинете я сидел с восьми и допивал третью кружку кофе. Вчера лёг рано, впервые за неделю, и выспался.

Я вытащил часы. Двадцать минут до полудня. До Тупика от Управления при пустой Стим-авеню восемь минут, при загруженной — пятнадцать. Запас был, но тонкий.

Через двадцать минут к четвёртому дому подъедут из Счётной.

На столе лежал обрывок телеграммы, ещё влажный от масла пневмопочты. Из Верхнего города прислали короткое: «Сфера сбоит. Узел нестабилен. Температура зашкаливает. Срочно нужен специалист старой школы».

Штамп приёма стоял в углу бланка. Телеграмму приняли в шесть сорок, а на мой стол она легла в восемь пятнадцать.

Полтора часа она где-то лежала. По регламенту с пометкой «срочно» её обязаны поднять наверх за четверть часа.

Офелия мертва, а подвал её до сих пор гудит. Вот и вся история.

Я скомкал бланк и бросил его в пепельницу. Поднялся. Спина отозвалась болью после вчерашнего прорыва магистрали.

Схватил с вешалки пальто. Сукно не просохло и легло на плечи тяжёлым.

Коридоры Управления гудели. Трещали телеграфные аппараты, кто-то ругался у распределительного щитка. Я прошёл мимо дежурного, не кивнув.

— Брукс! — крикнул я, сбегая по ступеням на улицу. — Карету. Живо.

Брукс ждал снаружи. Пролётка сипела, из-под днища шёл пар.

— В Тупик, сэр? — Брукс запрыгнул на козлы, натягивая перчатки.

— Гони, сержант. Выжми из этого котла всё.

Брукс выжал. На первом повороте нас подбросило так, что я чуть не вынес головой стекло.

На Стим-авеню стояла пробка из углевозов. Пока стояли, я подсоединил кольцо к сети экипажа и поставил на зарядку. Медь на запястье загудела и через минуту стала тёплой на ощупь.

Дошло до половины за минуту. Раньше на это уходило три. Фон в городе поднялся втрое с прошлой недели.

Потом Брукс куда-то вывернул, нас тряхнуло, и мы вылетели в Тупик без пяти двенадцать.

Брукс тормознул впритирку к грузовику, и меня бросило вперёд, локтем в переборку.

Они уже были здесь.

Грузовик Счётной, свинцовая обшивка на кузове. Трое в фартуках вытаскивали баллоны, а клерк в котелке стоял у двери, и метку свою багровую уже налепил.

Я посмотрел на баллоны. Все четыре полные, с целыми пломбами, и рабочие ставили их в ряд у крыльца. Под опечатывание хватает одного.

Они приехали не опечатывать. Они приехали резать.

У цоколя, там, где нижняя навеска уходила в землю мимо счётного узла, на брусчатке лежал обрезок кабеля в два фута.

Срез был свежий, медь по кромке ещё блестела. Успели до меня.

Один уже поджигал горелку.

— Отставить, — мой голос прозвучал негромко, но рабочий дёрнулся и опустил горелку.

Я подошёл к крыльцу.

Клерк обернулся, глазки за толстыми линзами сузились.

— Господин Смотритель? Вы не имеете права вмешиваться. У меня на руках ордер на ликвидацию. Задолженность Вандерхольт не погашена. Мы приступаем к изъятию.

— Ваша операция отменяется, — я поднялся на первую ступеньку. — Объект переходит под прямую юрисдикцию Казначейства.

Клерк издал короткий лающий смешок.

— Казначейства? Это шутка? У меня приказ Фоглера. Лавка пуста, владелица неплатежеспособна. Никаких резолюций сверху не поступало. Опечатывайте, парни!

Рабочий снова поднял горелку.

— Я беру объект под временную реквизицию.

Дискуссию я тратить не стал. Шаг вперёд, правая рука вверх, большой палец сдвинул блокиратор на кольце.

Импульс сорвался с металла беззвучно и ударил по дуге. Баллон за спиной рабочего звякнул, синее пламя втянулось внутрь сопла, и белый иней за секунду покрыл металл от шланга до вентиля.

Рабочий вскрикнул и выронил обледеневший резак на ступени.

Клерк попятился, прижимая портфель к груди. Лицо у него стало цвета сырой штукатурки.

— Вы применяете силу против служащих Магистрата! Это трибунал, Илар!

Я подошёл к нему близко, так что он отшатнулся.

— В Верхнем городе заклинило резонансную сферу. Температура критическая. Казначей требует специалиста по старым узлам. Вандерхольт — единственная с нужным патентом.

Я сделал паузу, глядя, как у клерка ходит кадык.

— Заберёте её в долговую тюрьму — чинить сферу будет некому.

Я кивнул на обрезок кабеля у цоколя.

— А ещё у вас на брусчатке лежит кусок городской навески, срезанный до того, как вы предъявили ордер. Это не взыскание. Это порча узла, и наряд на неё подписан. Фамилию напомните?

Клерк замолчал. Костяшки на портфеле у него побелели.

Порча городского узла — это не долги выбивать. Это комиссия, а комиссия спрашивает с того, кто подписал.

— Это… временная отсрочка, Смотритель, — пробормотал он, поправляя очки. — Счётная палата потребует официальный акт реквизиции специалиста.

— Пусть Фоглер пришлёт запрос. На гербовой бумаге. И передайте ему: срок здесь назначил я. Три дня, третий идёт. Ваш полдень в четвёртом секторе не считается. Свободны.

Я отвернулся. Рабочие молча подобрали инструменты.

Обледеневший резак один из них поднял голыми руками и тут же перехватил тряпкой. Иней с металла сходил медленно, дольше минуты.

При такой отдаче кольцо садится наполовину. Я проверил медь на запястье тыльной стороной пальца: тёплая, значит, заряд ещё был.

Грузовик сдал назад и покатил прочь.

Я прижал кольцо к метке на косяке. Сургуч был ещё тёплый.

Щёлкнуло, печать зашипела и осыпалась бурой трухой на порог. Я растёр труху носком сапога: под ней осталось чистое дерево без выжженного следа.

Метку ставили на час, не больше.

Я обошёл дом по фасаду и нашёл, где резали. Обходной отвод сняли начисто, концы подняли из земли и загнули, чтобы не срастили обратно.

Теперь лавка либо тянет из собственного контура, либо не тянет вовсе. Счётчик у неё с этого часа честный, и долг перестанет расти.

Я посчитал заходы. Крысы в ночь на вторник, клерк с меткой на рассвете, грузовик с баллонами в полдень. Три захода за полтора суток, и каждый раз другими руками.

Фоглер не выселяет. Он щупает, чем её взять, и смотрит, кто приезжает её прикрывать.

В третий раз приехал я.

Покорёженная дверь висела на одном гвозде. Я толкнул, и она подалась внутрь.

Шаг через порог.

Пахло свежей смазкой, жжёной канифолью и нагретой медью.

— Стоять, — проскрежетало из полумрака.

Воздух распорола массивная конструкция и остановилась в дюйме от моего лица. Медная клешня. С суставов на воротник моего пальто капнуло чёрное масло.

Я не дрогнул, только перевёл взгляд выше. За клешнёй стоял Бернард.

Огромный, тёмная бронза и чугун. В груди за решёткой дёргался манометр, из клапанов на затылке сифонил пар, глаза горели оранжевым.

Голова у него стояла криво, повёрнутая вправо, и не двигалась вслед за клешнёй. Верхний контур она восстановить не смогла, а нижний подняла за ночь.

Из-за спины голема вышла Аделин.

Сажа на скуле, волосы чёрт знает как, рубашка вылезла из-под сюртука, рукава закатаны. В одной руке гаечный ключ, в другой моя зажигалка. Пальцы сбитые, в царапинах.

— Отбой, Берни, — хрипло, но твёрдо.

Клешня опустилась. Бернард шагнул назад, и пол под ним хрустнул.

— Ты нарушаешь закон о модификации городской инфраструктуры, наследница, — я прошёл внутрь, оглядывая разгром. — Боевые автоматоны в частном секторе запрещены.

— Это вешалка для пальто, Илар, — она бросила ключ на прилавок. — Просто очень массивная. У нас тут, знаешь ли, не самый спокойный район. Оставлять верхнюю одежду будете?

Манометр на стене показывал двести. Норма. Позавчера было восемьсот.

Сбоку через стекло было видно: конденсат внутри осел ровным кольцом, без разводов. Так он оседает, когда давление держали ровно не меньше половины суток.

Она вела его вниз всю ночь, без рывка.

— Казначейство? — она положила зажигалку рядом с ключом и скрестила руки. — Я слышала ваш разговор через стекло. Красиво врёте, господин Смотритель. У вас все отговорки такие масштабные, или только для избранных должников?

Я стянул перчатки и бросил их рядом с её инструментом.

— Я не вру, Аделин.

Я вытащил из кармана сложенный бланк и развернул перед ней.

— У Казначея час назад встала сфера. Высшая категория. Мои техники сунулись — статика убивает на десяти ярдах, к постаменту не подойти. Эту штуку Офелия собирала. Двадцать лет назад. И как она устроена — не знает никто.

Аделин взяла бланк и читала быстро. На бумаге остались масляные отпечатки от её пальцев.

— Они требуют моего присутствия? — она подняла голову. — А если я откажусь?

— Откажешься — через час тут жандармы. Лавку на замок, тебя на улицу. А Бернарда твоего — в арсенал, на лом. Вот и весь расклад.

Я опёрся руками о край прилавка.

— Если согласишься и запустишь их игрушку — получишь контракт. Контракт отменит долг. И даст тебе иммунитет от таких, как Фоглер.

Она молчала. На шее билась жилка.

— Мне нужен походный набор, — наконец произнесла она. — Серебряные щупы, горелка, амальгама. И мой окуляр.

— Собирай. У тебя пять минут.

Она метнулась к двери в подвал, и ступени заскрипели под её ботинками.

Мышь в кармане возилась. Пусть сидит, в Казначействе пригодится.

Стало тихо. Бернард стоял, не шевелясь, только внутри булькала охлаждающая жидкость.

У люка остались её инструменты, разложенные по порядку и не убранные. Так бросают на середине, когда кончаются силы.

Она всё запустила. За одну ночь, одна, с разбитыми пальцами. Я стиснул челюсти так, что заныли виски.

На прилавке рядом с зажигалкой лежала маленькая шестерёнка из плеча голема. Я взял её и повернул к свету. Металл был сточен почти до основания, и сточен с одной стороны.

Снизу доносился грохот ящиков и звон стекла.

Вернулась она быстро. Кофр на плече, сюртук застёгнут, окуляр на лбу.

— Я готова. Берни, ждущий режим. Периметр на замок.

Бернард опустил голову, глаза закрылись со щелчком.

Я открыл входную дверь. На улице шёл дождь, карета ждала, лошади фыркали паром.

Аделин вышла на крыльцо и посмотрела на лужу расплавленного сургуча у своих ног.

— Если я не справлюсь, вы отвезёте меня в тюрьму сами? — она подняла на меня взгляд.

— Если не справишься, нас обоих разнесёт вместе с половиной Верхнего города.

Я открыл дверцу. Она села внутрь, кофр бухнул о пол. Брукс тронул.

Глава 7. Белая кость

В карете пахло деньгами. Кожа мягкая, светлая, я такую только в каталогах видела.

Села в угол, кофр на колени, и тут же наследила: с сапога натекло прямо на ковёр. Правый хлюпал всю дорогу.

Илар сидел напротив, разглядывал улицу за окном и барабанил пальцами по колену.

На его обшлаге было пятно мазута. Я тронула его большим пальцем: сухой, не смазывается, и лёг он поперёк рукава широкой полосой. Такую полосу оставляет горячий маховик, если обхватить его руками.

Про аварию в порту он не соврал.

— Перестань сверлить во мне дыру, — бросил он, не оборачиваясь. — Я чувствую твой взгляд даже затылком.

— Это не взгляд, это статика, — я поправила окуляр на лбу. — У вас в карете контур искрит. Того и гляди, обивка вспыхнет.

— Контур в порядке. Это ты фонишь так, что у Брукса на козлах волосы дыбом встали.

Он наконец повернулся. В свете газового фонаря глаза у него казались совсем прозрачными.

— Почему именно я? — я прижала кофр к коленям. — В Ривенхольде полно техников. У Магистрата есть целые отделы в синих мундирах, которые получают жалованье за то, что полируют эти сферы.

— Потому что твои «синие мундиры» умеют работать исключительно по инструкции. — Илар криво усмехнулся. — А когда сфера начинает выдавать резонанс на частотах, которых нет в учебниках, они стоят рядом и ждут, пока здание сложится внутрь себя. Офелия была… внесистемной. Она строила узлы так, будто писала стихи. С лишними запятыми и скрытым смыслом. Никто, кроме её крови, в этом не разберётся.

— Так это не про кровь, Смотритель. Это про руки. Тётя меня учила, а ваших техников — нет. Разница. А если я испорчу оборудование?

— Тогда у меня станет одной проблемой меньше. А у города — одним сектором больше.

Я открыла кофр. Четыре серебряных щупа, один погнут у основания. Погнутым в горячем узле не работают: он сядет в гнездо криво и уведёт показания.

Рабочих у меня три.

На мосту тряхнуло. Я ухватилась за скобу, кофр съехал с колен.

А потом — воздух. Другой. Я даже не сразу поняла, что изменилось. Воздух был чистый. Просто чистый. Ни серы, ни масла, ни той кислятины, к которой я за два дня уже привыкла.

Я опустила стекло на палец и вдохнула носом. Из окна тянуло кофе, настоящим, свежим. У меня заурчало в животе, громко.

Илар дёрнул ухом, но промолчал. Хоть что-то хорошее в этом человеке.

Фонари белые, ровные. Я проехала мимо десятка и ни один не мигнул.

У нас в Тупике фонарь моргает раз в пятнадцать секунд, потому что сеть просаживается под чужой нагрузкой. Здесь никто ничего не отбирал.

Витрины блестят, люди в мехах. У женщины на углу шляпка стоила, наверное, больше, чем весь мой багаж. Она посмотрела на меня и отвернулась. Быстро так.

И правильно сделала. Даже через стекло я, наверное, выглядела как то, что счищают с подошвы.

Остановились. Белый камень, колонны, у входа двое с ружьями. Казначейство.

Я присела и прошлась ладонью по кладке у самой мостовой. Швы были чистые, без наростов. У нас такие швы за год зарастают зелёным.

Здесь фильтры стояли не только на трубах.

— Выходим. — Илар выпрыгнул на мостовую и подал мне руку.

Я проигнорировала ладонь и спрыгнула сама. Кофр ударил по бедру.

Мы прошли мимо гвардейцев. Те не шелохнулись, только глаза за прорезями шлемов проводили мою грязную фигуру.

Внутри было холодно. Мрамор, высокие потолки, и тихо так, что я услышала собственный желудок.

Навстречу бежал мужик в жилете, мокрый от пота, платок мнёт в кулаке.

— Смотритель! Наконец-то! Сфера… она поёт. Понимаете? Она поёт на ультразвуке! Лаборанты отказываются заходить в зал.

— Где она? — коротко спросил Илар.

— В четвёртом секторе стабилизации. Пойдёмте, скорее!

Илар отстал на секунду. Я обернулась: он стоял у окна, мышь выскользнула из его ладони на подоконник и юркнула за карниз. Я промолчала.

Шли долго. Залы, стеллажи, папки до потолка. Потом свинцовая дверь.

За ней звенело. Тонко, на одной ноте. Я прижала к свинцу запястье и подержала: свинец передавал вибрацию наружу. Через такую дверь её быть не должно.

Я слышала это на третьем курсе, когда у нас пошёл вразнос подшипник. Разница была в том, что подшипник весил полкило.

Илар толкнул дверь.

Меня обдало жаром. Ещё до того, как я увидела сферу, я поняла, что она работает неправильно: вибрация шла слишком высокая, как у двигателя перед тем, как застучит.

— Отойдите, — я сдвинула окуляр на глаза и щёлкнула тумблером.

Через окуляр картинка была другая. Всё жёлто-бурое, а поверх красные линии, силовые, и они пульсировали.

Пульсации шли двумя частотами, наложенными друг на друга, и вторая — с небольшим смещением.

Вибрация была чужая. Контур идёт вразнос — стоячая волна, я такое на третьем курсе разбирала, но тут хуже. Кто-то влез в систему и добавил лишний поток. Вручную.

Ещё шаг. Жар был сухой, лицо горело, а спину холодило.

Искра прошла мимо уха, и меня дёрнуло. Я подняла руку и подержала ладонь на весу: волоски на предплечье встали и остались стоять.

Статическое поле держалось постоянным. До постамента оставалось шагов шесть, и последние два предстояло идти в нём.

— Кто последний проводил калибровку? — я не оборачивалась, глядя на манометры, стрелки которых бились в красной зоне.

— Старший техник… — начал человек в жилете.

— Гоните его в шею. Он перетянул возвратный клапан. Сфера пытается сбросить энергию, но ей некуда. Ещё десять минут, и она вывернет этот зал наизнанку.

Щуп из кофра. Серебряный, холодный. Руки тряслись, но когда я его взяла — перестали. Так всегда: пока не трогаешь инструмент, страшно, а тронула — и уже работаешь. Некогда.

Рычаг у подножия постамента я осмотрела первым. Ход у него был длинный, дюймов на восемь, и без фиксатора.

Одной рукой его не удержать, а обеими я не смогу работать щупом.

— Илар, мне нужно, чтобы кто-то придерживал распределитель. Его сейчас начнёт выбивать.

Смотритель шагнул в зону разряда без колебаний. Пальто у него затрещало от статики, на воротнике вспыхнули искры. Он обхватил рычаг обеими руками, упираясь сапогами в гранит.

— Давай, Аделин. Я держу.

Я полезла. Марево обожгло лицо, я зажмурилась, но руки сами нашли гнездо.

Гнёзд было три, по числу вводов. Я вела щуп по ободу, пока он не сел в среднее: у крайних кромка была заполирована чужими щупами, у среднего — нет.

Среднее не трогали с постройки. Значит, лезли в крайние, и лишний поток пустили оттуда.

Щуп вошёл, и сферу тряхнуло так гулко, что я отшатнулась. Устояла.

— Частоту сдвинули руками. Кто-то вкрутил в общую схему чужеродный ритм.

Внутри кожуха было горячо, и воздух там стоял неподвижный, масляный. Рука до локтя нагрелась за полминуты.

Глубже. Я нащупала стопорный болт и попробовала провернуть против часовой. Он не пошёл. Пошёл по часовой, и это было неправильно: стопор на таких узлах ставят левой резьбой.

Его переставляли. Кто-то разбирал этот узел и собрал обратно чужим болтом.

Я довела его до упора. Заскрежетало, потом щёлкнуло.

Синева погасла, пошло золотое. Гудение стихло, осталось тихое бормотание.

Я отстранилась и вытерла лоб рукавом.

Илар отпустил рычаг и разжал пальцы не сразу, а по одному. На перчатках было красное: рычаг прожёг ткань насквозь.

Я пригляделась к рычагу. Прогар на нём шёл двумя полосами, по ширине ладоней, и краска вокруг вздулась пузырями.

Он держал его те полторы минуты, что я работала, и не сказал ни слова.

— Стабильно, — выдохнула я, глядя, как стрелки ползут к зелёному. — Можете звать своих лаборантов. Пусть прочистят форсунки, иначе через неделю всё повторится.

Человек в жилете подбежал к сфере, бормоча показания. Я не слушала.

Я смотрела на кончик щупа. На серебре остался кусочек белого сургуча. Я поддела его ногтем и растёрла между пальцами. Он был мягкий и не крошился.

Свежий. Дня три, не больше.

Я растёрла его между пальцами ещё раз. Магистратский сургуч бурый и крошится, этот был белый и тянулся.

Такой я видела дважды: на пакете, которым в университете пришла столичная поверка, и на тёткиных письмах.

— Ты молодец. — Илар подошёл сзади. Он тяжело дышал, фуражка съехала набок. — Я не ошибся.

— Ошиблись, Смотритель, — я повернулась к нему, пряча щуп в кофр. — Эту сферу не время испортило. Её «подлечили» ваши коллеги из Казначейства.

В глубине зала шевельнулось. Я повернулась. У колонны стоял Фоглер.

Пол у его ног был сухой, а мы натоптали с улицы на весь зал. Он вошёл до нас и стоял здесь всё время, пока я работала.

Он смотрел на меня, как на вскрытый механизм.

— Господин Смотритель, — Фоглер заговорил негромко, но в зале все замолчали. — Приятно видеть, что объект спасён. Однако присутствие посторонних лиц в секретном секторе всё ещё требует документального обоснования.

Илар выпрямился, заслоняя меня собой.

— Обоснование у вас перед глазами, Фоглер. Сфера работает. Город не взорвался. Если вам нужны бумаги, заходите завтра в полдень.

— Обязательно зайду. — Фоглер кивнул. — Баронесса, ваша работа впечатляет. Офелия была бы… довольна.

Он развернулся и ушёл, стуча каблуками по мрамору.

Я стояла, вцепившись в ручку кофра.

Он назвал её по имени. Офелия. Так её звали те, кто садился с ней за один стол.

— Нам пора. — Илар взял меня за локоть. — Пока он не передумал насчёт «гостеприимства».

На улице лило. Карета стояла, Брукс даже не слез с козел.

На балконе наверху блеснуло. Мышь. Та самая. Сидит, не двигается, хвостом стучит.

Тук-тук. Тук. Тук-тук.

Ещё два круга. Ритм не менялся, и он совпадал с тем, что я четверть часа назад вырезала из сферы.

Я запрыгнула в салон, и Брукс рванул с места.

В кармане сюртука кольнуло бедро. Я сунула руку внутрь и нащупала жёсткую пластину.

Медная пластинка, маленькая, с ноготь. Я узнала её: от Бернарда, от плеча.

Я повернула её к окну. На обратной стороне были нацарапаны цифры, и царапали их иглой, изнутри наружу, по неснятой пластине. Метят изнутри то, что не собираются показывать.

Масло размазалось, но видно было: 42108.

Тряхнуло. Пластинка выскользнула и звякнула об пол. Прямо у его ноги.

Илар посмотрел вниз.

Глава 8. Кровь и медь

Чешуйка лежала у меня на сапоге. Я подобрал её.

Маленькая, острая по краям. 42108.

Я повернул её к окну. Цифры были набиты мелко, в одну строку, без разделителей и без клейма мастера.

Инвентарный номер ставят с клеймом. Этот набивали для себя.

Аделин смотрела на мою руку и молчала.

Она потянулась забрать. Я не отдал. Наши пальцы столкнулись, у неё ледяные, в мазуте, у меня горячие. Между ними щёлкнуло. Она дёрнулась, но руку не убрала.

— Отдайте, — она не просила, она требовала, сжимая пальцы на моей ладони крепче, чем нужно.

— Ты даже не знаешь, что это, — я разжал пальцы. — Номер? Шифр? Офелия любила прятать важное в мусоре.

— Брукс! — я постучал костяшками в переднюю стенку. — В объезд через Третью Магистральную. Нам нужно в Управление.

— Сэр, там же патрули Счётной, — отозвался сержант. — Фоглер перекрыл узлы. Говорят, на перекрёстках уже выставили блокираторы.

— Езжай, куда сказано. Если остановят — скажешь, что везёшь государственного преступника под мою ответственность. Лично коменданту в лапы.

— Преступника? — она подскочила на сиденье, кофр загремел. — Час назад я вам сферу чинила. Теперь что, в кандалы?

— В Ривенхольде это идёт комплектом, — я откинулся назад. — Фоглер теперь не слезет. Ты залезла в механизм, который по его плану должен был взлететь на воздух. Ему не нужны спасители, ему нужны виноватые.

Хотя в одном он прав: сфера давно должна была пройти ревизию. Последнюю по ней отмечали четыре года назад. Регламент — раз в два.

На повороте карету кинуло, и Аделин влетела мне в плечо. Я поймал её за локоть. Руку трясло, и трясло мелко, с частотой, которая не унимается сама.

— Почему вы помогаете? — она не отстранилась. — Это не входит в обязанности Смотрителя. В регламенте написано: изъять, опечатать, передать. Вы же сами говорили — Фоглер сожрёт вас за это.

— Лавка держит давление на пять кварталов вокруг. Вырежут её из сети — мой сектор ляжет. Мне это не нужно.

— Лжёте, — она криво улыбнулась. На губе у неё выступила капля крови: прикусила при тряске. — Вам нужны чертежи Офелии. Вы боитесь, что я найду их все раньше вас.

Я ничего не ответил, потому что отвечать было нечем: чертежи мне действительно были нужны, и нужны были раньше, чем ей, а объяснять, зачем они человеку, который двенадцать лет подписывает чужие бумаги и ни разу не попросил перевода, я не собирался ни ей, ни себе.

Карету снова подбросило. Копыта големов зацокали по камню гулче, чем минуту назад. Гулко они бьют по пустому, а под Третьей Магистральной коллектор.

Потом Брукс резко затормозил, и нас швырнуло вперёд.

— Сэр! — крикнул сержант. — Затор. Дорогу перерезали.

Я выглянул и сразу убрался назад.

Чёрная карета поперёк дороги. Двое с деструкторами. Длинные стволы, раструб на конце — ликвидаторская модель, такими режут перекрытия.

Стояли они с интервалом в четыре шага и в мёртвых зонах друг друга. Уличная банда так не встаёт.

Счётная палата. Додумать я не успел, они выстрелили.

— Ложись! — я рванул Аделин на пол, вжимая её в сиденье и накрывая собой.

Разряд прошёл над головой. Я кинул руку вверх, кольцо щёлкнуло, и ладонь обожгло холодом: щит работает так, выворачивает наизнанку.

— Дверь! Правую!

Аделин не спорила. Вывалилась наружу, задев меня кофром по ноге, я за ней.

Развернулся и дал в ответ. Камни из мостовой брызнули, эти двое отпрыгнули за свою карету. Кольцо после этого тянуло ещё на два срабатывания, не больше.

Бежим.

Брукс рванул с козел в сторону. Надеюсь, хватило ума не геройствовать.

Между складами было тесно, под ногами скользко. Аделин бежала рядом, прижимая кофр к себе, и хрипела. У меня тоже сводило горло.

— Сюда, — я нащупал кольцо на чугунной крышке технического люка.

Металл присох. Я упёрся сапогами в кирпичную кладку и рванул.

Крышка пошла с одного раза. Петли у неё были смазаны, а по ободу шёл свежий след от рычага.

Этим люком пользовались, и пользовались недавно.

Снизу потянуло тёплым и кислым.

Внизу было тихо. Решётка под ногами, внизу журчало. Фонари горели через один.

Аделин привалилась к стене и вытерла щёку рукавом, только размазала. Руки у неё ходили ходуном.

— Илар, — она коснулась моей руки. Пальцы были как лёд. — Та чешуйка… цифры 42108. Я видела их в схеме сферы. Это частота настройки всего узла. Офелия оставила её прямо на виду, на центральном валу.

— Сорок две тысячи сто восемь, — я повторил вслух.

Это же сумма долга лавки. Та же самая цифра, до единицы.

Офелия вписала частоту в городской реестр как сумму задолженности — и никто не заметил, потому что кто будет проверять, настоящий ли долг.

— Фоглер перекрыл шлюзы, — я посмотрел на манометр на стене тоннеля.

Стрелка дрожала у красной зоны и шла вверх ровно, без рывков. При аварии скачет. Это давление поднимали задвижками, вручную.

— Он хочет выдавить нас отсюда паром.

Сверху по люку ударили. Посыпались синие искры: режут крышку.

Тоннель заволокло гарью, горячей и кислой, и от неё сразу запершило в горле.

Аделин рванулась к пульту. Искры сыпались ей на спину, на сукно, и сукно занималось точками, а ей было плевать.

Она вытащила из кармана какую-то пластину и всадила в щель между шестернями. Металл вошёл со скрипом.

— Что ты делаешь?! — я рванул к ней.

— Перемыкаю контур! — крикнула она, налегая на рычаг. Сапоги скользили по решётке. — Если Офелия не врала в чертежах, сейчас давление уйдёт обратно в магистраль Счётной палаты! Пусть подавятся!

Она навалилась всем весом. Я встал рядом и обхватил её руки на рычаге. Мы надавили вместе.

Пульт заскрежетал. Манометры лопнули, я прикрылся рукой, и по тыльной стороне ладони резануло стеклом.

Трубы завыли, но пар не пошёл. Свистнуло из клапанов, где-то в глубине хлопнуло, и свет погас.

Стало тихо. Капало откуда-то, пахло горелой изоляцией и мокрым камнем, и мы оба дышали.

Я послушал, как капает. Капли шли редко и в одно место, значит, течь была старая.

— Кажется… сработало. — Аделин сползла по стене. — Но Бернард меня убьёт за эту деталь. Она из его локтевого шарнира.

Она полезла обратно к пульту, на ощупь. Я слышал, как она дёргает рычаг. Скрежет, ругань, потом щелчок.

— Вытащила, — сказала она снизу. — Без неё Берни не согнёт руку.

— Ты украла деталь из государственного оборудования Казначейства.

— Я её одолжила. У собственного робота.

Было темно. Я слышал, как она дышит в метре от меня, и чувствовал, как от мокрой решётки тянет холодом снизу, через подошвы.

Кольцо на руке остывало. Я подержал большой палец на блокираторе и досчитал до десяти: тепло уходило быстрее обычного. Одно срабатывание, и то не наверняка.

— Уходим туннелем. До Тупика два квартала. Надо успеть, пока они не подтянули людей.

Вылезли через подвал. Под ногами хрустела штукатурка и стекло.

— Романтично, — выдохнула Аделин.

— Помолчи.

— Нет, правда. Свидание в коллекторе. Тётя бы оценила.

На улице никого. Трубы под ногами гудели неровно, с провалами.

Дверь лавки опять лежала на тротуаре, козырьком вверх. Я посмотрел на гвоздь, на котором она держалась утром. Гвоздь был на месте и не погнут.

Её не выбили. Её сняли и положили.

Аделин бросила кофр на прилавок.

Манометр на стене показывал ноль. Я постучал по стеклу: стрелка не дрогнула.

Давление не упало, пока нас не было. Его стравили.

Глава 9. Тариф «Вечность»

К утру Тупик затих. Илар ушёл ночью, сказал «в Управление, до утра» и исчез в тумане.

Трубы гудели ровнее, чем вчера. Я обхватила стояк у прилавка пальцами и просчитала: провал шёл каждый девятый такт вместо каждого четвёртого.

Перемычка в коллекторе держала. Пока.

Дверь так и лежала на мостовой. В проём несло мазутом и холодом, и Тупик заглядывал ко мне в лавку, как к себе домой.

Я долго сидела на полу возле прилавка. Мне было страшно обычным дурацким страхом, как бывает, когда ложишься одна в пустом доме и понимаешь, что дверь не закрыта.

Я сидела и слушала. Ветер. Скрип. Что-то на улице — шаги? Нет, показалось.

Достала из кармана его зажигалку и сжала. Серебро холодное, ястреб на гравировке вписался в ладонь. Зачем взяла — сама не понимаю. Не отдала, и всё.

Разглядывала сапоги. У правого отошла подошва. Я подцепила её ногтем и оттянула: гвозди вышли вместе с куском кожи, дратва внутри перетёрлась начисто.

Их не чинить надо, их выбрасывать.

Пять лет столичного университета. Диплом. Чертежи в тубусе, прижатом к рёбрам. Чертежи, за которые здесь убивают, а я с ними сижу на полу, одна, без двери.

Не заметила, как уснула.

Проснулась от того, что на косяке забился вестник. Латунный молоточек лупил по медному диску, часто и зло.

В Ривенхольде такое значит одно из двух. Либо сектор идёт под снос. Либо тебе доставили что-то, за что отправитель заплатил головой.

Я встала и одёрнула сюртук. На пороге стоял почтальон: прорезиненный плащ, респиратор, за спиной тубусы.

— Вандерхольт?

— Да.

Он протянул коробку. Обмотана вощёной бечёвкой, сургуч чёрный. На сургуче шестерня с пятью лучами. Тёткина печать.

— Оплачено по тарифу «Вечность», — хрипнул почтальон.

«Вечность» оплачивают те, кто не собирается дожить до доставки. Такая страховка.

Почтальон шагнул назад, и туман его проглотил. Остались мокрые следы на камне.

Я отнесла коробку к прилавку. Бечёвку пилила гаечным ключом, руки тряслись, ключ два раза выскальзывал.

Внутри была промасленная стружка, а в ней латунный ключ с хитрой бородкой, тяжёлый. И записка. Тёткин почерк, кривой, крупный, торопливый:

«Аделин, если ты это читаешь, значит, за лавкой уже пришли, а ты ещё на свободе. Ключ подходит к нише за третьим стеллажом. Дому нужно сердце, иначе он задохнётся. С любовью, Офелия».

Я перечитала первую строку. Она не знала ни кто придёт, ни когда.

Она знала только, что придут и что я к этому времени буду здесь. И знала это за три года до того, как я сюда приехала.

Я разгребла стружку. На самом дне под ключом лежала медная пластинка. 42108.

Куда ни сунься — оно тут. В векселях было, в чертежах было, теперь из тёткиной могилы прилетело.

Я потёрла выбитые цифры, и палец обожгло. Я положила пластинку на прилавок и подождала минуту, потом тронула снова. Она была тёплой, теплее доски под ней.

Металл грел сам по себе.

Шаги на крыльце. Тяжёлые, неровные, и правая нога ставилась позже левой.

В проёме стоял Илар.

Он вошёл медленно, ноги ставил осторожно, и сразу привалился к косяку. Пальто нараспашку, по правому рукаву ползло тёмное и капало на пол.

Я нагнулась к полу. Капли ложились через шаг и были крупные, круглые, без хвоста. Так капает с руки, которую держат опущенной и неподвижной.

Он дошёл до кресла и упал в него. Кресло хрустнуло.

— Илар? — я сделала шаг к нему. — Что случилось?

Он поднял на меня глаза. Пустые.

— Ликвидаторы, — бросил он сухо. — У одного был деструктор старого образца. Рикошет.

Он попытался стянуть пальто, но рука подломилась, и он зашипел сквозь зубы.

Я подошла ближе.

— Баронесса, — произнёс он после паузы. Голос стал казённый. — Прошу прощения за беспокойство. Мне нужно было место, где нет лишних ушей.

— Сядьте ровно и замолчите, — оборвала я. — В моём доме командует хозяйка. А вы, кажется, пришли за бинтами, а не за допросом.

Я помогла ему стянуть пальто. Под ним была рубашка.

Я взяла ткань между пальцами и растёрла. Плетения не чувствовалось вовсе. Шёлк, и не тот, что продают на рынке в пятом секторе за три медяка ярд.

Такой я видела один раз, на витрине на Королевской, за стеклом в два пальца толщиной.

В таком по трущобам не ходят. А он ходил.

Илар заметил, что я щупаю рубашку, и сжал челюсть. Промолчал.

Я начала резать рукав. Рана была дрянь: деструктор не режет, он прожигает, и вокруг всё чёрное.

Я осмотрела края. Обугленный ободок шёл кольцом и с одной стороны был шире.

Ободок шире там, куда луч лёг вскользь. Пришёл он сверху и справа. Стрелок стоял выше него.

Притащила миску, воду и тёткину аптечку. Промывала аккуратно, но он всё равно дёргался.

Я не могла не смотреть на свои руки. Мазут, копоть, чёрные ногти — и всё это на его плече.

— Почему не в госпиталь? — спросила я, фиксируя повязку.

— В госпитале записывают имена, — прохрипел он. — А у Фоглера везде глаза. Раненый Смотритель — это повод для «реорганизации» сектора.

Я закончила повязку и не убрала руку. Ладонь лежала на его предплечье, и между кожей щёлкнуло.

Илар не отодвинулся.

Я считала его пульс, потому что держала пальцы там, где считают. Сто двенадцать. Через минуту девяносто четыре. Через две восемьдесят.

Он приходил в норму, пока я держала руку.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Я поднялась и взяла ключ.

— Тётя прислала подарок, — я показала латунную рукоять. — Говорит, дому нужно сердце. Посидите тихо, Илар.

Ниша была за третьим стеллажом, под слоем пыли. Медная пластина, а в ней паз.

Я примерила ключ. Бородка села с первого раза, без люфта. Ключ делали под этот замок и делали одновременно с ним.

Он вошёл тяжело, механизм сопротивлялся. Я навалилась двумя руками и провернула до упора. Ржавчина хрустнула, и где-то глубоко внутри стены щёлкнуло.

Секунду ничего не происходило. Потом дом вздохнул.

В подвале загудело, по трубам покатилась вибрация, из решёток пошёл тёплый сухой воздух.

Я посмотрела на манометр у прилавка. Стрелка снялась с нуля и пошла вверх, ровно, и встала на двухстах.

Ровно норма, с точностью до деления. Дом сам знал, сколько ему нужно.

Половицы под ногами стали тёплыми. Вибрация шла снизу, мягкая, и от неё перестали дрожать колени.

В стенах заворчало, на стеллажах звякнуло стекло.

Я обернулась на косяк. Багровая метка Счётной палаты бледнела на глазах и пропала.

Я тронула дерево там, где она была. Оно было холодным, как остальной косяк. Питание метка брала из городской сети, а лавка из этой сети только что вышла.

Обходной отвод мне срезали днём, я нашла обрубки, когда обходила фасад.

Запасного пути больше нет. Либо дом тянет сам, либо не тянет никто.

Третий день. Смотритель дал три дня на то, чтобы я начала гасить долг. Долг я не погасила. Я убрала причину.

Илар смотрел на меня из кресла. Просто сидел и смотрел устало.

— Ты это сделала, — сказал он удивлённо.

Я лишь кивнула, не в силах подобрать слова.

Я подошла к окну. Дождь и туман, Ривенхольд за стеклом расплылся.

На перекрёстке ещё горели фонари, но тускло. По стеклу ползла фиолетовая дрянь, та самая, от которой фонари гаснут, а люди кашляют. Местные называют её Скверной.

Я провела пальцем по стеклу изнутри. Дрянь была снаружи, а холод от неё шёл внутрь, и на пальце остался сухой налёт.

Она не оседала на стекло. Она его ела.

В конце тупика, под мёртвым газовым рожком, неподвижно стоял человек в высоком цилиндре.

В ладони у него что-то поблёскивало. Мелкое, с лапками, и эти лапки указывали на наши окна.

Похоже на мышь, но не Иларову. Та стальная, с рубиновыми глазками. Эта была золотая, и глаза у неё светились ровно, не мигая.

Иларова мигала в такт передаче. Эта не передавала. Эта писала.

Рука на плече. Я вздрогнула, потому что не слышала, как он подошёл.

— Они уже здесь, — прошептал он.

Человек тронул поля цилиндра и шагнул назад. Туман закрылся.

— Ищейки Гвардии. — Илар сжал моё плечо. — Нас начали выслеживать.

Глава 10. Магистратский покер

В Управление я попал только утром.

В вестибюле я по привычке достал свои часы. Настенные отставали на четыре минуты, как и вчера, и как в прошлом месяце. Их не подводили с зимы.

Тут вообще ничего не меняется годами: те же машинки, та же пневмопочта, те же подошвы шаркают по мрамору. В дежурке я повесил пальто на крюк и натянул китель, жёсткий, казённый.

На доске у входа висел суточный лист нарядов. Я прошёл его глазами сверху вниз. Четвёртый сектор стоял пустым: ни одного патруля за ночь.

Кордон, который я выставил вокруг лавки позавчера, в листе не значился. Его сняли, и сняли не моим приказом.

— Кто снимал наряд по четвёртому? — спросил я дежурного.

— Наряд не снимали, господин Смотритель. — В журнал он при этом не заглянул. — Его не ставили.

— Позавчера ставили. Я.

— В листе этого нет, — сказал он и стал смотреть мимо меня, в конец коридора.

Плечо ныло. Я оттянул воротник. Бинт потемнел от середины наружу, кольцом в два пальца. За ночь пропитало насквозь.

Шёлк лип к ране.

Я согнул руку до предела и разогнул. Локоть шёл, плечо не поднималось выше уровня груди.

Стрелять с правой я мог. Держать что-то тяжёлое над головой — нет.

А в голове была не рана. Её пальцы, холодные, чёрные от мазута. Когда она перевязывала, я об этом не думал.

В холле третьего этажа стоял Гилберт. Старик служил тут ещё при моём предшественнике и знал в этом здании каждую щель.

— Доброго утра, господин Смотритель. — Гилберт замер, прижимая к груди стопку папок.

Он скользнул взглядом по моему лицу, задержался на воротнике кителя, который я застегнул почти до удушья, и склонил голову ниже обычного. На пару дюймов.

В табели о рангах Ривенхольда эти два дюйма измеряются милями.

— Рад видеть вас в добром здравии. Мы… мы слышали о ночном происшествии в доках. Говорят, Скверна там совсем озверела. Ваше…

Он осёкся. Кадык у него дёрнулся.

— Моё что, Гилберт? — я остановился.

За спиной кто-то притормозил. За дверями кабинетов стало тихо.

— Ваше усердие, — быстро выдохнул старик, пятясь к стене. — Ваше легендарное усердие — пример для всех нас. Прошу прощения, Регистратор Фоглер просил доложить о вашем прибытии немедленно. Сразу же, как только ваши сапоги коснутся мрамора.

Я проводил его взглядом.

О доках он знал к девяти утра. Рапорт я не подавал, Брукс ушёл дворами, а свидетелей мы оставили на мостовой.

Значит, доложил кто-то из тех, кто в меня стрелял.

У Фоглера в кабинете можно с пола есть. Схемы магистралей на стенах, портреты основателей, всё ровно.

Он сидел за столом и постукивал пальцами. Стучал ровно, не сбиваясь и не останавливаясь.

— Илар, — он даже головы не поднял. — Вы живы. Какая досада. Или радость — зависит от точки зрения. В порту два трупа. Лиц нет — эфирный ожог постарался. Только лоскуты от мундиров «Медных крыс». Объясните мне, каким образом Смотритель четвёртого сектора оказался в центре несанкционированной перестрелки в три часа ночи?

Я сел напротив, не спрашивая. Бинт под кителем набухал.

На краю его стола лежала папка с описью изъятого по порту. Я прочитал корешок вверх ногами: дата составления — вчерашняя, время — двадцать три сорок.

Перестрелка была в три ночи. Опись завели за три часа до неё.

Про «Медных крыс» он сказал сам, до меня. Я в рапорте их не называл, потому что рапорта не было.

— Профилактический рейд, Регистратор. Мои осведомители сообщили о готовящемся саботаже на основной магистрали. Я решил проверить информацию лично, чтобы не поднимать шум раньше времени. Как видите, информация подтвердилась. Саботажники ликвидированы. Город спит спокойно.

— И при этом вы не подали рапорт о выезде. Не взяли сопровождение. Не известили Канцелярию.

— В этом секторе сопровождение — это лишние свидетели, которых потом приходится покупать или убирать, — я выдержал его взгляд. — Вы же сами учили меня, Фоглер: тишина — залог стабильности. Чем меньше людей знает, насколько близок был сбой системы, тем крепче спит Казначейство.

Фоглер встал, подошёл к стенду и сдёрнул штору.

Карта Ривенхольда, только такой карты я раньше не видел. На той, что висит в общем зале, Скверна — аккуратные голубые пятна на окраинах.

Здесь весь город был залит фиолетовым. Секторы, центральные кварталы, набережная. Скверна дошла до Магистрата. До этого здания.

Я проверил дату в углу. Карту чертили позавчера. А в отчётах мы пишем пять процентов.

— Сезонное, говорим мы. — Фоглер ткнул стеком в карту. — Лёгкое недомогание. А Скверна тем временем жрёт город изнутри. Узлы сети забиты осадком, растворители бессильны. Лавка в вашем тупике — одна из последних точек, где можно стравить давление руками, не разнеся при этом квартал.

У меня свело челюсть.

— Сорок процентов. — Фоглер опустил стек. — Считайте со мной, Илар. Полная очистка сектора растворителями — четыре месяца и восемь тысяч единиц в сутки. Их нет. Выжиг — одна ночь и полтора десятка стариков, которые не успели заклеить окна. Я подписываю выжиг и сплю.

Он снял очки и протёр их платком. Без очков лицо у него стало старым.

— Вы в моём возрасте будете считать то же самое. Разница между нами только в том, что вы пока считаете вслух и с отвращением.

Ответить мне было нечем. Я перебрал в голове варианты и не нашёл ни одного, где число выходит меньше.

Никаких долгов. Наследство, векселя, судебные приставы — шелуха. Офелия строила сеть, сеть держала город, сеть накрылась.

— Лавка теперь в безопасности, — сказал я как можно официальнее. — Наследница оказалась… технически подкованной.

— Наследница — девчонка, у которой амбиций больше, чем мозгов. — Фоглер повернулся ко мне. Очки бликнули. — Почему она не в камере? Почему вы прикрываете эту дыру, а не конфискуете чертежи?

— Лавка — не склад, Регистратор. Это узел сети. Вы вчера попробовали её снести — и получили резонансный провал по всему четвёртому сектору. Вандерхольт не просто заперлась внутри. Она запустила автономный контур. Ключ активации сработал. Тронете её сейчас — Скверна хлынет в пятый сектор за час. Вы лично пойдёте объяснять Совету, почему у вельмож на Верхней набережной из стен полезла фиолетовая гниль?

Регистратор замер.

— Автономный контур? У лавки нет своего генератора на планах.

— Теперь есть, — сказал я.

Блеф. Я понятия не имел, как работает «Сердце». Но пол был тёплый, и тёплый он был в дальнем углу, над подвалом. Хватило.

— Я дал ей три дня на то, чтобы точка перестала висеть на сети. Срок вышел сегодня. Точка не висит. Она единственная, кто может удержать сектор. Даю ей статус консультанта Магистрата — без права ареста, собственность остаётся за ней, но техконтроль наш полный.

Фоглер помолчал. Когда заговорил, стало хуже, чем если бы он кричал.

— Шею подставляете. Из-за узла? Или из-за девчонки. Хорошо, пусть будет консультант. Но отвечаете вы лично. Двадцать четыре часа. Если лампа мигнёт, если стрелка дёрнется на четверть деления — вы оба идёте вниз. В коллекторы. Я не пугаю.

— Договорились.

Я встал.

— И ещё, Илар. — Фоглер посмотрел на мой китель. — Переоденьтесь. От вас пахнет не только гарью и дешёвым мазутом. От вас пахнет старой лавандой и… чем-то живым. В нашем Управлении это признак плохой дисциплины.

Я вышел.

Китель я надел свежий утром, из своего шкафа. В лавке он висел на вешалке у входа четверть часа, не больше.

Столько времени, чтобы взять запах, ткани мало.

Я поднёс обшлаг к лицу уже в коридоре и подержал. Гарь была, мазут был. Лаванды не было.

Фоглер не нюхал. Ему доложили, и доложили тот, кто заходил в лавку и знает, чем она пахнет.

В коридоре ждал Гилберт. На этот раз с конвертом. Жёлтая плотная бумага, обратного адреса нет.

— Это пришло с утренней пневмопочтой. Из Столицы. С пометкой «Лично в руки. Вне очереди».

Белый сургуч, гладкий. Такой стоит денег.

Я надавил на него ногтем. Не продавился: остыл давно, не меньше суток назад.

Пневмопочта от Столицы идёт четверо суток. Этот конверт запечатали вчера.

Печать не канцелярская. Закрытый глаз, вырезан грубо. Эту печать я знаю, и знают её немногие.

Я запер кабинет на засов и сорвал сургуч.

Внутри был один лист. Почерк я узнал сразу. Этот человек учил меня стрелять. И врать.

«Ястреб сел в гнездо. Гнездо заминировано. Гвардия идёт собирать урожай. Им нужен тот, кто читает чертежи. Вспомни 42108: это предел прочности. Уходи, пока ворота не закрыли».

Я посмотрел бумагу на просвет. Водяной знак был столичный, а линии сгиба шли поперёк, в три раза, под узкий тубус.

По сгибам бумага вылохматилась и пахла кожей.

Такое передают с рук на руки, а в почту кладут уже на месте.

Значит, он не в Столице. Он здесь.

Я скомкал лист, потянулся к зажигалке и не стал. Расправил и убрал в карман.

«Уходи». Куда? В Ривенхольде не прячутся от Гвардии.

В коридоре стукнула дверь, и кто-то прошёл мимо, не сбавив шага. Я дождался, пока стихнет.

Потом в трубе пневмопочты хлопнуло, и капсула упала в приёмный лоток у стены.

Я вскрыл её. Внутри был бланк наряда на четвёртый сектор, задним числом, за вчера, с моей фамилией в графе «распорядился» и чужой закорючкой вместо подписи.

Кордон не сняли. Кордон переписали так, будто я сам его и не ставил.

Мышь лежала в ящике стола. Я достал её и повертел. Холодная, тихая.

От неё ещё держался запах того подвала: горячая медь и что-то горькое, травяное.

Я провёл её вдоль стены, где идёт силовая шина, и поднёс к оконной раме. Ни там, ни там она не отозвалась.

Раньше она реагировала на любой фон. Из лавки она вернулась молчащей.

Я открыл фрамугу. С улицы потянуло холодом и той самой гнилой медью, от которой к вечеру начинает ломить в висках.

Внизу работали уборщики: серые робы, вёдра, щётки. Скребли Скверну с мостовой, поливали химией, Скверна не отходила. Они скребли снова.

Я стоял и считал их проходы. Одно и то же место они прошли трижды, и после третьего раза фиолетовое на камне держалось так же ровно, как до первого.

Щётками её не берут. Её берут изнутри сети, а внутрь сети никто из них не лезет.

Я думал не о городе.

Она думает, что лавка — это шанс. Она не понимает, что я только что нарисовал на ней мишень. Статус консультанта — это ошейник на двоих.

Я достал из шкафа казённую рубашку. Шёлковую стянул и осмотрел: бурые пятна, рукав разрезан.

Повязку она сделала тугую, витками внахлёст, и узел вывела на внешнюю сторону, чтобы не давил. Так вяжут те, кого учили.

Рубашка пахла гарью из коллектора и её мазью, травяной и резкой.

Надо назад. Город скоро закроют, и её надо к этому подготовить. Всей правды я ей не скажу, потому что не могу.

Я обнаружил, что стою с этой рубашкой в руках дольше, чем нужно, чтобы решить, годится она в стирку.

Свернул и убрал в шкаф.

Я проверил револьвер. Шесть в барабане, два запасных в кармане кителя.

Я прокрутил барабан на слух. Ход был вязкий, с задиром на третьем гнезде: после вчерашней воды в коллекторе смазка взялась. Чистить было некогда.

Значит, рассчитывать стоило на пять выстрелов.

42108. Предел прочности.

Я накинул китель и вышел.

Глава 11. Дом, который умеет ждать

После ухода Илара силы у меня кончились, и я опять уснула.

Раньше просыпаться здесь было врагу не пожелаешь: холод, сырость, иней на рамах. Дышишь и видишь собственный пар.

Сейчас я открыла глаза и с минуту не понимала, где нахожусь. Пара не было. Сухо.

Я прошлась пальцами по раме изнутри. Сухая. Вчера с неё текло.

Спустила ноги, и вместо ледяной доски под пальцами оказалось тёплое дерево, чуть вибрирующее. Сердце работало всю ночь и выдавливало из стен десятилетнюю сырость.

За окном был Ривенхольд: серость, конденсат, всё как всегда. Только мне впервые было всё равно.

Тёткины стены. Мои теперь. Странное слово — «мои». Раньше у меня ничего своего не было, кроме тубуса и рваного сапога.

— Ну надо же, — пробормотала я. — Ты всё-таки решил проснуться, старик.

Стёкла звякнули, и я дёрнулась. Потом приложила пальцы к раме и поймала такт: вибрация шла снизу, из подвала, ровно.

Дом. Просто дом.

Я выдохнула и тут увидела ставни. Закрыты. Все.

Я их не закрывала. Я подошла и подёргала ближнюю: щеколда стояла изнутри и была задвинута до упора, а краска на ней облупилась свежим сколом.

Берни.

Снизу донёсся грохот. Бернард откопал где-то метлу, кривую и лысую, и подметал. То есть поднимал пыль столбом и скрёб клешнёй по камню.

— Берни, прекрати, — я отобрала у него метлу. — Ты не убираешься, ты только взбалтываешь пыль в пространстве.

Бернард замер. Линзы мигнули, щёлкнули, навелись на меня.

А потом он протянул целую руку и поправил мне воротник. Аккуратно, словно боялся порвать ткань клешнёй.

Я стояла и не шевелилась. Он раньше так не делал.

— Завтрак? — проскрежетал он.

— Если у тебя в заначке есть пара яиц и фунт бекона, то я официально назову тебя лучшим мужчиной в этом городе, — вздохнула я.

Берни махнул клешнёй в сторону кухни. На плите стояла жестяная кружка, из неё шёл пар.

Я хлебнула, и в глазах защипало. Горько, горячо, язык немеет.

— Спасибо, Берни. Очень… бодрит.

Если этим полить Скверну, она бы отступила сама.

Я поставила кружку и обернулась к плите. Конфорка горела без подачи, ровным венцом, и венец был полный, без провалов.

Вчера он держался на две трети. За ночь контур добрал ещё.

Дом грелся, а я наконец добралась до того, что откладывала со вчера. Пластинка. 42108.

Тётка в записке упоминала нишу. Я взяла фонарь и полезла в подвал.

Подвал изменился сильнее всего. Вчера тут была свалка ржавья. Сегодня по стенам светились медные трубки, янтарные.

Я прошла вдоль магистрали, приложив ладонь к трубе через каждые три шага. Свиста не было нигде. Вчера он шёл на каждом втором стыке.

Я дошла до конца, туда, где за штабелями пустых ящиков стена казалась слишком ровной.

Если верить чертежам, тут проходил фальш-косяк. Я провела рукой по камням: холодные, гладкие, швы затёрты вровень.

Затирать швы вровень в подвале незачем. Так делают, когда хотят, чтобы кладку не читали пальцами.

Я достала пластинку и повела вдоль кладки. На высоте плеча металл отозвался вибрацией и прилип к одному из камней. Камень со скрежетом ушёл внутрь.

Стена поехала, еле сдвинулась. За ней был узкий проход, такой низкий, что я макушкой задела притолоку.

Внутри оказалось не темно. Весь потолок был в кристаллах фосфорита, и они светились ровным голубым. Фонарь я убрала.

Жильё и мастерская в одной комнате. В углу свёрнутое одеяло, на краю стола кружка с чем-то присохшим. Тётка тут и жила.

Посередине на столе стояла сфера. Внутри медленно крутились золотистые шестерни, не касаясь друг друга.

Я обошла её кругом и присела. Осей не было. Ни одной. Шестерни висели в воздухе и держали зазор сами.

Я насчитала девять. Столько же вводов было у той, что в Казначействе.

Вокруг были навалены записи, чертежи, обрывки расчётов.

Я коснулась верхнего листка. Бумага была сухой и ломкой.

«День 42. Резонанс стабилен. Но Ривенхольд не хочет работать по правилам. Он хочет заклинить. Фоглер считает, что порядок — это отсутствие движения. Глупец. Порядок — это резонанс».

Бумага была тонкая, папиросная, и страницы прилипали одна к другой. От тетради шёл тот же горький дух полыни: она и тут её пересыпала.

Я листала тёткин дневник. Сначала бегло, затем медленнее, и в итоге совсем остановилась.

Чужие механизмы Офелия чинила между делом, для отвода глаз. Настоящая работа была другая: она строила систему самоочистки, чтобы город сам перерабатывал свою Скверну, без бригад и без Магистрата.

Число 42108 попадалось на каждой странице: в формулах, в таблицах, нацарапано карандашом поперёк текста. В подвале было тепло и сухо, и от этого тепла тетрадь пахла сильнее: полынь, старый клей, чуть кисло от чернил.

Я пролистала до последних записей и посмотрела на даты. Запись «день 42» стояла двадцать лет назад. Последняя — за неделю до её смерти, и почерк в ней был тот же, твёрдый.

Она работала до конца.

На последних страницах карандаш продавливал бумагу насквозь, до следующего листа. Так жмут, когда пишут на коленке и торопятся.

А я всё это время думала, что 42108 — тёткин долг. Вексель, задолженность.

Оказалось — частота. Коэффициент, при котором застой можно развернуть обратно в рабочую энергию.

— Значит, ты не воровка, тётя, — прошептала я. — Ты была алхимиком этого города.

Я просидела в подвале часа три. Может, четыре.

Очнулась от стука наверху. Тяжёлый, ритмичный, три удара с одинаковым интервалом.

Илар.

Я поднялась и отряхнула колени от мазута. В лавке было темно: я так и не зажгла верхний свет, хватало того, что давало Сердце.

Илар стоял в дверях, привалившись к косяку. Китель свежий, а лицо хуже вчерашнего.

— Вы не вовремя, — сказала я. — У консультантов есть приёмные часы.

— Оставь, Аделин, — он отстранил меня рукой и вошёл, тяжело опустившись в кресло. — Фоглер подписал бумаги. Ты теперь официально числишься в штате Магистрата. Поздравляю.

Он бросил на прилавок конверт с гербовой печатью.

— Это должно меня радовать? — я скрестила руки. — Теперь я под надзором двадцать четыре часа в сутки?

— Теперь ты жива, — отрезал он. — И лавка не пойдёт под снос завтра утром. Но есть условие. Я остаюсь здесь.

Я поперхнулась воздухом.

— В смысле «здесь»? В этом доме?

— Надзор. Круглосуточный, — он потёр лицо ладонью. — Такая цена. Фоглер хочет, чтобы я лично следил за каждой искрой в этом доме.

Я взяла конверт и вскрыла его. Гербовая бумага, три подписи, и в графе «срок» стоял прочерк.

Дату туда не впишут. Эта бумага не кончится сама.

— Вы ранены, — сказала я тише. — Вам нужно лежать, а не играть в надзирателя.

— Я буду ночевать здесь, — он закрыл глаза. Сказано это было как о решённом. — В Магистрате сейчас хуже, чем у «крыс» в притоне. Гвардия на подходе, Аделин. И чертежи — не главное, что они ищут.

Я налила големовского кофе в медную чашку.

— Пейте, — я протянула ему чашку. — Бернард варил. Либо после этого вам ничего уже не страшно, либо вам конец.

Илар открыл глаза и взял чашку. Наши пальцы столкнулись, и щёлкнуло. Коротко, но мы оба дёрнулись.

Он сделал глоток и закашлялся.

— Боги… что это? Тормозная жидкость?

— Посвящение в тайны лавки, — я присела на край прилавка напротив него.

В лавке было темно, только Сердце подсвечивало снизу.

Берни стоял в углу и не шевелился, но окуляры у него горели, и повёрнут он был точно в нашу сторону.

Я пригляделась к его окулярам. Они пульсировали ровно, с той же частотой, что пол под ногами.

Он не стоял. Он писал.

— Расскажите мне про 42108, — попросила я. — Вы ведь знаете больше.

Илар молчал, глядя в чашку. Потом заговорил.

— В Канцелярии это называют «Предел прочности». Значение, после которого город должен пойти вразнос. Самоликвидация. Но ваша тётка думала по-другому. Она считала, что 42108 — это точка настройки. Там, где механика и живое совпадают. По меркам Канцелярии — ересь. По меркам инженера — либо открытие, либо взрыв.

— Вы боитесь её наследия? — спросила я.

— Я боюсь того, что сделают люди, когда получат над ним власть. — Илар поставил чашку на стол. — Фоглер хочет порядка. Инквизиция хочет чистоты и выжигает всё, что в эту чистоту не укладывается. А я хочу, чтобы вы не сгорели между ними, Аделин.

— Почему? — вопрос сорвался раньше, чем я успела его обдумать. — Какое вам дело до механика из Тупика Медных Игл?

Илар встал и подошёл близко. Он поднял руку и заправил мне прядь за ухо. Пальцы у него были холодные.

— Дом тебя слушается. Мне этого достаточно.

Он отстранился раньше, чем я успела ответить.

— Я займу комнату на втором этаже. Которая с окном на тупик. Постарайся не перегрузить Сердце до рассвета, консультант Вандерхольт.

Он ушёл наверх. Лестница скрипела: ступенька, ступенька, ступенька.

Я посмотрела на Бернарда.

— Ну что, Берни? Похоже, у нас жилец.

Голем мигнул глазами и начал ритмично хлопать клешнёй по боку, изображая аплодисменты.

— Остроумно, — буркнула я.

Я подобрала его чашку. На дне была чёрная гуща. Вылила.

Чашка осталась тёплой дольше, чем положено меди. Я поставила её на доску и через минуту тронула снова: всё ещё тёплая.

Дом грел даже её.

Наверху скрипели половицы: Смотритель ходил по комнате. Впервые за долгое время в лавке был кто-то кроме меня и Берни.

Снаружи лязгнуло. Я дёрнулась к окну.

В конце тупика, у мёртвого газового рожка, стояла тень. Пока я моргала, тупик опустел.

Я вышла на крыльцо и осмотрела брусчатку у рожка. Камень был сухой на пятно шириной в шаг, а вокруг мокрый.

Там кто-то стоял, и стоял долго.

Глава 12. Контракт на доверие

Ночь. Первая в лавке.

После казённой квартиры, где по ночам мёртвая тишина, это было другое. Лавка работала. Эфир шёл в трубах, потрескивало, дышал котёл.

Я лежал и слушал, и в какой-то момент начал считать провалы. Один на двенадцать тактов. В коллекторе вчера был один на девять.

За ночь перемычка выправилась сама. Такого не бывает у мёртвого железа.

Долго не мог уснуть.

Проснулся от тишины. Потом понял: город ещё не разогнался.

Первый пар из фабричных труб, скрежет за стеной. Рассвет.

Плечо ныло, но терпимо. Я поднял руку до уровня плеча и удержал на счёт до пяти. Вчера не держалась и на два.

Сел, осмотрел комнату. На уюте Офелия экономила: железная койка, сетка вмятая, шкаф с разбухшими дверцами.

Стол был изрезан и заляпан воском. Я провёл пальцем по бороздам. Следы от циркуля шли парами, и между ними везде было одинаковое расстояние, в полтора дюйма.

Она чертила на этом столе годами и всё время один и тот же радиус.

На подоконнике стояла чашка. Жестяная, с вмятиной, олово потемнело.

Последний раз я пил из жестяной посуды в корпусе, до того как отец… Нет.

Я поставил чашку обратно.

На стуле лежал китель, поверх него конверт. Белый сургуч, закрытый глаз. Я его вчера не сжёг.

Я тронул регулятор — тёмное серебро, тонкий обруч на запястье. Тишина. Фон ровный.

Я прошёл с ним по комнате от стены до стены. Он не дёрнулся ни разу, а в Управлении дёргается у каждого второго косяка.

Девчонка с рваным сапогом, без бригады и без единого медяка, починила то, от чего магистратские техники шарахались годами.

Снизу донёсся скрежет металла. Бернард снова вступил в конфликт с железками. Голем вёл себя так, будто ему дали должность коменданта и он принял её всерьёз.

Я спустился. Плечо дёргало на каждой ступеньке.

Она была внизу, стояла над чертежами, согнувшись, нос в бумагу. Волосы в узел, из узла во все стороны пряди, серые от графита.

На столе рядом стояла кружка. Я тронул её тыльной стороной пальца, проходя мимо: холодная, и на дне засохло.

Она налила её ночью и не выпила.

Но руки двигались быстро и уверенно. Нашла что-то ночью и теперь не отпускала.

Услышала шаги и не обернулась. Выпрямилась, прикрыла чертёж ладонью. Привычка.

Свет от лампы лёг ей на шею и ключицы, сюртук сполз с плеча. Я отвёл глаза. Не сразу.

— Вы рано, Смотритель, — сказала она, глядя в окно. — Я думала, после кофе Бернарда люди приходят в себя дня три.

— У нас в ведомстве спать не принято, баронесса, — я подошёл к столу. Не слишком близко. — Тем более когда на столе лежит бумага, по которой завтра эту лавку могут забрать. Изъятие за долги — тут дело быстрое, механика отлажена.

Папку я положил на прилавок. Жёлтая магистратская бумага, плотная.

Аделин открыла её. Глаза побежали по строчкам, быстро и цепко.

Преамбулы она пропускала, условия и санкции читала. На пункте про конфискацию оборудования при сбое Сердца брови у неё съехались к переносице, и она вернулась на строку выше.

Читать договоры её кто-то учил.

— «Консультант первой категории с правом технического вмешательства в узлы четвёртого сектора», — прочитала она вслух. — «Долг заморожен до особого распоряжения… Куратор — старший Смотритель Илар. Надзор круглосуточный».

Она подняла на меня взгляд, ясный и горький. Она понимала, куда всё идёт, и благодарить меня не собиралась.

— «Надзор круглосуточный», — повторила она и захлопнула папку. — Вчера вы объявили это тремя словами, и я полночи думала, что за ними стоит, а теперь вижу их на гербовой бумаге, с золотым тиснением и с номером, под которым меня внесут в опись имущества сектора.

— Вчера у тебя не было печати. Без этой бумажки Гвардия бы тебя вышвырнула за час, — я привалился к прилавку. В Ривенхольде печать важнее совести. Пока твоё имя в штате — ты жива. Более-менее.

— И какова реальная цена? — она прижала папку ладонью. — Что я должна сделать, чтобы оправдать это доверие Магистрата?

— Чинить этот дом, — я посмотрел на окно, забитое фанерой. — Чинить его, изучать записи Офелии и не задавать лишних вопросов людям в цилиндрах. Фоглер пока верит, что ты — ключ к стабилизации сектора. Он видит в тебе инструмент, Аделин. Постарайся не затупиться раньше времени.

Аделин нахмурилась и достала из кармана медную пластинку с числом 42108.

— Я не спала. Считала. Помните код — 42108? Мы думали, это просто частота. Частота тоже, но если ввести его в Сердце как калибровку, а не как команду, — она запнулась, подбирая слова, — лавка исчезает. Пропадает с эфирной карты. Совсем. Как будто её нет. Тётка это заложила специально, на третьем уровне, под двумя слоями мусорного кода, я чуть не пропустила.

— «Мы»? — я поднял бровь.

Она на секунду замялась и перевела взгляд на свои ладони.

— Вы же теперь жилец. Куратор. Официальное лицо, приставленное к неблагонадёжной баронессе. Если лавку накроет Гвардия, вам тоже не поздоровится. Или вы думаете, ваш статус защитит вас от Инквизиции, когда начнутся зачистки?

Я промолчал. Она была права.

— Подписывай, Аделин. Контракт вступает в силу немедленно.

Она взяла ручку. Мою ручку, с коронованным ястребом на колпачке. Я не успел её остановить.

— У Смотрителей, оказывается, принято носить столичную работу. Тонкая вещь.

— Старый сувенир, — я забрал ручку чуть резче, чем следовало. — Оставьте мелочи, консультант. У нас мало времени до прибытия комиссии. Мы должны показать им работающую систему.

Аделин расписалась, размашисто и зло. Бумага мигнула синим: копия ушла в архив.

Она протянула мне руку.

— Значит, теперь мы союзники по принуждению?

Я посмотрел на её руку. Мозоли, царапины, сбитые костяшки.

Мозоли шли по второй фаланге. Лопата так не стирает. Стирает ключ, который держат с разворотом.

Я взял её руку.

Не щёлкнуло. Вместо этого по руке пошло тепло, от ладони вверх по запястью.

Регулятор на запястье завибрировал. Вибрация шла ровная, с медленным нарастанием: он подстраивался. Под её ритм.

Её пульс шёл на девяносто, регулятор на сто двадцать, и за четыре удара они сошлись.

Внизу Сердце сменило тональность, глуше и ниже.

Аделин смотрела на наши руки и не двигалась.

— Илар… — прошептала она.

Я отпустил её руку резко, обрывая контакт. Вибрация регулятора затихла.

— Покажи, — сказал я.

— Что?

— Калибровку. Ты сказала, лавка исчезает. Я хочу это видеть, а не слушать.

Она посмотрела на меня на секунду дольше, чем нужно, и пошла вниз.

Я стоял у люка и слушал. Внизу щёлкнуло четыре раза, с паузами, и на пятом Сердце ушло на полтона вниз.

Лампы не мигнули. В доме не изменилось ничего.

Зато изменилось на запястье.

Регулятор был мёртв. Не подсел и не потускнел, а мёртв: ни свечения, ни тепла, ни той мелкой вибрации, которая шла в нём двенадцать лет и к которой я привык, как к собственному пульсу.

Я снял его и повернул к свету. Тёмное серебро, тонкий обруч, внутри ни искры.

Питался он от городской сети. Сеть осталась прежней. Изменился адрес, по которому я стою.

Аделин поднялась по лестнице, вытирая ладонь о юбку.

— Ну?

— Он сдох. — Я показал ей запястье.

Она посмотрела, и я видел, как она считает: губы шевельнулись дважды.

— Значит, вы в контуре, — сказала она наконец. — Не рядом с ним. Внутри.

— Верни.

— Вы понимаете, что это значит? Пока лавки нет на карте, вас на ней тоже нет. Ни допуска, ни канала, ни сигнала. Вы сейчас мебель, Илар.

— Верни, Аделин.

Она спустилась в подвал и провернула калибровку обратно. Внизу щёлкнуло реле, и лавка встала на эфирную карту там же, где стояла двадцать лет.

Регулятор потеплел на третьем щелчке. Я застегнул его и не стал говорить, что рука под ним затекла.

Фоглер дал сутки. Если стрелка на его пульте дёрнется на четверть деления, вниз пойдём оба.

А дёрнется она в ту же секунду, когда я выйду за порог с живым регулятором на запястье и включённой лавкой за спиной.

— На сегодня формальности закончены, — я постарался, чтобы голос звучал сухо. — Бернард останется здесь.

— Бернард присмотрит, чтобы я не сбежала? — она сжала пальцы в кулак и спрятала руку в складках сюртука.

— Бернард присмотрит, чтобы сюда никто не сунулся. Это разные вещи. И… Аделин. На улицу не выходи. Туман паршивый.

Я развернулся и пошёл к выходу.

Дверь стояла на месте: голем приварил петли. Я подёргал створку. Ход был ровный, без просадки, а шов лёг сплошной. Так варит не тот, кто чинит наспех.

У порога я обернулся. Она стояла среди своих механизмов, в рыжем свете ламп.

— Ошейник, ты сказала.

Она подняла голову.

— Он на двоих, — сказал я и вышел.

На улице воздух был кислый и мокрый.

Я шёл к магистрали и на середине квартала понял, что не помню, о чём говорил последние тридцать секунд.

В голове снова сложилась та математика. 42108. Точка настройки. Частота, на которой ломается привычный порядок вещей.

Я вытащил из кармана записку из белого конверта. Лист был измят, края обгорели.

«Офелия спрятала ключ не в подвале…»

Я развернул его до конца и поднёс обгоревший край к свету. Огонь шёл ровной дугой, от угла к углу.

Так горит бумага, которую держали над пламенем и вынули. Он не пытался её сжечь. Он её метил.

Я перевёл взгляд на регулятор. Он всё ещё подрагивал.

Офелия знала, что делала. Этот дом не убежище, это установка, в которой человек и механизм сходятся. И мы с девчонкой посередине.

Записку я смял в кулаке и бросил в канаву. Вода мутная, в масляной плёнке, подхватила бумагу и утянула в решётку.

Я постоял, задрав голову к решётке. Бумагу утянуло быстро, за пару секунд, а вода в канаве при этом стояла.

Тянуло снизу. Коллектор под Второй Литейной работал на сброс, хотя по графику должен был стоять закрытым до вечера.

Ветер с реки дул в спину, ледяной, и пах гнильём.

Я шёл и не думал ни о Гвардии, ни о конверте. В голове было одно: мне есть куда идти обратно.

Раньше не было. Казённые квартиры не в счёт, туда не возвращаются, туда являются на ночлег.

Глава 13. Ремонт времени

«Консультант первой категории с правом технического вмешательства».

Всё утро хожу мимо, и никак не укладывается в голове. Красиво. На вкус — как купчая. Тебя продали, но на бланке с золотым тиснением, так что не жалуйся.

Бумага гладкая и холодная. Я провела по тиснению ногтем: золото легло поверх оттиска.

Накатали после печати. Такие бланки в Магистрате держат для тех, кого показывают комиссии.

А ладонь всё ещё помнила то вязкое тепло от рукопожатия Смотрителя. Его серебряный обруч тогда словно пытался влезть мне под кожу и поймать мой ритм.

— Берни, — я помахала контрактом перед окулярами голема.

Он как раз в очередной раз пытался поправить петлю от входной двери. Как ни правил, получалось криво.

— Видишь? Я теперь официальное лицо. Если кто-то назовёт меня грязной оборванкой, можешь смело бить его клешнёй во имя Магистрата.

Бернард замер и уставился на бумагу. Внутри у него щёлкнул фиксатор, скрипнуло, и он выдал:

— Команда… бить… принята.

— Отмена! — я подпрыгнула. — Это сарказм, Берни! Метафора. Никого мы не бьём. Мы теперь цивилизованные винтики.

Берни свистнул и потопал к двери.

В чём дело, я услышала раньше, чем увидела: шестерню я утром поставила криво, и он теперь скрипел на каждом повороте вправо, а влево шёл молча.

Ладно, позже помирюсь.

Я глянула на свои руки и пожалела. После вчерашнего марафона ногти стали одного цвета с трубами в подвале.

Сунула руки под кран. Кран плюнул рыжей водой, мыло скользнуло мимо, мазут только размазался.

Я тёрла щёткой до красного, а чёрное на костяшках так и осталось. Оно въелось в трещины, а трещины за два дня стали глубже.

«Руки отмой, баронесса». Сдались ему мои руки.

Я как раз пыталась расчесать волосы, когда на улице заскрипели тормоза. Стук каблуков по мостовой.

Дверь взвизгнула. Илар. В чистом мундире, фуражка на месте.

Я машинально провела рукой по волосам и тут же спохватилась: пальцы-то в мазуте. Теперь и в волосах мазут.

А он стоял, как из каталога. Вчера мы чуть не подрались, а на нём ни складочки. Только под глазами круги.

— Собирай инструмент, Консультант, — с порога бросил он, даже не поздоровавшись. — У нас выезд.

Я замерла с расчёской в волосах.

— И вам доброго дня. А что, в Магистрате закончились свои техники? Или Фоглер решил, что я теперь работаю по вызову на каждую протекающую трубу?

— Труба тут ни при чём. Биржевые Часы на Центральной площади.

Я поперхнулась воздухом.

Биржевые Часы. Стрелки на башне — это у них только циферблат, а внутри главный регулятор пневматической почты и банковских транзакций всего Верхнего Ривенхольда. Они синхронизируют давление в трубах, по которым летают капсулы с векселями и депешами.

— Они встали? — я бросила расчёску и рванула к кофру, на ходу запихивая в него ключи.

— Хуже. Часы спешат на две минуты в час, и утром в коллекторе встретились два потока капсул. Банковских. — Он помолчал. — Там бумаги по всей трубе. Векселя. Биржа встала.

Я замерла с разводным ключом в руке.

Две минуты в час — это сорок восемь в сутки. За неделю набегает почти шесть часов.

Так спешат, когда уход накапливается и кто-то неделю его не замечал.

— И почему туда отправляют меня? Там же гиревые механизмы, маятники компенсации…

— Потому что главный инженер Биржи вчера напился и выпал из окна. — Илар посмотрел на меня своим фирменным взглядом. — А твоя тётка двадцать лет назад этот механизм проектировала. У тебя час, Аделин. Если торги не откроются вовремя, твой контракт пустят на растопку.

Он как обычно на «ты». А я вдруг поймала себя на том, что мне хочется ответить так же.

После вчерашнего… ладно. Думать почему я не стала.

Через пять минут мы тряслись в карете. Туман плотный, окна слепые.

На Второй Литейной встали: объезд, оцепление, двое в респираторах. Из-под мостовой несло так, что я зажала нос рукавом.

На камне были бурые потёки. Я посмотрела, откуда они идут: из шва между плитами, снизу вверх.

Скверна поднималась из-под мостовой.

Илар в окно даже не посмотрел. Поехали дальше.

Я грызла заусенец. Сердце запустила. Сферу выровняла. Часы — тоже механизм. Разберусь.

Илар сидел напротив и молчал, глядя мимо меня.

На скуле у него был пластырь: вчера его манометром хлестнуло, я виновата, не предупредила, что стрелка заедает. Заклеил ровно, край к краю.

Я потрогала свою скулу. У меня тоже был синяк, только я его замазала тональником из тётиной тумбочки.

Пудра была слежавшаяся, комками, и от неё пахло тем же, чем от кальки в тубусе. Полынью.

Тётка держала полынь везде, даже в косметике. Против моли её кладут в шкаф, а не в пудреницу.

Карета встала на выбоине, качнулась, и меня боком приложило о стенку.

— Волнуешься? — вдруг спросил он, не поворачивая головы.

— Ещё чего, — фыркнула я, убирая руку ото рта. — Просто прикидываю тип спуска.

— Не переоценивай себя, — его голос прозвучал сухо. — Это не твоя тихая лаборатория. Там будет толпа чиновников, готовых сожрать тебя за малейшую заминку. Делай только то, в чём уверена на сто процентов.

Я вспыхнула. Под перчаткой сразу стало мокро.

— Я всегда уверена в том, что делаю, господин Смотритель.

Он медленно перевёл на меня взгляд, чуть прищурился, но промолчал.

На площади перед Биржей творилось чёрт знает что. Жандармы в синих мундирах кое-как сдерживали толпу: брокеры в котелках, мужики с портфелями, все орут.

Башню я услышала раньше, чем увидела. Маятник стучал часто и неровно.

Между ударами шло то короче, то длиннее, и разница гуляла в обе стороны.

Ход цеплял через раз, и с каждым разом будет цеплять глубже.

Потом я задрала голову. Циферблат с мой дом, медь позеленела, на карнизе рядком сидели птицы.

Стрелки дёргались рывками.

Илар пошёл первым. Толпа раздалась. Я за ним.

У входа в Башню нас встретил высокий тощий чиновник. Лицо красное, глаза навыкате.

— Илар! Вы привезли… это? — он брезгливо ткнул в меня пальцем. — Девицу?! У меня торги стоят! Вся пневмосеть вразнос идёт!

«Это». Хорошо хоть не «оно».

— Это Консультант Вандерхольт, господин Грин, — ровно ответил Илар. — Единственный специалист, у которого есть допуск к архитектуре Офелии. Пропустите.

Внутри была полая труба, и лестница шла винтом по стене, а в центре висел маятник — бронзовая линза в полтора роста, обставленная валами и трубами так плотно, что между ними едва проходила рука.

— Полчаса! — заорал Грин снизу. — Иначе я пишу рапорт Фоглеру!

Я нацепила окуляр и полезла по железной лестнице к главной площадке. Платформа вибрировала так, что стучали зубы.

Внутри Башни стояла жара, как в котельной, и воняло перегретой смазкой. Ко второй минуте у меня взмокла спина под сюртуком.

Я сдвинула линзу и щёлкнула тумблером. Картинка прорезалась.

Красные линии перехлёстывались и шли узлами, выбивая искры там, где сходились, и эфир хлестал по зубьям под давлением.

Я проследила, откуда идёт перехлёст, и он начинался у распределителя, расходясь дальше по валам веером, в четыре стороны сразу.

Кто-то влез в распределитель и попытался усилить тягу в обход компенсатора. Любители.

Надо стравить излишек из резервного клапана и вернуть баланс.

Я нашла клапан взглядом и проверила, куда от него идёт отвод. Отвод уходил вверх, к выхлопной шахте. Всё правильно: сбросное идёт наружу.

Проверить бы ещё маркировку, но её замазали краской вместе с половиной узла.

Краска была свежая. Я поскребла ногтем, и под ногтем осталось липкое.

Я растёрла её на подушечке. Густая, серо-зелёная, с керосином: такой красят не Часы, такой красят складские ящики, чтобы номер не читался.

Красили недавно и наспех.

— Ну что там? — Илар встал рядом.

— Кто-то перекрутил клапан! Давление бьёт прямо на анкер!

— Сможешь исправить?

— Обижаете!

Я достала длинный разводной ключ и примерила зев. Гайка была на два дюйма, ключ брал её впритык, с люфтом в пол-оборота.

С таким люфтом срывают грани. Я подложила под губку кусок жести из кофра.

Жар от шестерён бил в лицо, волосы прилипли ко лбу.

Окуляр подсвечивал нужную гайку, массивную, латунную, со следами чьих-то неумелых попыток её свернуть.

— Прикройте меня! Оттуда плюнет паром!

Я накинула ключ на гайку. Металл поддался.

Я потянула рычаг на себя, ожидая шипения стравливаемого воздуха. Шипения не было. Был глухой влажный хруст, будто сломали огромную кость.

Внутри механизма лопнула пружина, анкерная вилка размером с мою ногу сорвалась со штифта, и шестерни взвыли, налетая зубьями друг на друга.

— Назад! — Илар рванул меня за шиворот с такой силой, что я отлетела к перилам.

В ту же секунду из клапана ударил фонтан чёрного густого конденсата, бронзовый маятник дёрнулся, проскрежетал по опорной балке и остановился.

Грохот исчез, и наступила тишина, сквозь которую было слышно только шипение пара из разорванного шва.

Я сидела на полу. В ушах звенело.

Я задрала голову к гайке. На ней была резьба, и резьба шла в две нитки, широкая.

Стопор. Не резервный клапан. Стопоры делают двухзаходными, чтобы не путали, а этот кто-то перепаял и зашлифовал головку под клапанную.

Я не разглядела. Сорвала резьбу. Всё сломала.

Снизу раздался вопль Грина:

— ОНИ ВСТАЛИ! ВЫ УНИЧТОЖИЛИ СЕТЬ! ОХРАНА! ВЗЯТЬ ЕЁ!

Я посмотрела на Илара. Он стоял у края и смотрел на дымящийся узел. Лицо ничего не выражало. Считал.

Снизу уже гремели сапоги.

Смотритель повернулся ко мне.

— Встать, — тихо, но жёстко сказал он. — И молчать.

На площадку вылетел Грин, брызгая слюной, за ним двое жандармов с карабинами.

— Диверсия! Арестовать! Фоглер вас на рудники сошлёт!

Илар отряхнул рукав от конденсата и заложил руки за спину.

Он встал между Грином и сломанным механизмом. Заслонять меня он не стал.

— Закройте рот, Грин, — голос Смотрителя ударил по площадке ровно. — Пока я не оформил вас за препятствие работе Магистрата.

— Работа?! Она убила пневмосеть!

Илар помолчал. Жандармы переглянулись.

— Консультант Вандерхольт произвела экстренный сброс магистрального давления, — он говорил медленно и раздельно. — Ваши люди перепаяли эфирный контур. Стопор деформирован. Если бы она не сорвала его вручную, через десять минут Башня сложилась бы на площадь. Триста человек.

Я моргнула. Это была чистая ложь.

Хотя нет. Про пайку — не ложь. Я видела шлифованную головку, я просто не успела ему сказать.

С восьми шагов такого не разглядеть. Он смотрел не на стопор, а на меня — и сказал вслух то, что прочёл у меня на лице, раньше, чем я успела открыть рот.

Грин пошёл красными пятнами.

— Это чушь! Вы её выгораживаете! Я сейчас же пишу рапорт Фоглеру! Я требую комиссию!

Илар сделал к нему шаг. Один, но чиновник вжался в перила.

— Хотите комиссию? Давайте, — вкрадчиво сказал Смотритель. — Приводите Фоглера. Пусть он посмотрит на несанкционированную пайку третьего контура. Я её отсюда вижу. А Инквизиция очень не любит, когда клерки меняют имперские схемы ради экономии на смазке. Хотите пойти по статье «саботаж», Грин? Я вам это устрою. Прямо сегодня.

Грин открыл рот и закрыл. Посмотрел на дымящийся узел, потом на Илара.

— Торги… — пролепетал он. — Торги отменяются до установки временных генераторов. Консультант составит акт о вашей халатности. Убирайтесь отсюда.

Чиновник махнул жандармам, и они торопливо пошли вниз.

Илар дождался, пока их шаги стихнут. Потом повернулся ко мне.

— Собирай ключи.

Спустились молча. В карете было темно. Брукс ударил по вожжам.

Меня трясло. Адреналин отходил, а злость нет. На руки свои, на уверенность свою дурацкую.

— Я всё испортила, — процедила я сквозь зубы. — Я не прочитала их схему.

— Да. Испортила. — Илар достал портсигар, но закуривать не стал.

— Вы им соврали. Подставились под Грина. Если он всё-таки приведёт Фоглера с техниками… они же поймут, что я сорвала резьбу.

— Если Фоглер придёт, я слечу с должности. А ты — в подвалы Счётной. — Он повертел портсигар в пальцах и убрал обратно. — Забудь академические схемы, Аделин. Здесь их каждый день перешивают заживо.

Я подняла на него глаза. Портсигар он достал и убрал трижды за две минуты, а крышку так и не открыл.

Он рисковал всем, что имел, из-за моей дурости, и благородство тут было ни при чём: мы просто оказались связаны одной цепью.

— Я всё равно найду алгоритм, — упрямо бросила я, сжимая ручку кофра.

— Ищи. — Он отвернулся к окну. — Но в следующий раз, прежде чем дёргать за рычаг, вспомни звук, с которым ломается металл.

Пальцы у меня мелко дрожали на ручке кофра.

Если завтра кто-нибудь проверит, нам обоим конец.

Глава 14. Свинец и пепел

Врать чиновникам неприятно. Во рту привкус меди. Всегда так после вранья.

Я поднялся к себе, бросил пальто на стул и открыл кран. Трубы захрипели и выплюнули ржавую воду.

Я подставил ладонь и подождал. Вода пошла чистой через четыре счёта. Вчера шла бурой полминуты.

Плеснул в лицо. Ещё раз.

Скулу дёргало. В треснувшем зеркале стояла рожа человека, который пять минут назад спалил себе карьеру. Наврал при свидетелях ради девчонки с рваным сапогом.

Грин не дурак. Трус — да, но не дурак. Приведёт техников.

От Биржи до Счётной четверть часа, доклад полчаса, наряд техников собирают к утренней смене. До рассвета у меня есть.

Если они вскроют распределитель раньше, чем мои зачистят следы, нас повесят. Под теми же часами.

Глиф под рубашкой жёг. Он всегда так на эфир и на адреналин. За двенадцать лет я привык глушить и то, и другое.

Внизу было тихо, и в этой тишине стало слышно, как оседает зола в остывшей печи.

Для лавки ненормально тихо.

Я прислушался к полу. Гул шёл, но короче обычного, с обрывом на конце такта.

Пол под ногами вздрогнул.

Урчание лавки звучало иначе. Это был внешний удар, тяжёлый и раскатистый, пришедший со стороны набережной.

В оконной раме звякнуло стекло, и по нему поползла трещина.

От удара до трещины прошло две секунды. Значит, било не ближе полумили и не дальше мили.

Потом накатил вой. Сирены низкие, трёхтоновые, отражаются от стен и множатся.

Белая Гвардия. Так воют, когда берут квартал в кольцо.

Я шагнул к окну. Небо над крышами Нижнего города наливалось жёлто-зелёным.

Фоглер. Не стал ждать.

Я спустился быстро, застёгивая манжеты на ходу.

Аделин стояла у окна, прижавшись лбом к доскам, и щурилась в щель.

Бернард стоял в проёме. Окуляры красные, в клешне труба. Никто ему не командовал.

— Что это? — Аделин обернулась. Лицо белое, на скуле пятно мазута.

— Фоглер.

Я достал портсигар и чиркнул спичкой о коробок. Огонёк лёг ей на лицо.

— Отсёк Третий квартал от центральной магистрали. Началась принудительная вентиляция.

Она нахмурилась.

— Вентиляция? Ты имеешь в виду… выжиг?

Я выпустил струю дыма.

— Именно. Выжиг.

— Но там же трущобы! — она сделала шаг ко мне. — Там плотная застройка. Дома дырявые, крыши гнилые. Они же задохнутся!

— Пойдёт, — ровно ответил я. — Газ осядет внизу. Подвалы выжжет. Заодно первые этажи.

Я сбросил пепел на пол.

— Человек десять-пятнадцать не переживут эту ночь. Старики. Больные. Те, кто не успеет заклеить окна мокрыми тряпками. Завтра похоронные команды вывезут тела и спишут на обострение чахотки. Стандартный протокол.

— И ты говоришь об этом вот так?! — она подошла почти вплотную. — Фоглер убийца в красивом кабинете! А ты стоишь, куришь и считаешь трупы!

Сквозь дым её было видно плохо.

— Моя работа, баронесса, — смотреть на вещи реально. Ты сегодня видела Центральную Башню. Видела, к чему приводит вмешательство дилетантов.

Она осеклась. Я бил по больному, намеренно.

— Часы встали, — я не повышал голос. — Пневмосеть рухнула. Давление упало до нуля.

Я шагнул к ней.

— Знаешь, куда пошла вся Скверна, которую сдерживали насосы Башни? В Третий квартал. Она затопила его за сорок минут. Концентрация превысила смертельный порог. Если бы Фоглер не дал приказ на выжиг сейчас, к утру там не осталось бы никого. Три тысячи трупов. Они бы сгнили заживо в своих постелях.

Она подняла голову.

— То есть он прав.

— По числам — да. Пятнадцать против трёх тысяч. Я утром слушал, как он считает это вслух, и не нашёл, что ответить.

Сигарета дошла до пальцев. Я передвинул её и не почувствовал.

— Это не делает его человеком, Аделин. Это делает его бухгалтером, у которого в графе стоят люди. Разница в том, что он в этой графе давно, а ты в ней первый день.

Сирены перешли на визг. Зелёное зарево стало ярче.

Аделин села. Тяжело, как будто из неё вытащили всю злость.

— Значит… это из-за меня. — Голос превратился в сухой шелест. — Я сломала ход. Давление упало. Фоглер начал выжиг. Это я их убила.

Она обхватила голову руками.

Я смотрел на неё.

Проще было промолчать. Вина — отличный поводок. Человеком, который грызёт себя за смерть десятка незнакомцев, удобно управлять: ей можно отдавать приказы, и она будет выполнять без вопросов.

Я это прикинул честно, до конца, как прикидывают расход.

И получилось, что расход не сходится. Такая работает ровно до первой настоящей нагрузки, а потом встаёт намертво, как вентиль в её подвале.

Мне она нужна злая, а не раздавленная.

Я затушил сигарету о край стола и бросил окурок на пол.

— Нет, Аделин.

Она не подняла голову. Я подошёл ближе.

— Ты сорвала клапан. Факт. Но ты не была причиной. Вспомни, что ты увидела в свой окуляр, прежде чем дёрнуть рычаг?

Она замерла, плечи перестали дрожать, и она подняла лицо.

— Красные линии. Эфир хлестал мимо компенсатора. Кто-то перекрыл резервную петлю. Пустил тягу напрямую. Я решила, что местные техники пытались разогнать механизм.

— Дилетанты не лезут в главный распределитель Башни, — жёстко сказал я, опираясь ладонями о стол. — Туда не пускают с улицы: охрана, допуски, замки с секретом.

Я выдержал паузу.

— Перепаять контур Офелии, разогнать часы и не взорвать их сразу — для этого нужно знать архитектуру изнутри, досконально.

Она нахмурилась. Механик внутри неё снова включился в работу.

— Саботаж? Не халатность техников Грина?

— Сеть ломали специально. Медленно, с запасом. Ты дёрнула раньше, чем они рассчитывали. К концу недели маятник разогнали бы до предела. Башня бы взлетела на воздух вместе с площадью и биржей.

— Значит, я сорвала им срок, — медленно сказала она. — И заодно Третий квартал.

Я не стал спорить. Оба утверждения были верны, и снимать второе я не собирался.

Я выпрямился.

— Чертежи Башни. Твоя тётка должна была оставить резервные схемы узлов.

Она вскочила и полезла в тубусы. Руки тряслись, на ветхой бумаге оставались грязные отпечатки.

— Вот. Центральный ход. Регулятор.

Она развернула широкий синьковый лист. Линии пересекались, сплетались в узлы, расходились к клапанам.

Я наклонился к чертежу и упёрся руками в стол. Она оказалась между моих рук.

— Где клапан? — спросил я.

Она ткнула грязным пальцем в правый нижний угол.

— Вот. Магистральный стопор. Тройной запас прочности. Чтобы перепаять его так, как я видела, нужно снять внешнюю оболочку, обойти блокиратор и…

Она осеклась. Палец замер на бумаге.

Я проследил за её взглядом. Рядом с клапаном мелким убористым почерком Офелии на полях была приписка: «Предел резонанса. Узел 4. При дестабилизации контура — смотреть частоту 42108».

Я посмотрел на чернила. Они были другого оттенка, чем сам чертёж, и лежали поверх типографской сетки, не расплываясь.

Приписку сделали позже, и сделали на готовом листе, когда схема уже была сдана.

42108. Третий раз в разных местах.

Аделин медленно повернула голову ко мне.

— Илар… — прошептала она.

Я накрыл её руку своей и зафиксировал ладонь на чертеже.

В ту же секунду серебряный регулятор на моём запястье издал высокий режущий звук. Ободок мигнул синим.

Я почувствовал её пульс, быстрый и рваный. Он шёл в такт гулу Сердца в подвале.

Я не одёрнул руку. Заставил себя стоять ровно.

— 42108, — сказал я, глядя на её перемазанные пальцы под моей ладонью. — Этот код настраивает не один твой дом. Офелия заложила его в главные узлы города. Это системный доступ.

Она сглотнула.

— Тот, кто сломал часы… Он искал эту частоту. Выдавливал её из системы, заставляя механизм сбоить и выдавать базовые значения.

За стенами ухнуло. Лавка тряхнулась, с балок пошла пыль, и в подвале Сердце загудело в ответ.

Пыль легла на синьку и на её пальцы, и чертёж сразу стал похож на тот, каким он был двадцать лет назад, когда его чертили.

Кто-то разбирал город по частям. Медленно, аккуратно. Выдавливал 42108 из системы. И рано или поздно выйдет на нас: на Тупик, на лавку, на неё.

Я убрал руку.

— Запри дверь, Бернард, — бросил я голему. — На все засовы. Заблокируй окна щитами.

Аделин сидела за столом и крутила ладони то так, то эдак. Чертежи лежали перед нами, и читать их надо было сейчас, но я смотрел на её руки, а она на свои.

— Завтра — архив. — Я отвернулся от стола. — Сегодня — оборона.

Глава 15. Давление в системе

Дверь заперли на два поворота ключа, задвинули кованый засов и подпёрли стальной балкой.

Я стояла у двери и слушала. Сирены затихли полчаса назад. С улицы шёл только гул турбин: Фоглер качал газ в Третий квартал.

Сквозь щели в рассохшейся раме потянуло горьким и химическим. Запах выжига.

Я провела пальцем по верхней щели и растёрла то, что осталось на подушечке. На нём остался жёлтый налёт.

Тянуло через одну верхнюю щель, струёй.

— Герметизация нарушена, — констатировал Бернард. — Рекомендую использовать асбестовую паклю.

— Неси, — хрипло сказала я. Горло саднило.

Сорок минут мы конопатили щели. Я забивала паклю в рамы, Берни заливал петли пеной.

Работа помогала: пока руки заняты, голова не лезет туда, куда не надо.

Илар был прав. Вина парализует. Я сорвала магистральный стопор, и теперь кто-то влиятельный знает, что в городе есть дилетант, который влез в их спланированный саботаж.

Только он снял с меня причину, а не счёт.

Пятнадцать человек. Два подъезда в доходном доме, если по квартире на семью.

Я забивала паклю и давила большим пальцем, пока не начинало ломить сустав. Пакля была старая и ломкая, и в третье окно её ушло вдвое больше, чем в первое.

Илар спустился. Водолазка, рабочие штаны, кобура под мышкой. Без мундира он был другим человеком.

— Тянет? — он повёл носом.

— Законопатили, — я вытерла руки о тряпку. — Больше не пройдёт. До нас долетают только остатки с набережной, основной удар пошёл в низину.

Он кивнул, подошёл к прилавку и бросил на него свёрток из вощёной бумаги.

— Разворачивай.

Внутри лежали два респиратора. Армейские, с угольными фильтрами вместо фабричного картона.

Я взвесила один на ладони. Фунта полтора. Клеймо столичного арсенала на боку, и номер партии не спилен.

Номер целый. Где-то лежит накладная, и под ней стоит чья-то подпись.

— Откуда? — я подняла второй.

— Из личных запасов, — коротко ответил он. — Держи при себе. Если ночью ветер поменяется и газ пойдёт в Тупик, или если Фоглер решит расширить зону выжига, они нам понадобятся. Голему не нужно, а мы дышать эфиром пока не научились.

Я накинула ремешок на шею. Резина холодила кожу.

Внезапно пол под ногами дрогнул. Толчок шёл изнутри. Из подвала.

Внизу под досками тяжело лязгнул металл. Гул Сердца сорвался на хрип, свистнул вырывающийся пар, и половицы стали нагреваться.

Внизу изменилась вибрация. Пол перестал дрожать и замер.

Я прижалась к доскам щекой и подержала. Дерево было ровной комнатной температуры, и в нём ничего не шло. Сердце не замирает, оно идёт всегда, даже на холостом.

— Что там? — Илар подобрался, рука легла на рукоять револьвера.

— Давление скачет, — я рванула к двери в подвал. — Городская магистраль пустая! Сердце лавки пыталось качать эфир из общей сети, а там сейчас вакуум. Насосы работают вхолостую! Если они перегреются, нас тут размажет по стенам!

Я скатилась по лестнице. В подвале стоял пар столбом, из клапана хлестало белое.

Котёл трясло. Я взялась за анкерный болт у основания и качнула — он ходил. Цемент вокруг пошёл трещинами веером, и трещины были свежие, светлые внутри.

Их выдирало прямо сейчас.

Я бросилась к панели. Стрелки манометров бились в красной зоне.

— Берни, гаечный ключ! Десятку! Быстро! — заорала я, перекрывая рёв пара.

Голем с грохотом спустился следом и сунул мне в руку тяжёлый ключ. Я накинула его на вентиль аварийного сброса и потянула рычаг на себя.

Руки на ключе. Тот же жест, что на Башне. Тот же разводной.

И прежде чем потянуть, я услышала хруст. Тот самый, мокрый, костяной.

Его не было. Это подвал, не Башня. Но руки помнили.

Я проверила зев ключа на гайке, потом проверила ещё раз, до упора, и только тогда потянула.

Вентиль прикипел намертво. От температуры металл расширился и наглухо заклинил резьбу.

— Давай же, тварь! — я повисла на ключе всем весом, упираясь сапогами в горячий металл котла.

Подошвы начали плавиться. Моего веса не хватало.

Рядом возникла тёмная фигура. Илар не стал задавать вопросов. Он встал позади, перехватил рукоять поверх моих рук и рванул рычаг на себя.

Его сила плюс мой вес. Металл скрипнул, резьба сорвалась с мёртвой точки, и вентиль поддался.

Из трубы ударил пар. Сердце взвыло и начало замедляться. Пол перестал дрожать. Стрелки поползли вниз и вошли в зелёное.

Я сползла по стенке котла на бетонный пол. Дышать было нечем.

Я обхватила трубу пальцами. Медь горячая, гладкая, под ладонью шёл пульс.

Сорок два удара в минуту. Ровно столько же, сколько в первый вечер, когда я сбросила давление с восьмисот.

Она это строила. Офелия. Двадцать лет в этом подвале. А я чуть не угробила за четыре дня.

Стыдно стало не перед Магистратом. Перед ней. Перед тёткой, которую я видела дважды и которая оставила мне всё это — не потому, что некому, а потому, что думала, я справлюсь.

— Ладно, — сказала я трубе. — Поняла.

Сверху в проём сунулся Бернард.

— Требуется помощь?

— Уже нет. Иди грей воду.

Илар стоял надо мной и дышал с хрипом. Водолазка тёмная от пота, на руках чёрные полосы от ключа.

— Вы… — я сглотнула. — Ты… испачкался.

Он посмотрел на свои руки. Потом на меня.

— Переживу, — коротко бросил он.

Он протянул руку. Я взялась, и он дёрнул меня наверх легко.

Ладонь у него была сухая и горячая, вся в мелких насечках от ключа.

Сапог поехал на мокром бетоне. Я схватилась за его плечо. Мы стояли вплотную.

От водолазки несло потом, железом и остывающим паром. Пар в подвале ещё стоял, и в этом пару было нечем дышать.

Регулятор на его запястье зазвенел тонко и резко. Ободок мигнул синим.

Я подняла глаза. Илар смотрел на меня прямо, без той чиновничьей отстранённости, к которой я привыкла.

Я чувствовала свой пульс в горле и знала, на что регулятор реагирует.

Секунду мы стояли так. Потом он медленно разжал пальцы, выпуская мою руку. Шага назад он не сделал.

— Перекрой подачу из магистрали полностью, — голос у него был ниже обычного. — Переведи дом на автономный контур. Пока Фоглер не закончит выжиг, в городской сети будет пусто.

Я кивнула и отступила на шаг.

— Да. Автономный контур. Сейчас.

Я щёлкнула тумблером и перевела Сердце на автономку. Гул выровнялся.

Обернулась — Илара не было. Берни стоял у лестницы и протирал клешни тряпкой.

Он посмотрел на меня, потом на мокрый бетон, потом на свои клешни. И выдал:

— Горячо. Рекомендую… чай.

— Берни, ты только что помог предотвратить взрыв.

— Чай, — повторил он убеждённо.

Через час мы сидели в мастерской. Я успела умыться и переодеться.

Илар изучал схему Часов при свете керосинки: эфирное освещение мы погасили, экономили.

Берни принёс кофе. Илар отпил и не поморщился.

Я подвинула табурет и села напротив.

— Ты сказал, что завтра нам нужно в архив Казначейства, — нарушила я тишину. — Неофициально.

— Архив Казначейства — это бункер. — Илар не отрывал взгляда от чертежа. — Патенты. Закладные. Долговые обязательства. И оригиналы чертежей, которые Офелия сдавала при регистрации компании.

Он поднял глаза.

— Тот, кто ломает магистраль, ищет частоту 42108. Мы нашли подсказку на копии чертежа Башни. Если Офелия заложила этот код в городскую систему как универсальный ключ, она должна была оставить схему узлов. Эта схема может быть только в оригинальном пакете документов. В архиве.

— Если там всё это хранится, почему саботажники сами туда не влезли? — я грела руки о кружку.

— Потому что бункер Казначейства охраняется Инквизицией. — Илар усмехнулся. — А туда не суются даже самые отбитые террористы. Стандартный допуск есть только у Фоглера и Главы Счётной палаты. У меня только право запроса. На обработку которого уйдёт месяц. У нас этого месяца нет.

— Значит, мы собираемся туда вломиться? В охраняемый Инквизицией бункер? — я нервно хохотнула. — Отличный план. Я сегодня сломала городские часы, давайте завтра ограбим Казначейство.

— Не повесят, если не попадёмся. — Илар достал карандаш, перевернул чертёж чистой стороной и начал рисовать план, быстро и точно.

Я следила за карандашом. Он рисовал коридоры без линейки, и линии шли ровные, а углы сходились с первого раза.

Этот план он рисовал не в первый раз.

Он нарисовал прямоугольник и обвёл дважды.

— Дверь хранилища. Пневматика, плавающий эфирный замок. Та же архитектура, что и Часы. Если ломать — газ в коридор.

Он отложил карандаш.

— Сможешь открыть? Без шума?

Я уставилась на прямоугольник.

— Я… — я запнулась. — Я сегодня перепутала стопор с резервным клапаном. Из-за меня начался выжиг. А ты просишь меня вскрыть инквизиторский сейф.

— Ты не перепутала, Аделин. Тебя обманула чужая пайка. И теперь ты знаешь, как выглядит их почерк. — Он подался вперёд. — Мне нужен не твой столичный диплом. Мне нужны твои руки. Ты чувствуешь механизмы. Ты смогла запустить Сердце лавки. Сможешь вскрыть и эту дверь.

После Башни я своим рукам не доверяла. Я вытянула правую над столом и подержала на весу до счёта десять. Мизинец подрагивал на седьмом.

— Что мне для этого нужно? — тихо спросила я.

— Щуп, набор отмычек и твой окуляр. И ещё кое-что.

Он полез во внутренний карман жилета и достал металлический цилиндр. Положил на стол между нами.

— Эфирный глушитель. Разработка моего Управления. Если замок пойдёт вразнос, эта штука заморозит давление в трубках на три секунды. У тебя будет ровно три секунды, чтобы провернуть механизм, прежде чем сработает газ.

Я взяла цилиндр и покрутила. Тяжёлый, холодный, и на торце стояла насечка под ключ, которого у него не было.

Заводят такие снаружи, ключом.

— Три секунды. Как щедро с твоей стороны.

— Ривенхольд вообще не щедр на время, баронесса. — Илар откинулся на спинку. — В полночь. Пока Фоглер будет занят разбором завалов в Третьем квартале, мы зайдём через старые коллекторы. Подготовь инструмент.

Он поднялся и забрал свою кружку.

— И постарайся поспать. Руки не должны дрожать.

Он пошёл к лестнице.

— Илар, — окликнула я.

Он остановился вполуоборот.

— Почему ты это делаешь? Ты мог бы сдать меня. Мог бы прийти к Фоглеру, сказать, что напал на след саботажников. Ты бы получил орден. А вместо этого ты собираешься лезть со мной в бункер. Зачем тебе это?

Он долго молчал.

— Потому что я не хочу, чтобы этот город сгорел, — наконец ответил он. — А те, кто ломает магистраль, сожгут его дотла, если доберутся до системы первыми. И потому что…

Он сделал паузу, рука легла на перила.

— Потому что ты — моя сторона контракта. Спокойной ночи.

Ступени скрипнули, и он исчез в темноте второго этажа.

Я осталась одна. Доски под ногами были тёплые.

Я подвинула к себе цилиндр, достала из кофра набор отмычек и принялась за работу.

Мне нужно было спать, но Илар был прав. Руки не должны дрожать, а чтобы они не дрожали, их нужно было чем-то занять.

Глава 16. Мёртвая зона

Двадцать три сорок.

Тупик в тумане. Ветер сменился и нёс выжигом и гарью.

Я стоял у окна и смотрел в щель. Пусто. Патрули стянулись к Третьему.

Я проследил за фонарём на углу. Он мигал раз в четыре секунды, ровно, и не гас. Значит, местную ветку ещё не тронули, и оцепление стоит дальше перекрёстка.

Лучшего времени не будет.

Проверил барабан. Шесть. Против инквизиторских кирас пустое дело, но без револьвера хуже.

Мышь лежала в кармане кителя. Я переложил её в куртку и по дороге поднёс к стене. Молчит. Она молчала уже третьи сутки.

Сзади скрипнули половицы. Аделин спустилась с лестницы.

Она переоделась. Тёмная куртка, брюки в сапоги, волосы стянуты. Кофр через плечо. Ничего лишнего.

Я посмотрел на её руки. Костяшки белые от напряжения, но дрожи нет.

— Готова? — спросил я, застёгивая куртку.

— Вполне. — Голос сухой. — Глушитель проверила. Пружина в норме. Если их замки работают по принципу обратной тяги, мне хватит и двух секунд.

— Рассчитывай на три. И не торопись.

Я отошёл от окна и кивнул Бернарду. Голем стоял у стены, сливаясь с темнотой.

— Никому не открывать. Даже если будут ломать дверь именем Магистрата.

Оранжевые линзы мигнули. Потом он наклонил голову и протянул мне железную трубу.

— Спасибо, Бернард. Я обойдусь револьвером.

Голем посмотрел на кобуру и трубу не убрал.

Мы вышли через заднюю дверь в узкий проулок, заваленный строительным мусором. Туман облепил лицо влажной плёнкой.

Переулок вонял хуже, чем мазутом. Кислятина, от которой скулы сводит.

На стене углового дома были фиолетовые потёки, мокрые, слабо светились. Скверна.

Я посветил на кладку под потёками. Раствор между кирпичами выело на глубину ногтя, а сам кирпич стоял целым.

Она ест то, на чём камень держится.

Неделю назад этого пятна тут не было. Я дёрнул Аделин за локоть и увёл правее. Она посмотрела на стену, потом на меня, и промолчала.

Старые магистрали. Инквизиция списала их как затопленные. Удобно.

Я откинул крышку люка в конце проулка. Петли смазаны: озаботился на прошлой неделе.

— Вниз, — бросил я вполголоса. — Десять метров по скобам. Ступай осторожно, третья сверху шатается.

Она кивнула, перекинула кофр за спину и полезла. Я следом, крышку задвинул.

Включил фонарь. Луч выхватил мокрый кирпич и спину Аделин. Шла быстро, без суеты.

На дне коллектора стояла вода по щиколотку, чёрная, с масляной плёнкой.

— Идём след в след, — скомандовал я. — Здесь есть слепые сбросы давления. Наступишь на нажимную плиту — сварит паром.

Два километра молча, по щиколотку в воде. Пару раз впереди скрежетало — чистильщики. Мы вжимались в стены и ждали.

Аделин молчала. Вода в сапогах — молчит. Слизь с потолка на плечо — стряхнула и пошла дальше.

Через сорок минут тоннель полез вверх. Вода кончилась, под ногами пошёл сухой бетон.

Я тронул стену. Сухая до высоты колена, выше мокрая, и граница шла ровной линией.

Эти тоннели заливает регулярно, и заливает до одного и того же уровня. Значит, сброс сюда идёт по расписанию, а не по аварии.

— Пришли, — я выключил фонарь.

В темноте проступило синее свечение. Руны на бетоне, вытравленные в камень. Периметр Архива.

— Инквизиторская вязь, — прошептала Аделин. — Считывает тепловой след. Если мы подойдём ближе чем на метр, она подаст сигнал на пульт дежурного. Ты собираешься это взламывать? У меня нет инструментов для работы с глифами.

Я подошёл к стене.

— Мне не нужно её взламывать. Мне нужно доказать ей, что я имею право здесь находиться.

Закатал рукав. Руны вспыхнули, почуяв тепло. Я прижал предплечье к бетону.

Обожгло. Барьер зацепился за глиф и потащил.

Я считал. На третьем счёте боль дошла до плеча, на пятом отпустила разом.

С допуском или без, инквизиторские системы проверяют так, что потом руку сутки ломит.

Синее свечение мигнуло, побледнело и распалось на искры. Стена щёлкнула внутри, и бетонный блок бесшумно отъехал в сторону.

— Доступ подтверждён, — сухо констатировал я.

На коже остался красный воспалённый след в форме руны. Я опустил рукав раньше, чем она подошла.

— У нас ровно сорок минут, прежде чем система перезагрузится и запросит повторную авторизацию. Если мы не успеем выйти, нас замурует.

Мы шагнули внутрь.

Внутри было тихо, а вдоль стен уходили в темноту стеллажи и трубы пневмопочты, по которым ночью ничего не гоняют, потому что капсулы пускают только днём.

Я тронул трубу пневмопочты костяшками. Холодная и без вибрации. Систему заглушили на ночь, а значит, звук по ней не пойдёт.

Дважды мы замирали: наверху лязгал патруль. Я знал маршрут. Сектор «В» — слепая зона камер, под вентшахтой.

Мы свернули в узкий проход между стеллажами. В конце тускло блестела дверь.

Стальная плита. Ни петель, ни ручки. Бронзовая панель с мелкими дырками, вроде сот.

— Хранилище оригиналов, — я остановился в двух шагах и указал под ноги. — Дальше не заходи. Под полом тензометрические датчики. Они настроены на вес одного человека. Если встанем вдвоём, сработает тревога.

Аделин сбросила кофр. Глушитель, щуп, связка отмычек легли на пол в ряд. Она надела окуляр.

— Как работает замок? — спросила она, не отрывая взгляда от панели.

— Эфирная плавающая подушка, — ответил я, вставая у края безопасной зоны. — Внутри дверного полотна восемь поршней. Они удерживаются случайным давлением из магистрали. Скважины нет. Отверстия на панели — это клапаны сброса. Нужно найти тот, который контролирует главный балансир, стравить давление и заморозить систему до того, как поршни перестроятся. У тебя одна попытка. Ошибка запустит подачу нервно-паралитического газа из потолочных дюз.

Она не дрогнула.

— Поняла. Три секунды тишины.

Аделин шагнула на плиту, пол под ней скрипнул, и мы оба замерли, но тревоги не было.

Она приблизилась к панели и включила подсветку на окуляре, и тонкий луч заскользил по сотам клапанов, задерживаясь на каждой третьей.

— Вижу контур, — едва слышно прошептала она. — Они пустили обманку по внешнему радиусу. Давление скачет между третьим и седьмым клапаном. Балансир в центре.

Она провела щупом по ободу панели и остановилась.

— Центральный тёплый. Остальные холодные. Через него гоняют постоянно.

Она достала цилиндр глушителя.

— Я вставляю глушитель в центральный клапан. Как только я его активирую, у меня будет три секунды, чтобы провернуть щуп в четвёртом и сбросить тягу. Если не успею — газ.

— Успеешь, — ровно сказал я.

Она прижала глушитель к панели. В правой руке щуп.

— Начинаю.

Щелчок. Глушитель зашипел. Аделин вогнала щуп в соседнее отверстие одним движением.

Один. Щуп провернулся на четверть оборота, и внутри монолита лязгнули поршни, упираясь.

Два. Она навалилась всем весом на тонкую рукоять, металл скрипнул по бронзе, но замок не поддался.

Три. Глушитель в её левой руке мигнул красным, отсчитывая последнюю долю.

Она стиснула зубы, вывернула кисть и ударила ладонью по рукояти.

Раздался влажный чавкающий звук. Щуп пробил внутреннюю мембрану, и внутри двери с грохотом обрушились поршни.

Стальная плита дрогнула и медленно отъехала внутрь стены, и ни тревоги, ни газа за этим не последовало. Аделин выдернула инструменты из панели и отшатнулась, прижимая их к груди.

— Я же Вандерхольт, — выдохнула она сквозь зубы.

— Хорошая работа. — Я дождался, пока она сойдёт с плиты, и шагнул следом.

Я глянул на часы. На барьер и замок ушло двадцать две минуты из сорока.

Тесно. Стены в медных ячейках, пахнет сургучом.

— Строительные патенты, год регистрации лавки, — я достал фонарь.

— Схемы Офелии. Полный пакет.

Разделились. Она вдоль правой стены, я по левой. Восемнадцать минут до перезагрузки.

— Нашла. Секция «В». Вандерхольт. Патент 42-А.

В хранилище стоял холод и сухая бумажная пыль, от которой першило в горле, и приходилось дышать неглубоко.

Она стояла у нижнего ряда и тянула на себя латунный пенал. Замок на нём был обычный, механический; она вскрыла его отмычкой за десять секунд.

Внутри лежала туго скрученная стопка чертежей, перевязанная выцветшей ниткой.

Не лавка. Карта всего Верхнего Ривенхольда, только линии шли под землёй и соединяли Башню, Казначейство, Управление, водозабор.

В центре, в точке пересечения всех линий, стоял Тупик Медных Игл.

Я повёл лучом по бумаге. Каждая линия была помечена цифрами: показатели эфирного давления.

Три из них я помнил по собственным замерам за двенадцать лет. Сошлось до единицы.

Она чертила это не по проекту. Она чертила по факту, и обновляла.

Аделин провела пальцем по главной магистрали, от лавки к Башне.

— Это не сеть, — начала она.

Но я уже понял. Единый замкнутый контур. Офелия спроектировала его так, чтобы все административные здания питались от одного резервного источника давления.

— И этот источник — твой подвал, — закончил я.

В правом нижнем углу крупным размашистым почерком была выведена формула.

«Критический предел системы. Код синхронизации 42108. При введении кода в главном узле — инициация полного сброса».

— Полный сброс? — Аделин подняла на меня глаза. — Ты понимаешь, что это значит? Если ввести этот код в распределителе Башни… давление во всей сети города упадёт не просто до минимума. Оно уйдёт в минус. Произойдёт имплозия. Эфирная тяга сожмёт трубы.

Я кивнул.

Часы ломали ради кода. Фоглер и Третий квартал — побочка. А девчонка, которая сидит передо мной на корточках и не знает, что она — центр всей схемы.

Внезапно воздух в хранилище дрогнул. Слабое изменение давления.

Я поднёс к проёму тыльную сторону кисти. Тянуло внутрь. Наверху открыли гермодверь.

Я погасил фонарь.

— Что… — начала Аделин. Моя ладонь легла ей на рот, обрывая звук.

Далеко между стеллажами пошли шаги. Подкованные, тяжёлые. Один.

Гвардия ходит парами, значит, это кто-то другой.

Я считал интервал. Шаг шёл через равные промежутки и не менялся ни на проходе, ни на повороте.

Так ходят по счёту, не оглядываясь по сторонам. Он не искал.

— Инквизитор, — беззвучно, одними губами произнёс я ей в ухо.

Мы застряли. Дверь в хранилище была открыта, бежать некуда.

Я медленно вытащил револьвер. Шесть патронов. Против брони Инквизиции — хлопушки.

Шаги ближе. Стеллажи минует, шага не сбивает. Идёт прямо к нам. Знает, где мы.

Глава 17. Статика

Шаги. Тяжёлые, мерные, кованые подошвы по бетону. Шаг ложился ровно, без сбоя, как у механизма под грузом.

На четвёртом у меня свело челюсть, на пятом я перестала считать, потому что поняла: он в нашем ряду.

Илар сидел рядом на корточках, револьвер в вытянутой руке. Ствол на дверь.

Толку от этого ноль: инквизиторская броня держит карабин, а у нас шесть пулек тридцать восьмого.

Я огляделась: ряды медных ячеек, голые стены и отъехавшая стальная плита. Бетонный тупик.

Здесь держали холод нарочно, сухой и без сырости, чтобы бумага не цвела, и пахло пылью и кислотой. Дышалось легко, а руки стыли за минуту, и пальцы уже гнулись плохо.

За плитой что-то лязгнуло и покатилось по бетону. Илар не повернул головы.

Вентиляция. Илар говорил про неё в коридоре: «Сектор В, прямо под шахтой».

Я задрала голову. Решётка, квадратная, старого образца, метра три над нами. Туда бы лестницу.

Я сунула пальцы в ячейку стеллажа. Узкая, в два пальца, а кромка литая.

Литая под нагрузкой не разойдётся.

Я дёрнула Илара за рукав и ткнула пальцем вверх. Он глянул, оценил и покачал головой.

Шаги замерли. Пять метров до двери.

Я показала на ячейки, потом на него, потом на решётку. «Подсади» — одними губами.

Он сунул револьвер за пояс, встал к стеллажу спиной и сложил руки замком.

Я влезла сапогом ему в ладони, и он швырнул меня вверх так, что зубы клацнули.

Я вцепилась в верхнюю ячейку и подтянулась. Он подставил плечо. Я выпрямилась и уткнулась лицом в решётку.

Оттуда тянуло сквозняком, холодным и с городской гарью. Тяга шла наружу: короб был сквозной и выходил на улицу.

Четыре винта. Прямой шлиц.

Я нащупала в кармане плоскую отвёртку и примерила. Жало село с зазором: шлиц был разбит, его уже крутили.

Решётку снимали, и снимали не раз.

— Именем Магистрата, — голос из-под инквизиторского шлема прозвучал как скрежет по стеклу. — Покиньте хранилище. Лицом в пол. Руки за голову. На выполнение — три секунды.

Я вогнала отвёртку в первый винт и рванула. Скрипнуло. Пошёл.

— Одна, — отсчитал голос.

Второй винт прикипел. Я навалилась, отвёртка соскользнула и содрала мне кожу на костяшках.

Я ударила основанием ладони по ручке. Резьба сорвалась.

— Две.

В проёме встал силуэт. Шлем, красная щель визора, в руках деструктор.

Третий винт. Четвёртый. Решётка поехала мне на голову, я подхватила её левой и запихнула в шахту.

Снизу выстрел. Илар всадил пулю в трубы на стене — пневмопочта, открытый пучок, я заметила их, когда лезла.

Трубу разнесло. Пар ударил в коридор вместе с бумажным крошевом из капсул, и всё это пошло Инквизитору в визор.

Он дёрнулся, деструктор плюнул мимо, полоса огня легла по полу.

— Лезь! — Илар снизу.

Я нырнула в короб, ободрала бок, развернулась и свесилась вниз.

Инквизитор вслепую шарил деструктором. Илар прыгнул, ухватился за край, я поймала его за воротник и тянула, упираясь коленями в жесть.

Он подтянулся, перевалился, и тут снизу рвануло. Кислота ударила в стену там, где он стоял секунду назад.

— Ползи, — прохрипел он, пихая меня в спину.

Ползли. Короб вонял крысами и кислым конденсатом. Жесть прогибалась и скрипела.

Локти, колени, локти, колени.

Сзади грохнуло: он бил деструктором в потолок. По спине прокатило жаром.

Жесть выдержала. Ещё раз. Опять выдержала.

Я тронула её на ходу пальцами. Тёплая, но не горячая, и вмятины наружу не пошло.

Он бил в перекрытие. Прицельно он нас не видел.

Я поползла быстрее и ободрала колено до мяса.

К руке и рёбрам прибавилось колено. Полный комплект.

Сколько мы ползли, я не знаю. В какой-то момент впереди посветлело. Решётка.

Я вышибла её плечом, и мы посыпались на бетон коллектора, того самого, через который заходили.

Я лежала и дышала. Попробовала сжать правый кулак и не смогла: костяшки были содраны в мясо.

На бетоне у решётки, там, где он стоял, остался мокрый отпечаток подошвы. Я подсветила его фонарём.

Рант шёл усиленный, в две строчки, и носок был подбит скобой.

Инквизиторы ходят в броневых сабатонах. Этот след оставил армейский сапог.

Илар сел рядом, сполз по стене спиной. Дышал он с присвистом.

— Жива? — спросил он глухо.

— Вроде.

Я села, прижимая разбитую руку к груди.

— Он шёл именно туда, Илар. Он не патрулировал. Он шёл убивать. Нас сдали?

— Никто нас не сдавал, — он щёлкнул барабаном. — Он шёл не за нами. Он шёл за чертежом.

Чертёж. Мы его бросили. Там, на полу хранилища, остался свёрток с картой Офелии.

— Свёрток, — сказала я. — Илар, свёрток остался на полу.

Он расстегнул шинель. Под ремнём, на боку, куда он весь коллектор прижимал локоть, торчал угол промасленной бумаги.

— Поднял, пока вы лежали.

Он мог сказать это четверть часа назад, у решётки. Не сказал.

— Инквизиция подчиняется не Фоглеру, — он застегнулся и поднялся. — Фоглер — Счётная палата. Счётная палата считает деньги Магистрата, Магистрат отчитывается Канцелярии, Казначейство платит по бумагам Палаты, Гвардия ходит туда, куда её посылает Магистрат. Все пятеро расписываются друг у друга. Инквизиция не расписывается ни у кого: она приходит из Столицы и уходит в Столицу. Если они пошли за архитектурой Офелии… значит, саботажники — это не местные радикалы. Это кто-то с очень высокими допусками. Кто-то, кто понял, как именно работает код 42108.

Он протянул мне руку. Я схватилась, ожидая привычного твёрдого рукопожатия.

Он дёрнул меня вверх быстро, почти грубо, и тут же разжал пальцы.

Я едва удержалась на ногах и обернулась к нему.

Регулятор у него на запястье не мигнул. Ни разу за всё время, пока он меня тянул.

Раньше мигал всегда.

— Идём, — отрезал он. — Задерживаться нельзя. Если они прочешут коллекторы, мы покойники.

Мы шли обратно в тишине.

Ближе к выходу стало хуже. Вода под сапогами задрожала, по стенам поползли синие искры, в носу защипало от озона.

— Что происходит? — я остановилась, когда искра щёлкнула меня по пальцам.

— Эфирный шторм. — Илар ускорил шаг. — Мы пробили магистраль в Архиве. Фоглер выжег Третий квартал. Давление в городской сети сейчас бьётся в конвульсиях. Эфир выходит на поверхность в виде чистой статики.

Мы откинули крышку люка и выбрались в проулок.

Мне в лицо ударило фиолетовым. Я не сразу поняла, что это небо.

Я провела рукой по волосам, и щёлкнуло, пальцы занемели. Всё вокруг трещало сухо и мерзко.

Между крышами прошла молния. Тихая, без грома.

Грома я не дождалась. Он и не приходит, когда разряд идёт через сеть.

Било по трубам, а трубы шли у нас под ногами.

Газовые фонари мигали, некоторые лопались, осыпая мостовую осколками. Я шагнула по брусчатке, и от подошвы брызнули синие искры.

— Бегом в дом! — крикнул Илар.

Мы рванули к задней двери. Я ударила кулаком по дереву. Три коротких, один длинный. Наш условный стук.

Тишина. Я ударила снова.

Щёлкнуло внутри, потом засов, потом дверь. Бернард.

Но за его спиной было не так, как я оставляла. Стеллаж сдвинут к боковому окну, ставня снята. За окном крыша сарая, оттуда водосток, вниз.

Запасной выход. Он его приготовил, пока нас не было.

Бернард захлопнул дверь. Ключ, засов, балка.

Я обошла сдвинутый стеллаж. Он стоял под углом, чтобы не перекрывать окно, и ножки были обмотаны тряпьём.

Двигал он его тихо и с расчётом. Ему никто не командовал.

Мы стояли в прихожей и переводили дыхание. Снаружи нарастал гул. Ветер завыл в печных трубах так, что затряслась заслонка.

Я сдёрнула куртку — сажа, кровь, край обуглился — и швырнула на пол.

Мы нашли карту. Мой подвал — это центр всего, и кто-то собирается его взорвать.

— Ты видел карту, — я повернулась к Илару. — Сердце лавки — это не батарея. Это детонатор! Офелия завязала весь город на мой подвал! Если саботажники введут этот чёртов код 42108, всё рухнет. Нам нужно понять, как заблокировать…

Я осеклась.

Илар стоял у входной двери. Он не снял куртку. Не расстегнул воротник. Он даже не убрал револьвер, просто держал его в опущенной руке.

Час назад он подсаживал меня к вентиляции. Вчера вечером сидел за моим столом и пил горелый кофе Бернарда.

Это был Старший Смотритель Магистрата.

— Илар? — я подошла ближе. — Что… что с тобой? Ты ранен?

— Нет.

Один короткий слог.

Он прошёл мимо меня и подошёл к окну, отодвинул край фанеры.

— Эфирный шторм продлится минимум трое суток, — произнёс он в щель. — Улицы будут закрыты. Концентрация статики смертельна. Патрули сняты. Мы в изоляции.

— Отлично. У нас есть время, — я попыталась поймать его ритм. — Мы можем изучить то, что успели скопировать. У меня отличная зрительная память, я смогу восстановить часть узлов, которые были на той карте…

— Ты не будешь ничего восстанавливать.

Он резко повернулся. Револьвер исчез в кобуре.

— С этого момента, Вандерхольт, ты не лезешь ни в какие схемы. Ты не спускаешься в подвал без моего приказа. Ты вообще не прикасаешься к Сердцу лавки.

Я открыла рот. Закрыла.

— Простите?

— Что непонятного я сказал? — он шагнул ко мне. — Ты механик. Твоя задача — чинить то, что сломалось внутри этого здания. Глобальные проблемы Ривенхольда тебя не касаются. Карта, код, Инквизиция — это мой уровень допуска. Не твой.

Я отшатнулась.

— Ваш уровень допуска? Вы серьёзно сейчас? Я только что вскрыла для вас инквизиторский сейф! Я ползала по вентиляции, пока этот бронированный урод выжигал пол кислотой! Моя тётка построила этот контур, а вы говорите мне…

— Я говорю тебе сидеть тихо!

Голос он не сорвал, но я замолчала.

Он навис надо мной.

— Ты думаешь, это лаборатория, Аделин? Думаешь, это столичный квест для отличницы с гаечным ключом? Мы чуть не сдохли там. Инквизитор не стал бы задавать вопросы. Он бы сжёг тебя заживо. Тебя бы опознали только по пряжке на сапогах.

Он отвернулся и провёл рукой по волосам.

— Я допустил ошибку, взяв тебя с собой. Я позволил себе забыть, что ты — гражданская. Этого больше не повторится.

Он подошёл к стулу у входной двери, сел и сложил руки на груди.

— Я буду дежурить здесь. Иди спать.

Я стояла посреди зала. Рука дёргала.

Он меня отодвинул. Как ящик с инструментом: попользовался и задвинул обратно.

Я смотрела на его сапоги. Он вытянул ноги к двери. Вчера тот же человек сидел в кресле у камина.

Он сел так, чтобы между мной и входом оказаться первым.

И всё равно было больно. Час назад мы ползли по одной шахте. Он подставлял мне плечо, я тащила его за воротник. А сейчас — «иди спать».

— Как прикажете, господин Старший Смотритель, — тихо сказала я.

Я отвернулась и пошла к раскладушке за прилавком. Рухнула на матрас, не умывшись и не перевязав руку.

Шторм молотил по фанере. Илар был у двери. Десять метров. Я слышала его дыхание, и от этого было хуже, чем если бы не слышала.

Глаза жгло. Я уткнулась лицом в подушку, потому что если он увидит — всё. Реветь я не буду. Не дождётся.

Половицы дрогнули: толчок шёл снизу, из-под дома, и дерево под раскладушкой потеплело. Я приложила ладонь к доске у изголовья, потом к доске у ног, и у изголовья было теплее.

Дом грел не пол целиком. Он грел то место, где я легла.

Тепло полезло вверх, в матрас, в спину. Ноги отпустило.

Я вцепилась в одеяло и закрыла глаза. Десять метров до двери, его дыхание, шторм за стеной и тёплые доски подо мной.

С этим можно уснуть.

Глава 18. Карантин

Заслонка на печи дребезжала мелко и противно, уже полчаса.

Снаружи колотило по фанере. Шторм гудел в трубах с переливами, иногда срывался на визг, и тогда дом вздрагивал.

Верхняя нота тянулась долго.

Мать бы узнала. Она меня в Кафедральный до четырнадцати лет таскала, каждое воскресенье. Сиди прямо, не ёрзай, в антракте кланяйся. Я ненавидел. Потом ушёл в корпус и забыл.

А нота та же.

До утра не утихнет. Я сидел на стуле у входной двери, застегнувшись до горла, револьвер на бедре. Лампы не зажигал: с улицы должно выглядеть как пустой фасад.

Трубы в стенах гудели тише обычного. Я обхватил стояк пальцами и просчитал до тридцати. Такт был ровный, но короче на четверть.

Дом убрал мощность сам, без меня и без неё.

На подоконнике стоял стакан с мутной водой. Чей-то давний, скорее всего Офелии.

Я поднёс его к свету. По внутренней стенке шли три сухих кольца, одно над другим.

Вода в нём высыхала трижды, и трижды её доливали. Последнее кольцо было ниже остальных на палец.

В десяти метрах от меня, за дубовым прилавком, спала Аделин. Она не ворочалась: после Архива и шторма организм отключился.

Я смотрел в её сторону сквозь полумрак.

Мои слова ударили её сильно. Я видел, как погас свет в её глазах, когда я указал ей на место словами «гражданская», «механик», «не твой уровень допуска». Сказано жестоко, зато она жива.

Она втянулась: сейф, вентиляция, кислота — для неё это была задача, сложная и грязная, но задача.

От её куртки на спинке стула до сих пор тянуло архивом: бумажной пылью, кислотой и палёной изоляцией. Запах стоял в зале третий час и не выветривался, потому что окна были забиты.

А Инквизитор не стал бы разбираться. Сжёг бы и пошёл дальше.

Живой она мне нужнее. Пусть злится.

Из кухни донёсся лязг. Я положил руку на кобуру.

— Ночная смена, — прогудел Бернард из темноты. — Рацион?

— Не надо.

— Принято.

Он замолчал, но ещё минуту в темноте что-то капало.

На улице что-то сорвало и протащило по мостовой, долго, с железным скрежетом. Я досчитал до пяти и понял: вывеска. Лёгкая, жестяная, крепления вырвало с одной стороны.

Ветер зашёл с северо-запада и усилился.

Глиф ныл. Я выровнял дыхание, мелко, верхушками лёгких, как в госпитале учили, и это не помогло: статика снаружи раскачала клеймо, и оно дёргалось на каждом вдохе.

Я обнаружил, что сижу, сцепив зубы, уже минут десять. Разжал, и челюсть свело.

Регулятор на запястье тихо звенел, и я накрыл его ладонью и держал, пока он не заткнулся.

Аделин за прилавком что-то пробормотала во сне и повернулась, и я подождал, пока она затихнет.

Мне хотелось расстегнуть воротник, но я не пошевелился: если она проснётся и увидит свечение печати на моей груди, всё будет кончено.

Связь с Магистратом она могла принять. Связь с короной — никогда.

Двенадцать лет. Столько я здесь.

После южных протекторатов отец решил, что наследника, который слишком хорошо стреляет и слишком плохо молчит, лучше убрать подальше: казнить наследника нельзя, а списать можно. Безымянный приказ, безымянный город, безымянная должность — Смотритель четвёртого сектора, и глиф заблокировали на входе.

Мне было двадцать два, и я думал, что на год.

Я медленно поднялся, стараясь не скрипеть стулом. Ноги затекли.

Пол под сапогами был ледяным. Я сделал шаг в сторону прилавка, и половица хрустнула. Я остановился.

Из кухни донёсся лязг, потом звон, грохот, шипение. Я положил руку на кобуру.

Пять секунд. Десять. Из кухни потянуло горелым.

Голем варил кофе. В полной темноте, в карантин, для двоих людей, которым грозит расстрел.

Я убрал руку с кобуры.

Ближе к раскладушке потеплело. Я наступил, и подошвой почувствовал, что доски горячие.

Я отошёл на три шага и проверил там. Холодно. Вернулся — тепло.

Трубы отопления тут шли вдоль фасада, я смотрел схему в первый день. Под раскладушкой их не было вовсе.

Дом грел ей постель и не трогал остальное помещение.

Она спала на спине. Одеяло сползло, правая рука свесилась.

Костяшки были чёрной коркой, кровь с мазутом забились в каждую трещину. Это она отвёрткой, когда выламывала решётку. Я тогда стоял внизу и считал секунды.

Я порылся в её ящике под прилавком, тихо. Калька, обрезки, замеры, сложенные вчетверо. Карандаш закатился в угол.

Пока доставал, задел стопку чертежей, и она чуть не посыпалась. Подхватил, замер, прислушался. Спит.

Развернул кальку чистой стороной и сел обратно к двери. Руки после статики подрагивали, первую линию пришлось стереть ногтем.

Север — водозабор. Восток — Управление. Запад — Биржа и Часы. Юг — резервуары.

Четыре точки я поставил за минуту: руки вспомнили карту быстрее, чем голова.

Потом я сидел и смотрел на южную точку.

Фоглер вечером отсёк резервуары «для профилактики». Я сам подшивал этот приказ. Через час район горел.

Я стоял на крыше Управления и смотрел на зелёное зарево. Двести жилых домов.

Офелия Вандерхольт построила под городом вторую сеть. Параллельную, автономную, и двадцать лет она работала.

А я двенадцать лет ходил мимо этих труб и ни разу не спросил себя, почему в Тупике Медных Игл давление всегда стабильнее.

Я написал «42108» и обвёл.

Четыре линии сходились в одной точке, и эта точка находилась у меня под ногами.

Объём магистралей я знал по своим замерам. Если кто-то доберётся до панели внизу и введёт частоту, схлопывание пойдёт от центра.

До Управления дойдёт минут за сорок. До набережной за час с небольшим.

Глиф дёрнуло. Я прижал ладонь к груди поверх рубашки и несколько секунд сидел так, пережидая.

Фоглер. Я написал его фамилию на полях и зачеркнул.

Фоглер сволочь, но сволочь хозяйственная, ему город нужен целым, на запчасти он его разбирать не станет. Кто-то выше.

Я это чувствовал ещё когда пришёл приказ о моём переводе в Ривенхольд и в нём не было ни одной подписи, которую я мог бы проверить.

Тогда я не стал копать. Выполнил.

Тогда кто? Тот, кого мы приняли за инквизитора. Он шёл один, против протокола, и знал, где лежит нужный пенал. А рант на его следу Аделин назвала армейским, и возразить ей мне было нечем.

Инквизиция — это прямой инструмент Императора. Значит, кто-то в Столице решил, что Ривенхольд стал слишком независимым. Проще обрушить его, списать всё на техногенную катастрофу и ввести прямое военное управление.

Карандаш хрустнул в пальцах и сломался пополам.

Я бросил обломки на пол.

Аделин — ключ. Она единственная, кто может управлять Сердцем лавки. Если Инквизиция доберётся до неё, они заставят её запустить сброс. А если она откажется, вскроют ей мозг в допросочной и всё равно получат нужные алгоритмы.

Она застонала во сне. Короткий звук.

Я поднял голову. Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Разбитая рука скользнула по доскам и оставила на них тёмный след.

Я перенёс вес на ноги и сел обратно. Пусть спит. Утром будет злиться, и это хорошо.

Потом я посмотрел на след на доске. Он был влажный и свежий.

Кровь шла до сих пор, а повязки на ней не было вообще.

Я бесшумно встал и подошёл к раковине в углу мастерской.

Открыл кран тонкой струйкой. Вода была ледяной.

Смочил чистую холщовую тряпку, нашёл на полке стеклянный пузырёк со спиртовым раствором и моток бинта.

Пузырёк я повернул к свету. Уровень стоял на треть, пробка притёрта, а по горлышку шёл свежий скол.

Им пользовались, и пользовались недавно. Она обрабатывала себе что-то и до Архива.

За спиной скрипнул пол. Бернард стоял в двух шагах и держал в клешне лампу, не зажигая.

— Не надо, — сказал я одними губами.

Окуляры мигнули. Он отошёл в угол и там замер.

Подошёл к её раскладушке, опустился на одно колено и осторожно, двумя пальцами взял её за запястье.

Пульс бился ровно, но часто, а кожа была горячей.

Аделин дёрнулась, попыталась вырвать руку сквозь сон.

— Тихо, — прошептал я. — Спи.

Она затихла.

Я капнул спирт на тряпку и осторожно протёр сбитые костяшки, снимая верхний слой грязи и крови.

Раны были глубокими, местами виднелось белесое мясо, и все четыре ссадины лежали поперёк, ровной линией, на одной высоте.

Удар так не рвёт. Это инструмент сорвался под нагрузкой и прошёл по кисти.

Она шипела сквозь зубы, пальцы рефлекторно сжались в кулак.

— Расслабь руку, — приказал я шёпотом, разгибая её ладонь.

Я намотал бинт плотно, виток за витком, стараясь не пережать.

Руки у неё маленькие, но ладони жёсткие, мозоли на подушечках, как у слесаря, а кожа на запястье тонкая, и под ней видно, как бьётся пульс.

Я смотрел на этот пульс и считал витки, потому что если не считать, то думаешь не про бинт. Семь. Восемь. Закрепить. Обрезать.

Завязал узел на запястье и положил её руку обратно на одеяло.

Даже во сне у неё было это выражение: готовность к злости. Брови чуть сведены, челюсть жёсткая.

Мазут на скуле я мог бы стереть. Не стал.

Я поймал себя на том, что считаю её вдохи, хотя считать было уже нечего.

Резко поднялся, выбросил тряпку в ведро под раковиной, сунул пузырёк обратно на полку и вернулся к двери.

Шторм усиливался. Дом скрипел, и наверху оторвало кусок водосточной трубы: загремело по крыше и затихло.

Фоглер закрыл кварталы на трое суток.

Я прикинул: трое суток — это примерно восемнадцать раз поесть, если считать перекусы. Шесть раз она пойдёт умываться к раковине мимо моего стула. Шесть раз мне нужно будет смотреть в стену.

Я откинул голову и закрыл глаза.

Глава 19. Громоотвод

Утро началось с запаха медицинского спирта.

Я открыла глаза, и первое, что услышала, — скрип балок. Дом раскачивало, ровно и сильно. Шторм не утих.

Я лежала, пытаясь вспомнить, в какой момент отключилась, и не могла: последнее, что помнила, — одеяло и горячие доски под спиной.

В щелях на окнах подмигивало фиолетовым.

Я пошевелилась и замерла.

Моя правая рука была забинтована.

Я подняла её и не узнала. Чисто, плотно, витки ровные.

Витков было восемь, все внахлёст на треть, а узел выведен на внешнюю сторону запястья, чтобы не давил при сгибе.

Ни одна складка не пошла поперёк. Кто бы это ни мотал, его учили.

Я пошевелила пальцами. Больно, но терпимо.

Кто-то промыл, обработал и замотал, а я при этом даже не проснулась.

Я обернулась к двери.

Илар сидел там же, где вчера. За всю ночь, кажется, не двинулся: куртка застёгнута, ноги вытянуты, и глаза открыты. Он смотрел на меня. Давно ли — непонятно.

Моя аптечка стояла на столе открытая, ножницы лежали поверх бинта, а на манжете у него темнело бурое. Я уснула, а он встал, нашёл аптечку и перевязал мне руку. А потом сел обратно на свой стул.

— Доброе утро, Консультант, — его голос прозвучал сухо. Ни капли хрипотцы.

— Доброе, — я села, спустив ноги на пол.

Я хотела сказать «спасибо». Не сказала.

Он вчера назвал меня гражданской и отправил спать, а ночью ползал в темноте с бинтом.

Я стала разглядывать повязку, трогая края пальцами.

— Вы могли бы разбудить меня, — процедила я.

— Сон ускоряет регенерацию. А мне всё равно нужно было чем-то занять руки, — он даже не моргнул.

В ведре под раковиной лежала тряпка, бурая насквозь. Я поддела её носком: под ней была вторая.

Одной тут не хватило.

Ладно. Хочешь играть в железного Смотрителя — будем играть.

К полудню я уже не знала, куда себя деть. Шторм не утихал. Илар сидел у двери.

Лавка — мои сорок квадратных метров, в которых я всегда чувствовала себя нормально, — вдруг оказалась крошечной. Пахло горелой фанерой: щиты на окнах за ночь нагрелись от статики и подпалились изнутри, по кромке.

Я пошла на кухню за водой и свернула в коридор. Тот же, что всегда. Труба вдоль потолка, пятно ржавчины.

Но коридор привёл к лестнице наверх.

Я остановилась и вернулась. Прошла снова, считая шаги. Двенадцать до поворота, как всегда.

Кухня. Нормально.

Я прошла третий раз. Опять двенадцать. Разницы не было ни в чём, кроме того, куда я вышла.

Я не стала об этом думать. Отложила в тот же список, где уже лежали тёплые доски под раскладушкой, и пошла дальше.

Илар не снимал куртку. Сидел застёгнутый, иногда вставал, подходил к окну, смотрел в щель, возвращался.

Мы не разговаривали. Десять метров торгового зала между нами.

Шторм за стеной шёл на одной ноте, и от этой ноты к полудню начало ломить зубы. Я поймала себя на том, что дышу через раз, подстраиваясь под неё, и заставила себя дышать нормально.

Я подышала на стекло и протёрла рукавом. На крыше соседнего дома было фиолетовое пятно. Вчера его не было.

Аршина полтора в поперечнике. За сутки.

Сорок процентов, говорил Илар. Интересно, сколько сегодня.

Я вытащила из-под прилавка корзину с латунными вентилями и разложила ветошь и пасту ГОИ. Хотя бы руками что-то делать.

Паста пахла керосином и мелом, и от этого запаха в голове сразу становилось тихо. Так пахла мастерская в институте, где я просидела четыре года и где ничего плохого со мной не случалось.

Пальцы в бинтах слушались плохо. Я крутила вентиль, пытаясь подлезть к резьбе, и он выскользнул, ударился о стол и отлетел на пол.

Я выругалась тихо, себе под нос.

Илар не пошевелился и не глянул.

Я полезла под стол сама.

Он опустил взгляд. Я замерла, ожидая какой-нибудь язвительной фразы про мою моторику. Он не сказал ничего, просто смотрел на латунную железку.

Я подошла, наклонилась и забрала вентиль сама. Близко.

Я вернулась за стол. Мы не сказали друг другу ни слова, и это бесило больше, чем если бы мы орали.

К вечеру шторм снаружи изменил тональность.

В горле запершило. Воздух стал сухой и трескучий, и волоски на предплечьях у меня встали.

Я подняла руку и подержала. Они не легли обратно.

Бернард, до этого меланхолично протиравший витрину, вдруг замер. Внутри у него скрежетнуло, окуляры мигнули и погасли на секунду.

— Аномалия эфирного фона, — выдал голем. — Внешнее давление превышает допустимые нормы защиты здания.

— Что это значит? — я отложила ветошь.

Пол ушёл из-под ног на секунду. Снизу, из подвала, поднялся гул.

На столешнице стояла кружка. По воде в ней пошла рябь, мелкая и частая, вдвое чаще обычного.

Илар резко встал со стула.

— Статика ищет заземление, — коротко бросил он, глядя на потолок.

По трубам побежали синие искры. Они стекались друг к другу и сбивались в дуги.

Медь на проводке зашипела. В лавке стало жарко за пару секунд, потянуло палёной изоляцией.

— Вырубай автономный контур! — крикнул Илар. — Дом притягивает статику! Если разряд ударит в Сердце — нас сожжёт!

Я бросилась к лестнице в подвал и не успела сделать и трёх шагов.

Окно лопнуло. Фанерный щит разлетелся внутрь, и сквозь дыру в лавку вкатился шар.

Фиолетовый, яркий, примерно с мою голову, и от него шёл жар, как от открытой топки. Он висел в воздухе и гудел.

Он двинулся ко мне. Именно ко мне, к панели: я стояла прямо перед ней.

Труба слева оплавилась, медь потекла каплей, и я это видела, но не могла пошевелиться. Шар был в трёх метрах, в двух, и в голове была одна мысль: сейчас.

Илар встал между мной и шаром. Я не поняла, откуда он взялся: секунду назад сидел у двери, а теперь стоял прямо передо мной, спиной ко мне, и расставил руки.

Он рванул ворот куртки двумя руками, с треском отрывая пуговицы, и распахнул её, подставляя грудь.

Сгусток врезался в него.

Свет. Белый, сплошной, я зажмурилась и всё равно видела его сквозь веки.

Потом звук, с задержкой.

Почти секунда. Значит, звук пришёл не от шара, а от стены за ним, и он успел пройти туда и обратно.

Его тело выгнуло, словно через него пропустили ток. Регулятор на запястье взвыл высоко и тонко.

Шар уменьшался. Он втягивался в Илара, я это видела: свечение стекало по его руке к груди и пропадало.

Регулятор на запястье раскалился, и даже отсюда было видно, как металл меняет цвет.

Я приоткрыла глаза, щурясь.

Рубашка на нём прогорела. Тонкая ткань расползлась, и я увидела его грудь, а на ней линии.

Серебряные, раскалённые, они светились из-под кожи, как будто кто-то вложил туда горящую проволоку.

Это был рисунок. Большой, на полгруди, и он проступал всё чётче, пока эфир вливался.

Глиф.

Птица. Двухголовая, с расправленными крыльями, и над ней корона.

Я знала этот герб. Я видела его на капсуле в первый день, на сургучной печати. Тот же ястреб.

Императорский герб.

Свет стал невыносимым. Я закрыла глаза рукой и смотрела сквозь пальцы.

Илар стоял, и всё это текло в него, и он не падал, но колени у него подгибались.

Потом свет погас. Сразу, как выключили.

Остатки статики с сухим треском рассыпались по полу. Лампы мигнули и погасли.

Илар упал на колено, тяжело, как подрубленный. Упёрся ладонью в пол и дышал с присвистом.

Рубашка на груди обуглилась, и сквозь дыры я ещё видела остатки свечения. Линии тускнели и уходили под кожу, и через несколько секунд осталось красное воспалённое пятно на том месте, где горел ястреб.

Я нагнулась к полу под его ладонью. Доски вокруг были целые, ни следа гари.

Разряд прошёл через него и никуда дальше не ушёл.

Я бросилась к нему и упала рядом на колени.

— Илар! Вы… вы живы?

Я протянула руку к его плечу, но он резко дёрнулся в сторону.

— Не трогай.

Голос был хриплым. Он выпрямился, всё ещё стоя на коленях.

Он опустил взгляд на тлеющую рубашку, потом посмотрел на меня.

— Что это было? — мой голос прозвучал тонко. — Что у вас на груди?

Он глубоко вдохнул. Поднял руку и медленно свёл края разорванной куртки, закрывая обзор. Пальцы у него дрожали, но движения были точными.

— Боевая метка, — ровно произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Стандартный имплант. Выдаётся старшим оперативникам для работы в зонах высокого эфирного давления. Работает как заземлитель.

— Боевая метка? — переспросила я. — У оперативников Магистрата?

— Да.

Я открывала учебник по эфирным имплантам на третьем курсе.

Стандартные метки — кружки, линии, геометрия, и ставят их на предплечье, где кость близко. На грудину не ставят: там нечему держать.

То, что я видела у него, на грудине и держалось.

Он из Столицы. От тех, у кого ястреб на печати, а вовсе не со службы Магистрата, как он мне говорил.

Предателем я его не назвала. Врагом тоже.

Первое, о чём я подумала: если он врёт про такую вещь, значит, за ним стоит совсем другой уровень, чем тот, с которым я имела дело раньше.

Я смотрела в его серые глаза. Он не отводил взгляда и не моргал, а плечи держал развёрнутыми ко мне. Так стоят, когда приготовились к крику.

Но он только что встал между мной и этой штукой. Вот прямо сейчас, минуту назад, встал и подставился.

Я смотрела на обугленную рубашку и никак не могла совместить одно с другим: он только что соврал мне в лицо и минуту назад всё равно полез под удар.

Я могла спросить. Прямо сейчас, пока он стоит на одном колене и не может от меня уйти. «Что это?» Два слова.

Но я посмотрела на него — на пот, на обугленную рубашку, на руку, которая дрожит, — и поняла, что не спрошу. Дело было не в страхе перед ответом, а в том, что если он ответит, нам обоим станет некуда деться.

Я кивнула.

— Хорошая метка. Наверное, Фоглер гордится такими технологиями.

Что-то в его лице изменилось. Я не поняла что. Он кивнул.

— Фоглер гордится только своими отчётами, — сухо ответил Илар.

Он попытался встать, но его покачнуло.

Я подхватила его под локоть здоровой рукой. На этот раз он не отстранился. Кожа обжигала даже сквозь ткань.

Мы дошли до стула у двери, и он тяжело опустился.

— Иди к себе, Аделин, — тихо сказал он, откидывая голову на спинку. — Дальше будет тише. Это был пик.

Я постояла рядом секунду.

Мне хотелось сорвать с него эту куртку и рассмотреть ястреба вблизи. Вместо этого я молча развернулась и пошла к раскладушке.

За окном шторм выдыхался, фиолетовое перестало мелькать в щелях, пошёл дождь.

Я легла. Матрас был тёплый.

Я опустила глаза на бинты.

Утром я разозлилась на них. На то, что он их намотал, пока я спала.

А теперь лежала и считала витки заново. Восемь. Все на месте.

У человека, который их мотал, на груди имперский ястреб. И я ничего ему не сказала.

Глава 20. Изоляция

Кожа на груди горела так, будто под неё зашили раскалённый уголь.

Она заснула. Я ждал ещё минут десять, на всякий случай. Дыхание стало ровным.

Я встал. Левую ногу свело так, что пришлось постоять, пока не отпустит. Колено хрустнуло, и я замер и глянул на неё. Спит.

Дошёл до раковины, держась за край верстака. Включил воду тонкой струйкой.

Расстегнул остатки куртки. Пуговицы расплавились и въелись в петли, пришлось рвать ткань силой.

Следом пошла рубашка. Эфирный удар сжёг её на левой стороне груди почти полностью, края почернели и прикипели к коже.

Я дёрнул ткань. Опёрся обеими руками о край раковины, хрипло дыша.

Зеркало над раковиной треснуло. В нём было видно грудь.

Кожа вокруг глифа вздулась и побагровела, мелкие сосуды полопались по всему контуру.

Пятно шло поперёк на три ширины ладони. Вчера вокруг клейма было чисто.

Двадцать лет назад, когда мне его ставили, хирург сказал: «Будет неприятно первый год». Соврал. Неприятно было всегда.

А сегодня он взял на себя столько, что я всерьёз думал — остановится сердце. Сердце выдержало. Значит, запас прочности у этой штуки больше, чем мне говорили. Или меньше, чем я думаю, и в следующий раз повезёт не так.

Я подставил руки под ледяную воду и смыл сажу. Нашёл на полке спирт и марлю, обработал ожог.

Я посмотрел в темноту зала, туда, где спала Аделин.

«Боевая метка. Стандартный имплант». Дешёвая ложь.

Инквизиторы носят клейма на предплечьях, простые рунические круги. Оперативники Магистрата вообще не имеют имплантов. Девчонка с высшим инженерным образованием не могла этого не знать.

И она не поверила ни единому слову.

Я вспомнил её лицо в тот момент. Паники не было. Был шок, было понимание, а следом стена, которую она возвела за долю секунды. «Наверное, Фоглер гордится такими технологиями».

Она дала мне выход. Промолчала.

Я стоял у раковины и прокручивал это.

Страх? Не похоже, она не из пугливых. Расчёт? Возможно: она поняла, что правда сейчас опаснее лжи.

Или она решила, что ей всё равно, чей герб у меня на груди, потому что полчаса назад я встал между ней и шаровой молнией.

Это было бы хуже всего. Это значило бы, что она мне доверяет.

Я набросил на плечи чистую рубашку из походного мешка. Застегнул до самого ворота. Куртку надевать не стал: ткань раздражала ожог.

Я закрыл кран и вытер руки.

Статика за окном стихла. Заметил я не сразу: в какой-то момент понял, что треска больше нет, только дождь.

Вернулся к своему стулу у двери и сел.

Карантин. Трое суток, которые Фоглер объявил, чтобы патрули успели собрать тела из низин и залить улицы нейтрализатором. Сутки из них прошли.

Ещё сорок восемь часов в запертой коробке.

Я откинулся на спинку стула. Взгляд снова зацепился за силуэт за прилавком.

Я прошёл ладонью над полом от двери до прилавка, на весу. У двери холодно. За три шага до неё — тепло.

Дом грел ту часть комнаты, где она лежала, и только её.

Я должен был держать дистанцию. Вчера в Архиве, когда мы ползли по вентиляции, когда я помогал ей открыть замок, всё было слишком близко.

Девчонка — доступ к узлу. Моя задача — магистраль, саботажники, город. Она — ключ от подвала. Просто ключ.

Нет. Оставалось ещё одно. Карта Фоглера. Сорок процентов.

Скверна росла, а Фоглер её отрезал. Выжигал. Списывал. И Столицу это устраивало.

Столице нужна была чистая площадка под новые мощности, а город на ней только мешал. Я двенадцать лет это обслуживал.

Чертёж Офелии лежал на столе. Я взялся за пропускную способность третьего узла и сбился. Ещё раз — сбился.

Утро наступило незаметно. Щели в фанере стали серыми.

Я глянул на манометр. За ночь он сбросил ещё полатмосферы.

Сердце слабело, и слабело ровно, без рывков. Так расходуется запас.

Аделин проснулась тихо. Села на матрасе, посмотрела на забинтованную правую руку, потом перевела взгляд на меня.

— Ливень, — констатировала она хриплым со сна голосом.

— Эфирный фон упал, — ответил я ровно. — Статики больше нет. Но на улицах сейчас газ и патрули очистки. Мы сидим здесь.

Она помолчала, встала и прошла к раковине.

Я наблюдал, как она умывается ледяной водой, действуя одной левой, чтобы не намочить повязку. Про вчерашнее ни слова. За воротник не полезла.

Бернард загремел в углу. Я дёрнулся, рука к кобуре, и тут же отпустил.

Он полез в шкаф и вытащил две банки тушёнки.

— Рацион в условиях изоляции, — прогудел он. — Рекомендую холодное потребление. Использование открытого огня для разогрева нецелесообразно ввиду снижения уровня кислорода в помещении.

— Спасибо, Берни. — Аделин подошла к столу и левой рукой попыталась подцепить кольцо на крышке. Пальцы соскользнули. Она раздражённо выдохнула и попробовала снова.

Я встал и подошёл к столу. Она напряглась, но не отстранилась.

Я забрал у неё банку и дёрнул кольцо. Открыл вторую. Подвинул одну ей.

— Благодарю, — сухо сказала она.

Я взял свою банку и вернулся на стул у двери.

Ели молча. Я ковырял вилкой жилы и смотрел не в банку.

Она сидела за столом, левой рукой подцепляла куски, правую берегла, и ни разу не посмотрела в мою сторону.

За двадцать минут она подняла голову четыре раза и все четыре в сторону окна, которого там нет: оно забито фанерой третьи сутки.

Она смотрела мимо меня так, чтобы это выглядело как окно.

Вчерашняя куртка валялась в углу, испорченная статикой. Сейчас на ней была рабочая рубашка с закатанными рукавами. На шее тонкая цепочка с мелким кулоном, скрытым под тканью.

— У нас есть проблема, — нарушил я тишину, когда пустые банки отправились в ведро.

Она повернула голову.

— Кроме той, что кто-то собирается обрушить Ривенхольд?

— Именно эта. — Я опёрся локтями о колени. — Карта Офелии. Они знают, что Тупик Медных Игл — центральный узел. Инквизитор в Архиве шёл за оригиналом чертежа. Значит, у них есть только куски информации. Им нужны детали. Им нужна частота 42108 и алгоритм её ввода.

Аделин нахмурилась.

— Алгоритм есть только в моей голове. И в Сердце лавки.

— Вот именно. Пока шторм и карантин — мы в безопасности. Никто не сунется в закрытый сектор. Но как только Фоглер снимет оцепление, они придут сюда. С деструкторами.

Я видел, как она сглотнула.

— Что мы будем делать?

— Ждать.

Она моргнула.

— Ждать? Кого? Инквизицию?

— Ждать, пока они сделают первый шаг. — Я откинулся на спинку. — В Архиве мы их опередили. Мы забрали чертёж и устроили взрыв магистрали. Они понимают, что кто-то знает об их планах. Они начнут нервничать. А нервные люди совершают ошибки.

— И в чём будет их ошибка?

— Они попытаются ускорить процесс. Сорванный клапан на городских часах показал, что сеть нестабильна. Если они хотят обрушить её до того, как Магистрат проведёт полную ревизию, им придётся активировать другой крупный узел. Вручную.

Я выдержал паузу.

— Управление водозабора на Северной дамбе. Это единственный узел, который сейчас работает на полную мощность, откачивая воду из затопленных штормом низин.

Аделин поняла сразу.

— Если они введут код 42108 там…

— То имплозия начнётся с Северного сектора. Вода хлынет в вакуумные магистрали, и Нижний город утонет.

Она посмотрела на свои забинтованные руки.

— Мы должны их остановить. Как только снимут карантин.

— Мы пойдём туда, — подтвердил я.

Слово «мы» прозвучало естественно.

Я прогнал фразу в голове ещё раз, целиком, как её записал бы протоколист. По форме там полагалось назвать исполнителя и подразделение.

Я вписал её в этот самоубийственный план наравне с собой и сделал это, не заметив.

Она кивнула. Ни истерики, ни героического пафоса. Только сухой расчёт.

— До дамбы два часа езды, если дороги размыло.

Она прикинула на пальцах, беззвучно шевеля губами, и сбилась на середине.

— Два часа туда, полчаса на периметр, час на узел. Обратно уже не считаю. Мне понадобятся ключи, Бернард, собери большой кофр.

— Выполняю, — отозвался голем.

Про вчерашнее ни слова. Я не спрашивал, как рука, она не спрашивала, почему я не снимаю куртку.

День тянулся. Она возилась с инструментами левой рукой, медленно, роняя мелочь, и я не предлагал помочь.

Я разобрал револьвер, выложил части на тряпку и смазал. Барабан, ось, боёк, пружина.

Собрал, прокрутил, разобрал снова. На третьем круге руки стали делать это без меня.

Потом сидел и мысленно проходил вентиляционные шахты Северной дамбы: поворот, решётка, спуск, тупик, назад, другой маршрут.

Шахта под машинным залом шла в обход, и по памяти выходило футов двести. Решётку на ней варили в тот же год, что и дамбу, значит, вынимается монтировкой за минуту.

Один раз она встала за водой и прошла мимо моего стула так близко, что я почувствовал запах её мыла. Земляничного. Дешёвого.

Я вернулся к шахтам и начал с поворота заново.

Она листала справочник, и я слышал каждую страницу: шорох, пауза, шорох. Паузы шли неровно: на одних страницах по три счёта, на других по двадцать.

Она не листала, она читала и возвращалась.

Она зашипела, тихо, почти беззвучно. Задела рукой.

Я мог бы сказать: «Дай перебинтую, размоталось наверняка». Нормальная фраза, практическая.

Но если бы я подошёл, сел рядом и взял её руку, я снова стал бы считать витки и смотреть на пульс, и на этот раз не ушёл бы обратно к двери.

Поэтому сидел.

Дисциплина — это запереть и провернуть ключ. Я умел это двадцать лет.

— Илар?

Я вздрогнул. Она не обращалась ко мне весь день, ни слова, ни взгляда, а тут по имени.

Илар. Просто Илар, без «господина Смотрителя» и без «вы».

Я поднял глаза. Она не смотрела на меня, взгляд был устремлён на забитое окно.

— Если мы не успеем… Если они введут код до того, как мы доберёмся до дамбы. Сердце лавки сдетонирует?

Я не стал ей врать.

— Да. Имплозия пойдёт по трубам и замкнётся здесь. Подвал схлопнется вместе со всем зданием.

Она помолчала.

— Понятно.

Ни слёз, ни паники. Она перевернула страницу справочника.

В кармане кителя щёлкнуло.

Я вынул мышь. Латунь была тёплая, хвост стоял торчком.

Третьи сутки она молчала. Завод у неё вышел ещё в Архиве, подводить его было нечем, и щёлкать ей было тоже нечем.

— Она у вас работает? — Аделин подняла голову.

— Нет.

Бернард в углу дёрнул головой и отозвался приводом. Один щелчок, пауза, второй. Та же пауза, что у мыши.

Голем повторил ритм и замер.

Аделин отложила справочник и посмотрела на пол под ногами.

— Они слушают одно и то же, — сказала она. — Оба.

Я положил мышь на стол. Она щёлкнула ещё раз и встала.

На донце у неё стоял счётчик срабатываний, и показывал он на одно больше, чем ставил я. Лишнее пришлось на ту ночь, когда в лавке была она одна.

Объяснить его я не мог тогда. Не могу и теперь.

До конца карантина оставалось тридцать шесть часов. Я знал, потому что считал.

Она смотрела на забитое окно, и губы у неё шевелились беззвучно.

Я смотрел дольше, чем следовало, и разобрал ритм: что-то короткое, из двух частей, повторяемое ровно.

Так считают шаги или обороты.

Полтора суток мы прожили рядом и врозь: она в подвале с чертежами, я у двери.

Я считал её спуски. Одиннадцать за полтора суток, и каждый раз она пропадала внизу дольше предыдущего, а к последнему разу выходило больше двух часов.

В подвале холодно, а спускалась она в одной рубашке.

Пересекались мы на кухне: она наливала кофе Бернарда, я ждал, пока уйдёт.

Один раз не дождался. Стояли у раковины, локоть к локтю, молча, и её рука была тёплой через два слоя ткани.

Она не отодвинулась, я тоже.

— Сахар кончился, — сказала она.

Я кивнул. Она ушла.

Один раз ночью я слышал, как она плачет. Тихо, в подушку.

Я дошёл до лестницы и остановился. Постоял и вернулся.

Глава 21. Протокол досмотра

Сирены провыли отбой карантина в шесть утра.

Три длинных гудка в полную мощность. Я подскочила на раскладушке.

Я слышала такую сирену один раз, когда только приехала, и тогда не поняла, что это. Сейчас поняла.

Илар ушёл сразу после сигнала.

Он не стал прощаться. Быстро надел свежую рубашку из мешка, плотно застегнул воротник, затянул портупею, проверил револьвер.

— Запри дверь, — сказал он, стоя на пороге. — Я иду в Управление. Оформлю выезд на Северную дамбу под предлогом инспекции насосов. Вернусь с машиной через три часа. Будь готова.

Он шагнул в серый промозглый туман. Я задвинула засов.

В подвале было тепло. Сердце гудело ровно, без тех рывков, которые я слышала во время шторма.

Кожух был тёплый, живой, и от него пахло нагретой смазкой — так пахнет исправная машина, которая просто работает.

Я прислонилась к кожуху лбом и просчитала до сорока. Ни одного сбоя.

Манометры в норме, трубы целы. Мы пережили.

Сумку я собирала по списку из головы: разводной на тридцать два, запасной на двадцать четыре, асбестовая лента, глушитель. Вентили на дамбе по тридцать фунтов штука, я помнила из справочника Офелии.

Я взвесила сумку на левой руке. Фунтов двадцать пять. Правой такую не понесёшь.

Бернард подавал молча и угадывал, что нужно, раньше, чем я протягивала руку. От него несло горелым желудём: он опять что-то варил на плитке и опять сжёг.

Правая ныла. Я попробовала сжать разводной. Пальцы послушались, но кое-как, бинт мешал, и хват был слабый.

Я зажала рукоять и держала, пока под пальцами не подалось. Ключ пошёл вниз рывком.

Семь секунд. На вентиле в тридцать фунтов этого не хватит.

Ладно. Тащить буду левой, правой придерживать.

Прошло два часа. Два с половиной.

Три часа. Четыре.

Я сидела за прилавком и крутила в пальцах отмычку.

Он сказал — три часа. Прошло больше.

Снаружи загрохотало, тяжёлое, гусеничное. Я сначала подумала: бронеход Инквизиции.

Потом разобрала по звуку. Гусеница шла ровно, без пробуксовки на мокром, а ход был короче, чем у «Мамонта».

Броневик. Патрульный. Остановился прямо у двери.

Я выдохнула. Приехал.

Встала, подхватила брезентовую сумку за лямки и пошла к двери. Бернард предупреждающе щёлкнул оптикой, но я не обратила внимания.

Засов мягко отошёл. Я потянула створку на себя.

Дверь я открыть не успела: открыли сами.

Трое в шинелях, карабины, респираторы. Белая Гвардия. За ними штатский, высокий, в пальто с эмблемами Счётной палаты. Глаза бегали по углам, по полкам, по потолку.

А за штатским — Илар. В мундире.

Узнала я его не сразу: чёрный мундир, фуражка, пуговицы серебряные, и стоит прямо, как чужой.

— Илар? — сорвалось с моих губ. Я сделала шаг навстречу.

Он посмотрел на меня. Сквозь меня.

— Гражданка Вандерхольт, — его голос резанул по воздуху. — Отойдите от двери. Руки держите на виду. Выполнять.

Я стояла и не могла вдохнуть.

— Что происходит? — я не сдвинулась с места.

Илар шагнул ко мне. Близко.

От него пахло сукном и бензином от броневика.

Мундир он надел не в лавке и не дома. Так пропитывается ткань, которая полчаса пролежала в кузове.

— Старший Смотритель Магистрата, — отчеканил он, глядя мне в переносицу. — В связи с критической аварией на Биржевых Часах и режимом карантина, ваше заведение подлежит немедленному обыску. Отойдите от двери, гражданская. В противном случае к вам будет применена сила.

«Гражданская». «Обыск».

Он ездил за ними. Машина была поводом.

Они зашли все. Лавка наполнилась сапогами и шинелями. Кто-то задел мою сумку, она упала, ключи загремели.

На полу оставались мокрые следы по моим половицам, которые Сердце грело всю ночь.

— Начать досмотр, — бросил он гвардейцам. — Проверить коммерческие книги, сейф и документацию на оборудование.

Двое двинулись к моему чертёжному столу, сметая на пол тубусы, банки с пастой и мелкие детали.

— Эй! — я рванулась к ним. — Это мои чертежи! Осторожнее!

Меня жёстко схватили за плечо и дёрнули назад. Пальцы Илара впились в куртку, разворачивая меня к себе.

— Стой на месте, — процедил он сквозь зубы.

Я посмотрела ему в глаза, пытаясь найти там хоть намёк.

Я нашла одно. Он держал меня за левое плечо, а правое, забинтованное, обошёл.

В этой хватке, которая должна была выглядеть грубой, он ни разу не коснулся раненой руки.

— Господин Смотритель, — подал голос чиновник, осматривая ржавые трубы под потолком. — Фоглер приказал проверить источник питания. По нашим данным, в этом здании зафиксирован аномальный расход эфира во время шторма. Нужно осмотреть подвал.

У меня внутри всё оборвалось.

Я метнула взгляд на Илара. Он не поморщился.

— Разумеется, господин инспектор. — Он выпустил моё плечо. — Сержант, останьтесь с задержанной. Мы спустимся вниз.

Они пошли в подвал. Илар впереди, штатский за ним.

Я стояла наверху, и гвардеец стоял рядом, и карабин был направлен не на меня, но и не совсем в сторону.

Три дня мы сидели в этой комнате. А он ушёл утром, надел мундир и привёл их сюда.

Снизу доносились голоса.

— …старая модель, инспектор. Компенсаторы изношены, — голос Илара звучал глухо, но отчётливо.

— Но посмотрите на манометры! — пищал чиновник. — Давление в котле зашкаливает! Она тянет эфир мимо счётчиков! Это уголовное преступление!

— Золу из клапанов вычистить не успели, — голос Илара из подвала, ровный, скучающий. — Остаточное давление после шторма. Нормальный процесс. Пишите: «Технический износ, показатели в норме». Или можете написать что-нибудь другое, и Фоглер с вас спросит, почему вы тратите его время на засорённые котлы.

Я замерла.

Он прикрывал меня. Прямо там, у них на глазах.

Он назвал формулировку готовой, целиком, вместе с кавычками. Такую не придумывают на ходу.

Он ехал сюда и знал, что будет говорить в моём подвале.

Поднялись. Штатский записывал в блокнот быстро и зло.

Гвардейцы перевернули мне полмастерской: ящики на полу, карандаши рассыпаны, чертежи вперемешку с ветошью. Один из них сломал рейсфедер Офелии. Я смотрела на обломки и молчала.

— Досмотр окончен. — Илар остановился передо мной.

Он вытащил из внутреннего кармана плотный лист, прикреплённый к деревянному планшету, и протянул мне ручку.

Пока он держал планшет, я увидела вблизи его удостоверение: чёрная книжка выпала из-под борта и легла корешком вверх.

Печать на обложке была серебряная, вдавленная в кожу, и герб на ней шёл не в квадрате, как на магистратских бланках, а в круге.

Такие книжки в Управлении не выдают. Я их вообще нигде не видела.

— Подпишите протокол, гражданская Вандерхольт.

Я посмотрела на планшет, потом на него. Моя забинтованная правая рука дрогнула.

— Я не могу писать правой, — глухо сказала я. — Вы сами это прекрасно знаете.

— Подпишите левой. Подтверждение отсутствия претензий к досмотровой группе.

Я взяла ручку. Левая слушалась плохо.

Я прижала планшет к груди и коряво вывела свою фамилию.

Он резко выдернул планшет из моих рук.

— За нарушение техники безопасности при работе с эфирными клапанами на Биржевых Часах вам выносится официальное предупреждение. Штраф в размере пятидесяти имперских марок будет вычтен из вашего оклада. — Он говорил так громко, чтобы каждое слово слышали гвардейцы. — Ещё один сбой в магистрали по вашей вине, и вы лишитесь лицензии. Мы ясно поняли друг друга?

Я вздёрнула подбородок.

— Кристально ясно, господин Старший Смотритель.

— Свободны. Никуда не выезжать без разрешения Управления.

Он развернулся на каблуках.

— На выход.

Они уходили. Штатский первым, гвардейцы за ним. Илар последним.

В дверях он задержался на секунду, может меньше. Я подумала: сейчас обернётся.

Он не обернулся. Дверь закрылась.

Броневик ушёл. Я слушала, пока гусеницы не стихли совсем, и ещё минуту после.

Пятьдесят марок штрафа. Из оклада, которого мне ещё ни разу не платили.

Огляделась. Ящики на полу. Чертежи вперемешку. Обломки рейсфедера.

Я осталась стоять посреди разгромленной лавки.

Медленно опустилась на корточки и стала собирать с пола чертежи. Левая рука дрожала.

Бернард стоял посреди разгрома и держал в клешне карандаш. Целый. Единственный из всей коробки.

— Спасибо, Берни. Спас самое ценное.

Он мигнул линзами.

Я поднимала вещи с пола механически. Ящик. Карандаши. Чертежи.

Под прилавком блеснуло. Я потянулась и наткнулась пальцами на холодный металл.

Я смахнула пыль.

Под деревянным краем прилавка, там, где Илар стоял с планшетом, лежал небольшой латунный предмет.

Я взяла его левой рукой и поднесла к свету.

Его мышь. Я чинила её ему давно, кажется, в другой жизни.

Заводной ключ торчал из спинки. Раньше он не торчал.

Я примерила её к полу у прилавка. Под самый край она не закатилась бы: там порожек в полпальца, и мышь через него не проходит.

Её сюда положили рукой.

Я подошла к чертёжному столу, очистила середину и поставила мышь.

Левой рукой повернула ключ. Один оборот. Второй.

Внутри щёлкнул механизм. Рубиновые глаза вспыхнули.

Мышь проехала пару дюймов, её латунное брюшко приоткрылось, и из крошечного фонографа внутри пошёл звук.

Треск, шипение, потом голос. Голос Инквизитора. Я узнала сразу.

«…ушли. Оригиналов нет. Смотритель работает с девчонкой».

«Ничего это не меняет». Голос Фоглера, раздражённый стук по столу. «Северная дамба. Оцепите периметр. Он не дурак, если видел контур, то придёт туда сегодня. Брать сразу, как сунется к вентилям».

«Что с вводом кода?» — спросил Инквизитор.

«Сделаем сами. Девчонку взять живой. Инквизиция выбьет из неё ключи от подвала, а потом спишем катастрофу на её теракт».

Запись щёлкнула и оборвалась. Рубиновые глаза погасли.

Я стояла, вцепившись левой рукой в край стола.

Я прокрутила ключ ещё раз и послушала начало заново. Фонограф начинался с середины фразы.

Мышь работала уже тогда, когда они входили в дверь. Писала из кармана.

Илар прослушал эту запись сегодня утром в Управлении. Вот зачем он привёл сюда Гвардию.

Оштрафовал меня при свидетелях и приказал никуда не выезжать. Он отрезал меня от себя.

Поехал на дамбу один, зная, что там его ждёт расстрельная команда. Я нашла глазами свою сумку с ключами, брошенную у двери.

«Я допустил ошибку, взяв тебя с собой», — сказал он мне вчера. И теперь он её исправлял.

Я перекинула лямку через плечо. Рука дёрнулась от боли.

— Бернард! — крикнула я.

Оранжевые линзы вспыхнули.

— Приказ, Консультант?

— Снимай засов. Мы едем на Северную дамбу.

Снаружи было серо и мокро. Зола на мостовой, в лужах фиолетовые разводы.

Я вышла и поняла, что не знаю, как добраться до дамбы.

Северная окраина, это я помнила. Я посмотрела на лужи: вода в них стояла с наклоном на север, а значит, дорога туда шла под уклон.

Дальше разберусь.

Глава 22. Сброс

Дворники не справлялись. Я вёл по памяти, считая повороты: второй перекрёсток, мост, направо вдоль канала.

Брукса я отправил в отпуск ещё утром, по семейным обстоятельствам, которых у него нет, и рапорт подписал задним числом.

Когда это начнут разбирать, сержант будет числиться в отъезде, а из всего списка он единственный, кого можно вывести чистым.

За стеной воды не было видно ни берега, ни дороги. Свернул не туда, чертыхнулся, сдал назад. Нашёл.

Латунную мышь я оставил под прилавком за секунду до того, как заставил Аделин расписаться в протоколе. В ней было достаточно, чтобы понять: дамба, капкан, не суйся.

Фоглер получит официальный рапорт: «Гражданская Вандерхольт оштрафована, проинструктирована, лавка проверена, нарушений не выявлено». Документ с гербовой печатью, который выведет её из-под удара.

А я ехал туда один.

Дамба вынырнула из дождя, серая и тупая. Я бывал тут раз двадцать, на инспекциях, и каждый раз забывал, какая она огромная.

Водосброс ревел так, что в машине дрожало зеркало.

Я остановил броневик у внешнего КПП и заглушил двигатель.

Сквозь дождь к машине двинулись двое. Белая Гвардия.

Масок от смога на них не было: воздух здесь, над рекой, чистый. Карабины они держали стволами вниз, но пальцы лежали на скобах.

Я вышел под дождь.

— Ваше удостоверение, господин Смотритель, — хрипло потребовал капрал.

Он не смотрел мне в глаза. Взгляд бегал по моим плечам и по кобуре на поясе.

Я посмотрел на его руки. Скоба выведена, предохранитель снят. На инспекции так не встречают.

Приказ на ликвидацию у них уже был. Они ждали подтверждения от Инквизиции: никто не хочет брать на себя пулю в лоб чиновнику такого ранга.

Я достал из кармана чёрную книжку с серебряным гербом и раскрыл.

— Внеплановая инспекция резервных насосов, — мой голос перекрыл рёв водосброса. — В связи с перепадами давления после шторма. Протокол 4-А. Открывайте шлагбаум.

Капрал замялся. Он посмотрел на напарника, потом на железную будку связиста позади них.

Связист внутри крутил ручку полевого телефона, и крутил быстро, не дожидаясь ответа.

Связи у них не было. Шторм положил линию, и подтверждения они не получат.

— Господин Смотритель… нам приказано дождаться…

— Вы отказываетесь подчиниться прямому приказу Управления в условиях ликвидации последствий шторма? — я сделал шаг к нему. — Мне оформить вас за саботаж прямо здесь, капрал? Открывай.

Сработало. Капрал сглотнул, отступил на шаг и махнул рукой. Шлагбаум нехотя пополз вверх.

Я прошёл мимо них и на десятом шаге обернулся на отражение в мокром борту броневика. Оба стояли на месте, стволами вниз, и капрал смотрел не мне в спину, а на будку связиста.

Спина была напряжена до предела.

Они не стреляли. Они пропустили меня внутрь капкана, как и планировало начальство.

Центральный блок управления был в самом сердце дамбы. Чтобы добраться туда, нужно было пройти по узкому железному мосту над ревущим потоком, а потом спуститься на два уровня под землю.

Внутри никого.

Я прошёл вдоль поста охраны и тронул чайник на плитке в дежурке. Тёплый, и не остыл до конца.

Ушли отсюда меньше часа назад.

На дамбе круглосуточная смена, двенадцать человек минимум. Я прошёл мимо табельной доски у входа: жетоны висели все, до последнего.

Смену не отпустили. Её увели.

Коридоры пустые, лампы гудят, пахнет сыростью и маслом.

Я дошёл до гермодвери с жёлтой надписью «Центральный распределитель» и провёл магнитной картой. Замок лязгнул, дверь ушла в сторону.

Я шагнул внутрь и нажал кнопку экстренной блокировки. Дверь закрылась.

Сразу выхватил револьвер и всадил пулю в считыватель карт. Механизм умер.

Теперь открыть её снаружи можно было только автогеном или плазменным резаком. Минут пятнадцать у меня появилось.

Зал управления. Трубы, стекло, пульт. В центре колонна, синий эфир внутри еле заметно пульсирует.

Я бросил фуражку на пульт, снял мундир, повесил на спинку стула и закатал рукава.

Разбить колонну — и узел мёртв. Кроме одного: эфир под давлением.

Я нашёл глазами манометр у основания. Четыреста двадцать. Стекло держит до пятисот, а разлёт при таком давлении накроет весь зал.

Нужно стравить вручную, а для этого держать компенсаторные тяги, пока система захлёбывается. Голыми руками.

Затрещал интерком под потолком.

— Илар.

Фоглер. Узнал сразу.

— Вы заблокировали дверь. Это нерационально.

Я подошёл к колонне и нашёл два чугунных рычага компенсаторов. Ухватился за них обеими руками. Металл был ледяным.

— Я увольняюсь, Фоглер, — ответил я, не глядя в камеры.

Потянул левый рычаг на себя. Раздался шипящий звук, жидкость внутри забурлила.

— Вы защищаете нерентабельный актив, Илар. — Фоглер помолчал. — Империи нужна площадка. Чистая. Под новые мощности. Ривенхольд слишком дорого обслуживать. Проще списать. Вы это понимаете не хуже меня. — Ещё одна пауза. — Вам предлагали место в новом Директорате. Предложение было искренним.

— Почему мне?

Интерком помолчал дольше, чем нужно для помех.

— Потому что вы двенадцать лет подписывали мои рапорты и ни разу не спросили, откуда берутся цифры, — сказал он наконец. — Я думал, вы поняли, как это устроено, и согласились. Это оказалось единственной моей ошибкой за квартал.

— Вы не получите её дом. И вы не получите эту дамбу, — я потянул второй рычаг.

Давление падало. Я следил по манометру.

Четыреста. Через полминуты триста восемьдесят. Двадцать делений в минуту, а до нуля оставалось триста восемьдесят.

Значит, девятнадцать минут. У меня их не было.

Стекло вибрировало. По нему пошла трещина.

В гермодверь позади ударили. Глухой удар, от которого содрогнулась стена. Потом пошёл знакомый шипящий звук: Инквизиция начала резать сталь деструктором.

Я не обернулся.

Из трещин ударил эфир. Тонкие струи, горячие, одна чиркнула по предплечью. Рукав вспыхнул.

Я увидел огонь на собственной руке и подумал: ладно. Не отпускать.

Рукав прогорел и потух, на коже осталась полоса, красная и мокрая.

Глиф проснулся. Грудь обожгло разом, от ключиц до рёбер.

Клеймо жрало статику и забирало её в себя. Темнело в глазах. Я упёрся лбом в колонну и продолжал давить.

— Они прорежут дверь через три минуты, Илар, — голос Фоглера стал почти сочувствующим. — Вам не уйти. А вашу баронессу возьмут в Тупике Медных Игл. Мои люди уже выехали. Я выбью из неё ключи от подвала, и мы завершим начатое.

В дверь снова ударили. В центре стальной плиты появилось вишнёво-красное плавящееся пятно.

Уровень эфира в колонне упал до критической отметки. Я отпустил рычаги и выхватил револьвер.

Я поднял ствол. И в этот момент всё здание содрогнулось.

Это был низкий утробный гул миллионов тонн смещающейся массы. Бетонный пол ушёл из-под ног, меня бросило на пульт, зазвенели бьющиеся приборы.

Интерком захрипел. Фоглер больше не говорил со мной, он орал на кого-то в диспетчерской.

— …какого дьявола?! Кто открыл внешние шлюзы?! Давление падает! Водозабор останавливается!

Внешние шлюзы.

Из диспетчерской их не открыть: это ручные задвижки, снаружи, над водосбросом, нужна бригада и специальные краны. Или один инженер Вандерхольт с очень тяжёлым ключом и правильным рычагом.

Я обернулся к колонне. Перепад давления высосал остатки эфира из узла, и синяя жидкость ушла в трубы с чавкающим звуком.

Я подошёл и прижался к стеклу лбом. Холодное.

Провёл ладонью по обшивке снизу вверх, в трёх местах. Холодная по всей высоте, без границы.

Синхронизатор опустел. Узел был мёртв, и убил его не я.

Мало того что она спасла меня от взрыва — она обесточила всю станцию снаружи.

На двери проступило красное пятно. Запахло калёным железом, и от этого запаха заныли коренные зубы.

Пятно с шипением лопнуло, и сталь провалилась внутрь.

В дыру шагнул Инквизитор: тяжёлая матовая броня, багровый визор, деструктор в руках ещё дымится. За его спиной маячили двое бойцов Белой Гвардии.

Я выстрелил дважды — первый ему в морду, чтобы дёрнулся, второй в масляный бак над входом.

Бак лопнул, масло хлынуло вниз. Инквизитор поехал ногами, загремел, деструктор плюнул в стену мимо.

Мне хватило. Я рванул к техлюку в дальнем конце, вышиб решётку ногой и нырнул.

Сзади раздался рёв пробитого воксодера.

Я скользил вниз, обдирая плечи, и глиф остывал.

В голове было одно: она приехала. Я же ей оставил мышь, запись, алиби и протокол, я всё сделал.

Я вывалился на мостки и схватился за перила.

Внизу гудело так, что зубы ныли. Турбины тормозили.

Я опустил взгляд на лопасти. Вода шла мимо них, в обход, четырьмя потоками сразу.

Четыре шлюза, и все четыре открыты вручную, снаружи, за то время, пока я сидел за гермодверью.

Я побежал по мосткам к выходу на внешний периметр. Воздух обжигал лёгкие.

Я выскочил через боковую техническую дверь прямо на наружную стену дамбы. Дождь ударил в лицо. Внизу, в сотне футов подо мной, ревела река.

На узком бетонном карнизе, нависающем над бездной, стояла она.

Вентиль держал Бернард. Клешня сидела на ободе, и корпус он подвёл под самый рычаг, работая как противовес.

Аделин. Понял я не сразу — мозг отказывал, не верил, — это она, на карнизе, над водосбросом, и Бернард тянет обод, а она стоит на рычаге всем весом и считает ему обороты вслух, и бинт на руке чёрный, и она меня не видит, потому что у неё счёт и она его не бросит.

Я стоял и всё это видел, и в голове было только одно: она приехала, я идиот, она приехала.

Они докручивали последний, четвёртый шлюз.

— Аделин! — крикнул я, бросаясь к ней по скользкому бетону.

Она обернулась, выпустила ключ, сделала шаг ко мне и едва не поскользнулась на мокром камне.

Я успел перехватить её.

Она вцепилась в меня левой, здоровой рукой. Холодная, мокрая, трясётся.

Я прижал её, и она уткнулась мне в шею.

Я держал пальцы у неё под ключицей и считал. Сто сорок, и не падает.

Столько держится, когда работали на пределе и остановились минуту назад.

— Вы забыли выписать мне штраф за парковку у дамбы, господин Старший Смотритель, — выдохнула она мне прямо в шею. Голос сорвался.

Я стоял и держал её.

— Ты невыносима, Вандерхольт, — прохрипел я, отстраняя её на расстояние вытянутой руки. — Ты должна была сидеть в лавке.

— Я инженер, — она вытерла лицо рукавом. — Я не сижу в лавке, когда мою систему ломают дилетанты.

Из-за стальной двери, через которую я вышел, раздался лязг. Кто-то выбивал замок изнутри.

Узел мёртв. Вода внизу ревела из открытых шлюзов.

Аделин стояла рядом, одной рукой за перила, другой за мой рукав, и я чувствовал, как она дрожит.

Бернард по колено в воде, у вентилей. Остался.

Я пригляделся к его манипулятору. Клешня была разжата и не сходилась до конца, а из сустава текло.

Четыре вентиля по тридцать фунтов он взял на себя и на этом сорвал привод.

— Бернард! — крикнул я сквозь шум ливня. — Блокируй дверь! Нам нужно уходить через дренажный канал!

Голем повернулся, окуляры вспыхнули красным.

Он шагнул к стальной двери и впечатал в неё свой корпус ровно в тот момент, когда по ту сторону ударили прикладом.

Я перехватил руку Аделин.

— Бежим.

Глава 23. Короткое замыкание

Дренажный канал Северной дамбы пах гниющими водорослями и ржавчиной.

Илар тащил меня за левую руку, правую я прижимала к себе.

Бежать не получалось: вода по колено, склизко, ноги разъезжались. Я два раза чуть не упала. Он держал.

Темно, только фонарь прыгал по потолку и стенам. Я бежала на этот свет, не видя, куда ставлю ноги.

Сзади грохнуло. Я дёрнулась, поскользнулась, Илар поймал. Грохнуло ещё раз, ближе.

Шесть секунд. Между первым и вторым было девять.

Он шёл за нами и шёл быстрее нас.

— Инквизитор вскрыл техническую дверь, — голос Илара прозвучал хрипло. — Ускорься. Если он пустит газ по дренажу, мы захлебнёмся.

Я перехватила его руку крепче и побежала.

Фонарь скакал по своду, спина Илара впереди, и держаться надо было вплотную: там вода ниже, пол ровнее, он знает дорогу, а я нет.

Я оглянулась. Оранжевые огоньки сзади, в темноте. Бернард. Дверь он держал, пока мы не ушли под свод, а потом бросил её и пошёл за нами. Сумку мою тащит.

Тоннель пошёл вверх. Вода кончилась, под ногами пошла решётка, железная и скользкая.

Илар впереди вышиб заслонку плечом, и в лицо ударило дождём и воздухом.

Порт. Нижний, кажется: контейнеры, ржавые баржи, всё заброшенное.

Дамба за спиной, на ней красные огни и сирены.

Илар дёрнул меня за контейнер. Спиной к железу, холодному и мокрому. Мы стояли и не дышали, пока луч не прошёл.

— Уходим. К воде, — скомандовал Илар, опираясь о край контейнера.

В город было нельзя. Илар увёл нас к реке, вниз, к самой воде. Камыш, старые понтоны, грязь по колено.

Мы шли долго. Каждый раз, когда по реке скользил луч с катера, мы приседали за сваи.

Я уже не чувствовала ног и перестала чувствовать руки. В какой-то момент я перестала дрожать, и это было хуже, потому что на курсе выживания нам говорили: если перестал дрожать, значит, тело сдалось.

Я шла за Иларом и смотрела на его спину. Мундира не было, осталась рубашка, рваная и грязная, и на предплечье красное мокрое пятно.

Я присмотрелась. Пятно шло полосой поперёк, шириной в палец, а кожа вокруг была белая.

Ожог, и ожог не от огня. Так метит струя под давлением.

До Тупика мы добрались, когда начало светать.

Фонари по дороге мигали, целые улицы темнели на глазах. Из семи фонарей на Кожевенной горели два, и оба через раз.

Давление в магистрали упало по всему городу. Это мы сделали.

Ноги наконец начали чувствовать. Боль резкая, колючая. Кровь возвращалась.

Бернард открыл заднюю дверь. Мы ввалились. Я споткнулась о порог и вошла на четвереньках.

Бернард за спиной: засов, балка, замки. Щёлк, щёлк, щёлк.

Тепло. Я легла прямо на пол, щекой на доски, и лежала.

Доски были горячие. Я чувствовала вибрацию скулой, всем лицом.

Мне было всё равно, что я мокрая и грязная, что на полу лужа и что Илар стоит надо мной.

Потом я доползла до двери, привалилась к ней спиной и сползла на пол.

Илар остановился посреди торгового зала. С него текло.

Он медленно вытащил из кобуры револьвер, откинул барабан, проверил патроны, закрыл и положил оружие на прилавок.

Я посмотрела на барабан. Пустых гнёзд было четыре из шести.

Он стрелял раз в Архиве и трижды на дамбе, и перезарядиться ему было негде.

Потом он повернулся ко мне.

— Сними мокрое, — сказал он. Голос прозвучал наждачно. — У тебя гипотермия.

Я сидела на полу, обхватив колени здоровой рукой.

— Вы оставили мне мышь, — произнесла я. Мой голос не дрожал. — Я завела её. Она сказала про дамбу. Про капкан. Про то, что вы идёте один. И вы всерьёз думали, что я останусь?

Он замер. Рука, потянувшаяся к полотенцу, остановилась в воздухе.

— Да. Оставил.

— С записью разговора Фоглера и Инквизиции.

— Да.

Я подняла голову.

— Вы заставили меня подписать протокол досмотра при свидетелях. Оштрафовали меня. Создали идеальное алиби, доказывающее, что я сидела в лавке и не имела отношения к вашим делам. А потом поехали на дамбу. Один.

Он взял полотенце, вытер лицо и бросил ткань на стол.

— План сработал. Ты была вне подозрений. Почему ты не осталась здесь, Аделин?

Он спросил это ровным голосом, как будто мы не бежали два часа по канализации.

Я встала с пола.

— Почему я не осталась? — я сделала неуверенный шаг к нему. — Вы спрашиваете, почему я не осталась сидеть в тёплой лавке, пока вы поехали подставлять лоб под инквизиторский деструктор?!

— Ты должна была выжить. Ты — механик. Это не твоя война.

— К чёрту вашу войну! — крик отдался эхом от медных труб под потолком.

Дом загудел, отвечая. Лампы под потолком мигнули.

Я шагнула к нему почти вплотную.

— Вы решили всё за меня! Снова! Вы выстроили эту дурацкую стену, играли в ледяного Смотрителя, а затем пошли умирать, оставив мне сраную заводную мышь в качестве извинения! Вы думали, я скажу «спасибо»? Думали, я заварю кофе и буду ждать, пока Фоглер пришлёт мне извещение о вашей казни?!

Он смотрел на меня сверху вниз. Желваки ходили ходуном.

— Я пытался тебя защитить. Если бы они взяли нас вместе, они бы выпотрошили тебя в допросочной, чтобы достать код от этого подвала. Ты не понимаешь, с кем мы имеем дело.

— Это вы не понимаете! — я ткнула его здоровой рукой в грудь. — Я знаю вашу систему! И я знаю, кто вы такой! Но мы заключили контракт, Илар! Контракт на доверие, помните? А вы вычеркнули меня, потому что решили поиграть в мученика!

Его зрачки расширились.

— Ты дура, Вандерхольт, — выдохнул он сквозь зубы, делая шаг навстречу. — Самоуверенная, упрямая столичная дура. Ты полезла на режимный объект. Ты голыми руками крутила шлюз, пока вокруг стреляли кислотой. Мы теперь государственные преступники. За нами будет охотиться весь Ривенхольд.

— Значит, будем отбиваться! — я задрала голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Я остановила имплозию! Я спасла этот чёртов город и вашу шкуру! И я не позволю вам делать из меня гражданскую терпилу, которую нужно прятать за протоколами!

Мы стояли близко. Я не помню, как это случилось: я орала, потом перестала, он сказал что-то, и я шагнула к нему, или он ко мне, не знаю.

В лавке было жарко, Сердце в подвале гудело, и я чувствовала этот гул подошвами. Мне было всё равно, что мы оба мокрые и грязные, что у него на груди имперский ястреб и что завтра нас, возможно, убьют.

Илар молчал. Он дышал рвано, со свистом.

Он смотрел на мокрые волосы. На грязь, размазанную по щеке. На забинтованную руку, которую я держала у живота.

— Я должен был оставить тебя в коллекторе ещё в первый день, — хрипло произнёс он.

— Да, — бросила я. — Должны были.

Илар дёрнул меня к себе. Рывок вышел грубый, собственнический.

Его руки — одна на моей талии, вторая зафиксировала затылок, путаясь в мокрых волосах — вжали меня в него с такой силой, что выбило дыхание.

Он меня поцеловал. Или я его.

Жёстко, больно. У кого-то из нас была разбита губа, я не разобрала у кого.

Я вцепилась ему в рубашку, в ту, рваную, и ткань треснула под пальцами.

Я ахнула, он перехватил это ртом.

Его рука лежала у меня на шее, горячая и тяжёлая, и вторая на спине, и я чувствовала его рёбра через рубашку.

Я ответила. С такой же злостью.

Здоровая рука вцепилась в ворот его рубашки. Я прижалась к нему всем телом и почувствовала холодную пряжку портупеи и металл регулятора, который впечатался мне в спину.

Регулятор пронзительно зазвенел. В ту же секунду лавка ответила.

Лампы вспыхнули. Я заметила это краем глаза: золотистое, тёплое, дом включил себя на полную.

Пол под нами нагрелся.

Я прижала ступню плотнее. Тепло шло не от Сердца, оно шло ровно там, где мы стояли, и по кругу шага в два.

Дом грел под нами.

Он отстранился, но недалеко: лоб к моему лбу, и дышит часто, и руки не убирает.

Я чувствовала его пальцы на спине, сильно, до синяков, и подумала, что мне всё равно.

— Ты невыносима, — прошептал он, закрыв глаза.

— Знаю, — я уткнулась носом в изгиб его шеи, чувствуя, как мелко дрожит его кадык при сглатывании. — Ты тоже не подарок.

Он издал короткий звук, похожий на нервный смешок, и провёл пальцами по моей спине, прижимая ещё ближе.

— Нас объявят в розыск. Фоглер поднимет всю Гвардию. Инквизиция пришлёт ликвидаторов.

— Пусть присылают, — я закрыла глаза. — Это моя лавка. Моя территория. Мы запрём двери.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Они придут с тяжёлой техникой, Аделин. Бронедвери не выдержат прямого штурма.

— У нас есть Бернард, — сказала я ему в шею, потому что голову поднять не было сил. — И подвал. Если они хотят узел, пусть попробуют пройти через меня.

Он посмотрел на мою руку, потом на меня. Ничего не сказал.

Отошёл к раковине и начал мыть руки, медленно и методично.

Я поняла: ему нужна минута. Мне тоже.

— Иди в душ. Горячая вода. После обработаем руку, — тон стал прежним, командирским.

Он осторожно провёл большим пальцем по моей скуле, стирая мазут.

— А потом будем думать, как пережить завтрашний день.

Я кивнула, нехотя разжимая пальцы на его рубашке.

— Илар… — позвала я, когда он уже повернулся, чтобы проверить замки на окнах.

Он оглянулся.

— Больше никаких протоколов досмотра. Никаких алиби. Мы в этом вместе. До конца.

Он молчал несколько секунд, глядя на меня через залитый золотым светом торговый зал.

— До конца, — отозвался он.

Я дошла до ванной, закрыла дверь и минуту стояла, держась за раковину.

В зеркале я выглядела соответственно. Мокрая, грязная, бинт на руке размотался и висел коричневой тряпкой.

На нижней губе был след. Я потрогала языком.

Стянула рубашку, включила воду. Горячую.

Я подставила руку и подождала. Пошла сразу, без бурого, и температура держалась.

Бойлера в этом доме нет, я его искала в первую неделю. Горячую воду он взял откуда-то ещё.

Вода шла горячая, почти кипяток, и кожа под ней сначала не чувствовала ничего, а потом разом занялась.

Я стояла под водой и слушала, как Сердце гудит внизу. Ровно.

Мы с ним сегодня натворили дел. Они держали. Я тоже держалась. Пока держалась.

Из-за двери донёсся звяк, следом шум воды. Илар. Моется у кухонной раковины, потому что ванная занята.

Бернард щёлкал у входа: он всегда щёлкает, когда стоит на месте, заклинивает в коленных шарнирах. Я всё собиралась смазать.

Я прислушалась. Щелчки шли через раз, а раньше шли каждый.

На дамбе ему досталось сильнее, чем я думала.

Завтра за нами придут. Или сегодня ночью.

Мне нужно перебинтовать руку, ему нужно обработать ожог, нужно поесть, если осталась тушёнка, проверить давление в подвале и лечь, потому что я не помню, когда спала последний раз.

Я выключила воду и постояла ещё.

Из-за двери донёсся чайник.

Глава 24. Уязвимость системы

Шум воды за перегородкой ванной был единственным нормальным звуком во всём Ривенхольде.

У меня на руках была её кровь. Я стоял посреди зала и смотрел на свои пальцы: бурое, подсохшее, на правой руке, между костяшками.

Кровь была её. Когда перехватывал — на дамбе, в тоннеле, на берегу — не замечал.

Я только что совершил государственную измену.

По протоколу — пуля в висок. Ещё в дренажном канале, когда план рухнул. Оттолкнуть. Сдать. Забрать коды.

Вместо этого я притащил её в лавку, запер дверь и поцеловал.

В зале было тепло и пахло машинным маслом и остывшей золой. За перегородкой шумела вода, и по этому шуму я понимал, что она ещё там, и пока она там, решать ничего не надо.

Я вытащил револьвер и откинул барабан. Четыре пустых каморы: одна осталась в Архиве, три на дамбе.

Запасных в кармане было ровно два.

Перезарядил на ощупь. Щёлк. Щёлк. Закрыл, положил на прилавок.

Четыре патрона против всей карательной машины Империи.

Воздух в лавке был тёплым. Неестественно тёплым для помещения, в которое только что ввалились два насквозь промёрзших человека.

Я прошёл от двери до прилавка, считая шаги. Пол грел на всём отрезке, ровно, без перепада.

Раньше он грел пятнами. Сегодня грел весь.

Эфирные лампы под потолком, обычно мерцающие и тусклые, горели ровным золотистым светом.

Бернард стоял у двери. Стоял неподвижно, но окуляры горели.

— Оценка периметра, — сухо скомандовал я голему.

Внутри бронзового корпуса что-то провернулось.

— Внешние бронещиты опущены. Механические засовы зафиксированы. Давление во внутреннем контуре стабильно, — выдал Бернард. — Вероятность скрытого проникновения — ноль целых, три десятых процента. Вероятность силового штурма — девяносто девять процентов.

— Оптимистично, — я опёрся обеими руками о край прилавка.

Грудь ныла. При вдохе жар по рёбрам, при выдохе тупая тяжесть.

Я сделал полный вдох и не смог добрать до конца. Диафрагма шла до трёх четвертей и упиралась.

С рукой было хуже. Предплечье, там, где эфир прошёл, почернело и пошло волдырями.

Я сжал пальцы и разжал. При сжатии шло, при разжатии простреливало до локтя.

Эфирный ожог — это не кожа, это глубже. Через сутки начнёт гнить, если не обработать.

У Вандерхольт наверняка есть аптечка.

Замок щёлкнул. Дверь ванной открылась.

Она вышла. Переоделась: рабочие штаны, фланелевая рубашка, та серая, которая ей велика. Волосы в полотенце.

Я посмотрел на её руку. Бинта не было, и я увидел содранную кожу на костяшках, багровую и припухшую.

Она перехватила мой взгляд и убрала руку за спину.

Щёки красные от горячей воды. Глаза трезвые, собранные, и смотрели на меня так, словно час назад между нами ничего не происходило.

Её взгляд скользнул по моему лицу, спустился к разорванному вороту и остановился на левом предплечье.

— Снимай, — коротко бросила она.

Она села и открыла аптечку. Расспрашивать не стала.

— Это царапина от перепада давления, — я попытался отмахнуться.

— Снимай рубашку, Илар. Иначе я сама её с тебя срежу.

Она достала из-под прилавка потёртую жестяную коробку. Ту самую, из которой я бинтовал ей руки сегодня утром.

Я подчинился. Расстегнул уцелевшие пуговицы и стянул мокрую ткань с плеч.

Она стояла в двух шагах и смотрела прямо на мою грудь.

Она смотрела на глиф. Я видел, как её глаза прошлись по контуру: корона, крылья, всё это.

Сейчас спросит. «Ты знал?» Или: «Ты один из них?» Или молча встанет и уйдёт, и это будет хуже всего.

Аделин смотрела на герб секунду. Две.

Потом её взгляд переместился на левое предплечье, где чернел ожог.

Она не спросила. Намочила тампон, взяла мою руку и начала обрабатывать. Молча.

— Садись, — она указала на табурет.

Я сел. Она пододвинула свой стул вплотную.

Она открыла пузырёк с перекисью и обильно смочила тампон.

— Будет жечь, — предупредила она деловым тоном.

— Я в курсе.

Тампон коснулся ожога, и я чуть не отдёрнул руку. Она держала крепко, левой, за запястье.

Я смотрел в потолок и дышал ртом.

— Ты идиот, — произнесла она, не поднимая глаз. — Полезть голыми руками на эфирные компенсаторы.

— Я выигрывал время, — процедил я. — Если бы синхронизатор не был стравлен до нуля, твой трюк с внешними шлюзами разорвал бы трубы внутри станции. Тебя бы смыло вместе с карнизом.

Она замерла на секунду, тампон остановился у края ожога.

— Я думала, ты поехал туда сдаваться. Выписали мне штраф, оставили эту мышь и поехали играть в героя-мученика.

— Я похож на мученика? — я криво усмехнулся. — Я поехал туда, чтобы отрезать Фоглеру доступ к главному рубильнику. Инквизиция хотела ввести твой код 42108 с пульта управления дамбы. Я разбил им консоль и уничтожил узел.

— И чуть не сдохли в процессе.

— Зато ты должна была сидеть в лавке с идеальным алиби.

Аделин отбросила грязный тампон в кювету и взяла тюбик с густой жёлтой мазью.

— Ты дурак, — она сказала это спокойно. — Ты оставил мне мышь с записью и думал, что я запрусь в лавке. Серьёзно?

Я промолчал.

— Это мой подвал. Мои чертежи. Моя дамба, — она подула на ожог, и я дёрнулся. — Ты что, правда решил, что я отдам это людям, которые хотят снести мой город?

Её пальцы распределили мазь по краям некрозной ткани.

Я следил, как она это делает. Она вела от края к центру и ни разу не прошла по волдырям.

Так обрабатывают те, кто знает, что волдырь вскрывать нельзя.

— Я инженер, Илар, — её голос снизился до хриплого шёпота. — Я чиню то, что сломано. А Ривенхольд сейчас сломан капитально. И ты тоже.

Она была близко. У неё на виске подсыхала капля из мокрых волос и скатывалась медленно.

Я смотрел на эту каплю, потому что на глаза смотреть не мог.

Четыре патрона, одна рабочая рука и механик с содранными костяшками. Вот и весь мой ресурс на завтра.

Я прислушался к себе, как прислушиваются к чужому двигателю. Страха не было.

Вот это и стоило бы проверить ещё раз.

— Фоглер знает, что мы были там вместе, — сказал я, пока она бинтовала мне руку. — Инквизитор видел твоего голема. Они сложат картинку. Завтра утром, как рассеется туман, Тупик Медных Игл будет оцеплен.

— Ты сам сказал: вероятность силового штурма, — она завязала узел на повязке и откинулась на спинку стула. — Значит, будут ломать дверь бронеходами.

— Нет. Фоглеру не нужен штурм с артиллерией, — я подался вперёд. — Ему нужен твой подвал. Целым и невредимым.

Она подняла глаза.

— Бомба не поможет. Если разнести Сердце, город встанет, но не умрёт. Столице это не подходит. Им нужно, чтобы Ривенхольд перестал существовать. Совсем. А для этого нужен код. И нужен тот, у кого есть доступ к центральному узлу.

Она перестала бинтовать.

— У кого есть доступ?

— У тебя.

— Код 42108. Если его ввести в Сердце, магистраль схлопнется. Всё стянет внутрь. Фундаменты, коммуникации, здания — под землю. Уложится в часы. И выглядеть будет как авария.

Четвёртый раз. Это число всплывает четвёртый раз.

Аделин помолчала.

— Поэтому они не станут бомбить лавку. Им нужна панель. Целая, рабочая. И кто-то, кто введёт код.

Она думала вслух, и думала как инженер.

— Алгоритм ввода. Они не знают, как именно ввести этот код в мою панель. Для этого нужна инструкция.

— Верно. И мы тоже её не знаем.

Я встал. Прошёлся до окна и обратно.

— В Архиве была схема. Контур, общая топография. Но это верхний слой, обёртка.

Я остановился у окна и перебрал по памяти, что мы видели в хранилище. Один пенал. Одна стопка. Общая карта и ни одной инструкции.

Пенал был рассчитан на два вложения: внутри стояла перегородка, и второе гнездо пустовало.

— Она разнесла всё по разным местам. Схему — в Архив, а начинку — куда-то ещё. В записке, которую я тогда выбросил в канаву, было ровно это, только без адреса.

Она молчала. Я видел, как она думает: по глазам, по тому, как сжала губы.

— Есть ещё один чертёж, — наконец сказала она.

Я обернулся.

— Что?

— Золотой чертёж. — Взгляд был серьёзным. — Офелия всегда говорила в своих письмах, что её главная работа никогда не хранилась в мастерской. Когда я приехала в Ривенхольд, столичный адвокат передал мне ключи и бумаги на право собственности.

Она подошла к пальто, висящему на стуле, порылась во внутреннем кармане и достала сложенный вчетверо плотный лист с гербовыми печатями.

— Среди них была эта квитанция. Об аренде депозитарной ячейки в Центральном банке Ривенхольда. Высший уровень секретности. Бессрочный контракт.

Она протянула мне карточку. Серая, без имени, с тиснёным номером.

Я повертел её в пальцах и нашёл дату оформления. Пятнадцать лет назад.

Ровно тогда же, когда Офелия изобрела струнный замок. Я помнил эту дату по патентному реестру.

— Центральный банк?

Она сжала губы.

Туда с удостоверением Смотрителя не входят: совсем другой уровень.

— Офелия, — сказал я. Это было утверждение.

— Почему ты не сказала мне об этом раньше? Почему не забрала его в первый же день?

Она криво усмехнулась.

— Потому что для доступа к ячейке высшего уровня нужно личное присутствие владельца и процедура биометрической идентификации. А у меня была одна эта бумажка и долг в сорок две тысячи единиц. Охрана банка спустила бы меня с лестницы. А потом начались выезды, Скверна, инспекции… мне было не до походов к клеркам.

Схему — в Архив, инструкцию — в банк. Два разных места, два разных уровня допуска.

Даже если кто-то вскроет Архив, без ячейки бесполезно. А ячейку без Архива не найти.

Я бы сделал так же.

— Нам нужен этот чертёж, — я подошёл вплотную и опёрся кулаками о стол. — Если мы достанем его первыми, мы поймём, как перепрограммировать Сердце. Мы сможем заблокировать узел так, что Фоглер подавится своими амбициями, а Инквизиция останется ни с чем.

— Илар, — она посмотрела на меня как на умалишённого. — Это Центральный банк. Там хранилища защищены пневматическими прессами, сенсорными полами и сейфовыми дверями толщиной в метр. Туда нельзя зайти с отмычкой и глушителем.

— Зайти с улицы нельзя, — я почувствовал на губах ту холодную улыбку, которую не позволял себе со времён службы в штурмовых отрядах. — А вот войти по официальному протоколу внеплановой проверки сохранности имперских активов в условиях чрезвычайного положения — можно.

Мундир валялся на стуле. Я вынул из нагрудного кармана удостоверение и открыл.

Печать стояла, срок действия шёл до конца квартала.

Фоглер не успеет меня вычеркнуть до утра. Бюрократия — три этапа, подписи, печати.

Рапорт с дамбы, регистрация, виза Канцелярии. Часов шесть. Может, восемь.

До этого я официально Старший Смотритель с полным допуском. Думал я при этом о другом: что делать, если завтра придётся выбирать между городом и ею.

По уставу ответ занимал одну строку. Я прогнал его в голове дважды и оба раза не смог поставить под ним подпись.

Она встала. Я видел это выражение на дамбе, когда она смотрела на вентили.

— Центральный банк, — сказала она. Тоже утверждение. Попробовала слова на вкус.

— Ты предлагаешь ограбить Центральный банк Ривенхольда, — медленно произнесла она. — Вдвоём. Среди бела дня. Находясь в федеральном розыске за терроризм.

— Я предлагаю забрать то, что принадлежит тебе по праву наследования.

— Ты сможешь вскрыть внутреннюю механику ячейки, если я проведу тебя мимо внешнего охранного периметра и камер?

Она перевела взгляд на кожаный кофр с отмычками, брошенный у двери, и снова посмотрела на меня. Выпрямила спину.

— Я Вандерхольт, — сказала она ровно. — Я вскрою для вас что угодно.

Я смотрел на неё. Рубашка мешком, волосы мокрые, руки в бинтах: левая грязная от моей мази, правая бурая от собственной крови.

И она стояла передо мной и уже прикидывала, как ограбить Центральный банк. Вопрос «стоит ли» она пропустила.

— Нам нужен план, — сказал я.

— Нам нужен план, — она кивнула. И улыбнулась одним уголком рта, левым.

— Отдыхай, механик, — я отступил на шаг и поднял с пола чистую рубашку. — Завтра мы берём Центральный.

Вслух это звучало лучше всего остального, что вертелось в голове.

Глава 25. Активы на предъявителя

Запах нафталина въелся в шерстяную ткань так глубоко, что казался частью самой нити.

Я стояла перед мутным зеркалом на втором этаже и воевала с пуговицами.

Платье Офелии. Тёмно-серое, глухой воротник, юбка до пола.

Я свела плечи и посмотрела в зеркало. Шов уходил за плечо на два пальца.

Тётка была крупнее меня в плечах, а в талии уже. Она работала руками и не рожала.

Правая рука не слушалась: пальцы в бинтах, каждая пуговица по минуте.

Натянула перчатки, тонкие, кожаные. Кисть согнулась кое-как.

Последнюю пуговицу у горла застегнула левой. Волосы заколола шпильками.

В зеркале стояла незнакомая женщина в тёткином платье.

В дверь коротко стукнули.

— Пора, — глухо сказал Илар за дверью.

Я спустилась по лестнице в торговый зал.

Внизу Илар уже оделся. Из мешка опять вытащил чистый китель. Затянул портупею, надел фуражку.

Вчера его статикой шарахнуло так, что рубашка прогорела до кожи, и полночи мы ползали по дренажным трубам.

Я посмотрела, как он стоит. Вес он держал на левой ноге и правым плечом не двигал вовсе.

От кителя пахло камфарой и чем-то аптечным: он обработался, пока я возилась с пуговицами. Ожог спрятан, ястреб спрятан, лицо сделано так, будто ночи не было.

Он окинул меня коротким оценивающим взглядом.

— Годится. Держись на полшага позади. Смотри в пол или на стены, никогда в глаза охране. Если зададут вопрос — молчишь. Отвечаю я.

— А если спросят, кто я?

— Секретарь. Секретарям вопросов не задают.

Пять лет университета и диплом с отличием, чтобы дослужиться до предмета обстановки.

Саквояж я взяла свой. С виду обычный портфель, внутри отмычки, щупы, эфирный глушитель.

Я взвесила его в левой руке и переложила инструмент так, чтобы ничего не звякало при шаге. Потом прошла с ним по комнате и послушала.

На третьем шаге звякнуло. Я проложила между щупами ветошь и прошла снова.

Тихо.

Вышли через заднюю дверь. Илар закинул на плечо походный мешок: он собрал его ещё до рассвета, пока я одевалась.

— Засов, контур, никому не открывать, — сказала я Бернарду.

— Принято. Уточнение: включая вас?

— Меня — открывать.

— Принято.

Он мигнул окулярами и встал у двери.

На улице было сыро. Туман грязный, плотный, оседает в горле.

После шторма город выглядел побито: вывески сорваны, фонари лопнули, на мостовой лужи с масляной плёнкой. Белая Гвардия на каждом перекрёстке, проверяют документы.

Илар шёл впереди. Шёл прямо, широко, посреди мостовой.

Патрульные его видели, я замечала: кто-то вытягивался, кто-то отворачивался. Документы не спросили ни разу.

Я шла за ним и старалась не хромать.

Мы наняли крытый паровой кеб на границе Второго квартала.

— Финансовая площадь. Центральный банк, — бросил Илар водителю, передавая через окошко серебряную монету.

Кеб дёрнулся и покатил по брусчатке. Внутри пахло прелой обивкой.

В спинку подо мной впилась пружина, прорвавшая дерматин. Сиденье было узкое, плечом к плечу, колено в колено.

Неделю назад он от меня через всю комнату садился.

— Фоглер знает про дамбу, — негромко сказал он, чтобы не слышал извозчик. — Рапорты ушли ночью. Нас ищут в Нижнем городе. Пока ищут там, мы идём в банк по моему допуску. — Он помолчал. — Как только доберётся до канцелярии, первое, что сделает, — отзовёт мой допуск. Час, может два.

— Вы уверены, что ваш допуск сработает на банковских терминалах? — спросила я, перехватывая ручку саквояжа.

— Мой код синхронизирован с общим реестром Счётной палаты. Банковские сканеры считывают его как ключ высшего приоритета. Проблема не в технике. Проблема в людях. Управляющий банком имеет право потребовать письменный ордер на вскрытие ячейки. Мне придётся его убедить.

Кеб затормозил.

На Финансовой площади не воняло. Вот что я заметила первым. Воздух здесь стоял такой же, как в столице.

Гранит чистый, мокрый после уборки.

Решётку водостока у тротуара я поддела носком. Наростов на ней не было, а прутья блестели по кромке.

По этой решётке ходили щёткой, и ходили не раз. У нас в Тупике такую не видели ни разу.

Банк стоял в конце площади: белый мрамор, колонны толщиной с фабричную трубу.

У дверей четверо в броне. Парализаторы наперевес, эполеты золотые.

Я опустила глаза на их сапоги. Все четверо стояли развёрнутыми носками наружу, перекрывая сектора.

Эти пришли работать.

— Начали, — одними губами произнёс Илар.

Он поправил фуражку и пошёл по ступеням. Я за правым плечом, глаза вниз, как договорились.

— Закрыто до полудня по распоряжению Магистрата. Инспекция хранилищ после шторма, — преградил нам путь один из охранников, вскидывая парализатор.

Илар не остановился. Он шёл на ствол, и охранник попятился на шаг.

— Старший Смотритель Илар. Руководитель инспекционной группы. Если ты сейчас же не уберёшь оружие, я оформлю тебя за воспрепятствование действиям Управления в условиях чрезвычайного положения. Открывай.

Охранник посмотрел на китель, на знаки различия. Потом на меня.

Я уставилась мимо его плеча и не шевельнулась.

Он убрал ствол, двери поехали внутрь.

Я выдохнула, только когда мы уже были в холле.

В жизни я столько красного дерева не видела.

Зал уходил куда-то вглубь, высоченный и гулкий, но ковры глотали звук, и я не слышала собственных шагов. Клерки за длинной стойкой перебирали перфокарты и на нас не посмотрели.

К нам направился седой тучный мужчина в дорогом фраке. Лицо лоснилось от пота, несмотря на работающую вентиляцию.

Управляющий.

— Господин Смотритель! Какая честь, — он попытался изобразить улыбку. — Мы не ждали инспекцию из Управления так рано. Мы сами проводим сверку давления в пневмолиниях…

— Сверка отменяется, господин Кроу. — Илар остановился, возвышаясь над банкиром. — У меня прямой приказ от Главы Фоглера. В связи с диверсией на Северной дамбе поступила информация о незаконном хранении эфирных детонаторов в частных депозитариях вашего банка. Мы спускаемся в хранилище высшего уровня. Немедленно.

Управляющий поперхнулся.

— Но… послушайте, это же секция «Альфа»! Там личные сейфы высшей знати и иностранных инвесторов! Я не могу пустить вас без письменного ордера с печатью Канцлера! Это нарушение банковской тайны!

Илар склонил голову набок.

— Банковской тайны? — он понизил голос, и Кроу отшатнулся. — Давайте я вам расскажу про тайны. Про неучтённый эфир через серые схемы. Про Нижний порт. Хотите, я сейчас вызову Инквизицию? Они ваши сейфы выпотрошат за полчаса. — Пауза. — Или вы открываете одну ячейку. И я ухожу.

Банкир вытирал лоб платком, и платок оставлял на висках белые катышки пудры. В вестибюле пахло мастикой и холодным камнем, а на мраморе от наших сапог уже натекли две тёмные лужи, и служитель у колонны смотрел только на них.

Я стояла рядом и молчала, как было велено.

Это был блеф. У Илара нет полномочий вызвать сюда Инквизицию, уже нет.

Но Кроу этого не знал.

— Какая… какая ячейка вам нужна? — сдался он.

— Номер сорок два, литера «А», — отчеканил Илар.

Мы пошли к лифтам.

Я оглянулась на стойку. Один из клерков смотрел нам вслед и тут же опустил глаза в перфокарты.

Он не перебирал их. Он держал одну и ту же.

Лифт был бронированной клетью. Мы спустились на три уровня под землю. Уши заложило от перепада давления.

Двери с шипением разъехались.

В хранилище ударило холодом. Стены голая сталь, на заклёпках иней.

Воздух вымораживали специально: на холоде эфир меньше дурит.

Посередине стояла дверь. Круглая, как крышка котла, только раз в десять больше. Шестерни по ободу, клапаны, запорный механизм.

Шестерён по ободу было двенадцать, и каждая со своим клапаном.

Двенадцать точек запора. Такое не вскрывают, такое открывают.

Около двери дежурили двое молчаливых техников в комбинезонах. Кроу дрожащими руками достал из кармана крестообразный ключ.

— Магнитный замок требует моего ключа и вашего идентификатора, господин Смотритель, — пробормотал он.

Илар подошёл к сканеру, закатал рукав коротко, только браслет показать, и прижал запястье к стеклу.

Красный луч скользнул по коже.

Я перестала дышать.

Сканер пискнул. Зелёный.

Думать ему не пришлось. Он ответил сразу, без сверки со списком.

Секция «Альфа» — иностранные инвесторы и высшая знать. Допуск Смотрителя её не открывает, я читала правила, когда искала, как подступиться к тёткиной ячейке.

Сканер читал не должность.

Кроу провернул свой ключ. Круглая стальная дверь медленно, с утробным скрежетом отвалилась в сторону.

— Мы войдём одни, — бросил Илар управляющему. — Мой технический специалист проведёт осмотр. Вы и ваши люди ждёте здесь. Если дверь закроется, пока мы внутри, я лично повешу вас на банковских воротах.

Мы шагнули в нутро хранилища.

Ряды латунных пластин в обе стороны, до стен. Каждая — отдельный сейф. Сотни.

— Сорок вторая, — сказал Илар, проходя вдоль рядов. — Ищи.

Я двинулась по левой стороне. Тридцатые. Сороковые.

Вот она. Ячейка 42-А.

Ячейка на уровне груди. Латунная панель, гладкая, без единой царапины. Посередине углубление, мелкое, с монету.

Замочной скважины нет, фланца под ключ тоже.

Я провела пальцем по краю панели. Соседние были в мелких царапинах у кромки: их открывали, и не раз.

Эта была чистая. К ней не подходили пятнадцать лет.

Я поставила саквояж на пол и стянула перчатку с левой руки. Правая, перебинтованная, осталась в коже: ею я могла только придерживать инструмент.

Я вытащила квитанцию. Плотная бумага, в центре медный диск, плоский, с микрорезьбой.

— Это только первичный ключ, — прошептала я, вставляя диск в углубление.

Раздался щелчок. Латунная пластина отъехала в сторону, открывая внутренности замка.

Внутри была плата. Медные волоски тоньше нитки натянуты между кристаллами, и всё это пульсировало голубым.

Я наклонилась ближе и тут же отдёрнулась: фон сместился, и волоски качнулись.

Я отвела ладонь на пядь и подождала. Качание улеглось за три счёта.

Они держат натяжение сами. Значит, любая точка касания — это замыкание.

— Струнный замок Офелии, — я сглотнула. — Она изобрела эту дрянь пятнадцать лет назад. Любое физическое вмешательство, любая отмычка из стали вызовет замыкание. Содержимое сейфа будет уничтожено кислотой за две секунды.

— Время, Аделин. У нас нет времени. — Илар стоял спиной ко мне, контролируя коридор.

Я опустилась на колени перед саквояжем и перебирала инструменты левой.

Сталь — нет. Железо — нет. Медь даст дугу.

Нужен диэлектрик. Материал, который не проводит статику, но способен зажать струну.

Напильник. Старый, с деревянной ручкой.

Я треснула ручкой о край саквояжа, и дуб раскололся вдоль. Вытащила стальной стержень, отложила.

Щепка осталась в руке. Тонкая, твёрдая.

Я попробовала её на излом. Пошла волокном, вдоль, и не треснула поперёк.

Дуб сухой, выдержанный. Такой держит нагрузку и не проводит.

Я поднялась и зажала щепку между повреждёнными пальцами правой руки в перчатке. Боль прошила запястье до локтя.

В левую взяла тонкий стеклянный капилляр из аптечки.

— Она строила механизмы, ориентируясь на ритм, — бормотала я больше для себя. — Три такта. Вдох. Задержка. Выдох.

Просунула щепку между струнами. Эфир зашипел, щепку обожгло, но она держала. Замыкания нет.

Я надавила щепкой на нижний кристалл. Струны натянулись.

Стеклянным капилляром в левой руке я ударила по верхней медной нити.

Тихий мелодичный звон.

— Один, — прошептала я.

Свет внутри замка мигнул.

В коридоре послышались голоса. Кроу с кем-то спорил, и тон был уже не заискивающий.

— Быстрее, — бросил Илар, его рука легла на рукоять револьвера. — Он всё-таки позвонил.

Я сместила щепку. Правая кисть дёргалась, бинты мокрые, пальцы скользят.

Больно. Терпеть. Прикусила губу и довела до упора.

Удар стеклом по второй струне. Задержка полсекунды. Ещё удар.

Двойной звон.

Механизм внутри щёлкнул, один из кристаллов погас.

— Я звонил диспетчеру, а не вам! Вы не имеете права! — это был голос Кроу снаружи.

— Именем Магистрата. Отойдите от двери, гражданский.

Этот голос я знала. Холодный, металлический, искажённый воксодером.

— Аделин, — голос Илара был спокоен, но он уже вытащил револьвер. — Ломай его. Сейчас.

Я не стала целиться. Если ритм Офелии завязан на её чертежи, то третий такт — это всегда сброс.

Я вбила щепку прямо в центр переплетения струн, ломая капилляром главный балансир.

Внутри лязгнул механизм. Посыпались искры.

Стальной ящик выстрелил вперёд, едва не ударив меня в грудь.

Кислоты не было. Замок сгорел, но механизм отдачи сработал.

Тубус. На крышке вензель Вандерхольтов.

Я схватила его, запихнула за пазуху и застегнулась.

— Взяла!

Я развернулась. Илар стоял в проходе, загораживая меня.

В дверях хранилища стоял Инквизитор. Парализатор гудел.

Кроу швырнуло в стену так, что у него выбило воздух.

— Илар Дюпре, — проскрежетал воксодер. — Ваш статус аннулирован. Вы обвиняетесь в диверсии первой степени. Бросьте оружие. Ликвидация при сопротивлении.

Илар выстрелил в потолок раньше, чем Инквизитор договорил. В закрытом стальном бункере стрелять в человека было бы верным способом угробить нас обоих.

Выстрел оглушил.

Труба разлетелась вдребезги.

Фреон. Ледяной, из системы охлаждения. Меня обожгло холодом по рукам и лицу.

Белый пар забил коридор за секунду. Оттуда пошёл крик и матерщина.

— К лифтам не пройти! — крикнул Илар, хватая меня за плечо. — Технический сброс архивной пневмолинии! В конце ряда!

Мы бежали. Стекло под ногами, ячейки мелькают, Илар тащит меня за локоть.

Саквояж я бросила у ячейки, даже не подумала. Тубус колотил по рёбрам через ткань.

В дальней стене темнела круглая дыра пневматического сброса.

Я провела по кромке пальцем. Вылизана до блеска, а на полу под ней лежал слой бумажной трухи.

Линия рабочая, и гонят по ней постоянно.

— Лезь! — Илар толкнул меня к трубе. — По нему гонят отбракованные документы в нижнюю утилизацию. Он ведёт к нижним коллекторам сжигания. Там нет охраны!

Я закинула ноги в трубу и сразу застряла юбкой на краю. Рванула вниз вместе с тканью.

Дальше понесло. Локтями в стенки — бесполезно.

Илар прыгнул следом, за спиной коротко заскрежетали подошвы по металлу.

Сзади грохнуло и полыхнуло оранжевым.

Труба пошла вниз. Я тормозила локтями, но стенки были мокрые, и несло всё быстрее.

На повороте приложило плечом.

Тубус я держала обеими руками.

Впереди забрезжил тусклый свет.

Выкинуло меня в подвал, на кучу спрессованной бумаги. Я приложилась правой рукой и чуть не заорала.

Сверху посыпалась бумажная труха, потом Илар, рядом, чудом не на меня.

Он вскочил на ноги, выхватывая револьвер.

Подвал был пуст. Огромные печи для сжигания документов стояли холодными.

Я тронула ближнюю пальцами. Холодная насквозь, и зола внутри слежалась коркой.

Их не топили давно, куда дольше вторых суток.

— Жива? — он наклонился ко мне, протягивая руку.

— Да, — я ухватилась левой и поднялась.

Юбка порвалась где-то внизу, я наступала на подол. Дёрнула, треснуло.

Я засунула руку в карман и вытащила латунный тубус. Холодный, увесистый.

Илар посмотрел на тубус, потом перевёл взгляд на моё лицо. Волосы у него были белые от инея.

— Инструкция у нас, — хрипло выдохнул он. — Теперь нам нужно место, где Инквизиция не достанет нас, пока мы её расшифровываем.

— У нас нет такого места, — я стряхнула с юбки бумажную труху. — Они знают про лавку. Оцепление уже там.

Илар усмехнулся коротко, без радости.

Мы двинулись по подвальному коридору к выходу. У развилки Илар выглянул за угол и сразу отступил.

— Двое. Тёмные кители. У главного входа.

— Инквизиция?

— Допуск отозвали, — процедил он сквозь зубы.

Он посмотрел на часы.

— Сорок минут с тех пор, как сканер дал зелёный. Фоглер не стал ждать утра и провёл отзыв через дежурного, минуя канцелярию.

Мы проскочили по коду, который уже успели снести из реестра.

— Задний выход. Быстро. Не бежать.

Он двинулся первым и на ходу договорил:

— Они знают про лавку. Но они не знают про старые резервуары под Третьим кварталом. Фоглер выжег сектор, значит, там нет ни патрулей, ни жителей. Это слепая зона.

Я обернулась к нему. Он кивнул в сторону дренажных ворот. За ними был выжженный Третий квартал.

Я крепче сжала латунный цилиндр в руке.

— Ведите.

Мы пошли к заржавевшей двери технического выхода.

В подвале было сыро, но я впервые за весь день не чувствовала холода.

Глава 26. Пепелище

Третий квартал не пах дымом. Он пах крематорием.

Пепел лежал везде, на брусчатке ровным слоем, и наши шаги в нём тонули.

Спецотряды Фоглера прошлись тут огнемётами. Улиц не осталось: торчали обугленные фундаменты, между ними пустота.

Я присел и разгрёб пепел носком сапога. Под верхним слоем шёл второй, спёкшийся в корку.

Жгли дважды. Первый раз — и через сутки ещё раз, по остывшему.

Кое-где я различал оплавленные петли от дверей. Дверей не было. Людей тоже.

На стене барака висел плакат. Свежий, бумага ещё не размокла.

Два лица. Слева моё, казённый снимок из личного дела, лет пять назад. Справа она.

Я поднёс её снимок ближе. Зернистый, снято через окно, издалека, и угол был сверху.

С улицы так не снимешь. Снимали с крыши дома напротив, и снимали до дамбы.

«Разыскиваются по обвинению в диверсии. Вооружены. Опасны.»

Я сорвал плакат, сложил, убрал в карман.

Патрулей здесь нет. Выжженный сектор списан из городского реестра, Инквизиция сюда не сунется: нечего охранять.

Пока они роют Нижний город и лавку, у нас есть окно.

На перекрёстке стоял фонарщик. Медный, на тонких ногах, раструб вместо головы.

Рожки, которые он зажигал, давно оплавились вместе со столбами.

Аделин замедлила шаг. Я покачал головой: автоматон, программа.

Она кивнула, но обошла его стороной.

— Он обесточен, — сказала она. — Все автоматоны городской сети обесточены после шторма.

— Значит, ветер, — ответил я.

Мы прошли мимо. Я обернулся через десять шагов.

Раструб сместился. На два дюйма вправо. Вслед за нами.

Я посмотрел на пепел у его ног. Слой был ровный, без наносов с подветренной стороны.

Ветра в этом квартале не было вовсе.

Спустились через пролом в фундаменте старой водонапорной башни.

Резервуары — бетонные цилиндры, заброшены лет тридцать, с тех пор как дамбу запустили.

Внутри было темно. Я остановился и прислушался. Ничего. Ни города, ни ветра, ни труб. Бетон глушит всё.

Зажёг фонарь. Пыль на полу лежала ровно. Следов нет. Крыс тоже.

Я прочертил по ней пальцем до бетона. Слой набрался в палец толщиной.

Столько садится за годы. Сюда действительно не заходили.

Аделин села на камень и привалилась к опоре. Дышала хрипло, со свистом.

Платье порвано, в саже. Тубус не выпустила: костяшки левой руки белые. Правую прижимала к себе, бинты промокли насквозь.

Ожог на предплечье напомнил о себе: рубашка присохла к волдырям, и когда я повернул руку, от боли мутнело в глазах.

Я тронул кожу вокруг тыльной стороной пальца. Она была горячее, чем на здоровой руке, и горячее заметно.

Началось воспаление. Сутки у меня есть, дальше нужен врач, а врача не будет.

Я поднялся и прошёлся вдоль стен. Два тоннеля в темноту, оба слепые. Один выход на поверхность, заваленный.

Я поднёс огонёк спички к отдушине в своде. Пламя легло вбок и держалось.

Сквозняк есть, тянет ровно. Значит, вентиляция где-то не забита, и задохнуться мы тут не задохнёмся.

Вернулся, сел напротив неё на бетон. Фонарь поставил между нами, луч в пол.

— Давай сюда, — сказал я, протягивая руку.

Она не стала спорить. Разжала онемевшие пальцы, и латунный цилиндр глухо перекатился по камню.

Я взял тубус. Холодный, тяжёлый, патина зелёная, и крышка залита сургучом — старым, каменным, таким, что нож взял его только с третьего нажима.

Срезал печать, провернул резьбу. Крышка пошла со скрипом.

Внутри лежал свёрнутый лист, плотный и чуть пожелтевший, и когда я вытянул его и поднёс к лицу, от него пошла полынь — та же, что на кальке из сейфа под кладкой.

Она пересыпала полынью всё, что хотела сохранить, и делала это одинаково пятнадцать лет.

Развернул на полу и прижал углы камнями. Бумага была холодная, как бетон под ней, и пахла погребом.

Аделин подалась вперёд. Про руку забыла, про платье забыла, даже дышать стала тише.

В резервуаре наши голоса гасли сразу, без отзвука, и от этого разговор шёл вполголоса сам собой.

— Это не карта, — сказала Аделин.

— Нет.

Это был алгоритм. Мы всю дорогу ждали карту или схему подвала, а Офелия оставила расчёт.

Чертёж был большой и подробный: графики, цифры, проекции.

Я провёл пальцем по линиям. Они шли рейсфедером, ровные, а цифры были вписаны от руки и другими чернилами.

Схему она чертила один раз, а числа правила потом, годами.

— Вот это. — Аделин ткнула пальцем в центр листа и тут же убрала руку, чтобы не мазать. — Узнаёшь?

Панель управления в центре я узнал. Сердце лавки. Те самые вентили, медная доска. Всё пронумеровано, всё расписано.

— Детонатора тут нет, — она ткнула пальцем в столбец цифр. Голос хриплый, севший. — Офелия не собиралась ничего уничтожать. Смотрите на давление.

Я проследил за её рукой. В левом нижнем углу значилась последовательность действий. Четыре такта. Четыре поворота главных вентилей в определённом ритме.

— Если ввести код 42108 напрямую, через внешний контур, как хотят сделать саботажники, — продолжила она, вчитываясь в мелкий почерк, — то да. Произойдёт сброс. Давление уйдёт в минус, фундаменты сложатся.

Она подняла на меня взгляд.

— Но Офелия оставила обходной путь. Локальный реверс. Если ввести этот же код прямо с панели в подвале, предварительно заблокировав третий клапан… Сердце не втянет эфир в себя. Оно вытолкнет его наружу. Одним колоссальным импульсом.

Я смотрел на чертёж и перечитывал столбец.

Всё, что запитано от магистрали, ляжет разом. Сканеры. Парализаторы. Связь.

Инквизиция без энергии — это пехота в тяжёлой броне, а броня без сканеров ни чёрта не видит.

По столбцу выходило, что на восстановление уйдут месяцы.

Пятнадцать лет эта штука лежала в сейфе, а я ходил мимо банка и не знал.

Фоглер искал, чем снести квартал. А у нас в руках оказалось другое: как положить всю сеть.

— Проблема в точке доступа, — я перевёл взгляд с бумаги на лицо Аделин. — Реверс запускается только из подвала. Вручную.

— Лавка оцеплена, — подтвердила она. — Вы сами сказали. Они ждут, пока дешифровщики приедут взламывать Сердце. Там наверняка рота Гвардии и штурмовое вооружение. Мы не сможем войти через парадную дверь.

Я откинулся на бетон и достал сигареты. Пачка отсырела, но две штуки ещё годились.

Закурил. Огонёк дрожал, и по нему я понял, что руки трясутся.

В лобовую не пойдёт даже смертник. Нас расстреляют на подходе к Тупику Медных Игл.

— Значит, мы пойдём не через дверь, — я выпустил дым в темноту свода.

Аделин нахмурилась.

— Окна заколочены. Крыша простреливается. Чёрного хода там нет, мы сами закрыли его на засовы.

— Дом подключён к городской магистрали. К Сердцу ведут трубы.

Я поднял фонарь и направил на стену, где темнели решётки дренажных коллекторов.

— Под каждой улицей коммуникации. К Сердцу должен идти магистральный канал. Широкий.

Она поняла сразу.

— Труба подачи. Она идёт глубоко под фундаментом. Если мы сможем пробраться по ней… мы выйдем прямо под панелью управления.

Она замолчала и стала считать.

— Илар, магистральная труба заполнена эфиром. Под рабочим давлением. Вы представляете, что такое двенадцать атмосфер в трубе диаметром семьдесят сантиметров? Нас размажет.

— Труба заполнена, когда город на полной мощности, — я стряхнул пепел. — Но дамба стоит. Какое сейчас давление в магистрали, ты можешь прикинуть?

Она зашевелила губами, загибая пальцы.

— От силы полторы. Может, одна.

— Тогда так. Перекроем локальный затвор за пару кварталов до лавки. Дадим магистрали стечь сколько сможет. Потом полезем.

Она посмотрела на меня, потом на чертёж, потом опять на меня.

— Ширина магистральной трубы — семьдесят сантиметров.

Она смерила мои плечи взглядом и развела ладони на ту же ширину.

Я перевёл взгляд на её ладони. Между ними было меньше, чем у меня в плечах.

— Хватит.

— Впритык.

— Хватит, — повторил я.

Я затушил окурок и посмотрел на неё прямо.

— Но есть цена.

— Какая?

— Реверс выжжет сеть. Всю, Аделин. Включая Сердце. Контур расплавится от перегрузки. Дом после этого не восстановить.

Она молчала, и я не торопил.

Я закурил вторую, хотя и эта была сырая.

У меня была форма и карьера, и я перечеркнул их вчера выстрелом в считыватель. А у неё этот дом, который топит ей печь и скрипит половицами, когда она ходит ночью.

Я смотрел на неё. Платье в саже, рука в крови, под глазами чёрные круги.

А палец всё равно шёл по строчке чертежа, и губы шевелились. Считала.

— Офелия оставила инструкцию в банке, а не в лавке, — наконец произнесла Аделин. Она провела левой рукой по жёлтой бумаге. — Она знала, что этот день наступит.

Она долго молчала. Я не торопил и её.

— В нём тёплый пол, — сказала она, и сказала не мне. — Он греет ровно там, где я ложусь, и греет только там; я в первую же неделю подняла три доски у изголовья, прошла щупом вдоль лаги и не нашла ни трубы, ни кабеля, ни одной причины, по которой это вообще должно работать.

— Аделин.

— Я знаю, что это механизм. — Она подняла голову. Глаза были сухие, и держала она их сухими с усилием. — Выжигать будем контур. Не стены.

— Стены останутся, — сказал я. — Греть они больше не будут.

— Значит, не будут.

Она встала, и по тому, как она встала, было видно: разговор окончен, и окончен он потому, что продолжать его она сейчас не в состоянии.

Я кивнул. Считать она в этот раз не стала, а она всегда считает, когда не хочет чувствовать.

— Тогда нам нужно готовиться, — я поднялся на ноги. — Тупик Медных Игл в двух милях отсюда. Спуск к главному вентилю магистрали под площадью Часовщиков. Мы пойдём ночью.

Я подошёл к ней и протянул руку. На этот раз она ухватилась крепко. Я рывком поставил её на ноги.

— Нужно выучить алгоритм, — сказал я, глядя на чертёж. — В трубе не будет света. На панели мы будем работать вслепую. Если ты ошибёшься хоть на один такт, нас расплющит обратной тягой.

— Я не ошибусь, — ровно ответила она.

Следующие часы мы зубрили последовательность.

Вентиль четыре — два оборота вправо. Задержка. Рычаг сброса. Вентиль два — полтора влево.

Я повторял за ней, пока не запомнил. Потом ещё раз, потому что она сказала: «нет, задержка длиннее, считай до трёх».

Я закрывал чертёж руками. Требовал воспроизвести схему с конца в начало. Ломал ритм внезапными вопросами.

Она закрывала глаза и шевелила в воздухе перебинтованными пальцами, вспоминая панель на ощупь.

Я следил за её руками. Она каждый раз ставила ладонь на одну и ту же высоту, и разброс был меньше ладони.

Она помнила не порядок, она помнила расположение.

Ни разу не сбилась. Я проверял по чертежу.

К вечеру температура в резервуаре упала. Бетон вытягивал остатки тепла из тел.

Я снял китель и набросил ей на плечи. Она не стала отказываться.

Мы сидели рядом, привалившись спинами к бетонной опоре. До выхода оставалось пара часов.

— Знаете, что самое смешное? — её голос прозвучал тихо.

— Что? — я смотрел на погасший фонарь.

— Я ведь приехала сюда чтобы продать этот дом. Найти покупателя, закрыть тёткины долги и уехать обратно. У меня в Столице чертежи недоделанные на столе лежат. И кофейня на углу, куда я каждое утро ходила.

Я повернул голову. В темноте я видел только контур её профиля.

— Ты бы соскучилась по чистым улицам на второй день.

Она слабо усмехнулась.

— Наверное. Там слишком спокойно. Никто не направляет на тебя револьвер за неправильную парковку. Никакого экстрима.

Я промолчал.

В Столицу ей дороги нет. Мне тоже. Если завтра получится, нас объявят вне закона, и Ривенхольд останется единственным местом, где нас не достанут. Если не получится, объявлять будет уже некого.

Она плотнее устроилась у опоры и натянула китель до подбородка.

— Илар.

— Что.

— Вы вчера целовали человека, которого сегодня ведёте по трубе. Неплохой у вас порядок действий.

Я не ответил. Она тоже замолчала.

Потом сказала в темноту, ровно, как читают показания:

— Я не спрашиваю, кто ты. Я спрашиваю другое. Если завтра всё получится и город устоит, ты уедешь?

Правильный ответ у меня был готов лет двенадцать: должность, приказ, срок без даты. Я его не произнёс.

— Мне некуда, — сказал я.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Она помолчала.

— Годится, — сказала она наконец. — Пока годится.

Я слушал её дыхание. Оно шло короткими толчками, с задержкой на выдохе.

Так дышат, когда сдерживают смех.

— Спи, — сказал я.

— Командуете.

— Прошу.

Она опустила голову мне на плечо. Через минуту дыхание выровнялось.

Я выключил фонарь: батарея почти сдохла.

Ожог дёргал, и я расстегнул рубашку, чтобы ткань не тёрла.

Глиф на груди давал тупую боль, привычную. Я уже не помню, когда её не было.

Рядом Аделин затихла. Спит или лежит с закрытыми глазами — не понять. Дыхание вроде ровное.

Завтра. Если всё пойдёт по плану.

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Уснуть не вышло.

Руки к тому времени уже не тряслись.

Глава 27. Обратный ход

Я открыла глаза. Темно.

Секунду не могла вспомнить, где я. Бетон, холод, сыро. Резервуар.

Правая рука напомнила о себе.

Я лежала на холодном бетоне, укрытая тёплым форменным кителем.

Рядом чиркнула спичка. Илар сидел у опоры, нога согнута в колене.

Не спал, это было видно по лицу, ещё до того, как я заметила окурки на бетоне.

Шесть окурков. В пачке у него было две сигареты, я видела вчера.

Бумага на четырёх пошла волной: их держали над огнём, пока не высохли. Свеча горела всю ночь. Он посмотрел на меня и ничего не сказал, только спичку задул и зажёг свечу.

— Два пятнадцать, — произнёс он. — Пора. Улицы сейчас максимально пустые. Патрули меняются на постах.

Я скинула китель, встала, покачнулась и схватилась за опору. Протянула ему сукно.

Он надел китель прямо поверх разорванной рубашки и ожога. Никаких жалоб.

Мы вышли из бункера в мёртвый город.

До площади Часовщиков добирались минут сорок, может, больше, я сбилась. Мануфактуры стояли тёмные, в одной из них хлопала створка, и звук разносился по всей площади.

Юбка цеплялась за каждый кирпич, и на втором зацепе я собрала подол и заткнула за пояс.

Люк нашли в центре, чугунный, вросший в брусчатку.

Илар присел, ощупал края, попробовал сдвинуть. Люк сидел намертво. Попробовал ещё раз, навалился — с хрустом пошёл.

— Здесь. — Илар опустился на одно колено.

Лом он держал в руке всё это время. Вставил плоский конец в щель между люком и ободом и навалился всем весом.

Я шагнула ближе, упёрлась здоровой рукой рядом с его ладонями и добавила свой вес.

Чугун с чавкающим звуком отделился от мокрого камня. Мы сдвинули крышку в сторону.

Из дыры пахнуло озоном, медью, чем-то горелым. Мёртвая труба. Я этот запах знала: так пахнет сгоревший трансформатор.

Илар снял мешок. Вытащил моток тряпок, огарок свечи, спички. Сунул в карманы кителя то, что влезло, взял лом. Мешок оставил у люка.

— Семьдесят сантиметров, — я посмотрела в чёрную глотку колодца. — Это магистраль высокого давления.

— Труба пуста. — Илар посветил вниз, фонарь еле живой, луч жёлтый.

Я опустила руку в колодец и подержала ладонь на весу.

Тяги не было. Ни вверх, ни вниз.

Пусто. Но осадок никуда не делся.

— Эфирный конденсат на стенках, — сказал он. — Никакого металла, никаких искр. Если что-нибудь чиркнет, рванёт.

Он посмотрел на меня.

— Я иду первым. Ты за мной. Держишься за мой сапог. Если я останавливаюсь — замираешь. Если говорю назад — ползёшь назад, не задавая вопросов. Поняла?

Я кивнула.

Он развернулся и ногами вперёд скользнул в тёмную кишку трубы.

Я засунула тубус за пазуху, застегнула пуговицы до подбородка и полезла следом.

Семьдесят сантиметров. Я влезла и сразу поняла, что повернуться в этой трубе нельзя ни за что: локти упирались в стенки, а голову было не поднять выше ладони.

Если мы ошиблись трубой, выбираться будем задом до самого Тупика.

Чугун был скользкий и ледяной, и держаться приходилось коленями.

На третьем десятке метров правый сапог остался позади. Подошва у него отходила с первой недели, а тут зацепилась за стык, и стягивать её с ноги было некогда. Дальше я ползла, чувствуя чугун чулком.

Ползли. Илар был впереди, плечи у него еле проходили, он то и дело застревал, и тогда я утыкалась лицом в его подошву и ждала, пока он выберется.

Один раз он остановился надолго. Я лежала носом почти в его подошву и слышала, как он дышит: вдох короткий, выдох длинный, сквозь зубы. Потом он протиснулся и пополз дальше.

Воздух был мёртвый, густой, сладковато-металлический.

Я попробовала дышать через рукав. Сладость осталась.

Она садилась на язык с осадка, который я собирала локтями со стенок.

Каждый вдох давался с трудом, лёгкие жгло.

Метр. Ещё метр. Колени я содрала до крови через первые десять минут, а дальше они просто горели и я перестала их считать.

Правой рукой старалась не опираться, но иногда забывалась, и тогда прикусывала губу и ждала, пока отпустит.

Время в трубе не считалось вовсе.

Его сапог остановился. Я замерла, едва не уткнувшись носом в подошву.

— Заслонка, — голос Илара прозвучал глухо. — Локальный клапан. Он должен быть открыт при сбросе давления, но его заклинило намертво.

Я подползла ближе и заглянула из-за его плеча.

Медный диск перегородил трубу. Приоткрыт на треть.

Щель была мне по плечо. Влезу, если боком и без кофра. Илар — нет.

— Выбей штифт, — прохрипела я.

— Никак, — ответил он. — Штифт заржавел. Если я ударю по нему револьвером или ломом, будет искра. Эфирный конденсат на стенках вспыхнет.

Я перебрала в голове схему. Механика Первых Инженеров. Заслонки в таких трубах не бывают монолитными: они работают на системе балансиров, чтобы стравливать избыток давления.

— Там должен быть компенсаторный рычажок, — я прижалась щекой к ледяному чугуну, чтобы голос дошёл яснее. — Маленький стальной лепесток у самого основания диска, справа.

Илар молчал несколько секунд. Я слышала шорох.

— Нашёл. Намертво стоит.

— Его нельзя тянуть, — быстро сказала я. — Его нужно вдавить внутрь и провернуть против часовой стрелки. Одновременно.

Снова шорох. Его дыхание.

— Пальцы не пролезают под нужным углом. Рычаг в слепой зоне для моей руки.

Я закрыла глаза и сделала медленный вдох.

— Сдвинься влево. Насколько сможешь.

Он не стал спорить. Вжался левым плечом в изгиб трубы, и я слышала, как у него хрустнуло в рёбрах.

Справа появился зазор. Маленький.

Я поползла вперёд и втиснулась рядом с его ногами, вытягивая левую руку вдоль его бока.

Лицо вжалось ему в бедро, плечо тёрло о ржавый свод. Вдохнуть толком не получалось: грудную клетку заклинило.

Я тянулась вслепую дальше, пока пальцы не ткнулись в край медного диска.

— Правее, — хрипнул он почти мне в ухо.

Я сместила кисть и нащупала холодный стальной лепесток.

Я обвела его подушечкой пальца. Он был с мизинец длиной, а грязь на нём лежала коркой и крошилась под ногтем.

Его не трогали, но и не заваривали. Он рабочий, просто закис.

Пальцы скользили. Я давила изо всех сил, пытаясь провернуть металл одной левой.

— Не идёт, — прошептала я.

— Аделин, слушай меня, — голос Илара стал тихим. — Ты Вандерхольт. Эта система принадлежит тебе. Заставь её работать. Вдох. Дави.

Я стиснула зубы и вцепилась в лепесток обеими руками. Правая взорвалась болью.

Давила, крутила, сдирала кожу, и он пошёл, медленно, со скрежетом, и я вкрутила его до упора.

Внутри механизма хрустнул штифт. Медный диск со скрипом поддался, проворачиваясь на оси.

Я упала лицом на чугун и лежала.

Илар протиснулся мимо и потянул меня за воротник. Я поползла.

Луч фонаря выхватил впереди глухую стену. Труба шла вверх. Вертикальный колодец технического сброса.

Илар дополз до края и встал в узком колодце в полный рост. Я подтянулась за ним, с трудом распрямляя затёкшую спину.

Свет шёл сверху, через чугунную решётку, и вместе со светом сверху падало тепло. Гудел котёл.

После коллектора этот запах я узнала сразу: нагретая медь и сухая пыль на кожухе. Домашний.

Мы были под лавкой, прямо под Сердцем. Я видела снизу медные трубы и вентили.

Я потянулась к тубусу на груди, вытащила его и непослушными пальцами скрутила крышку.

Развернула чертёж. Слабый свет фонаря выхватил знакомые графики.

Я посмотрела на Илара. Он смотрел на решётку над нами. В подвале кто-то был.

Я услышала шаги раньше, чем поняла, что это шаги: вибрация сверху, размеренная.

Три разных шага, с разным весом, и один из них тащил что-то на колёсах.

Не караул. Рабочая группа.

Потом голос. Воксодер.

— Периметр пробит. Ищите консоль. Дешифровщики из Столицы через двадцать минут.

Сапоги прошли прямо над нами, посыпалась пыль.

Фоглер не стал ждать. Они пошли на штурм, пока мы ползли под землёй.

Бернард остался там один, против штурмовой роты.

Илар положил руку мне на плечо и сжал. Я посмотрела туда, куда он кивнул.

Вентили. Прямо передо мной, в стенке колодца. Медные, зелёные от патины.

Я узнала их по форме барашков: она делала их восьмигранными, ни у кого больше таких не было.

Чертёж уже был не нужен. Вентиль четыре — два оборота вправо. Задержка. Считай до трёх.

Нижний вентиль. Номер четыре. Я положила на него левую руку и попыталась провернуть. Закисло.

Илар беззвучно перехватил моё запястье и навалился. Совместным усилием мы сорвали ржавчину.

Два оборота вправо.

Внутри Сердца над нами изменилась тональность. Гул стал выше, тоньше.

— Какого дьявола? Давление скачет!

Рычаг сброса вниз. Я ударила по нему основанием ладони. Раздался свист стравливаемого воздуха.

— Вентиль два. Полтора влево, — одними губами прошептала я.

Илар крутил. Быстро.

Сверху раздался грохот. Кто-то ударил деструктором по главному котлу.

— Контур переходит в реверс! Отходите! — заорал искажённый голос.

Оставался последний такт. Код 42108. Офелия завязала его на механический замок сброса.

— Дамба, — прошептала я, берясь за первый диск. — Он стравил давление на дамбе. Контур разомкнут. Импульсу есть куда уйти. Если бы магистраль была замкнута, нас бы разорвало вместе с лавкой. Вот зачем он туда поехал. Открыть клапан.

Четыре щелчка на малом диске. Два на среднем. Один на большом. Ноль. Восемь оборотов стопорного кольца.

Колодец вокруг нас содрогнулся.

Взрыва не было. Просто влупило давлением. Воздух выбило из лёгких, уши заложило, и чугун вокруг загудел так, что заныли зубы.

Наверху треснуло, посыпалась крошка. Воксодеры захлебнулись: сначала визг, потом хрип.

Сердце взвыло. Визг шёл через кости, я зажала уши, но не помогло.

Следом хлопнуло. Ещё раз. Посыпалось. И стало тихо.

Я прислушалась. Гула не было. Ни высокого, ни низкого, ни того ровного, который я слушала подошвами с первого дня.

Только капала вода.

Илар схватил меня за талию и рывком сдёрнул вниз, в горизонтальную трубу.

— Назад! Ползи! — заорал он.

Мы поползли обратно.

Глава 28. Импульс

Мы вылезли обратно через люк на площади Часовщиков. Мешок лежал там, где я его оставил.

Тихо. Тишина стояла незнакомая, ночью такой не бывает.

Я не сразу понял. Потом дошло: нет гула.

Подстанции, трубы, вентиляция, генераторы — всё это гудело всегда, с тех пор как я себя помню.

Я сел на чугунную крышку люка и посидел на ней. Она не вибрировала.

За двенадцать лет я не помню, чтобы чугун в этом городе не вибрировал.

Слышно было, как где-то капает вода и скрипит вывеска на ветру. Собака тявкнула и замолкла.

Я привалился к стене и только потом огляделся. Ни одного фонаря. Казначейские башни тёмные.

Значит, сработало.

Ожог на предплечье перестал болеть, и это было хуже, чем боль.

Я ткнул в край волдыря ногтем и не почувствовал. Занемело на ширину ладони.

Машинально прижал ладонь к груди, к глифу.

Глиф молчал. Я подождал. Ничего.

За двенадцать лет он не затыкался ни разу: считывал пульс, тянул статику, работал маяком.

А сейчас мёртвый шрам под кожей. Серебряная полоска, и всё.

Справа раздался шорох. Аделин выбиралась из коллектора.

Я шагнул к ней, протянул здоровую руку, ухватил за ворот испорченного платья и вытянул на брусчатку.

Она упала на колени. Тубус прижимала к груди левой рукой, не выпускала. Правая была месивом: бинты грязные, в крови, размотались.

— Вставай, — мой голос прозвучал слишком громко.

Она подняла голову.

— Получилось?

В конце улицы стоял броневик Белой Гвардии. Тёмный, фары не горят.

Двое солдат копались в открытом капоте при свете химических спичек. Один бил гаечным ключом по генератору и матерился.

Я посмотрел, куда он бьёт. По кожуху, а не по контактам.

Он не искал обрыв. Он не знал, что искать.

На нас они не обратили внимания.

— Получилось, — я перевёл взгляд на Аделин и помог ей подняться. — Идём. Нам нужно уйти с открытых улиц до того, как Фоглер введёт пехотные патрули.

Мы пошли дворами, сквозь лабиринты сушилок, брошенных телег и гниющих пристроек.

В окнах доходных домов стали загораться свечи. Люди выходили на балконы, кутались в шали и смотрели вниз, на тёмные улицы.

Спокойствием это не было: никто не понимал, что делать. Когда не работает ни один фонарь в городе, паниковать не выходит. Стоишь и смотришь.

Мы пересекли границу Четвёртого сектора. Я остановился, рука легла на рукоять револьвера, и оттеснил Аделин за спину.

Дальше начиналась зона карантина. Три квартала, которые я знал по рапортам: застой, Скверна, фиолетовая дрянь на стенах.

Обычно тут нечем дышать.

Я шагнул за ограждение и втянул воздух носом. Он шёл свободно, и в горле не запершило.

Улица была серой, и пахло на ней сухой извёсткой, как на стройке, куда неделю не завозили воду.

Фиолетового свечения не было. Наросты на кирпичной кладке высохли, потрескались и осыпались на брусчатку трухой.

Аделин подошла к стене дома, стянула перчатку и потрогала кирпич.

Вчера тут были фиолетовые потёки, мокрые. Сейчас сухой серый порошок.

Она растёрла порошок пальцами и понюхала. Я тоже понюхал: пахло мелом и слабой кислотой, без той гнилой меди, которая тут стояла годами.

— Обратная тяга, — сказала она. — Импульс высосал статику из магистрали. Вакуум вытянул из стен всю радиацию.

Она поскребла ногтем глубже, до кирпича, и показала мне палец.

— Под порошком чистый кирпич. Оно сидело сверху, слоем, как накипь в котле.

— Конденсат, — сказала она почти себе. — Скверна — это конденсат. Перегрузка сети. Годами качали мощность на заводы, а дрянь оседала в стенах. — Она ткнула пальцем в серый порошок. — Вот это.

Она прочертила по стене пальцем вверх и остановилась на уровне глаз.

— Выше не осело. Значит, слой садился от земли, оттуда, где трубы.

Она выдохнула тише:

— Они всё знали.

Я присел и набрал пепла в горсть. Он был лёгкий и не пачкал кожу, а на ладони от него осталась сухая пудра.

Эту дрянь двенадцать лет жгли деструкторами. Её можно было смести веником.

Двенадцать лет я носил форму и верил, что Скверна — это болезнь, что мы боремся с заразой, что Фоглер выбивает бюджеты на зачистку, потому что люди гибнут.

А инквизиторы жгли кварталы из деструкторов.

Я посчитал по рапортам, которые сам подписывал. Одиннадцать зачисток за двенадцать лет. Все одиннадцать — в кварталах, где давление держали выше нормы.

Магистрат сам делал то, что мы потом приезжали выжигать.

— Офелия знала, — сказал я. — Она поняла это первой. Поэтому она и заложила реверс. Чтобы остановить это.

Аделин кивнула и опустила глаза на тубус.

— Идём, — я отвернулся от стены и шагнул в темноту мёртвого сектора.

Через час мы вышли к старым докам. Склады солёной рыбы, леса, под ними контрабандистские тайники.

Я знал про один ещё со штурмовых времён. В канцелярии Фоглера его нет ни в одном реестре, я проверял.

Я нашёл нужную дверь под деревянным пирсом и выбил проржавевший навесной замок рукоятью револьвера. Внутри было тесно и низко, я сразу ударился головой о притолоку.

Топчан, ящики, окно на реку. На подоконнике дохлая муха и чья-то кружка, ржавая, без ручки.

Пыль на подоконнике лежала нетронутой до самого края.

Сюда не заходили с прошлой зимы. Значит, и сегодня ночью не зайдут.

Задвинул засов. Железный, старый, еле сдвинулся.

Аделин прошла вглубь, положила тубус на ящик и села на топчан. Плечи дрожали.

Я нашёл в мешке огарок свечи и спички. Спички отсырели, третья зажглась.

Потом достал из мешка аптечку, ту самую жестяную коробку Офелии.

— Давай руку, — я опустился перед ней на одно колено, поставив свечу на пол между нами.

Она послушно протянула правую кисть. Бинты почернели от грязи, мазута и крови.

Я начал разматывать ткань.

— Ты сам ранен, — сказала она, глядя, как я работаю левой рукой медленнее обычного.

— Эфирный ожог не лечится перекисью. Он должен отболеть. А у тебя открытые раны от вентилей и чугуна, — я стянул последний слой бинта.

Бинт отошёл вместе с коркой. Я посмотрел на изнанку: она была мокрая насквозь и по краю жёлтая.

За сутки набралось столько, сколько набирается, когда рана работает и её не берегут.

Костяшки сбиты в кровь. Кожа содрана, ногти чёрные.

Ссадин было шесть, и четыре из них шли поперёк одной линией.

Это лепесток в трубе, и она прошла по нему рукой четыре раза.

Я развернул кисть к свече, к среднему пальцу. Ноготь отходил от ложа с левого края.

Она давила им на лепесток в трубе, и давила долго.

Я щедро плеснул антисептика на чистый кусок марли. Она втянула воздух сквозь зубы, но руку не отдёрнула.

— Лавки больше нет, Илар, — сказала она. — Сердце сплавилось. Медные трубы лопнули. Дом выгорел изнутри.

— Стены стоят, — сказал я.

— Стены стоят, — согласилась она. — Холодные.

— Знаю, — я очищал грязь с её пальцев. — Поднимем заново.

Она слабо усмехнулась.

— На какие деньги? Мы в розыске. Мои счета арестованы. Твои, полагаю, тоже.

— Мне не нужны счета в Центральном банке, чтобы достать медь и кирпичи в Нижнем городе.

Я закончил обрабатывать раны, достал чистый бинт и начал туго фиксировать кисть.

— Город без энергии, — я затянул узел зубами. — Фоглер будет пытаться удержать контроль, но без связи это… я видел, как работает Инквизиция без связи. Никак. Нам надо переждать первые сутки.

Я завязал узел и поднял глаза.

— Ты говоришь «мы», — сказала она.

— Да, — сказал я. — Мы.

Я поднялся с колен, снял портупею и бросил револьвер на ящик рядом с тубусом.

Стянул китель и расстегнул остатки рубашки.

Кожа на левом предплечье выглядела мерзко: багровые волдыри, покрытые сукровицей. Я нашёл в аптечке мазь, выдавил остатки на марлю и залепил ожог, зафиксировав пластырем.

— Иди сюда, — сказал я, садясь на топчан и прислоняясь спиной к деревянной стене.

Аделин сдвинулась по топчану ко мне. Я накинул ей на плечи китель, потому что она тряслась.

Она прижалась боком и уткнулась лбом мне в плечо.

Она положила голову мне на грудь. Прямо на то место, где мёртвый серебряный ястреб впечатался в кожу.

— Сердцебиение ровное, — пробормотала она, закрывая глаза. — Никакой статики.

— Только механика, механик, — я прижался подбородком к её макушке.

Свеча на полу потрескивала. Я посмотрел, сколько её осталось: пальца на два, часа на три.

За окном плескалась чёрная речная вода.

Завтра будет плохо. Инквизиция выйдет на улицы, бароны начнут тащить всё, что осталось без хозяина. Нас будут искать.

Я перебрал в уме, что у нас есть. Четыре патрона в барабане и ни одного в кармане. Аптечка на треть. Воды полфляги. Еды нет вовсе.

Я закрыл глаза.

Она дышала мне в плечо, и я считал, сколько уходит на то, чтобы дрожь ушла. Вышло около четырёх минут.

Глава 29. Побочный эффект

Проснулась от того, что затекла шея. И от запаха. Дёготь, влажная древесина, мокрая шерсть.

Илар. Я лежала щекой прямо на его груди, там, где рубашка разошлась, и под ней чувствовалась ненормально горячая кожа.

Я задержала ладонь на его боку. Сто десять, и дыхание частое.

Жар. Ожог пошёл вразнос за ночь.

В ухо мерно ухало его сердце. Я попыталась отодвинуться, чтобы не разбудить, и прикусила губу.

Правая рука отозвалась сразу. Тупо, вязко, до самого локтя.

Бинт, который он вчера намотал, засох коркой и стянул распухшие пальцы.

Он не спал. Рука, лежавшая у меня на талии, напряглась.

Какое-то мгновение его пальцы ещё удерживали ткань моего платья, а потом он медленно убрал ладонь. Сел, отодвигаясь и привалившись затылком к доскам стены.

Сквозь мутное окно с дохлой мухой в углу пробивался серый жидкий свет.

— Надо перевязать, — голос у него был глухой, хриплый со сна.

Он потянулся к жестяной коробке аптечки.

— Сама, — я выдернула руку. — Я сама. Тебе свой ожог надо менять, там сукровица через пластырь проступила.

Он поднял глаза. Взгляд колючий.

— Как скажешь.

Он отвернулся, достал из мешка флягу, свинтил крышку и сделал глоток.

Я смотрела, как он пьёт. Три глотка подряд, без паузы.

Вчера он пил один и закручивал крышку.

В животе у меня громко заурчало. Я проигнорировала звук и вцепилась зубами в край бинта.

Содрала. Выругалась, сплюнув нитки.

Месиво на костяшках выглядело паршиво. Я нажала на край ссадины и посмотрела: крови не пошло, пошла мутная сукровица.

Воспаление. У нас теперь по воспалению на каждого.

На ящике из-под рыбы лежал тубус. Я потянулась за ним, пока Илар сдирал с руки старую марлю.

Что-то у него там опять прилипло: он зло втянул воздух.

Я открыла тубус левой рукой и вытащила чертёж.

Расстелила чертёж прямо на грязных досках топчана. Илар молча положил свой револьвер на угол бумаги, прижимая закручивающийся край.

— Что там? — он придвинулся ближе. От него пахло антисептиком и табаком.

— Схема. Я вчера не успела досмотреть, — я вглядывалась в линии.

Офелия чертила странно. Никаких имперских стандартов. Какие-то спирали вместо запорных клапанов, векторы шли по дикой логике.

Я проследила одну спираль до конца. Она уходила витком в соседний узел.

Спираль показывала направление. Она чертила, как течёт, а не как стоит.

Я повела грязным ногтем левой руки по жирной синей линии.

— Вот магистраль от дамбы. Это мы вчера сбросили, — ноготь упёрся в перекрестье. — Дальше поток идёт в мой подвал. Узел номер четыре. Сердце лавки.

— Это понятно, — он достал сигарету, мятую, последнюю. Повертел в пальцах, но поджигать не стал. — Дальше куда шёл сброс?

— В том-то и дело, — я наклонилась над чертежом. — Линия не обрывается. Из Сердца выходит один жирный контур. Смотри. Он нарисован красными чернилами.

Контур уходил от Тупика Медных Игл в центр схемы и упирался в огромную заштрихованную полость под Магистратом.

По масштабной линейке в углу листа выходило больше, чем сама лавка.

— Это не обычный фильтр, — пробормотала я. — Инквизитор в банке сказал Фоглеру: «Мы введём код сами и спишем на теракт». Они думали, если ввести его снаружи, систему разорвёт от давления.

— А на самом деле?

— А на самом деле, Илар, под Магистратом находится не обычное хранилище. Там огромный эфирный накопитель. Резонатор. Фоглер годами сгонял туда излишки со всего города. На глушилки, на сканеры, на всю их инквизиторскую дрянь. Скверна — это конденсат. Дрянь от того, что они пережали трубы и годами кормили эту штуку в центре.

Я ткнула пальцем в красную штриховку.

— Но Офелия заложила локальный реверс из моего подвала. Мы вчера дёрнули вентили. Импульс не взорвал трубы. Он ударил в обратную сторону.

Илар молча смотрел в чертёж. Потом смял сигарету в пальцах и стряхнул табак на пол.

— Значит, мы выбили им пробки, — медленно произнёс он. — Вся их охранная сеть, все сканеры сейчас мертвы. Обесточены.

— Да.

На улице раздался скрежет. Громкий, металлический лязг, как будто огромная шестерня провернулась вхолостую и сорвалась с зубьев.

Я вздрогнула, а Илар оказался у окна. Присел, выглядывая из-за грязной рамы.

Я подползла ближе и выглянула у него из-за плеча.

За окном на пирсе стоял старый погрузчик. Ржавый круглый корпус на тонких гидравлических ногах.

Автоматон дёргался. Он не шёл к складу: стоял на месте, и корпус мелко вибрировал.

Клешни разжались. Ящик рухнул на доски, рассыпав по пирсу серую чешую.

Голем даже не опустил манипуляторы. Сделал шаг вперёд, врезался в чугунный кнехт, скрипнул, сделал шаг назад. И снова вперёд, в тот же кнехт.

Я считала. Шаг вперёд, удар, шаг назад. Четыре с половиной секунды, и каждый раз ровно столько же.

Он повторял последнюю команду по кругу.

Как половина Магистрата.

Оптические линзы мигали жёлтым, быстро и ритмично.

— Подавляющее поле исчезло, — сказала я. — Сеть обрубило. Илар, кажется, они оглохли. Похоже, все автоматоны в городе потеряли центральную несущую частоту.

— И что? Будут ходить кругами и биться лбами в столбы? — он хмуро оглядывал улицу.

— Пока да. Пока Фоглер не запустит резервные генераторы в Магистрате и не восстановит поле. Как только он это сделает, они снова станут его армией. А их сканеры снова заработают и найдут нас по тепловому следу к вечеру.

Я отшатнулась от окна и наткнулась спиной на ящик, чуть не сбив свечу.

— Нам нужно в Магистрат. Под землю. К этому резонатору.

Он обернулся. Лицо снова закаменело.

— Вандерхольт, ты головой ударилась в коллекторе? Это самоубийство. Это штаб Инквизиции. Даже без сканеров там сотня бойцов охраны. Нас положат на ступенях.

— На прошлой неделе я сломала городские часы, вчера мы ограбили Центральный банк, ночью я обесточила Ривенхольд, — я загнула три пальца на левой. — У меня складывается последовательность, Илар. Не мешайте.

— Мы не пойдём через ступени, — я ткнула здоровым пальцем в чертёж. — Посмотри на линии. От Сердца лавки к резонатору идёт отдельный технический тоннель. Труба номер четыре.

Я нашла её обозначение в углу листа, вместе с диаметром.

— Метр десять. Там можно идти согнувшись. И она сейчас пустая, мы сбросили давление.

Его глаза скользнули по бумаге. Потом на меня.

— Вход под твоим котлом. В лавке. Которая сейчас оцеплена Белой Гвардией и, скорее всего, прочёсывается сверху донизу.

— Я знаю, что там нечего спасать! — я сама не ожидала, что сорвусь на крик. — Но Бернард там! Мой голем остался там один, под завалами, я не знаю! Если он пережил обвал, он мог перейти в оборонительный режим — забаррикадировать вход и ждать. У нас нет выбора, Илар. Если Фоглер вручную замкнёт контур первым, всё, что мы сделали вчера, было зря.

Он молчал. На скуле дёргался мускул.

Он подошёл, взял свой китель, который лежал на топчане, и встряхнул его.

— Сверни чертёж, — бросил он, надевая куртку. — Выдвигаемся сейчас. Пока жандармы пытаются оживить свои рации.

Я скатала чертёж, сунула его обратно в тубус и навинтила крышку одной левой. Тубус отправился за пазуху.

Из тайника выбрались через заднюю дверь.

Снаружи воняло рыбой и мокрым камнем. Скверны не было, только серый пепел по краям луж.

Шли дворами, держась стен и теней.

Холод стоял сухой и брал за уши. Изо рта шёл пар, и пар этот никуда не сносило: ветра не было вовсе.

Под брусчаткой больше не гудели трубы, и от этой тишины становилось не по себе.

Из окон высовывались люди, бледные и сонные. Смотрели на улицу и не понимали, почему трубы не дымят, а патрульные на перекрёстках только топчутся.

Илар шёл впереди почти бесшумно. При его сапогах это казалось неправильным.

Я посмотрела, как он ставит ногу. С пятки на внешний край, и всегда на камень.

Этой походке учат тех, кому ходить по чужому.

Потом подол зацепился за гвоздь в брошенной тачке. Я дёрнулась, ткань затрещала.

— Какого хрена… — прошипела я, пытаясь отцепить ткань левой рукой. Правая висела вдоль тела.

Илар остановился, обернулся, вернулся на шаг назад, молча присел и отцепил подол от ржавого гвоздя. Не глядя мне в глаза. Встал и пошёл дальше.

Я двинулась следом. Рука пульсировала, бинт опять намок.

Я перешагнула через лужу с фиолетовыми разводами мазута и ускорила шаг.

Глава 30. Эдикт Ноль

Под ногами было тихо. Для Ривенхольда неестественно тихо.

За двенадцать лет к дрожи насосов привыкаешь сильнее, чем кажется.

В кармане куртки портсигар стукнул о флягу.

Воздух стоял мёртвый и тяжёлый, в нём плавала мелкая водяная взвесь. Скверну вытянуло обратным импульсом, и дышать было трудно по другой причине: лёгкие за эти годы привыкли к другому воздуху.

Аделин держалась за спиной. Оглядываться не приходилось: я и так понимал, где она — то юбкой заденет стену, то под каблуком шоркнет щебёнка.

Шоркало всё время справа.

Правый сапог она потеряла в коллекторе и ставила ногу мягче. И всё время рядом держался резкий больничный запах от бинтов.

Мы свернули в подворотню, перешагнув через размокшую картонную коробку.

Патрули мы обошли ещё на границе сектора. Гвардейцы торчали на перекрёстках вокруг заглохших броневиков и передёргивали затворы.

При полном обрыве связи патруль фиксирует позицию и ждёт курьера. Они и ждали.

На перекрёстке их было шестеро, и все шестеро смотрели в сторону Магистрата.

Курьера они ждали оттуда. Значит, у них нет и разводящего.

Ожог на руке дёрнуло. Я прижал локоть к рёбрам.

За два квартала до Тупика Медных Игл мы уткнулись в оцепление.

По улице было не пройти, пришлось лезть на крышу красильни.

Рубероид под брюхом был скользкий и вонючий. Я подполз к краю, придерживая китель.

Внизу, у въезда в Тупик, всё копошилось.

Два взвода Белой Гвардии. Керосиновые прожекторы коптили жёлтым.

Лавку взяли в кольцо. Резаки у них сдохли вместе с сетью, так что теперь трое били кувалдами по окнам и двери.

Кувалдой эту дверь ломать до утра. Резаком — четверть часа.

Значит, весь наш запас времени — это ровно то, сколько Фоглеру нужно, чтобы поднять резервные генераторы и вернуть поле в сеть.

Удар приходил раз в три секунды, и ни один не повторялся в ту же точку.

Так бьют, когда не знают, где слабое место, и просто устали.

Аделин лежала рядом, плечом в меня. С каждым ударом её коротко вело.

— Они не могут войти, — прошептала она почти мне в ухо. — Бернард там изнутри подпёр всё, что можно. Решётки стальные, засов. Их кувалдой до утра ломать.

Она потянулась за пазуху, вытащила тубус, скрутила крышку и вытянула чертёж, прикрывая его ладонью от сырости.

Аделин вела здоровым пальцем по схеме технического тоннеля и говорила про уклон, конденсат и трубу номер четыре. Я слушал вполуха.

Я смотрел на красную запись у самого края. 42108.

Цифры я узнал сразу, а вот запись насторожила. Префикс. Дроби. Служебная раскладка, которую в обычных инженерных бумагах не увидишь.

В Столице, на офицерских курсах Инквизиции, нас учили распознавать алгоритмы особого отдела.

Я перечитал префикс ещё раз, по знакам. Две буквы, косая, три цифры. Ровно так пишут допуск закрытого реестра.

Обычный инженер с таким синтаксисом не работает. Для этого нужен другой допуск.

— Твоя тётка… откуда она знала алгоритмы особого отдела? — я посмотрел на неё. — Я видел этот синтаксис в инструкциях Столицы. Это не обычный переключатель для железных болванчиков на улице.

Она нахмурилась, убирая руку с чертежа.

— А что это?

— Алгоритм полного отсечения, — сказал я. — Автономный контур. Если вбить эту частоту изнутри, сеть замкнётся на себя. Команды извне перестанут проходить. Магистрат потеряет прямой доступ к контуру. А автоматоны начнут искать новый сигнал и сядут на тот узел, который задаст ритм.

Я ткнул пальцем в центр чертежа.

— К твоему Сердцу лавки.

— Сердца нет, — сказала она. — Сердце — шлак. Оно сплавилось позавчера, я его трогала руками.

Я посмотрел на чертёж заново. Весь красный контур сходился в узел номер четыре, и узла номер четыре больше не существовало.

Внизу с треском поддалась доска на окне лавки. Кто-то из гвардейцев заорал, приказывая тащить лом.

— Тогда плана нет, — сказал я.

Она молчала дольше, чем мне было удобно.

— Частоту держит не медь. Медь её проводит. — Аделин повела ногтем от узла вниз, по тонким линиям, которые я принял за разметку фундамента. — Офелия вязала арматуру под домом, как обмотку. Если оплётка не выгорела вместе с трубами, ритм задаст сам дом.

— А если выгорела?

— Тогда я вобью код в мёртвый постамент, и не произойдёт ничего. — Она пожала плечами и тут же скривилась: плечо было сорвано. — Не знаю, Илар. Узнаю, когда спущусь и потрогаю стену.

За девять дней она впервые сказала мне, что чего-то не знает. Я поймал себя на том, что мне от этого спокойнее.

— Сначала нам нужно попасть в твой подвал. Через парадную мы не пройдём. Там рота солдат.

Она свернула чертёж и засунула обратно в латунь.

— Угольный сброс, — сказала она, глядя в щель между парапетом и крышей. — Через него попадём в подвал. На заднем дворе. Под деревянным настилом есть старый чугунный люк. Офелия им не пользовалась, он закис ещё лет десять назад. Если они его не нашли…

— На заднем дворе выставлен пост. Двое у забора, один бродит вдоль глухой стены.

У бродячего выходило сорок секунд туда, сорок обратно, и на повороте у бочки он всегда закуривал.

— Снимем часового, дальше придётся ломать твой закисший люк. Сможешь?

— Дайте мне точку опоры, — пробормотала она, потирая левой рукой окровавленный бинт.

Я кивнул. Мы поползли назад, подальше от освещённого края крыши.

Мы спустились в узкий проулок между красильней и задним двором лавки.

Я осторожно выглянул за угол.

Тот гвардеец, что бродил вдоль стены, как раз отвернулся, чтобы прикурить. Ветер задувал спичку.

Он сгорбился, пряча лицо в ладонях, винтовка болталась на ремне за спиной.

Я шагнул из тени. Три быстрых шага.

Рука на горло, перекрывая звук, колено в подколенный сгиб, рывок назад и в сторону. Гвардеец обмяк в моих руках, спичка упала на мостовую и зашипела в луже.

Я опустил его на землю и затащил за мусорные баки. Обшарил карманы.

Забрал запасную обойму. Калибр не мой, к револьверу не подойдёт, но порох можно высыпать.

Я заодно глянул на подошвы его сапог. Новые, с фабричным рантом, без стёртостей.

Его поставили сюда сегодня, и пешком он этот сектор не обходил ни разу.

Аделин уже возилась у настила. Я присел рядом. Между досками темнел чугун.

Мы навалились вдвоём. Я подцепил край сапогом, потом просунул пальцы в узкую щель.

Содрал ноготь. Люк не поддавался: ржавчина спаяла его с рамой намертво.

Внутри самой лавки раздался грохот. Что-то массивное с размаху ударило в стену. Лязг сминаемой меди.

Аделин замерла.

Она навалилась на чугун левой рукой так резко, что у неё хрустнули суставы.

— Давай, — выдохнул я сквозь зубы.

Чугун поддался не сразу. Потом с хрустом отошёл от грязи, и мы отволокли люк в сторону.

Изнутри дохнуло угольной пылью, сажей и мышами.

Аделин ушла вниз первой, ногами вперёд. Я полез следом, задвинул крышку и оставил щель для воздуха.

Мы съехали по жестяному желобу в старый шлак.

В подвале не было видно ни чёрта. Наверху трещало, гремело, скребло.

— Бернард… — прошептала Аделин где-то рядом.

— Ему сейчас не помочь, — я нащупал её плечо и сжал. — Если мы вылезем наверх, нас положат рядом. Мы не для этого сюда лезли. Где вход в тоннель?

Она сглотнула. Под моей рукой её трясло.

— За котлом. Чугунная решётка в полу. Это уже сама четвёртая труба.

Мы поползли на четвереньках. Угольная пыль лезла в глаза.

Я выставил руку вперёд и нащупал холодный бок огромного медного котла.

Я подержал ладонь. Холодный до самой нижней трубы, и на стыке уже собралась влага.

Он остыл насквозь. Такой котёл остывает сутки.

Где-то левее она возилась с металлом. Раздался тихий скрежещущий звук.

— Нашла, — шёпот снизу. — Решётка открыта. Я же сама её до конца не закрыла в тот раз, когда мы вернулись.

Сверху грохнуло так, что с балок посыпалась штукатурка.

— Заблокируй ему манипуляторы! Зажми у лестницы! Ищите спуск вниз! — проорал искажённый воксодером голос прямо над нами.

— Вниз, быстро, — я подтолкнул её к чёрной дыре в полу.

Она ушла вниз без звука. Я полез следом, нащупывая ногами ржавые скобы.

Я втянул за собой решётку в тот самый момент, когда наверху начали ломать дверь в подвал. Свет мазнул по потолку, по боку котла и тут же остался наверху.

Глава 31. Периметр изолирован

Тоннель номер четыре уходил вниз круто, почти как водосток.

Нас сразу понесло, пришлось тормозить локтями о мокрый кирпич. Сверху ударил свет, а следом так рвануло железом, что у меня зазвенело в ушах: решётку над нами уже выломали.

— Девчонку брать живой, Смотрителя в расход, — донеслось сверху.

Голос сверху шёл чисто, без воксодера.

Я прислушалась к эху. Оно легло коротко, значит, говорили сверху колодца.

Гвардейцы шли бы за нами следом. Эти стояли наверху и ждали, пока мы полезем сюда.

Я опёрлась на правую руку, чтобы не улететь носом вниз, и тут же об этом пожалела.

Бинт сразу намок. Внутри поднялась тупая, знакомая злость — на то, что рука опять подвела в самый нужный момент.

Сверху посыпалась сухая крошка цемента, кто-то спрыгнул в жёлоб следом за нами.

Прыгнул он тяжело и без переката, подошвами плашмя. Кирпич под нами отозвался коротким гулом.

В броне так не прыгают: в броне гасят на колени. Этот шёл налегке и торопился.

Над нами хрустнуло. Потом треск пошёл сразу сверху, из подвала, и в колодец обвалилось что-то тяжёлое и металлическое.

Первая мысль была, что фундамент не выдержал.

Я вжалась в стену, закрывая голову левой рукой.

Пыль осела, и в свете разбитого фонаря я увидела знакомые помятые пластины.

Бернард.

У меня на секунду сорвало дыхание — от какого-то идиотского облегчения, что этот ржавый упрямец всё-таки пошёл за нами.

Я посмотрела на дыру в перекрытии над ним. Края были выгнуты вниз, к нам.

Он прошёл насквозь сам.

В тесноте хрустнуло, кто-то коротко вскрикнул, и дальше стало тихо.

— Сюда! — я вцепилась левой рукой в рукав Илара, указывая на тёмный провал справа.

Он даже не переспросил. Просто рванул туда, куда я ткнула.

Я помнила, что на чертеже здесь было ответвление. Мы нырнули туда, и только внутри я сообразила: резервная камера.

Бернард протиснулся следом, ободрав плечо о стену. С него сыпались искры, обшивку смяло, но он всё ещё держался.

Стены помещения были обшиты рифлёной корабельной сталью на рядах массивных заклёпок.

Пахло солидолом и солью.

Я прошлась по шву ногтем. Заклёпки шли с шагом в ладонь и все были посажены заподлицо.

Шов был напорный. Под нагрузкой он держит до первой севшей заклёпки, а сядет она с краю.

Под потолком гудели толстые защищённые лампы, а в углу валялась пустая жестяная банка из-под смазки.

Наёмники ворвались почти сразу, перешагнув через месиво в колодце. Их было трое. В чёрной коже, с короткими помповыми дробовиками и тесаками.

Илар выстрелил сразу. Один рухнул, зажимая горло.

Один выстрел.

В барабане оставалось три, а запасных, насколько я могла судить, не было вовсе. Второй успел уйти вниз и врезался в него всем телом, сшибая к самому входу.

Третий обошёл по краю и пошёл на меня. На лице маска, в руке нож.

Я вскинула разводной ключ, но он отбил удар наручем так легко, будто ждал чего-то посерьёзнее. Ключ улетел в угол, а кисть шарахнуло так, что перед глазами посыпались точки.

Он шагнул ближе, перехватывая тесак для удара снизу.

Меня грубо отшвырнуло в сторону.

Бернард шагнул вперёд, принимая удар тесака на бронированную грудную пластину. Лезвие со скрежетом скользнуло по металлу.

Голем поднял правую клешню, перехватил запястье наёмника и с хрустом вывернул.

Тот заорал, но Бернард не остановился. Он развернулся всем корпусом и впечатал человека в стену рядом со мной.

Наёмник сполз по стали и больше не двигался.

Бернард остался у самого проёма, развернув корпус к коридору. Вмятый бок скрежетал о косяк, одна клешня ещё подрагивала.

Илар добил своего противника коротким ударом рукояти револьвера и вытолкнул тело обратно в коридор.

Он стоял в дверном проёме и тяжело дышал. Рубашка на груди опять пропиталась.

Я осмотрела свою руку. Бинт размотался, пропитанная кровью ткань свисала петлёй с запястья.

Костяшки опухли так, что каждый палец казался чужим.

Я попробовала сжать кулак. Два пальца послушались, мизинец торчал в сторону, а безымянный отозвался такой болью, что я прикусила язык.

Я попробовала отвести мизинец в сторону. Он пошёл. Значит, не перелом, сустав.

Ключ валялся у стены, в луже чьей-то крови.

На ноге от мокрого чулка шло вверх тупое онемение. Левый сапог сидел нормально, правый я потеряла ещё в коллекторе — тот самый, у которого подошва отошла в первую неделю.

У проёма Бернард стоял не шевелясь. Из него что-то сыпалось: искры, стружка, мелочь.

Я подставила ладонь под то место, откуда сыпалось. Труха была тёплая. Левый плечевой узел, тот самый, который я чинила в первый день.

Мой шов не выдержал. Его собственный корпус выдержал.

Но окуляры горели.

Илар шагнул внутрь. После того как он вошёл, места стало меньше.

Он подошёл ближе, глянул сначала на мою руку, потом мне в лицо. Рука у него дёрнулась, будто хотел тронуть за плечо.

И в этот момент система сорвалась в защитный режим.

Лампы под потолком, до этого мерцавшие бледным светом, вспыхнули ровным густым жёлтым.

Пол под ногами нагрелся. Давление в трубах подскочило.

Питаться этому было неоткуда. Контур я выжгла сама, своими руками, и смотрела, как плывёт медь.

Бернард у входа коротко дёрнул головой.

С потолка рухнула стальная плита. Я успела увидеть, как она идёт вниз: между нами и проёмом, прямо перед вмятым корпусом голема.

— Бернард!

Плита с грохотом села в паз. Следом один за другим щёлкнули ригели.

Щелчков было восемь.

Восемь ригелей по периметру. Столько ставят на то, что должно держать взрыв изнутри.

Илар развернулся и дёрнул аварийный рычаг на панели у двери. Дёрнул раз, другой. Провёл ладонью по стыку, проверяя зазор.

Я подошла к самому рычагу. Он ходил свободно, на весь ход, и не встречал сопротивления.

Тяга за ним была оборвана. Рычаг тут стоял для вида: эту дверь снаружи не открывают вовсе.

Открывается она сама, когда падает давление, и никак иначе.

— Какого чёрта? — он повернулся ко мне. — Ты заблокировала контур?

— Я ничего не трогала! — я прижала здоровую руку к груди. Сказала слишком быстро, и сама это услышала. — Система сама ушла в защиту. Давление скакнуло.

— Охранные контуры не срабатывают от случайных скачков давления, Аделин.

Я и сама знала, что не срабатывают.

Я отмотала вечер назад и нашла момент, когда лампы вспыхнули. Наёмники к тому времени уже лезли внутрь, Бернард уже проломил перекрытие, и лампы на это молчали. Вспыхнули они, когда он подошёл ко мне на шаг.

Тётка вшила в Сердце лавки зависимость от пульса и статики, и эта дрянь сработала сама.

Илар отошёл от двери и начал осматривать укрытие.

Здесь было сухо. Где-то тянула старая вентиляция, и воздух почему-то пах лавандой.

Шагов пять на шесть, потолок в полтора роста. При работающей вентиляции воздуха хватит надолго, при сдохшей — часов на десять.

У стены торчала ржавая раковина. Я подалась к ней, но кран только скрипнул и воды не дал.

Рядом стоял столик, стеллаж с пыльными банками консервов и перевёрнутый деревянный ящик.

Банок было двадцать две, и на всех один и тот же год выпуска.

Она загрузила это сюда разом, за один раз, и больше не возвращалась.

И только потом мой взгляд сместился дальше.

У противоположной стены стояла кровать.

Я почему-то сначала посмотрела не на матрас, а на одеяло. Аккуратно сложенное, будто кто-то был уверен, что сюда ещё вернутся.

Одна железная армейская койка с тонким продавленным матрасом и серым шерстяным одеялом. Совершенно узкая. На одного человека.

Я подняла край одеяла. Под ним лежала подушка, а на наволочке темнело пятно от масла, старое, с отпечатком пальцев по краю.

Тётка спала здесь. Не пряталась, не пережидала — спала, и не раз.

Двадцать две банки тушёнки и одна койка. Тётка умела принимать гостей.

Пятнадцать метров под землёй. Пока давление не спадёт, дверь не откроется.

Слышно было только лампы и его дыхание.

Глава 32. Стальной мешок

Гул вентиляции. Ровный, с металлическим присвистом на каждом четвёртом такте.

Я стоял у плиты и слушал. Ладонь оставалась на металле, хотя толку в этом не было.

Дверь не отзывалась. Ни удара с той стороны, ни дрожи по стали.

— Заперли? — спросила Аделин от стены. — Или само захлопнулось?

— Сейчас посмотрим.

Плита села в паз по всему периметру, и зазора не было даже у порога. Такое без резака не вскроешь.

— Ну?

— Плотно.

Я обошёл камеру по периметру, ведя ладонью по стали на высоте плеча.

Швы шли ровно до угла у койки. Там лист был приварен внахлёст, а не встык, и сварка легла грубее.

Эту переборку ставили позже остальных, и ставили наспех.

В камере воняло пылью, перегретой изоляцией и оружейной смазкой. Воздух шёл сухой и тёплый, и к утру у нас обоих сядет горло.

Я прижал подошву к полу и подержал. Под ним шла мелкая дрожь.

Давление внизу держалось, система работала. Плиту она закрыла намеренно.

Охранка не срабатывает сама по себе. Я это знал.

И всё равно она сработала — от одного короткого треска в воздухе, когда я подошёл к ней вплотную.

Офелия что-то зашила в контур глубже, чем положено.

Я обернулся.

Аделин стояла у стены, прижимая к себе раненую руку. С бинта опять натекло.

Глаза у неё бродили по углу: раковина, ящик, койка. На дверь она не смотрела.

Я прошёл мимо неё к металлическому столику. На нём лежал мусор: пустая жестяная банка из-под солидола, кусок провода.

Я взял банку и повернул донцем к лампе. Маркировка была армейская, интендантская, с номером партии.

Такую смазку в лавки не продают. Её выдают на склад.

Смахнул остальное на пол и вытащил из кармана флягу.

— Садись, — бросил я, отвинчивая крышку.

Она вздрогнула, отрывая взгляд от койки.

Я проследил, куда она смотрела до этого. На одеяло, а не на матрас.

Она считала его так же, как я считал швы на переборке: кто-то тут был, и кто-то ушёл, рассчитывая вернуться.

— Я постою. Дверь… ты проверил рычаг? Может, там есть ручной сброс?

— Там монолит. Садись, Аделин, — сил на командирские интонации не осталось. — У тебя кровопотеря, адреналиновый откат и ноги трясутся так, что я отсюда слышу. Садись на ящик, пока не рухнула на этот рифлёный пол.

Она не стала спорить. Дошла до ящика на прямых ногах и села, держась за край.

Я посмотрел, как она садится. Опустилась она в два приёма, сначала на ладонь, потом уже весом.

Колени у неё не сгибались как надо.

— Давай руку.

Она молча протянула правую кисть. Я начал разматывать остатки бинта. Ткань присохла.

Под ней было месиво. Костяшки, которые я обрабатывал прошлой ночью, снова были сбиты, теперь уже с кусками ржавчины и кирпичной крошки.

Я плеснул спиртом из фляги прямо на раны. Она втянула воздух, пальцы дёрнулись, но я зафиксировал запястье.

— Терпи.

Чистых бинтов не было. Я рванул ворот своей рубашки и оторвал длинную полосу хлопка со спины.

Начал туго перебинтовывать ей кисть.

Пока мотал, я держал пальцы на запястье. Пульс шёл под сто двадцать и не падал, а кожа была горячей.

Жар у неё начался не от холода.

— Бернард, — вдруг сказала она. Голос был хриплым. — В бою. Ты видел?

Я завязал узел и обрезал лишнюю ткань ножом.

— Видел.

Я вспомнил Бернарда в коридоре. Сначала он принял удар на броню, потом перехватил руку и вжал человека в стену.

Я прокрутил это по времени. Между ударом и перехватом прошло меньше секунды.

Лавочный автоматон отрабатывает команду за три. Этот не отрабатывал, он решал.

— Он отшвырнул меня с линии атаки. — Аделин смотрела на свою перевязанную руку. — А потом встал у входа. Как будто знал, что надо держать проём, пока мы уйдём внутрь.

Я взвесил флягу в руке, прежде чем убрать. Осталось на треть, и это был весь наш спирт.

На её руку ушло больше, чем я рассчитывал.

Я привалился плечом к переборке рядом с ней.

— Это не неисправность, — медленно произнёс я. — 42108. Офелия завязала эту частоту не только на магистральные клапаны и Сердце. Она зашила её в голема. Бернард — не обычный охранник. Это автономный узел связи. Подвижный резонатор.

Аделин подняла голову.

— Подвижный, — повторила она. — То есть его можно унести.

Она посмотрела на дверь, за которой он остался.

— Саботажники… они захотят забрать не только лавку. Им нужен Берни.

— Им нужна ты, — поправил я. — Потому что без тебя этот голем — груда опасного металла. И они это знают. Фоглер пустит сюда тяжёлую технику, как только поймёт, что наёмники не вышли на связь.

Я отлепился от стены и прошёлся по камере.

Два шага туда, два обратно. Четыре шага в длину, три в ширину.

Я снова посмотрел в угол, потом на Аделин.

Её уже трясло крупно, так, что это было видно даже со стороны. Сырой сюртук от сквозняка не спасал.

— Ложись, — я кивнул на кровать.

Она посмотрела на узкий матрас, потом на меня.

— А ты?

— Я подежурю.

Она издала короткий злой смешок.

— Илар, не неси чушь. Дверь заблокирована контуром. Там три пальца литой стали. Если кто-то начнёт резать её плазмой, мы услышим это за час. Тебе нужно лечь. Ты еле на ногах стоишь. У тебя…

Она осеклась и посмотрела на мою грудь, где под тканью чернел ожог.

— Я постою, Аделин. Спи.

Она упрямо сжала челюсти и встала с ящика.

— Значит, будем стоять вместе, — отрезала она, приваливаясь плечом к стене. — Пока кто-нибудь из нас не свалится в обморок от истощения. А потом второй будет тащить его на матрас. Очень тактично.

Я посмотрел на неё. На упрямую складку между бровей. На побелевшие от холода губы.

— Койка узкая, Аделин.

— Поместимся.

Сказала спокойно, как про дело.

Я отстегнул портупею с кобурой и положил её на столик рукоятью к койке, чтобы дотянуться не глядя.

Откинул барабан. Три, и в кармане пусто.

Стянул сапоги и поставил их носками к двери. Снял куртку, оставшись в разорванной рубашке.

Я лёг первым, сразу вжавшись к стене. Сетка подо мной просела, металл за спиной оказался ледяным.

Аделин стащила мокрый сюртук, бросила его на ящик и легла рядом. Койка подалась, сдвинув нас ближе, чем было удобно.

Сетка была шириной в две ладони с небольшим, и лежать можно было только боком, лицом друг к другу или спиной к спине.

Жёлтый свет защищённых ламп бил по глазам, но выключателя в этой дыре не было предусмотрено.

— Холодно, — пробормотала она. Зубы у неё мелко стучали.

Одеяло было одно, старое и колючее. Я перетянул его на неё почти целиком.

— Дыши ровнее, — сказал я в потолок. — Воздуха тут немного.

Она не ответила. Свернулась на бок, подтягивая колени. Ко мне.

Её ледяные ступни задели мою ногу. Я стиснул зубы.

— Илар, — шёпот.

— Что.

— Я понимаю, что если Фоглер притащит плазморезы, мы отсюда не выйдем.

— Выйдем, — я смотрел в потолок. — Дверь завязана на Сердце. Давление упадёт, замки откроются.

— Врёшь, — она уткнулась лбом мне в плечо. — Автономный контур держит давление неделями.

Я ничего не ответил.

Её колотило под тонким одеялом. Я поднял здоровую правую руку и прижал её к себе, чтобы унять эту дрожь.

Она выдохнула и сразу стала тяжелее. Левая рука соскользнула мне на грудь и замерла прямо на глифе.

Я ждал, что сейчас ударит статика.

За двадцать лет он бил от любого чужого прикосновения. От хирурга, от оружейника, от фельдшера в госпитале.

Я досчитал до десяти. Потом до тридцати.

Ничего. Глиф отозвался ровным спокойным теплом, без обычного жжения.

Я втянул воздух. Оружейная смазка, сталь. И земляничное мыло.

Она не убирала руку. Потом сдвинула её на палец и положила обратно, на то же место.

Проверяла. Я лежал и не мешал ей проверять.

— Не бьёт, — сказала она в темноту.

— Не бьёт.

— У стандартного импланта заземление идёт через кость. Он бьёт в любую чужую руку. Всегда.

Я молчал. Она не повторила и не отвернулась, и я слышал, что дышит она по-прежнему ровно.

— Ладно, — сказала она наконец. — Спи.

Дыхание у неё выровнялось не сразу, но выровнялось.

Я смотрел в потолок. За стеной что-то скреблось.

Я послушал это скребущее. Оно шло с одинаковыми паузами и не приближалось.

Крыса, не резак.

Глава 33. Мертвый контур

Я проснулась от того, что мне в рёбра впилась какая-то железяка.

Попыталась отодвинуться, но упёрлась лбом во что-то горячее. Илар дышал с хрипом, во сне намертво стиснув моё плечо.

Я лежала, уткнувшись щекой ему в грудь. Ткань рубашки разошлась.

Имперский глиф на его коже выглядел как грубый стянутый шрам.

Я посмотрела на него вблизи, при жёлтой лампе. Линии шли не поверх кожи, они шли под ней, и кожа над ними была тоньше.

Вынуть это можно было только вместе с кожей.

Я сложила всё, что у меня было. Круглая печать на удостоверении, зелёный сканер на секции «Альфа», глиф, который не бьёт.

Он выше Магистрата, и намного.

Спросить нельзя. Не потому, что он не ответит, а потому, что ответ сделает нас обоих обязанными, и обязанные не работают вместе так, как работали мы последние две недели.

Под щекой у меня билось его сердце, ровно и медленно.

Шестьдесят восемь. Вчера было сто двадцать.

Жар спал за ночь.

Рука на моём плече была тяжёлой и горячей.

Я осторожно подышала на онемевшие пальцы левой руки и попыталась высвободить плечо. Мышцы затекли намертво.

Дышать было нечем.

Сначала я списала это на тесноту, но стоило приподнять голову, как лёгкие словно залило киселем. Воздух в камере стоял густой, с едким металлическим привкусом, который оседал прямо на языке.

Я прислушалась. Вентиляция сдохла. Когда именно — ночью или под утро, — я не знала, но ровного свиста больше не было.

Правая рука пульсировала. Бинт, который Илар порвал из своей рубашки, потемнел и стал жёстким.

Я попробовала приподняться, и на узкой койке заскрипела сетка.

Илар открыл глаза сразу, будто и не спал толком. Разжал руку, отпуская меня, и сел, проводя ладонью по лицу.

— Вентиляция, — хрипло сказал он.

— Сдохла, — я спустила ноги на холодный рифлёный пол.

Правого сапога не было, я осталась в одном чулке, и по ногам сразу потянуло холодом.

Второй держался на мне из чистого упрямства. Единственное, что у нас с ним осталось общего.

— Если Фоглер перекрыл магистральные задвижки в нашем секторе, то давления не хватит даже на то, чтобы крутить лопасти.

Илар молча потянулся за сапогами. Натягивал их, морщась, когда рубашка цепляла ожог.

Я сидела на койке и рассматривала бункер при мёртвом свете.

Конденсат на переборках потемнел и стал рыжим. Где-то в стене тикал клапан, считая капли.

Между каплями шло одиннадцать секунд, потом девять, потом снова одиннадцать.

Капало неровно. Из трубы под напором капает чаще и тяжелее. Это досыхало пустое.

Банка из-под смазки, которую я вчера заметила в углу, за ночь откатилась к двери. Я стянула с ящика свой грязный сюртук и накинула на плечи.

На вдохе грудную клетку стягивало, воздух приходилось проталкивать силой.

Я подошла к плите и подержала на ней ладонь. Сталь не согревалась вовсе: она уходила в грунт и тянула тепло себе.

— Нам нужно сбросить давление в дверном контуре, — я почесала нос левым запястьем. — Иначе мы тут задохнёмся к обеду.

— Я проверил рычаг ещё вчера. — Илар встал, застёгивая портупею. — Заблокировано.

— Ты проверил рычаг, — сказала я. — Отдельно от двери, к которой он не подключён уже лет тридцать.

— Он ходил.

— Он и будет ходить. Рычаг — это электромеханика, а она мертва. Плиту держит пневматика, за счёт остаточного эфира в локальной петле.

Я отвернулась от двери.

В углу стояла ржавая чугунная раковина, только вместо крана промышленный вентиль, и медная труба от него уходила в стену.

Я проследила, куда именно. В ту стену, где дверной механизм, и на той же высоте.

Труба была толщиной в два пальца, а для слива хватило бы одного.

Илар подошёл так тихо, что я заметила его только по теплу за спиной. Остановился рядом и тоже уставился на трубу.

— Сброс конденсата, — глухо сказал он.

— Локальная петля, — кивнула я. — Она завязана на один контур с дверью.

Я взялась за вентиль и сначала попробовала его качнуть. Он не качнулся ни на волос.

Значит, прикипел штоком, и рвать его бесполезно: сорву грани.

И всё это время в голове шло одно и то же: если Фоглер поднимет генераторы раньше, чем мы отсюда выйдем, Берни услышит его несущую и встанет на неё. Не потому, что предаст. Потому, что он приёмник, а другого сигнала в городе нет.

Наверху, далеко, через трубу пришёл звук. Низкий, ровный, на одной ноте — и оборвался.

Я замерла с рукой на вентиле и считала. Через сорок секунд он пришёл снова и снова оборвался, и в третий раз тоже.

Генератор брали на запуск и глушили, не дождавшись оборотов. Три раза подряд, а в четвёртый он не заведётся вовсе.

Фоглер уже пробовал. И будет пробовать, пока не получится.

Я всё равно дёрнула. Ни с места.

Прикипело намертво, медь покрылась толстым слоем зелёной патины. Я попробовала ещё раз, упёршись коленом в край раковины, но пальцы соскользнули, содрав кожу.

— Проклятье, — я сплюнула на пол. — Мой ключ остался там, в коридоре.

Илар отодвинул меня плечом, вытащил револьвер и, взяв его за ствол, с размаху ударил рукоятью по медному соединению. Грохот в тесном бункере ударил по ушам так, что я присела.

Он ударил ещё раз. И ещё.

Бил он по гайке под вентилем, по самой грани.

Патина с неё сойдёт, а резьба уцелеет. Его этому кто-то учил.

С хрустом отвалился кусок зелени. Медная резьба скрипнула.

Илар убрал револьвер, обхватил вентиль обеими руками и рванул на себя.

Внутри трубы туго щёлкнуло. И сразу из крана с шипением хлестнул сизый пар.

Он ударил мне в лицо, влажный и горячий.

Я отшатнулась и зашла к струе сбоку. Она шла сизой, и не расходилась конусом.

Вода так не идёт. Это эфирный конденсат, и в нём хватит серы, чтобы за минуту выжечь горло.

Я зажала рот плечом.

Я закашлялась, отворачиваясь, а Илар держал вентиль обеими руками, не давая ему сорваться обратно.

У двери глухо отдало. Давление в петле просело.

Я прижалась к плите лбом. Дрожь из неё ушла, а сталь пошла теплее на ощупь.

Петля стравилась, и стравилась вся.

Мы оба замерли, глядя на стальной монолит.

Внутри стены лязгнуло, и ригели с натужным скрипом пошли назад.

Пять. Вчера при закрытии их щёлкнуло восемь.

Три не отработали, и открыться полностью дверь не могла.

Плита дрогнула и поднялась вверх на несколько дюймов, открыв узкую щель. Автоматика так и не ожила.

— Давай. — Илар бросился к двери, подсовывая пальцы под нижнюю кромку.

Я подбежала следом и втиснула здоровую руку в щель рядом с его руками.

— На три, — выдохнул он, упираясь плечом в сталь. — Раз. Два. Три.

Мы рванули вверх. Спина хрустнула, в глазах потемнело от натуги.

Плита поддалась с резким скрипом. Мы подняли её ровно настолько, чтобы можно было пролезть на четвереньках, и Илар сунул под край перевёрнутый ящик, фиксируя дверь. Ящик затрещал, но выдержал.

Из коридора потянуло сыростью и запахом пролитой крови.

Я вылезла первой, ободрала колени о кирпич.

Воздух после бункера показался ледяным, горло обожгло, я закашлялась. Замерла на четвереньках и стала слушать.

Чулок промок заново в первой же луже.

Воздух в тоннеле был сырой, холодный и отдавал кислым.

Я втянула носом глубже. Кислое шло снизу, по уклону, а сверху тянуло только сыростью.

Конденсат стравливают где-то ниже, через аварийные клапаны, и там ещё есть давление.

Я прижала правую руку к груди и попыталась унять дыхание. Не получалось.

Каждый вдох отдавался в рёбрах тупым нытьём: когда мы поднимали плиту, я потянула что-то между лопатками.

Сверху не доносилось ни звука. Ни голосов, ни стрельбы.

Лавка была где-то над нами, может, два этажа, может, три. Я не знала, стоит ли она ещё.

В тоннеле было тихо. Только далеко внизу капала вода.

Тоннель тонул во мраке. Слабый пыльный свет пробивался прямоугольником только из нашей камеры за спиной.

На решётке у входа всё так же лежал мёртвый наёмник с пробитым горлом.

Я нагнулась к луже под ним. Она подсохла по краю коркой и не растекалась дальше.

Часов восемь, не меньше. Мы проспали дольше, чем я думала.

Второго не было. Бернарда в тоннеле тоже не было.

Я выпрямилась, смахивая с юбки бетонную крошку, и только тогда заметила на камне борозды. Глубокие, свежие, две параллельные, на ширину его гусеничной опоры.

Я прошла вдоль них три шага, примеряясь к глубине. У выхода из камеры борозда была мельче, дальше глубже.

Волоком тащат ровно. Эта углублялась, будто тот, кто её оставлял, с каждым шагом наваливался на опору сильнее.

Он шёл сам. И ему становилось тяжелее.

Илар вылез следом, сразу вскидывая револьвер.

— Они ушли вниз, — сказал он, глядя на борозды.

— К Магистрату.

Я присела и потрогала край борозды пальцем. Крошка на дне была сухая.

Ушёл он не только что. Часа два назад, а может, и больше.

Впереди был жёлоб, вниз, к Магистрату. Ключа нет, оружия нет, рука ноет.

— Идём, — сказала я и шагнула в темноту, стараясь не наступить на мёртвого наёмника.

Глава 34. Код авторизации

В жёлобе было сыро и темно. Под ногами хлюпало, от стен несло стоялой водой и холодной ржавчиной.

Вода натекла в сапоги на первых же шагах, и дальше я шёл на мокрой стельке. Аделин я держал по звуку: один сапог у неё чавкал в лужах, второй шаг был глухой, чулком по кирпичу, и на каждый пятый она сбивалась и ставила ногу дважды.

— Стой.

Она не остановилась.

— Аделин.

— Идём, — сказала она в стену. — Встану — потом не пойду.

Правая нога у неё держала, левая начала подворачиваться, а дышать она старалась тихо и на каждом выступе срывалась на короткий свист.

Правая рука почти не работала. Я зафиксировал её как мог, но без шины и обезболивающих это была пытка на каждом шагу.

Я поравнялся с ней и на секунду придержал за запястье. Пальцы были холодные до второй фаланги, а выше горячие, и отёк пошёл вверх, к локтю.

Без врача она эту кисть потеряет.

Впереди в темноте сорвался кирпич и ушёл в воду. Мы оба встали.

Досчитали до двадцати. Больше ничего не упало, и мы пошли дальше.

Она шла вслепую, прижимаясь плечом к стене, дважды споткнулась и оба раза промолчала. На очередном провале в кирпиче Аделин оступилась, и её повело в сторону.

Я шагнул вперёд, поймав её за талию. Она дёрнулась, зло зашипела от боли в растревоженной руке, выпрямилась сама, оттолкнула меня и пошла дальше.

Я тронул карман кителя. Пусто: запасные ушли в барабан ещё в доках.

Три в барабане, и все три свои, армейские, без осечек.

На шестерых бойцов в броне этого не хватит даже на то, чтобы заставить их лечь.

Под подошвами то и дело хрустели куски сбитого кирпича. Я нащупал сапогом глубокую рваную борозду и прошёл вдоль неё десяток шагов.

Борозда шла одна, не парой. Значит, левую опору он уже не ставил на грунт вовсе.

Бернард волочил ногу.

Ожог на груди дёргало. Рубашка прилипла к сукровице, при каждом движении ткань отдиралась от раны.

— Осторожно, — хрипло бросил я в темноту. — Порог.

Она споткнулась, я успел перехватить её за локоть.

— Нормально, — выдохнула она, выдёргивая руку. — Я иду.

Кирпич под пальцами сменился гладким полимером. Я знал этот стык. Технический периметр Магистрата.

Я остановился, вжавшись в стену. Здесь пахло маслом и изоляцией, и в стенах что-то гудело.

Я прижался к стене спиной: гул шёл ровный, без провалов, а значит, у Магистрата свои генераторы и они работают.

Единственное место в городе, где ещё есть ток.

Двенадцать лет назад, когда меня перебросили в Ривенхольд, я три месяца лазил по этим коридорам, учил схему и считал шаги от узла к узлу. Тогда злился.

— Долго ещё? — выдохнула она мне в спину.

— Триста шагов, два поворота направо и спуск.

— Ты это помнишь?

— Я тут три месяца ходил. Молчи и дыши.

Счёт сошёлся на двести девяноста восьмом, и за двенадцать лет тут ничего не переложили.

Дальше под ногами стало суше, а впереди показалась тусклая зелень аварийных ламп.

Тоннель раздался в стороны и вывел нас в бетонный коллектор.

Под потолком шли толстые кабели, а у гермоворот в конце прохода Бернард пытался что-то сделать со створками.

Его левого плеча не существовало. Обшивка сорвана, торчат перебитые провода, из порванных трубок капает смазка на бетон.

Он упирался уцелевшей правой клешнёй в стык ворот и со скрежетом пытался их раздвинуть. Металл гнулся, но замки держали.

Аделин сорвалась с места.

— Берни!

Голем замер и с лязгом повернул голову. Окуляры мигали тусклым, сбившимся оранжевым светом.

— Хозяйка, — выдал воксодер. Голос дребезжал. — Препятствие. Доступ к центральному узлу: одна попытка. Базовые функции повреждены.

Аделин подошла к нему вплотную и прижалась лбом к грязной исцарапанной грудной пластине.

— Ты молодец. Слышишь? Ты всё сделал правильно.

Бернард ответил не сразу. Внутри корпуса что-то с перебоями провернулось, и тусклые окуляры на миг перестали дёргаться вразнобой.

Я остановился в трёх шагах и провёл стволом револьвера по углам коллектора.

Потом посмотрел на лужу смазки под ним. Она натекла в две ладони и уже подсохла по краю.

Он стоял тут не меньше часа. И всё это время давил на створки.

Я подошёл к гермоворотам. Панель справа вырвали с мясом: пластик разбит, провода наружу, металл вокруг обуглен.

Я опустил взгляд на пол и присел.

Панель вскрывали со знанием дела: зарядом сняли только верх, до проводки.

На бетоне лежали гильзы, кучно, с одной стороны. Кто-то прикрывал.

Я поднял кусок оплавленной латуни от детонатора, потом одну гильзу. Девятимиллиметровая.

Гильз было одиннадцать, и все одной партии, с одинаковой накаткой на донце.

Стрелял один человек из одного ствола. Прикрывал, значит, тоже один.

— Илар? — Аделин проследила за моим взглядом.

— Здесь были люди, — я понюхал гильзу. Порох вонял кислятиной. — Часа полтора назад. Пытались вскрыть ворота.

— Наёмники Фоглера? Те, из тоннеля?

— Фоглер бы открыл ключом, — я бросил гильзу на бетон. — Кто-то ещё лезет к резонатору, пока сеть лежит.

— Саботажники, — сказала она.

Я посмотрел на изуродованную панель.

Заряд они поставили аккуратно, а вскрыть не смогли. Значит, схемы у них не было, и шли они наугад.

— Сможешь замкнуть напрямую?

Она подошла ближе, глядя на торчащие провода. Правая рука мелко подрагивала.

Она перебрала жилы левой, разводя их по одной, и остановилась на третьей снизу.

Потом тронула её тыльной стороной пальца и тут же отдёрнула.

— Фаза целая, — сказала она. — Бьёт.

Она проверила остальные тем же способом, все семь.

— Целых три из семи. Управляющую перебило зарядом, силовые уцелели.

Она выпрямилась и повернула к себе правую кисть.

— Тут нужно две руки, кусачки и фазовый тестер. У меня нет ни одного из трёх.

Бернард вдруг загудел. Гул шёл ровный, как у контура, который наконец нашёл, куда встать.

Где-то внутри корпуса взвыла убитая гидравлика. Он мягко, но твёрдо отстранил Аделин и шагнул к панели.

Он поднял изувеченный левый манипулятор, из которого торчали голые провода, и вогнал его прямо в месиво разбитого щитка.

Посыпались искры. Бернарда дёрнуло, по меди пробежали синие разряды.

— Ты что творишь?! — Аделин рванулась к нему, но я перехватил её поперёк живота.

— Протокол автономного доступа, — голос голема стал пустым. — Код авторизации: четыре, два, один, ноль, восемь.

Внутри бетонной стены грохнуло. Завизжала стравливаемая пневматика.

Толстые стальные лепестки гермоворот дрогнули и с протяжным скрипом начали расползаться в стороны.

Из щели ударил резкий густой запах чистого эфира. В ушах повело от перепада давления.

Я сглотнул. Заложило только правое ухо, и заложило сразу.

Перепад был большой. Внутри держали давление выше, чем снаружи, и держали намеренно.

Я отпустил Аделин и поднял револьвер.

Бернард остался у ворот. Я тронул его корпус тыльной стороной ладони, проходя мимо.

Медь была холодная. Ни вибрации, ни тепла от привода.

Он отдал в эту панель всё, что у него оставалось. Левый манипулятор торчал из разбитого щитка. Окуляры погасли: он ушёл в аварийный режим.

И успел. Поле в сеть ещё не вернулось, и последнюю свою команду он принял не от Фоглера.

За воротами пол сразу уходил в пустоту. Мы стояли на краю узкого технического мостика.

Решётка под сапогами едва заметно дрожала: вся эта махина внизу жила своей размеренной работой. Я повёл стволом вправо, потом влево, выискивая укрытие, и почти сразу понял, что укрываться здесь негде.

Перила по пояс. Открытый мост.

До противоположного края было шагов сорок, и всё на виду.

Три патрона на такой дистанции — почти ни о чём.

Ниже ярус за ярусом уходил Резонатор: трубы, решётки, вращающиеся кольца. Гул шёл через металл так, что отзывался в зубах.

На мостике, метрах в ста от нас, кто-то перебегал от одной трубы к другой. Двое в серых плащах. Один из них тащил холщовый мешок.

Они шли не вслепую: один держал сектор, второй перебегал.

Я взвесил мешок на руке. Он тянул плечо вниз и при перебежке шёл всем весом.

Столько весит взрывчатка.

Я вскинул револьвер, ловя ближнего в мушку. Выстрелить не успел: сверху ударил белый луч охранного прожектора.

Резкая автоматная очередь ударила по железным перилам прямо перед нами.

Глава 35. Императорский ястреб

Искры брызнули в лицо. Меня швырнуло на решётку мостика так, что я прикусила язык, и во рту сразу стало солоно и горячо.

Крупный калибр начал крошить стальные прутья перил у нас над головами.

Илар рухнул сверху так, что у меня из груди выбило воздух. Ладонь вжала мне затылок в решётку.

Очередь шла по перилам ударами: шесть, пауза, шесть, пауза. Перила отдавали в ладонь.

Работали короткими, с одной точки, и не переносили огонь.

Потом луч прожектора ушёл в сторону, и огонь тоже.

Я дёрнула голову.

Один из серых уже перелезал через перила, когда очередь достала его на полудвижении. Он пропал во тьме сразу, а мешок остался наверху.

Ткань лопнула, по решётке запрыгали серые брикеты с проводами.

Брикеты были фабричные, в промасленной бумаге, с одинаковой маркировкой.

Партия одна, обёртка одна, и взяли их разом. Столько со склада в карманах не выносят.

Второго швырнуло в трубу, он даже не вскрикнул.

Я посмотрела, куда он сполз. По латуни за ним осталась полоса, широкая и низкая, у самого пола.

Били не по нему. Били по трубе, а его достало рикошетом от кожуха.

Сверху не видели, кто где, и работали по площади.

Всё стихло. В ушах стоял звон.

Правая рука пульсировала. Я попыталась сжать пальцы: два послушались, остальные отозвались глухой вязкой болью.

Луч прожектора снова ударил по нашему участку мостика.

— Лицом в пол. Оружие в сторону. Вы в зоне поражения имперского стандарта.

Голос доносился сверху и сбоку. Усиленный воксодером, ровный.

Фоглер бы сейчас орал. Эти работали строго по уставу.

Илар выдохнул мне в ухо и медленно убрал руку с моего затылка. Перекатился на бок, не поднимаясь.

Я скосила глаза.

С двух сторон мостика, отрезая нам пути к отступлению, приближались фигуры. Форма была незнакомая.

Чёрная броня. Глухие шлемы. Узкие серебряные визоры.

Я сначала даже не поняла, кто это, а потом дошло — столичная гвардия. Та, которую не присылают разговаривать.

Шестеро, и шли они парами, с интервалом в четыре шага.

Караул ходит иначе. Это группа зачистки.

Красные точки бегали по решётке, по моему рукаву, по груди Илара.

— Выполнять, — сказал голос через воксодер. — Любое движение будет расценено как агрессия.

Я лежала на боку, вцепившись левой рукой в решётку.

Он сидел на одном колене и смотрел на меня. Под прожектором лицо у него стало бледным.

Он посмотрел на меня.

Я видела, как он это делает: сначала глянул на перила, потом на расстояние до ближней пары, потом на мою руку.

Считал. И то, что получилось, ему не понравилось, потому что плечи у него опустились.

Илар медленно, демонстративно поднял правую руку с зажатым в ней револьвером.

— Оружие на пол! — рявкнул воксодер. Красные точки сошлись на его лбу и груди.

Илар разжал пальцы. Револьвер звякнул о решётку и сорвался вниз между прутьями.

Я слушала, сколько он падает. Три счёта, и звука удара не было вовсе.

Затем он поднялся в полный рост. Прямо под прицелы.

— Илар… — выдохнула я, пытаясь дотянуться до его штанины левой рукой. — Не смей.

Он стоял прямо, расправив плечи, и на меня не смотрел.

— Идентифицировать цели, — скомандовал офицер в чёрной броне, остановившись в десяти шагах.

Два бойца вскинули приборы с синими сканирующими лучами.

Один из лучей ударил Илару в лицо.

— Илар Дюпре. Бывший Старший Смотритель четвёртого сектора. Статус: изменник Империи. Код уничтожения подтверждён, — монотонно отчитался солдат.

— Цель номер два, — офицер перевёл визор на меня. — Аделин Вандерхольт. Статус: саботаж магистрали. Код уничтожения подтверждён.

— Привести приговор в исполнение, — спокойно сказал офицер.

Солдаты вскинули деструкторы. Гудение накапливаемого эфира ударило по ушам.

— Отставить.

Илар сказал это тихо.

Офицер даже не дрогнул.

— Ваш статус аннулирован, Дюпре. Вы больше не отдаёте здесь приказы. Огонь.

Илар не дёрнулся.

Он поднял левую руку, а не правую, и поднял её медленно, на виду, ладонью вперёд. Так показывают, что в руке пусто, прежде чем сделать то, чего от тебя не ждут.

Он ухватился за разорванную рубашку на груди и рванул ткань в сторону.

— Я сказал — отставить.

Воздух вокруг него будто стянуло. У меня заложило уши.

Серебро на его груди вспыхнуло так ярко, что я зажмурилась. Когда открыла глаза, глиф уже висел перед ним в воздухе: белый, режущий, с коронованным двуглавым ястребом.

От света резало глаза, а решётка подо мной успела нагреться: железо взяло тепло прямо из воздуха.

В горле стало кисло, как от медной монеты под языком.

Деструкторы у гвардейцев одновременно захлебнулись. Писк. Прицелы погасли.

Никто из них не дёрнулся, и это было самым страшным.

Я смотрела, что они делают руками. Один коротко дёрнул ствол вверх, проверяя, не заклинило ли механизм, и тут же застыл.

Оружие им отключили снаружи, не они опустили его сами.

Офицер замер. На визоре мигнули цвета: броня перепроверяла увиденное.

Я лежала на решётке и смотрела на этот свет.

«Боевая метка. Стандартный имплант». Я вспомнила, как он это сказал. И как я тогда решила не копать глубже.

Офицер подошёл ближе. Сначала уставился на глиф, потом поднял глаза на Илара.

Потом с глухим щелчком ударил себя кулаком в грудь и опустился на одно колено. Следом за ним опустились четверо.

Пятый остался стоять.

Он не поднял деструктор и не опустил. Просто стоял, и визор у него ходил с офицера на Илара и обратно.

Три счёта, четыре. У него был приказ с кодом уничтожения, подтверждённый из Столицы, и этот приказ никто не отменял вслух.

Офицер повернул к нему голову и ничего не сказал.

На пятом счёте пятый опустился тоже, но встал не на колено, а на оба, и это было не то же самое.

— Код подтверждён, — голос офицера потерял металлический лязг, воксодер отключился. — Мы не знали, что вы в секторе. Прошу простить, Ваше Императорское Высочество.

У меня сперва даже не получилось вдохнуть. Воздух вроде был, но грудная клетка не разжималась.

Где-то рядом всё так же гудел Резонатор, мигали прожектора, скрипела броня.

Решётка подо мной остыла, и холод от неё пошёл в бедро и дальше, в поясницу. Я поняла, что лежу тут уже долго.

Я смотрела на коленопреклонённых солдат, на чёрные шлемы, на опущенные деструкторы. Ещё ночью этот человек лежал рядом в тесной железной койке и молча натягивал на меня колючее одеяло.

Ваше Императорское Высочество.

В голове стало пусто. Всё это время я держала его за инспектора, за человека из Канцелярии, которого можно ненавидеть и всё равно понимать, по каким правилам он играет.

И этот человек вчера перевязывал мне руки.

Я смотрела на него снизу вверх и пыталась собрать обратно хоть что-то из того Илара, которого знала последние дни.

Не выходило. Даже имя теперь сидело на нём как чужое.

Серебро на груди погасло, снова став обычными шрамами.

Я отвела марлю и осмотрела кожу вокруг. Ожог, который я обрабатывала два дня, был на месте, багровый, с сукровицей по краю.

Глиф не тронул его. Работало одно, болело другое, и обе вещи жили на одном человеке.

Он стоял перед гвардией ровно, спокойно.

— Поднимите своих людей, капитан, — голос Илара звучал ровно. — И обеспечьте периметр. В секторе могут быть ещё саботажники.

Офицер поднялся, жестом приказывая солдатам встать.

— Будет исполнено, Ваше Высочество. Что делать с задержанной? — он кивнул в мою сторону.

Я не шевелилась. Правая рука пульсировала.

Я попробовала пошевелить пальцами, пока меня ещё не подняли. Большой пошёл. Указательный пошёл наполовину.

Остальные три не ответили вовсе, и я не почувствовала даже, где они лежат.

Я ждала.

Илар перевёл взгляд на меня.

На мне его взгляд не задержался. Скользнул и пошёл дальше.

— Гражданская Вандерхольт арестована по моему приказу, — отчеканил он. — Забрать её в изолятор Канцелярии. Установить высший уровень охраны.

Офицер кивнул. Двое гвардейцев шагнули ко мне, грубо схватив за плечи и вздёрнув на ноги.

Я не сопротивлялась. Ноги едва держали.

Бинт на правой руке зацепился за чью-то кирасу, я зашипела от боли, но солдаты даже не замедлили шаг. Меня потащили по мостику мимо тел, мимо латунных труб, мимо синего гула внизу.

Я всё-таки обернулась.

Илар стоял там же и застёгивал рубашку. Застёгивал он её снизу вверх, пуговицу за пуговицей, и не пропустил ни одной.

На меня он не смотрел.

Глава 36. Смена регистра

Лязг гермоворот ещё ходил по трубам. Я заставил себя не оборачиваться.

Стоило дёрнуться в сторону закрывшихся створок, и любой под шлемом понял бы, куда именно у меня смотрит голова.

Сканер уже считал глиф. На этом всё кончилось.

Смотритель четвёртого сектора остался там же, за этими воротами. Аделин тоже.

Если кто-то сейчас заметит, что мне не всё равно, её превратят в средство разговора со мной. В Империи для этого умеют подбирать правильные инструменты.

Изолятор Канцелярии выдержит. Третий подземный уровень. Туда без прямой печати не пролезет ни Фоглер, ни местная Инквизиция.

Она будет мёрзнуть, злиться на меня и, скорее всего, проклинать без передышки. Ничего. Пока человек злится, он ещё не сломался.

Любой нормальный человек на этом месте обернулся бы. Я не позволил себе даже этого.

Только челюсть свело так, что хрустнули зубы.

За спиной уже всё перестраивалось.

Я слушал не шаги, а паузы между ними. Раньше они шли вплотную, теперь держали два шага дистанции и не сокращали.

Эту дистанцию держат за тем, кого нельзя задеть лишним движением.

Я проверил ещё раз, сменив темп: пошёл медленнее на три шага. Дистанция осталась прежней.

Они держали её сознательно.

Тело вспомнило это быстрее головы: плечи ровно, шаг не ломать, назад не смотреть. Глиф под рубашкой остывал, но боль не уходила, только становилась тупее.

Я застегнул оставшиеся пуговицы, пряча грудь. Пуговиц осталось четыре из семи.

На рукаве проступила кровь. Я проследил пятно вверх по ткани: оно шло от плеча и книзу расширялось.

Ожог у меня на предплечье, ниже. Течёт откуда-то выше него.

Распороло о решётку, когда я валил её на мостик, и я этого не заметил.

Мать застёгивала мне китель точно так же, снизу вверх, медленно, проверяя каждую петлю.

Мне было четырнадцать, и я ненавидел эти пуговицы. Латунные, тяжёлые, с гербом корпуса.

Она говорила: «Держи спину, иначе они решат, что тебе больно».

Тогда мне не было больно.

Я дошёл до последней пуговицы и не смог её продеть левой рукой: петля была тугая, а правая уже не поднималась до груди.

Оставил расстёгнутой. Под кителем никто не увидит.

Офицер всё ещё стоял на одном колене.

— Встать, капитан.

Он поднялся сразу. Чётко.

— Кто отдал приказ на ликвидацию? — мой голос прозвучал ровно.

— Канцелярия Магистрата, Ваше Высочество. За подписью Регистратора Фоглера. Капитан Рэй, вторая рота столичной гвардии. — Он стоял по стойке смирно, глядя мне точно в подбородок. — Приказ был подтверждён по спецсвязи из Столицы. Код угрозы — красный. Диверсия на главном узле.

Я коротко кивнул.

Подтверждение из Столицы по спецсвязи идёт восемь часов. Значит, запрос ушёл ещё до того, как мы вылезли из банка.

Фоглер состряпал идеальную бумагу, а Столица с радостью её подмахнула.

Я прошёл мимо гвардейцев к мёртвым телам в серых плащах.

Пахло горячо и сладко, как на бойне под конец смены. К этому запаху не привыкают, к нему просто перестают поворачивать голову.

Остановился над тем, которого разорвало в прыжке.

Мешок с промышленной взрывчаткой валялся рядом. Из порванной ткани торчали серые брикеты с вживлёнными детонаторами.

— Капитан. Осмотрите тела.

Двое солдат шагнули вперёд. Один перевернул убитого на спину.

— Снимите с него плащ. Распорите рукав на левой руке.

Солдат выхватил нож и разрезал дешёвое сукно, а затем плотную ткань рубашки под ним.

На левом предплечье, под локтевым сгибом, виднелся глубокий ровный шрам. Свежий. Под кожей проступал прямоугольный контур.

— Вскрывайте, — приказал я.

Нож вошёл в шрам легко. Солдат раздвинул края разреза и достал чип, маленький и скользкий от крови.

Я посмотрел на сам разрез. Края разошлись ровно, без натяжения, а под кожей не было ни грануляции, ни спайки.

Чип вживили недавно. Не больше двух недель назад.

— Подкожный идентификатор, Ваше Высочество. Армейский стандарт. Маркировка снята.

Капитан за моей спиной шумно втянул воздух и ничего не сказал.

Я взял чип и повернул к свету. Спил на торце был свежий, с заусенцем, и шёл наискось.

Спиливали второпях, уже здесь.

— Второго, — сказал я.

Солдаты перевернули второго. Плащ на нём был серый и дешёвый, из такого в порту половина грузчиков ходит.

Но обувь выдавала сразу: армейская, с усиленным рантом.

Я присел и посмотрел на подошву. Стёрта ровно, по всей площади, без скоса на внешний край.

Такая стёртость выходит у того, кто ходит строем.

И кобура под плащом сидела слишком низко, не по-граждански.

— Не местные, — сказал я. — И не шахтёры с самодельной взрывчаткой. Особый отдел Генштаба. Мы их звали «Тенями».

Я перебрал по порядку, что у меня на них было.

Белый столичный сургуч на калибровочном щупе в Казначействе — она его тогда растёрла и сказала, что такой видела на поверках из Столицы.

Складская краска поверх маркировки на узле Часов: серо-зелёная, с керосином, какой красят ящики, чтобы номер не читался.

Отпечаток усиленного ранта на бетоне в Архиве, там, где стоял Инквизитор, — армейский сапог под инквизиторской бронёй.

Три следа за девять дней, и все три я отложил.

Капитан ничего не ответил. Только чуть повернул голову к телам.

В южных протекторатах я такое уже видел. Дешёвый плащ поверх армейской сборки. Номера сняты. Столица.

Брикетов в порванном мешке было девять, и все одного размера.

Девять зарядов на один узел не ставят. Девять ставят на несущие опоры, по кругу.

Они шли не ломать резонатор. Они шли обрушить свод над ним.

Ривенхольд списали. Но этого было мало: сюда прислали людей добить вручную.

— Каков статус городской сети? — спросил я, отворачиваясь от мертвецов.

— Система лежит, Ваше Высочество, — чётко ответил капитан. — После гидроудара на Северной дамбе давление упало до нуля. Фоглер объявил чрезвычайное положение. Улицы патрулирует пехота, связь только по закрытым каналам.

Фоглер всё ещё думал, что держит ситуацию в руках.

Либо он не знал, на кого на самом деле работают «Тени», либо знал и решил, что на пепелище ему найдут место повыше.

— У вас есть канал связи с Управлением? — спросил я.

— Так точно. Защищённая частота Гвардии.

— Вызовите транспорт. Полное сопровождение. Мы едем в Управление Магистрата.

— Слушаюсь. Что доложить о результатах операции?

Я ещё раз глянул вниз. Резонатор гудел вхолостую.

Я послушал этот гул. Он шёл ровный, без нагрузки, и не менялся.

Эфир из него выбрали досуха, и брать новый теперь неоткуда: сеть лежит вся.

— Передайте, что диверсанты ликвидированы, — ровно произнёс я. — Узел взят под прямой контроль Императорской семьи.

Я развернулся и пошёл к выходу с мостика.

Гвардейцы перестроились, беря меня в «коробку». Два шага впереди, два по бокам, двое замыкают.

На поверхность выбрались через технический ход. В лицо швырнуло дождём и холодом.

Улица стояла почти пустая: патруль мялся у перекрёстка, под стеной темнел сгоревший броневик.

Когда мы вышли из проёма, солдаты на углу сперва не поняли, кого ведут через сектор. Потом один за другим подобрались и опустили глаза.

Я отметил, в каком порядке. Сначала тот, что стоял ближе к офицеру, потом остальные, с задержкой в полшага.

Они смотрели на своего и повторяли за ним.

В конце улицы гудел бронированный транспорт Гвардии с гербами на дверцах.

Я сел в броневик. Левое плечо не давало сесть нормально, пришлось завалиться вбок и опустить тело на сиденье здоровой рукой.

Под коленом что-то звякнуло: стреляная гильза из прошлого рейда. Я пнул её сапогом под сиденье.

Рёбра при каждом вдохе цеплялись за что-то внутри.

Я попробовал вдохнуть полной грудью и досчитать до четырёх. На третьем упёрлось.

Вчера упиралось на третьем с половиной. За сутки стало хуже.

Капитан устроился напротив, снял шлем и положил его на колени. Лицо у него было бледное, всё в старых рубцах.

За стеклом дождь размазывал улицу. Патрули на перекрёстках отходили в сторону ещё до того, как машина подъезжала вплотную.

— Ваше Высочество, — он понизил голос, когда броневик тронулся. — Если «Тени» работали по приказу Генштаба, наш рапорт вызовет вопросы в Столице.

— Пусть вызывает, — я смотрел в тёмное окно. — До Столицы три дня пути. За это время я выпотрошу местный Магистрат.

— И ещё, Ваше Высочество. — Капитан помолчал, подбирая формулировку. — Задержанную мои люди довели до ворот и сдали с рук на руки. Так положено: изолятор числится за Канцелярией, конвой Гвардии на третий уровень не спускается. Внизу у нас никого.

— У Фоглера нет прямой печати на третий уровень.

— Печати нет, — согласился он. — А охрана его.

Я это услышал и не отложил.

— Капитан. Двоих ваших к воротам изолятора, немедленно, с посыльным. Внутрь не спускаться, вниз их не пустят. Пусть считают, кто спускается и кто поднимается, и если наверх выйдет кто-то, кого не считали вниз, задержать до меня. Сами останетесь при мне.

Рэй посмотрел на меня секунду дольше, чем следовало, и кивнул.

— Есть двоих к воротам.

Фоглер сидел в Управлении, и до Управления было десять минут езды. Сначала Регистратор, потом заберу её сам, с гербовой бумагой и своим конвоем.

Я закрыл глаза и откинулся на спинку. Рука дёргала в такт пульсу.

Аделин в камере. Пока не дотянутся, если охрана внизу делает то, за что ей платят.

Я потёр лицо. Пальцы пахли земляничным мылом.

Чертёж остался в резервуаре. Лавка под оцеплением.

Город ещё держался, но уже на последних остатках.

Здесь они не успели ввести 42108. Но в таких операциях никогда не бывает одной-единственной точки входа.

Я перебрал по карте, где эти точки могли быть. Водозабор мы сняли. Часы стоят. Остаются Казначейство и сам Магистрат.

Под Магистратом резонатор, и он пустой. Значит, остаётся Казначейство.

Броневик тряхнуло на стыке мостовой. Я поправил воротник разорванной рубашки.

Прятаться стало поздно.

Глава 37. Технический осмотр

Камера воняла сырой известью и застарелой мочой.

Я сидела на бетонном полу, спиной к стене, и не чувствовала правую ногу.

Чулок промок насквозь. Второй сапог я потеряла в коллекторе.

Правая кисть распухла так, что я уже не чувствовала, где там пальцы, а где просто боль. Грязно-бурый лоскут, всё, что осталось от сорочки Илара, врезался в отёкшую кожу.

Я попробовала пошевелить указательным. В предплечье плеснуло расплавленным свинцом.

Я положила рядом левую. Кисть стала вдвое толще, и кожа на ней блестела.

Через сутки её вскроют, хочу я того или нет.

Бетон под мной вытянул остатки тепла, и меня начало колотить крупно, с перерывами.

Кофе. Я подумала про кофе. Бернардовский, жуткий, из которого ложка стоит. Горячий.

Илар пил его и не морщился. Сидел в кресле Офелии, пил эту отраву и смотрел мимо меня, и я злилась, что он сидит в моём кресле, и одновременно боялась, что уйдёт.

Вот об этом я думала в камере, которая воняла мочой и известью.

Про Фоглера, про спицы в руке, про шаровую молнию, про ястреба на его груди — ни разу. Только про то, как он пил мой дрянной кофе и не морщился.

За стеной гудело. Трубы, фундамент, всё вместе, и вибрация шла через пол в зубы.

Я прижалась к бетону затылком и послушала. Гул шёл с присвистом на верхах и с провалом каждые несколько тактов.

Я такое слышала в подвале лавки перед тем, как давление зашкаливало. Только тут звук был грязнее.

Бернард. Если они добрались до лавки — а они добрались, я не сомневалась, — его разобрали на запчасти.

В коридоре лязгнуло. Замок над дверью щёлкнул, сбрасывая напряжение. Шею кольнуло статикой, и я дёрнулась.

Тяжёлая плита отъехала в сторону.

На пороге стоял Фоглер.

Изолятор третьего уровня, высший допуск, прямой приказ наследника — и Фоглер всё равно здесь.

Те, что стояли у двери в синих мундирах, носили нашивки канцелярской охраны. Гвардейцы, которые меня привели, остались наверху, за воротами.

Изолятор всё это время был его.

— Поднимайтесь, Вандерхольт.

— Извините, не могу подать руку, — я опёрлась левым плечом о стену и медленно, по сантиметру, вытолкнула себя вверх. — Обе заняты попытками не умереть от гангрены. Вы пришли извиниться за сырость?

Фоглер даже не моргнул.

— Оставьте сарказм для трибунала. Ваша Лавка заблокировала магистраль. Сердце мёртво.

— Какая трагедия, — я попыталась усмехнуться, но треснувшая губа закровоточила. — Оказывается, тонкая механика не любит, когда в неё лезут сапогами.

— У вас десять минут, чтобы подняться. Если через час узел не выдаст рабочую частоту, вашего Бернарда пустят под пресс. По частям.

Холод от стены переполз внутрь, под рёбра.

— Он автономен, — мой голос потерял всю иронию. — Вы не имеете права трогать инвентарь гильдии.

— В Ривенхольде нет гильдий, когда дело касается прямого саботажа. — Фоглер развернулся на каблуках. — Жду в коридоре. Попытаетесь упасть в обморок — вас понесут за волосы.

Меня вели по техническим уровням. Голый бетон, решётчатые настилы и жгуты кабелей толщиной в мою ногу.

Пахло горелой резиной и перегретым паром.

Манометры в стенах стояли в красном, оба.

Я успела прочитать цифры на ходу. Семьсот сорок при норме в двести.

До отметки, после которой рвёт трубы, оставалось около шестидесяти. Такое набирается за час, не больше.

Внизу из щелей тянуло горячим и сладким, эфирным, и от этого запаха к горлу подкатывало.

В голове крутилась одна мысль. Илар. То есть, Его Высочество.

Я ему руку бинтовала. Куском его же рубашки, между прочим, дорогой, столичной, а он даже не дёрнулся.

Я ему говорила, что он сломал шестерню в Берни, а он молчал. А потом встал на этом мосту, разорвал ворот, и шестеро солдат опустились на колено, и я лежала внизу на решётке.

За эти недели ему хватило бы пяти поводов. Сфера, коллектор, шторм, дамба, банк.

Пять раз как минимум. И ни одного он не использовал.

Лаборатория оказалась переоборудованной бойлерной. В центре, под слепящим светом дуговых ламп, стоял массивный стальной стол.

На нём лежало Сердце.

Мой узел. Точнее, то, что от него осталось.

Латунный корпус был покрыт пятнами окиси. Главный клапан вывернут с мясом, на резьбе блестела свежая стружка.

Рядом валялся калибровочный ключ и тяжёлый эфирный манометр с треснувшим стеклом.

Я подошла ближе.

— Кто это делал? — я ткнула левым указательным пальцем в искорёженный байпас.

— Мои лучшие специалисты, — процедил Фоглер от дверей.

Я проследила, куда они завели питание. Провод шёл прямо на вторичную обмотку, минуя демпфер.

Демпфер при этом стоял на месте, целый. Его даже не пытались снять.

— Передайте вашим специалистам, что им лучше вернуться к чистке конюшен, — я наклонилась над столом. — Они подали питание напрямую. В обход демпфера. Вы сожгли вторичную обмотку и сорвали шпонку на валу. Это уже не поломка. Вы его разворотили до костей.

— Почините.

— Правой пяткой? — я повернулась к нему, поднимая изувеченную кисть на уровень груди. — Мне нужен верстак. Спирт. Шлифовальный круг. И паяльная станция на парах осмия.

Я осеклась.

На краю стола, среди грязной ветоши и обрезков медной проволоки, лежало оно. Золотое кольцо-регулятор.

После дамбы выгребли всё, до чего дотянулись. И Илара обыскали тоже.

На золоте виднелся тёмный след. Я наклонилась ближе: это была копоть, и она легла петлёй, по форме подушечки пальца.

Такой след оставляет тот, кто держал кольцо большим и указательным, а не тот, кто сорвал его с чужой руки.

Он снял его сам.

Я накрыла кольцо левой ладонью. Металл был холодным, но кожу закололо.

— Спирт, — хрипло повторила я. — Быстро. Если я залью контакты сукровицей, вы взлетите на воздух прямо сейчас.

Один из гвардейцев вопросительно посмотрел на Фоглера. Тот кивнул.

Через минуту рядом со мной со стуком опустилась жестяная фляга и моток серой марли.

Спирт мне выдали. Стул — нет.

Я зубами вцепилась в узел на своём запястье и рванула.

На кисть я старалась не смотреть. Когда всё-таки смотрела — жалела.

Мизинец торчал куда-то вбок, палец чужой, не мой, я пробовала им пошевелить и чуть не заорала.

Вывих, судя по тому, что кость не торчит. Утешение слабое.

Я отвинтила крышку фляги левой рукой, зубами зажала край рукава и плеснула спирт на костяшки.

В глазах побелело. Я навалилась грудью на стол и стояла так, пока не вернулось зрение.

— Наслаждаетесь? — прохрипела я.

— Жду результат.

— Сейчас будет.

Я взяла кусок жёсткой медной проволоки и примерила его к мизинцу. Толщина подошла, жёсткость тоже.

Левой я работала быстро и точно, правую трясло.

Я схватила вывихнутый мизинец, дёрнула на себя и в сторону.

Хруст прозвучал громче, чем гул труб за стеной.

Я зажмурилась, пережидая вторую волну дурноты. Намотала проволоку, затянула марлей.

Я проверила, что получилось. Большой и указательный сходились. Остальные три не участвовали вовсе.

Инструмент удержать можно. Крутить им нельзя.

— Пинцет, — скомандовала я в пустоту.

Никто не пошевелился. Я сама дотянулась до стойки.

Я потеряла счёт времени. Судя по тому, как Фоглер всё чаще смотрел на часы, возилась я уже долго.

К концу дрожали и пальцы, и колени. Я вжалась бедром в край, чтобы не съехать на пол, выдрала сгоревшую обмотку и закоротила контур напрямую, мимо повреждённых предохранителей.

Это было грубо. Это противоречило всем правилам безопасности.

Но мне не нужна была безопасность.

Мне нужен был резонанс.

— Готово, — я бросила пинцет на стол.

Взяла кольцо-регулятор и вставила его в центральный паз Сердца. Золото вошло с плотным маслянистым щелчком.

Я подождала и снова нашла глазами манометр. Сопротивление в системе упало сразу, на треть шкалы.

Кольцо село как родное. Офелия делала паз под него, и делала двадцать лет назад.

Я левой рукой крутанула верньер.

— 42108, — одними губами произнесла я.

Игла дрогнула и медленно поползла вверх.

Трубы загудели, низко, нутром, и пол ушёл, как в падающем лифте, и тут же по ушам ударило чем-то глухим и тяжёлым откуда-то снизу. Я вцепилась здоровой рукой в край стола и стояла так, пока не перестало.

Фоглер нахмурился. Он не был инженером, но даже он понял, что звук неправильный.

— Что вы сделали?

— То, что вы просили. Запустила узел, — я вытерла лоб тыльной стороной левой ладони.

Больную я незаметно опустила в карман сюртука, сжимая украденный со стола латунный зажим.

— Вы хотели мощность. Вы её получили.

Свист стал таким, что я прикрыла здоровой рукой ухо.

Пыль на столе поднялась, волосы на затылке встали.

Я посмотрела на манометр. Стрелка шла вверх и не думала останавливаться, а за ней на шкале оставалось делений пять.

Я такое видела один раз, перед тем как Сердце рвануло. Только тогда узел был один, а сейчас под нами весь Магистрат.

— Выключить. — Фоглер положил руку на кобуру.

— Не выйдет, — я оскалилась. — Процесс необратим. Вы сорвали байпас, помните? Я пустила поток в обход. Вы открыли заслонку четвёртого сектора. Теперь лишнее давление ищет ближайший выход. А под нами фундамент Магистрата.

Далеко внизу раздался глухой удар. За ним второй.

Четыре секунды, потом три с половиной.

Сокращается. Значит, идёт волной и волна набирает.

Лампы под потолком мигнули и начали разгораться синюшным светом.

В коридоре взвыла сирена. Гвардейцы вскинули карабины.

— Уберите её! — рявкнул Фоглер, отступая к двери. Лицо у него стало серым. — В камеру! Глаз не спускать!

Гвардейцы подхватили меня под локти и подняли. Я не стала упираться.

Меня тащили по коридору. В кармане лежал кусок латуни.

Обыскали меня внизу, у камеры, и обыскали как положено: рукава, подол, волосы, шов на поясе. Латуни тогда ещё не было. Я взяла её со стола у них на глазах, пока все четверо смотрели на манометр.

Пол дрожал. Трубы выли.

Повороты я запоминала боком, по тому, куда меня вело: четыре налево, два направо, и один спуск между вторым и третьим.

Спуск и был третьим уровнем.

Первый толчок пришёл, когда за мной закрывали решётку. Пол качнуло, с потолка посыпалась известь, и гвардеец, который вёл меня, задрал голову. Второй уже бежал к лестнице.

Я считала. Между первым толчком и вторым — четыре секунды, между вторым и третьим — три с половиной, а дальше считать стало незачем: они пошли сплошняком, и звук перестал делиться на удары.

Стена за спиной шла дрожью, ровной и крупной, какую даёт не удар, а вес.

Это сделала я.

Я стояла в бетонной коробке на три уровня ниже улицы, под зданием, которое сама же и обрушивала, и всего имущества у меня было — кусок латуни в кармане.

Потом наверху погас свет.

Глава 38. Предел текучести

Броневик дёрнулся и встал.

— Прибыли, Ваше Высочество.

Капитан Рэй сидел напротив. На подбородке у него запеклась чужая кровь, забрало было откинуто.

Он ждал приказа и не задавал вопросов. Вчера для него я был смотрителем из подсобок четвёртого сектора.

— Глуши двигатель, — я толкнул тяжёлую дверь.

В лицо ударил холодный ливень.

Центральная площадь перед Магистратом была пуста. Патрульные стояли под козырьками колоннады и переминались с ноги на ногу.

Я посмотрел, как они стоят. Карабины на плече, стволами вверх, перчатки застёгнуты.

Про дамбу они ещё не знали.

Левая ключица горела. Решётка мостика распорола её вдоль кости, когда я валил Аделин на настил.

Портупею пришлось перекинуть на правое плечо: левую руку выше ремня не поднять.

Я попробовал поднять её ещё раз, до пояса. Дошла до бедра и встала.

Кобура справа. Ствол быстро не вскинешь.

Я стянул края чужой гвардейской куртки, которую мне бросил Рэй. Моя собственная осталась на Аделин.

Револьвер в кобуре был тоже не мой. Гвардейский, тяжелее на полфунта, накатка на рукояти чужая, и барабан ходил мягче, чем я привык.

На пальцах правой руки держался запах земляничного мыла. Я потёр подушечки о штаны. Потёр ещё раз.

Не помогло.

— Двое на контроль периметра. Трое за мной, — сказал я, шагая по мокрой брусчатке.

Двое дежурных у ступеней Магистрата. Мундиры, перчатки, карабины на плечо.

Они вытянулись, увидев чёрную броню столичной Гвардии.

— Здание закрыто на протокол безопасности, — начал один, но Рэй просто сдвинул его плечом в сторону.

Второй даже не дёрнулся снимать карабин.

Внутри было тепло. Я это почувствовал сразу.

Мрамор, люстры. За стойкой регистрации шелестели бумагами.

Я прислушался к полу. Трубы под ним гудели, и гудели ровно.

В четвёртом секторе сеть лежала со вчерашнего дня. Здесь она работала.

Мазутом тут не пахло. Пахло табаком, воском и старой архивной бумагой.

Дежурный офицер за конторкой поднял глаза. Увидел Рэя, потом меня.

Взгляд скользнул по моим грязным сапогам и остановился на лице. Он открыл рот, чтобы задать вопрос.

Снизу ударило.

Взрыв рвёт воздух и бьёт по ушам звоном, а тут было иначе. Что-то дёрнуло снизу коротко и тупо, так что мраморный пол под ногами на мгновение ушёл вниз и вернулся.

Люстры над головой звякнули, и все в вестибюле одновременно подняли головы.

Я замер и поставил подошву плотнее.

Вторая волна пришла через четыре секунды. Третья через четыре.

Ритмично. Тяжело. Так дрожит переборка котла за секунду до того, как срывает заклёпки.

В стенах завыли трубы, тонко, на высоких частотах.

Я повернулся к стойке дежурного. На манометре уже лопнуло стекло, осколки лежали на бланках, а стрелка согнулась дугой и застыла в красной зоне.

— Какого дьявола… — дежурный вскочил, опрокинув чернильницу.

Я смотрел на пол и считал.

Один длинный удар, два коротких. Пауза. Сброс давления.

Я прогнал этот ритм ещё дважды. Он не менялся ни на долю.

Механический сброс идёт ровно. Аварийный — рвано.

Это был форсаж, и его вели вручную.

Бернард.

Этот ритм я знал: его давал узел в лавке. Значит, Сердце уже вытащили и посадили прямо на магистраль. Выбили все промежуточные демпферы и закоротили напрямую.

Частота полного резонанса. Код, который превращал городскую сеть в один гигантский резонатор.

Я посмотрел на люстру. Она качалась по одной оси, вдоль коридора к насосной.

Волна шла оттуда, и шла направленно.

Она не в изоляторе Канцелярии.

Изолятор — это третий подземный уровень, автономная клетка. Там нет выхода к главным магистралям.

Чтобы устроить такой сброс, нужно стоять у распределительного узла, а узел находился в техзоне Магистрата.

Фоглер вытащил её.

По коридору потянуло тёплым и кислым, как из прачечной, куда завезли не то мыло. Пар шёл уже сюда, наверх, через вентиляцию.

Осталась только геометрия здания. Несущие стены, перекрытия, лестничные пролёты.

Волна приходила снизу и чуть слева, со стороны насосной.

Если система закольцована на фундамент, у нас оставалось немного времени до того, как пар порвёт бетонные стяжки.

В дальнем конце коридора взвыла сирена.

Из боковых дверей начали выскакивать клерки. Кто-то кричал про прорыв в четвёртом секторе. Кто-то тащил папки.

— Рэй, — я перевёл взгляд на капитана. — Блокировать входы. Никого не выпускать, никого не впускать. Любого у рубильника сначала предупредить. Если потянется второй раз, стрелять.

— Есть. Куда вы?

— Вниз.

Я шагнул к технической лестнице. Замок на решётке был магнитным, завязанным на общую фазу.

Я тронул скобу тыльной стороной пальца. Кольнуло, и кольнуло сильно.

Поле искрило от скачка давления. Ключ тут бесполезен.

Я выхватил револьвер левой рукой, неловко, выворачивая больное плечо, и перехватил в правую.

Выстрел в упор в латунную коробку. Решётка поддалась с железным лязгом.

Я побежал вниз, через ступеньку.

На втором пролёте я задел перила локтем и отдёрнул руку. Железо было горячим.

Перила греются последними: сталь тонкая, тепла держит мало. Если взялись они, снизу давно печёт.

В шахте стояла жара, и с каждым пролётом становилось хуже. Воняло мазутом, горелой резиной, известью.

Я перешёл на дыхание ртом.

Минус первый. Архив. Минус второй. Бойлерная.

Пол дрожал уже непрерывно.

На ступеньках было мокро от конденсата. Я поскользнулся и чуть не упал.

Сначала я увидел свет, синюшный и слепящий. Потом разглядел: двери распахнуты, а по изоляторам внутри перескакивают электрические дуги.

Я вошёл внутрь, держа ствол на уровне груди. Пусто.

Я прошёл до дальней стены и обратно, глядя под ноги. Следов было три пары: одна женская, две в тяжёлых сапогах.

Все три шли к выходу и ни одна обратно.

В центре стоял стальной стол, над ним висело облако едкого дыма от сгоревшей проводки. На столе лежал Сердечный узел, тот самый, из подвала лавки.

Медная обшивка почернела от перегрева. Байпасный клапан выломан с корнем, провода скручены напрямую, в обход предохранителей.

В центральном пазу сидело золотое кольцо-регулятор. Моё кольцо.

Металл раскалился до вишнёвого цвета.

Я поднёс ладонь на пядь и подержал. Жгло сразу.

Вытащить его без инструмента уже не получится.

Я подошёл вплотную. Стол вибрировал так, что пинцет на краю дрожал и в конце концов съехал и упал на бетон.

Я коснулся столешницы пальцами. Бетон под ней был липким.

Кровь. Пара крупных капель, уже начавших подсыхать от жара.

Я осмотрел пол вокруг стола. Спирт, кровь, обрезок проволоки, смазанный след у самой ножки.

Капли лежали ровным рядом вдоль края. Капли ложатся так, когда рука висит над столом и её не убирают.

Руку она собирала здесь. Сама.

Сзади раздался шорох.

Я развернулся, уходя с линии огня и вскидывая револьвер. Плечо дёрнуло так, что в глазах потемнело, но мушка встала ровно в центр груди человека в дверях.

Это был один из техников Магистрата. В перемазанном сажей халате, с круглыми от ужаса глазами. В руках он держал тяжёлый разводной ключ.

— Не стреляйте! — он бросил ключ, подняв трясущиеся руки. — Я только перекрыть… Я дежурный инженер!

— Стой где стоишь, — мой голос прозвучал глухо. — Кто здесь был?

— Господин Фоглер… и девчонка… гвардейцы…

— Куда они ушли?

— В изоляционный блок. Четвёртый коридор. Туда, за насосную.

Манометр на стене я нашёл не сразу. Стрелка дрожала у ста сорока.

Пока техник говорил, стрелка прошла два деления.

Четыре в минуту. До двухсот оставалось пятнадцать минут, и это если не ускорится.

— Если ты сейчас тронешь этот узел, — я указал стволом на стол, — обратный гидроудар снесёт тебе половину туловища. Не лезь.

— Но здание… — техник сглотнул. — Опоры не выдержат.

— Это уже не твоя проблема. Уходи наверх. Бегом.

Он не заставил просить дважды.

Я опустил револьвер.

Левая рука онемела окончательно. Я попробовал согнуть пальцы и не понял, согнулись они или нет, пока не посмотрел.

Согнулись два.

Я сунул револьвер в кобуру на правом бедре. Если дойдёт до стрельбы в узком коридоре, левая мне не понадобится.

Над головой что-то треснуло, громко, как выстрел. Труба.

Из неё ударила струя пара, тугая и горячая, и легла в бетон рядом со мной. Обдало сапог.

Я отдёрнул ногу, хотя было уже поздно.

Я присел к следу от струи на полу. Бетон в этом месте вспенился и побелел.

При такой температуре голенище держит секунды три.

Я шагнул в коридор, куда её утащили.

Глава 39. Обратная тяга

Четвёртый технический коридор пах хлоркой и мокрой бетонной пылью.

Гвардейцы тащили меня быстро, грубо перехватывая под локти каждый раз, когда я спотыкалась. Пол трясло, они и сами сбивались с шага.

Правая нога в мокром чулке скользила по бетону, левый ботинок цеплялся за стыки плит.

Я перестала пытаться идти. Пусть тащат.

Пол трясло глубокими толчками из фундамента.

Я считала их. Один длинный такт, два коротких, сброс. И снова.

Насосу перекрыли обратный клапан, и он жрал сам себя. К утру от рабочего колеса останется труха.

Бернард выводил систему на предел.

Фоглер семенил впереди. Сюртук на спине потемнел от пота.

Мы миновали поворот и упёрлись в тяжёлую стальную дверь с надписью «Распределительный узел №4».

За этой дверью что-то тяжело и монотонно лупило по металлу. Клапаны захлёбывались.

Я послушала. Между ударами шло меньше секунды, и пауза не выравнивалась.

При исправном клапане удар идёт раз в три. Этот работал впятеро чаще.

— Быстрее, — бросил Фоглер, не оборачиваясь. Он дёрнул рычаг на двери.

Свет мигнул и просел до мутно-жёлтого.

Потом над головой хрустнуло, и на правого гвардейца обвалилась штукатурка.

Гвардеец втянул голову в плечи и дёрнулся в сторону. Его пальцы на моём левом локте на секунду разжались.

Я не стала ждать приглашения. Резко ушла вправо, выворачиваясь из хватки второго конвоира, и рухнула на пол, стараясь упасть на левый бок.

Здоровая рука поехала по мокрой плите. Я ударилась плечом о край водосточного жёлоба.

Перекатилась к стене, поджимая под себя кисть в шине.

— Поднять её! — рявкнул Фоглер. Голос у него дал трещину. — Внутрь! Живо!

Они подхватили меня за воротник и втащили в насосную.

Жара. Я подавилась первым вдохом: воздух обжигал горло и пах раскалённой медью.

Круглое помещение, трубы в обхват, манометры.

Я прошлась по ним взглядом слева направо. Все шесть за красной чертой, и все шесть на разной высоте.

Разнобой. Значит, контуры уже не связаны между собой, и каждый рвёт сам по себе.

— Отключай. — Фоглер толкнул меня к центральному пульту.

Я упёрлась левой рукой в металлический край стойки, чтобы не упасть.

— Вы слепой или просто идиот? — я вытерла пот со лба тыльной стороной левой ладони. — Система заблокирована. Давление в котлах сейчас такое, что клапаны прикипели к сёдлам.

— У тебя есть код. Ручной сброс. Я знаю, что Офелия Вандерхольт оставляла бэкдоры в своих узлах.

Он подошёл вплотную.

— Бэкдор был в Сердце, — я оскалилась. — Вы сами приказали закоротить его напрямую. Вы пустили давление в глухой контур, Фоглер. Чувствуете, как трясёт? Это ваш фундамент.

— Крути вентиль! — он выхватил револьвер и ткнул стволом мне в висок.

Я скосила глаза на главный стопорный вентиль.

Огромное чугунное колесо в слое конденсата, в полтора моих плеча.

На таком нужны двое и рычаг. С двумя целыми руками я бы его не сдвинула.

Фоглер это знал. Он двенадцать лет подписывал акты по этим узлам и видел в них ту же строчку, что и я: двое и рычаг.

Он держал ствол у моего виска всё равно, потому что других рук в этом здании у него не было, а время у него кончилось четверть часа назад.

Так было страшнее, чем если бы он не понимал.

— Крути, я сказал. Или я прострелю тебе колено, и ты останешься здесь вариться заживо.

За стеной что-то глухо ухнуло. Пол дрогнул так, что один из гвардейцев привалился спиной к трубе и тут же с матом отскочил: чугун был раскалён.

Латунный зажим в левом кармане. Я про него забыла.

Я нащупала его и повернула в пальцах. Кромка была срезана наискось и оставалась острой.

Я стащила его, чтобы вскрыть замок камеры. Камеры больше нет.

Свод хрустнул, по бетону прошла трещина. Крошка посыпалась на пульты.

— Вандерхольт! — Фоглер взвёл курок.

Я перехватила латунь поудобнее — и услышала шов.

Над пультом, по верхней образующей трубы, тянулся тонкий белый свист. Так идёт шов за полминуты до того, как разойтись.

Я прикинула, куда встанет струя, и легла под основание пульта, в угол, не дожидаясь.

Фланец разошёлся. Болты срезало давлением и разбросало по комнате.

Тугая струя сизого пара ударила поперёк помещения, на высоте груди стоящего человека.

Гвардеец, стоявший слева, заорал: пар достал его в лицо, найдя щель под поднятым забралом.

Он выронил карабин и завалился на спину.

Фоглер отшатнулся, закрываясь рукавом. Револьвер в его руке дрогнул.

Внизу был ледяной мокрый бетон, сверху обжигающий пар.

Я прижалась щекой к полу и стала дышать у самого бетона. Там воздух был холоднее и чище: пар шёл верхом.

Ничего не было видно.

Из пара, со стороны двери, пришёл голос Илара. Ровный, служебный, каким он диктовал акты.

— Регистратор.

— Смотритель. — Фоглер закашлялся. — Вы всё-таки пришли. Я ждал вас вчера.

— Я двенадцать лет подписывал ваши цифры.

— И ни разу не спросили, откуда они берутся.

Пар шёл стеной. Я лежала под пультом и не видела ни того, ни другого.

— Вы же понимаете, что я был прав, — сказал Фоглер. Дышал он тяжело. — Три тысячи против пятнадцати. Посчитайте.

— Я посчитал. Вы правы.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Я пришёл за ней.

Фоглер помолчал. Наверху ровно, на одной ноте, свистел пар.

— Значит, цена у вас всё-таки есть, — сказал он наконец. — Пятнадцать стариков её не перевесили. Одна механичка перевесила.

— Регистратор...

— Я считал всех, Смотритель. Вы считаете одну. — Он закашлялся и не стал договаривать. — Из нас двоих бухгалтер я.

Илар не ответил. Я лежала в трёх шагах и слышала, что он не ответил.

Потом я услышала, как двинулся Фоглер. Шаг тяжёлый, в полступни, влево и вперёд, по мокрому бетону — туда, где стояло чугунное колесо.

Он пошёл его закрывать.

Грохнуло один раз, у входа, и следом лязгнуло падающее железо.

А наверху, там, где шла струя, пар изменил звук: свистел ровно и вдруг сел, будто в него вошли.

Крика не было. Был короткий выдох, и всё.

Сквозняк из разбитой вентиляционной шахты потянул пар наверх, разрывая серое облако.

Фоглер лежал скрюченный, маленький.

Правая рука была вытянута вперёд, и вытянута не к двери, а к стопорному вентилю. Пальцы не дошли до обода фута на два.

Он до последнего пытался закрыть.

Я посмотрела на него и ничего не почувствовала.

Второй лежал у входа. Пуля в шее, точно между пластинами.

Третий у трубы, ошпаренный. Уже не хрипел.

Над ним стоял пар, и пахло варёным. Я отвернулась и дышала ртом, пока не отпустило.

Выстрел я слышала один. Тел было три.

— Илар? — позвала я.

Голос не пошёл, вышел сип. Я откашлялась и позвала ещё раз.

Из серого марева, тяжело дыша, шагнул человек.

Я не сразу поняла, что это он. Куртка чужая, гвардейская, расстёгнута. Револьвер в правой руке, ствол дрожит. Левая висит плетью.

Потом я заметила, что он смотрит на трубы.

Я сидела в луже конденсата, прижимая к животу руку в окровавленной марле. Вода была тёплая, из трубы, и от неё юбка липла к ногам.

Латунь всё ещё была в кулаке и нагрелась от ладони.

Он остановился в двух шагах. Мельком посмотрел на убитых, потом на мой левый ботинок, а затем на правую ногу в одном чулке.

— Ты потеряла сапог, — голос ровный, сухой.

— Сапог… — я зашлась кашлем. — И лавку… и нормального напарника.

Я разжала окоченевшие пальцы. Латунь со звоном шлёпнулась в лужу.

— Вставай, — он убрал револьвер в кобуру и шагнул ко мне.

Пол снова ушёл из-под ног. Где-то на этаж выше рухнуло перекрытие.

Он протянул мне правую руку. Костяшки сбиты, под ногтями грязь и мазут.

— Сама, — я упёрлась левым локтем в стену и, цепляясь за выступающую гайку на пульте, тяжело поднялась.

Затёкшее колено скрипнуло. Мокрый чулок чавкнул под весом.

— Твои гвардейцы нас на выходе не пристрелят? — я посмотрела ему в глаза. — Ты же теперь Ваше Императорское Высочество. Вдруг тебе свидетели из четвёртого сектора не по статусу.

— Мои гвардейцы держат периметр площади, — он пропустил мой тон мимо ушей. — Идём. Опоры сложатся максимум через две минуты. Центральный пролёт уже пошёл трещинами.

Я кивнула и попыталась сделать шаг.

Голову повело. Он молча перехватил меня за здоровый локоть и держал, пока равновесие не вернулось.

Он пошёл первым, вытащив револьвер обратно.

Ствол он держал на уровне пояса и левым плечом вёл вперёд, потому что выше вскинуть не мог. И всё равно шёл первым.

Я захромала следом, стараясь наступать на пятку.

В коридоре было темно, аварийные лампы едва тлели, а стены гудели.

Бернард продолжал качать давление в сеть, и где-то впереди рвались трубы.

Мы добрались до технической лестницы. Решётчатая дверь была выбита выстрелом, замок болтался на одном проводе.

— Наверх, — он указал стволом на ступени. — Два марша, потом через архивный блок к боковому выходу. Главный вестибюль наверняка уже завален.

— А если и боковой завален?

— Тогда будем разбирать.

Я схватилась левой рукой за перила. Металл был скользкий от конденсата.

Подняла правую ногу, поставила на ступеньку, подтянула тело.

Он шёл следом, прикрывая спину.

Шаг у него шёл неровно: на каждом третьем задержка в полтакта. Бок он берёг.

Правая нога держала, левая сторона нет. Он тоже шёл на одном боку.

На площадке минус первого был завал: вентиляционный короб, рваная жесть, бетон.

— Стой, — он обошёл меня и протиснулся боком между стеной и коробом. — Давай руку. Здоровую.

Я протиснулась в щель следом. Жесть зацепила подол, но ткань выдержала.

Он перехватил моё запястье, дёрнул на себя, помогая перешагнуть через бетон. Пальцы у него были горячие.

Запах земляничного мыла. Мой бинт.

Он отпустил руку сразу же, как только я твёрдо встала на ноги.

— В архив, — сказал он.

В архиве стеллажи повалились. Вода, бумага, гербовые бланки — всё раскисло под ногами в одну серую кашу.

Я наступила мокрым чулком на какую-то ведомость с сургучной печатью. Бумага скользнула по бетону, я потеряла равновесие.

Он успел подставить правое плечо. Я врезалась в него и отшатнулась.

— Осторожнее, — сухо сказал он. — Здесь бумаги больше, чем бетона.

— Отлично горит, — я выпрямилась, не глядя на него.

Мы побежали дальше, насколько вообще можно бежать, когда один волочит ногу, а второй прижимает к себе неработающую руку. Впереди показался свет — настоящий, дневной, пробивающийся сквозь разбитые стеклоблоки бокового выхода.

Сзади грохнуло так, что заложило уши: центральный лестничный колодец обрушился, и нас швырнуло вперёд волной воздуха, пыли и стекла.

Я вылетела из дверей и упала на брусчатку. Он вылетел следом, чудом удержавшись на ногах, развернулся и захлопнул тяжёлую створку.

Изнутри в неё ударило что-то массивное. Дверь выгнулась дугой, но устояла.

Я перевернулась на спину. Дождь бил по лицу.

В окнах первого этажа лопались стёкла, из них валил пар.

Я прижалась к брусчатке щекой и подержала. Она дрожала, и дрожала ровно, в тот же такт: длинный, два коротких, сброс.

Сердце ещё работало.

Глава 40. Нулевое давление

Окна первого этажа выбило изнутри. Рамы, битое стекло и пар вылетели на мокрую брусчатку.

Я стоял под дождём и смотрел на Магистрат.

Под ногами мелко тряслось. Я отошёл на десять шагов от стены и проверил снова. Трясло так же.

Фундамент шёл трещинами под всем пятном.

Внутри глухо лопались перекрытия.

Аделин лежала рядом, на брусчатке. Дождь заливал ей лицо, и она даже не отворачивалась.

Правую руку в марле и проволоке она прижимала к себе левой. Дышала тяжело, часто.

Я упёр ствол револьвера в правое бедро, откинул защёлку барабана и встряхнул. Три гильзы звякнули в лужу.

Левая рука не работала. Я достал три патрона из подсумка и одними пальцами правой загнал их в каморы.

Щелчок кистью. Барабан на месте.

— Вставай, — я посмотрел на неё сверху вниз. — У нас пара минут, пока не рухнет фасадная стена.

Она не стала тратить силы на слова. Перевернулась на левый бок, упёрлась локтем в брусчатку.

Я подшагнул ближе и подставил правое колено. Она вцепилась здоровой рукой в мой ремень и вытянула себя наверх.

Её колотило. Я придержал её за плечо: дрожь шла ровно, без пауз.

Так трясёт от переохлаждения. Ей нужно было тепло, и нужно было четверть часа назад.

— К воротам, — я убрал револьвер в кобуру.

Чугунные ворота внутреннего двора были закрыты.

Я пнул их сапогом. С той стороны метнулись тени. Рэй подбежал к прутьям.

— Ваше Высочество! — Рэй обернулся к своим. — Болторез! Живо!

Двое солдат подскочили к воротам. Раздался сухой хруст перекусываемой цепи. Створки со скрежетом пошли в стороны.

Рэй козырнул. Посмотрел на меня, на Аделин. На чулок вместо сапога задержался. Промолчал.

— Ворота изолятора, — сказал я. — Что у ваших в счёте?

— Вниз за ночь спускался один, Ваше Высочество. Регистратор, в двадцать три сорок, с двумя своими. Обратно не поднимался никто.

— А наверх?

Рэй не ответил сразу, и я понял, что сейчас будет плохое.

— Наверх в четыре сорок вышли двое. Через служебную калитку, мимо ворот. Вниз их не считал никто.

— Задержали?

— Пытались. Рядовой Кёниг лежит в лазарете с раздавленной гортанью, второй их не догнал.

— Приметы.

— Серые плащи. Тяжёлый шаг, рант усиленный. Оружия он не видел.

Печати на третий уровень у Фоглера не было. Охрана внизу была его, и этого хватило.

Двоих я поставил к воротам вслепую, просто потому, что считать больше было нечего. Они посчитали.

Всю ночь на третьем подземном уровне, за спиной у людей Фоглера, был кто-то, кого туда никто не приводил.

— Машина, — коротко приказал я.

Рэй сам распахнул заднюю дверь ближайшего броневика.

Аделин полезла первой. Подтянулась на левой руке, закинула ногу и ввалилась на заднее сиденье.

Я залез следом и захлопнул дверь.

Дверь отсекла дождь и треск камня. В кабине пахло маслом и табаком.

— Доклад, — я посмотрел на Рэя.

— Периметр площади полностью заблокирован. Магистрат перестал выходить на связь по внешней линии четырнадцать минут назад. Мы зафиксировали сейсмический толчок.

— Магистрата больше нет, — я откинулся на спинку. Плечо прострелило болью. — Что с сетью в городе?

Рэй щёлкнул тумблером. В кабине зажёгся тусклый жёлтый свет.

— Датчики показывают катастрофическое падение давления на периферии. Четвёртый, пятый, седьмой сектора по нулям. Главная магистраль пуста. Вся тяга ушла…

— В фундамент, — я перевёл взгляд на Аделин.

Она сидела в противоположном углу, вжавшись в обшивку. Искалеченную руку осторожно поддерживала левой.

От неё шёл холод: мокрая одежда в тёплой кабине отдавала его наружу, и рядом с ней воздух был на несколько градусов ниже.

— Выключите свет, — голос у неё был сорванным. — Глаза режет. И включите печку. У меня нога замёрзла.

Рэй вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

Лампа погасла. Из-под сидений пошёл горячий воздух.

Я стянул мокрую перчатку с правой руки и бросил её на пол.

— Ты закоротила Сердце напрямую на магистраль, — сказал я в темноту. — Через частоту полного сброса.

— 42108, — тихо ответила она под шум печки. — Я пустила поток в обход демпферов. Фоглер сам приказал мне крутить вентиль. Я просто сделала так, чтобы обратная тяга ударила не по лавке, а по их собственным трубам.

— Фоглер мёртв.

— Я заметила.

Я посмотрел на приборную панель.

В ряду циферблатов выделялся главный эфирный манометр броневика, запитанный от городской сети для резервного хода.

Стрелка лежала на левом ограничителе. Я постучал по стеклу. Не дрогнула.

Ноль не от того, что заклинило. Ноль, потому что брать нечего.

Город глохнет не сразу: автоматика ещё тянет последнее из труб. Но скоро встанет всё.

— Куда мы едем? — спросила Аделин. Зубы у неё стучали.

— В расположение штаба Гвардии.

— Мне нужен врач, а не гауптвахта. У меня кость в сустав не встала.

— В штабе есть хирург. И спирт там хотя бы не технический.

Я перевёл взгляд на Рэя.

— Капитан. Красный код по всем секторам. Резервные роты на мосты и узловые станции.

— Код красный подразумевает введение военного положения, Ваше Высочество. Мне нужен письменный приказ начальника штаба…

— У вас есть мой устный приказ, — я посмотрел на него так, что Рэй подобрался. — Начальника штаба я проинформирую лично, как только мы прибудем на место. Выполнять.

— Есть.

Двигатель взревел, машина тяжело рванула с места.

Броневик заложил вираж на Стим-авеню. Занесло на мокром, подвеска жёстко отработала яму.

Аделин мотнуло по сиденью, она ударилась плечом о дверь и согнулась пополам, прижимая правую кисть к животу.

Я щёлкнул тумблером на потолке.

— Рэй. Аптечку.

Капитан, не оборачиваясь, перекинул назад брезентовый подсумок. Я поймал его правой рукой.

— Выключи свет, — процедила Аделин.

Я отогнул марлю и открыл её пальцы. Ногти были сизые, и сизые до самого основания.

Кровоток она себе пережала сама, ещё в лаборатории.

— Кожа синеет, — я пересел ближе. — Твоя медная проволока пережала кровоток. Если мы доедем до штаба по этим ямам и кость сместится ещё раз от тряски, хирург просто отрежет тебе кисть по запястье. Дай сюда.

Она вжалась в угол, но сопротивляться не стала.

Я достал из подсумка тактические ножницы и подцепил грязную марлю и проволоку.

Проволока въелась в отёкшую кожу. Я дёрнул её вверх. Аделин задохнулась и закусила воротник.

Сустав представлял собой багровое раздутое месиво.

Я нажал на ноготь мизинца и отпустил. Цвет возвращался медленно, на четыре счёта.

При здоровом кровотоке возвращается за один. Значит, часа два у неё есть, не больше.

Я достал из аптечки жёсткую шину из прессованного картона и рулон широкого пластыря.

— Будет больно.

— Удиви меня, — выдохнула она сквозь зубы.

Я зафиксировал кисть. Одним резким движением стянул пластырь вокруг пальцев и ладони.

Её левая рука намертво вцепилась в моё предплечье.

Наложил второй виток, блокируя суставы от вибрации, затем третий.

— Готово. Теперь можно выключить свет.

Я погасил плафон.

В темноте её дыхание постепенно выровнялось и перешло в хриплый полусон.

Она больше не отпускала мой рукав. Я не стал отцеплять её пальцы.

Рэй крутил верньер рации. Из динамика лез сплошной статический треск.

— Локальные вышки связи не отвечают, Ваше Высочество, — доложил он. — Магистратская сеть легла. Перешли на армейские частоты.

Я посмотрел в окно. Броневик въехал на Литейный мост.

Внизу, в мутной воде канала, обычно отражались сотни эфирных фонарей набережной. Сейчас там была чёрная пустота.

Свет вырубался кусками. Левый берег разом. Потом промышленные кварталы.

Между ними прошло сорок секунд.

Сеть гасла по очереди, от периферии к центру, как и должна гаснуть, когда в ней просто кончается то, что в ней было.

Заводские трубы встали. Стало тихо, только дождь и ветер.

В свете фар мелькали лица. Люди стояли под дождём и смотрели на тёмные окна.

Я смотрел на них через щель и думал о том, что каждое из этих лиц завтра встанет в очередь за крупой, которую я ещё не распорядился выдать, и что распорядиться придётся мне, потому что в этом городе больше некому.

— Рэй, — я подался вперёд. — Приоритеты меняются. Мосты оставить патрулям. Вторую роту на продовольственные склады Казначейства. Третью на водокачки. Четвёртую в оцепление вокруг руин.

— Будут бунты, — констатировал капитан.

— Будут. Любая толпа больше десяти человек — разгонять холостыми. Если не расходятся, стрелять по ногам. До рассвета улицы нужно удержать.

— Принято.

Броневик резко затормозил, уходя в поворот.

За залитым стеклом были надолбы и стена Управления. На крыше гудели генераторы, прожектора горели.

Рэй мигнул фарами. Пулемёты опустились, створки поползли в стороны.

Броневик встал у медблока.

Я открыл дверь. Аделин не пошевелилась. Она привалилась виском к стеклу, глаза закрыты.

Я тронул её шею под челюстью. Кожа была холодная и липкая, пульс частил и шёл слабо.

Я поддел её правой под мышку и потянул из машины на себя. Левая висела, и подхватить под колени было нечем, так что последние полшага она проехала по мне.

Двое санитаров с носилками уже бежали по бетону.

— На носилки, — скомандовал я. — И зовите Штерна. Срочно.

Коридоры медблока слепили белым светом и запахом карболки.

Мы вкатили каталку в операционную. Хирург Штерн уже мыл руки.

Он осторожно разрезал сюртук на правом рукаве и взглянул на шину.

— Снимайте, — приказал я.

Штерн разрезал пластырь и осмотрел багровое месиво.

— Вывих, множественные трещины пястных, ткани пошли синеть, — пробормотал он. — Грубая работа. Привезли бы через час — резал бы по запястье, чтобы не пошло заражение.

Я шагнул к столу и сжал край здоровой рукой, чтобы не качнуться.

— Мне нужны её пальцы рабочими, Штерн. Она инженер. Эта кисть — её инструмент.

Хирург посмотрел на мою побелевшую руку на столе, потом мне в глаза.

— Я полевой хирург, Ваше Высочество, не ювелир. Осколочные — это ко мне. Мелкие суставы соберу, но будет костная мозоль. Кружку держать — да. Тонкая работа — не знаю.

— Значит, станете столичным ювелиром на эту ночь, — я подался вперёд. — Спицы, стяжки, что угодно. Если она не сможет держать инструмент, чинить центральные узлы мне будет некем. Спасайте моторику. Это мой прямой приказ.

Штерн тяжело вздохнул, натягивая перчатки, и повернулся к ассистентке.

— Эфирный наркоз, лёгкий. И тащите малый операционный набор.

Я в последний раз посмотрел на Аделин. Из-под простыни торчал грязный чулок.

Я вышел в коридор. Дверь за спиной закрылась, и только тогда я привалился здоровым плечом к стене.

Вдох дался с трудом, под рёбрами кололо, во рту стоял привкус железа.

Я попробовал вдохнуть до конца и не смог. Упёрлось там же, где вчера, только раньше.

Я переждал спазм, стёр пот со лба и оторвался от штукатурки.

— Охрану к дверям палаты, — бросил я Рэю, который ждал в паре шагов. — Никого не впускать.

Штабной этаж Управления гудел. Офицеры носились с папками, телеграфисты за стеклом выбивали дробь на ключах.

Я толкнул тяжёлые двустворчатые двери в оперативный зал.

В зале стало тихо. Офицеры смотрели на меня: на куртку, на кровь, на руку, которая висела вдоль тела.

Бумаги с императорской печатью пришли начальнику гарнизона, полковнику Крассу, ещё утром.

Я подошёл к дубовому столу.

На карте стояли фишки. Красные, чёрные, синие.

Красных было девятнадцать, и четырнадцать поставлены за последний час: краска на них была свежее.

— Доклад, — голос прозвучал глухо. Я опёрся здоровой рукой о край стола.

Красс выпрямился.

— Магистрат ушёл в коллектор, Ваше Высочество. Фоглер под завалами. Канцелярия тоже. Давления в сети нет. Скверна в четвёртом секторе пока встала, но от выхлопов дышать нечем, а на улицах уже начинается: народ лезет в подвалы, тащит что попало.

Я смотрел на карту. Ровные квадраты кварталов.

На рукаве куртки всё ещё оставались вмятины от ногтей Аделин.

— Значит так, — я взял со стола металлическую указку и придвинул синюю фишку Гвардии в эпицентр красного пятна. — Осадное положение. Заводы глушить принудительно, пока не порвало остатки труб. Резервные генераторы — только на периметр площади и больницы. Патрулям удвоить боекомплект.

Я обвёл взглядом замерших офицеров.

— До рассвета удержать город. О ремонте будем думать утром. Выполнять.

Глава 41. Внешний фиксатор

Эфирный наркоз на вкус напоминал сгоревшую карамель и старую медь.

Я попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу.

Я ещё не открывала глаз. Сначала проверить, что работает.

Правая нога. Пальцы шевелятся. Мокрого шерстяного чулка больше нет.

Левая рука. Нормально. Пальцы сгибаются, локоть отзывается тупой тянущей болью.

Правая рука.

Я попробовала послать сигнал в кисть. Ответа не было.

Боль была фоновая, замороженная.

Я с трудом разлепила веки.

Свет ударил по глазам. Я отвернула голову, упершись щекой в жёсткую подушку.

Карболка, йод, крахмал.

Я скосила глаза на свою правую руку.

Она лежала поверх одеяла, приподнятая на валике. От локтя до середины ладони шёл плотный гипсовый лонгет.

Из костяшек торчали металлические спицы. Три тонких матово-серых стержня прошивали ткани насквозь и крепились к наружной полукруглой рамке.

Я щёлкнула ногтем по рамке. Звук вышел высокий и чистый, без дребезга.

Сталь так не звенит. Осмий. Такие спицы стоят как половина моей лавки.

Внутри кости потянуло холодом.

— Даже не думайте крутить винты, Вандерхольт.

Голос прозвучал от дверей.

В палату вошёл пожилой мужчина в заляпанном бурыми пятнами хирургическом фартуке поверх военного мундира.

Лицо у него было серым от усталости.

Он подошёл к койке, снял металлическую планшетку с изножья и сделал короткую пометку карандашом.

— Вы кто? — мой голос прозвучал как скрип несмазанной петли.

— Главный хирург Управления Гвардии, полковник Штерн. Я собирал вашу кисть последние два часа.

— Что с ней?

— Раздроблены головки пястных костей. Сустав мизинца пришлось вправлять заново, потому что тот идиот, который делал это до меня, порвал вам капсулу.

— Этот идиот — я.

Штерн хмыкнул.

— В таком случае, для инженера вы удивительно плохо знаете биомеханику. Вы перетянули кровоток медной шиной. Ещё час, и начался бы некроз. Я ввёл спицы через костный мозг, чтобы зафиксировать отломки. Внешняя рамка держит натяжение. Спицы я поставил осмиевые, — он постучал ногтем по рамке. — За двадцать лет практики ставил их трижды. Два раза генералам. Мелкая суставная работа не моя специальность, но ваш командир умеет просить так, что отказывать неудобно.

— Я смогу работать?

— Ваш командир задал мне тот же вопрос. — Штерн усмехнулся одним уголком рта. — Причём в форме, не предполагающей отрицательного ответа.

— И что вы ему ответили?

— Что я не господь бог. Осмиевые спицы удержат кости в правильном положении. Снимать через месяц. Точная моторика будет восстанавливаться долго и болезненно. Начнёте шевелить пальцами завтра. Если начнётся воспаление — отрежу по запястье без разговоров.

— То есть «не знаю», — сказала я. — Спасибо. С формулировкой мне определённо повезло больше, чем с рукой.

— Такие сроки называют гадалки. — Он закрыл планшетку. — Гадалок в этом здании расстреливают.

Он повернулся и пошёл к двери.

— Моя одежда? — хрипло бросила я ему в спину.

— Сожжена в инсинераторе по санитарным нормам. Она была пропитана токсичным конденсатом из коллектора. Вам выдадут казённое.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. Я послушала палату и не услышала ничего.

Ни труб в стенах, ни вентиляции. Только генератор где-то далеко, и тот работал через раз.

Ривенхольд не бывает тихим. Трубы гудят всегда, в любой точке города.

Сейчас вибрации не было.

Я скинула здоровой ногой жёсткое больничное одеяло. На мне была длинная хлопковая рубаха с выцветшим инвентарным штампом Гвардии.

Я спустила ноги с койки. Пол обжёг ступни холодом через линолеум.

В палате пахло карболкой и остывшим железом. Батарея под окном стояла ледяная: её не топили, потому что топить было нечем.

Встать оказалось отдельной историей: спину свело, в глазах потемнело, и я вцепилась в спинку кровати и стояла так, пока не отпустило.

До окна я добралась кое-как, а правая рука на перевязи тянула вниз, и фиксатор звякнул о подоконник.

Окно было затянуто стальной сеткой.

Я прижалась лбом к стеклу. Стекло было ледяное и не запотевало от дыхания: с той стороны стоял такой же холод, как с этой.

Отсюда, с холма, было видно всё.

Ни фонаря на Стим-авеню. Трубы на горизонте стояли чёрные, без пара. В третьем секторе что-то горело.

Четыре точки, и все четыре стояли на месте.

Пожар пошёл бы по ветру. Это костры: люди вышли на улицу и жгут, чтобы не замёрзнуть.

Это я сделала. Открыла байпас, перенаправила тягу в фундамент.

Ривенхольд парализовало. Без эфира встали водяные помпы и грузовые подъёмники на шахтах.

Нижние уровни без вентиляции долго не протянут. Там быстро станет нечем дышать.

Замок на двери сухо лязгнул.

Я не стала оборачиваться.

В палату зашёл Рэй. Наследил ботинками по линолеуму.

Он подошёл к металлической тумбочке и со стуком поставил на неё поднос. На подносе дымилась помятая алюминиевая кружка, лежал ломоть серого хлеба и банка небрежно вскрытой тушёнки.

Рядом с подносом он опустил на пол пару высоких армейских ботинок.

— Интендант сказал, что женских размеров на складе нет, — голос Рэя был сухим. — Взял самые маленькие, из подросткового резерва. Наденете две пары шерстяных носков — болтаться не будут. Штаны и куртка там же, на стуле.

Я повернулась к нему, опираясь плечом о стену.

— Спасибо.

Рэй промолчал.

— Ешьте. И одевайтесь. Вас ждут в оперативном зале.

— Меня? В оперативном зале Гвардии? — я криво усмехнулась, и губа тут же лопнула. — Вы пускаете механиков из трущоб к штабным картам?

— Мы пускаем туда тех, на кого укажет Ваше Высочество, — отчеканил Рэй. — У вас двадцать минут.

Указал — так указывают на инструмент в витрине, когда прикидывают, брать или не брать, и обидеться на это у меня не получалось, потому что инструментом я им сейчас и была.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. В коридоре маячили силуэты двух часовых.

Я послушала. Один переступил, второй сказал что-то вполголоса, и в ответ прозвучало: «…записывай обоих, и того, кто спустился, тоже».

Кого-то считали. Не меня: меня уже привели.

Считали того, кто спустился вниз, и считали его люди Илара. Значит, внизу он был не один, и кто-то наверху хотел знать имена.

Я доковыляла до тумбочки и тяжело села на край койки.

Есть не хотелось, но надо было. Хлеб, тушёнка, и острый край жести царапнул палец.

Банку вскрыли ножом, рывком, и края загнули внутрь.

Себе так не открывают: порежешь губу о первый же заусенец. Открывали чужому и второпях.

Чай, чёрный и горький, обжёг горло и прибил тошноту.

Одеваться с зафиксированной рукой и торчащими спицами — отдельный вид пытки.

Штаны были велики, ремень я затянула до последней дырки, и воротник сразу натёр шею.

Правый рукав куртки распорола столовым ножом, чтобы просунуть фиксатор. Куртку накинула на левое плечо.

Зажигалки в карманах не было.

Одежду мою Штерн отправил в инсинератор, не спрашивая, но серебро я перекладывала в куртку — это руки помнили. Потом дошло, что куртки на мне не было с самого банка: в банк я пошла в тёткином платье, а куртка так и осталась висеть в лавке, и зажигалка вместе с ней, если от лавки вообще хоть что-нибудь осталось.

Ботинки оказались огромными. Я натянула трое носков, запихнула ноги внутрь и зашнуровывала левой рукой и зубами.

Подростковый резерв. Теперь официально: я мельче любого гвардейца Империи.

Для того, что впереди, сойдёт.

У двустворчатых дверей часовые остановились. Стук прикладом, ручка вниз.

В зале стоял табачный дым. За столами сидели радисты, стучала морзянка.

Посередине был дубовый стол с картой и фишками, а вокруг него офицеры.

В торце стола стоял Илар.

Он не переоделся. На нём была та же чужая гвардейская куртка. Левая рука висела вдоль тела.

Мундир на левом плече пропитался свежей кровью так густо, что ткань встала колом.

Я пригляделась к пятну. Оно было мокрым по краю и тёмным в центре, а под мышкой ткань не намокла вовсе.

Течёт сверху и течёт до сих пор. Хирург до него так и не добрался.

Он опирался на правую руку. Костяшки побелели, запястье мелко дрожало от перенапряжения.

Но офицеры стояли перед ним навытяжку.

Он поднял голову. Взгляд скользнул по моей мешковатой форме, по тяжёлым ботинкам и остановился на правой руке со спицами.

— Оставьте нас, — его голос прозвучал негромко, надтреснуто.

Полковник с седыми усами нахмурился, собираясь возразить, но Илар просто перевёл на него взгляд. Офицер козырнул и направился к выходу. Остальные потянулись за ним.

Двери закрылись.

Я подошла к столу и остановилась напротив него, по другую сторону карты.

— Болит? — он кивнул на мою кисть.

— Штерн сказал, что я смогу держать гаечный ключ, — я опёрлась левой ладонью о край стола. — А это, видимо, единственное, что интересует штаб.

Он проигнорировал выпад.

— Фоглер мёртв. Магистрат в коллекторе, — он провёл указательным пальцем по карте. Палец дрогнул. — Мосты закрыты. Патрули стреляют на поражение. До утра тюрьмы забьются битком.

— Поздравляю с успешным переворотом. Офелия оценила бы размах.

— У нас кончается дизель для резервных вышек, — он поднял на меня глаза. — Когда он кончится, роты ослепнут. Связи не будет. Без эфира не работают водокачки. Как только погаснут вышки, город начнёт валиться сам.

Я шагнула ближе к карте.

— Вы хотите, чтобы я запустила магистраль. Ручным управлением.

— Я хочу знать, возможно ли это технически, учитывая, что центральный распределитель раздавлен тысячами тонн бетона.

Я наклонилась над картой и левым указательным пальцем нашла чёрный квадрат четвёртого сектора.

— Сердце было красивым узлом. Но Офелия не была дурой. Она никогда не доверяла Магистрату полностью.

Я провела пальцем от четвёртого сектора к северной границе, к белому пятну: «Резервуары очистных сооружений. Зона отчуждения».

Я нашла высоты, проставленные по краю карты. Дамба стояла на минус двенадцати, ниже всего в системе.

— Сеть закольцована, — я подняла на него глаза. — Магистраль пуста, но эфир никуда не испарился. Его просто стянуло вниз, в самую низкую точку системы. В старые коллекторы у дамбы.

Илар смотрел на мой палец, упирающийся в белое пятно.

— Дамба заминирована старыми зарядами со времён бунтов, — сухо отозвался он. — Там нет распределительных щитов.

— Зато там есть первичный клапан, — я выпрямилась. — Если сорвать стопор, вся эта дрянь ударит обратно в трубы. Старые трубы на подходе порвёт, но роторы на узловых должны провернуться.

Он молчал несколько долгих секунд.

— Срыв первичного клапана… — он поморщился. — Если не открыть сбросные задвижки на месте, давление просто разнесёт дамбу.

— А задвижки нужно крутить вручную. Прямо там.

Я кивнула.

— Мне нужны инструменты. Хотя бы базовый набор: кусачки, фазовый тестер, калибровочный ключ.

— Найдём, — он кивнул.

— И кольцо-регулятор. Без него я не зафиксирую частоту сброса.

Он молчал.

— Кольцо осталось в узле, — сказал он. — В Магистрате. Под завалами.

Я наклонилась над картой и провела пальцем по северной ветке.

— А Бернард?

Илар не отвёл взгляда.

— Связь с четвёртым сектором пропала, когда Магистрат сложился. Данных нет.

Я смотрела на карту и думала про своего голема. Он весит триста фунтов, не умеет звать на помощь и вторые сутки лежит там, где его бросили, и доставать его никто не собирается, потому что в ведомостях он проходит как имущество должника.

— Данных нет, — повторила я. — Или их никто не запрашивал?

Илар не ответил, и это был ответ.

— Тогда без фиксации. Ручной контроль, на слух. Офелия так делала, когда настраивала Сердце до того, как выточила кольцо. Грубо, опасно, но если я буду стоять прямо у клапана — удержу.

— Завтра на рассвете мы выступаем на дамбу. — Илар опёрся костяшками правой руки о стол. — Мы пройдём через технические тоннели, в обход оцепления.

— Договорились, Ваше Высочество. Вы обеспечиваете доставку механика. А механик постарается сделать так, чтобы нас всех там не размазало по бетону.

У него дёрнулся угол рта. Подавил.

— Иди спи, Аделин. Послезавтра на рассвете выдвигаемся.

Он опустил взгляд на карту раньше, чем договорил, и правая рука на столешнице разжалась.

Под ладонью у него осталась вмятина в сукне карты, на белом пятне зоны отчуждения, и вмятина не расправлялась.

— Послезавтра? — я уже стояла в дверях.

— Штерн сказал: двое суток минимум. Иначе кисть не выдержит тряску.

Я пошла к двери. Спицы звенели при каждом шаге.

Где-то между вторым и третьим поворотом коридора я поймала себя на том, что считаю в уме атмосферы.

Глава 42. Последний спуск

Патроны я загонял в барабан одной правой, стоя у капота головной машины.

Третье утро после операции. Пять часов.

Левую руку мне примотали к туловищу ремнями ещё в медблоке. Фельдшер влил морфий и сказал не трогать.

Ключица молчала. Просто висела мёртвым весом, и от этого мёртвого веса всё левое плечо уходило вниз.

Я попробовал повести им под ремнями. Не пошло вовсе, и боли тоже не было.

Морфий держал. Значит, часа три у меня есть, дальше начнётся.

Зато правая слушалась. Барабан щёлкнул, встал.

Дождя не было. Вместо него с неба сыпалась ледяная взвесь, которая висела в воздухе и оседала на всём.

Два прожектора с крыши пытались светить, но дальше двадцати шагов начинался сплошной туман.

Рэй привёл троих сапёров, в лёгких разгрузках, без кирас. У двоих фонари. Третий тащил сумку с инструментами.

— Тоннель четыре открыт, Ваше Высочество. Патрули мы сняли. Заходим через коллектор за арсеналом, оттуда прямой спуск к дамбе.

— Уровень воды?

— Неизвестен. Датчики молчат.

Из медблока вышла Аделин.

Я посмотрел, как она идёт. Куртка болтается, рукав стянут булавкой, ботинки не по размеру.

Шагнула — и сразу покривилась. Колено.

По её шагу выходило так: полтора километра тоннелей она пройдёт. При стрельбе не уйдёт.

Но без неё сеть не поднять.

Аделин подошла к нам.

— Сумка здесь? — голос хриплый.

Рядовой молча похлопал ладонью по кожаному боку баула.

— Латунный калибровочный ключ. С длинным рычагом. Достаньте.

Солдат вопросительно посмотрел на Рэя. Тот кивнул. Рядовой опустил сумку на брусчатку и вытащил массивный гаечный ключ длиной почти в два фута.

Аделин взяла ключ левой рукой, перехватила за конец рукояти и сунула за ремень.

Я посмотрел, куда именно. Рукоятью назад, головкой к бедру, чтобы выдернуть одним движением.

Она уже знала, как будет его доставать.

— Пошли, — она не смотрела на меня. — Пока морфий не выветрился.

Засов за арсеналом Рэй сорвал ломом с третьего раза. Петли шли туго, и решётку пришлось дёргать вдвоём.

Внутри фонарь выхватил шахту. Винтовая лестница уходила вниз, ступени в рыжей окиси и в слизи.

Я тронул верхнюю ступень сапогом. Подошва поехала вбок на полдюйма и встала.

Спускался я первым и считал витки. Правой рукой держался за перила, левая была примотана к туловищу.

К десятому витку стало холоднее, и воздух загустел.

Аделин шла за мной. Я её не видел, но слышал: дыхание, лязг ботинок по решётке и через раз — звяк фиксатора о перила.

Я считал промежутки между её шагами. На верхних витках выходило по два счёта, к пятнадцатому — по четыре.

Колено садилось, а до дамбы был ещё километр.

На пятнадцатом витке подошва у неё поехала. Короткий вдох.

Я развернулся и вцепился правой в её куртку на груди. Она влетела в меня левым плечом, в дюйме от ключицы.

Боль дёрнулась под морфием и ушла. Осталась тошнота.

Я держал её за куртку, прижав к перилам. Лицо белое, на лбу испарина.

Она дышала мне в подбородок. Карболка, спирт и под ними земляника.

Я держал. Секунду дольше, чем требовалось. Перила гудели.

Потом я налёг на перила у несущей балки и на отлёте. У балки они не дали ничего, на отлёте пошли под ладонью.

— Ногу ставь ближе к балке, — я разжал пальцы. — Там металл толще и слизи меньше.

— Поняла, — она выдохнула, и я почувствовал этот выдох на шее.

Ещё восемь витков, и мы вышли на уровень технических тоннелей. Граница четвёртого сектора.

Трубы здесь гудели всегда. Сейчас они висели холодные, в конденсате, и с них капало.

Магистраль стояла холоднее воздуха в тоннеле. Часов десять, не меньше.

Десять часов без тяги — это две смены, которые не вышли на пост, и ни один диспетчер за это время не поднял тревогу. Поднимать её было некому.

Дальше шёл прямой бетонный ход: слева парапет, справа жёлоб с чёрной водой.

Мы шли гуськом. Укрытий на всём ходу не было, и если бы впереди кто-то сидел, нас положили бы за три секунды.

Ближе к переборке потянуло гнилой медью. Скверна.

Она стояла чёрными пятнами по стенам и без тяги никуда не двигалась. Замыкающего сапёра начало рвать.

Впереди встала стальная переборка с массивным штурвалом.

Я подошёл вплотную и осмотрел петли. Запорный механизм был в густой зеленоватой окиси.

— Рэй, — я кивнул на штурвал.

Капитан отдал фонарь солдату, взялся за обод обеими руками в кевларовых перчатках и упёрся сапогом в бетон. Спина напряглась.

Чугун не скрипнул.

Рэй выдохнул, перехватил руки и рванул ещё раз, с рычанием. Штурвал не пошёл.

— Заклинило, Ваше Высочество. Ржавчина въелась в резьбу намертво.

Можно было выстрелить в замок, но свинец с тем же успехом заварил бы его окончательно.

Решить я не успел. Аделин уже стояла у двери и вела ладонью по её краю снизу вверх.

— Опустите фонарь, — она остановила ладонь у порога. — Тут тянет. По всей щели и в одну сторону.

Она подняла голову к манометру, врезанному над дверью. Стекло треснуло, стрелка лежала на нуле.

— Ржавчина тут ни при чём. Вы открыли все заслонки в Магистрате, давление ушло. В следующем отсеке сейчас разрежение. Дверь присосало так, что вы её и тягачом не оторвёте.

— Как выровнять давление? — коротко спросил я.

Она обвела фонарём переплетение труб под потолком и остановила луч.

— Обводной вентиль. Меньшего диаметра.

Я посмотрел туда. Латунный кран сидел в углублении бетона футах в восьми над полом.

Аделин прошла под ним и постучала костяшкой по обводной трубе, потом по магистральной рядом.

Обводная отозвалась звонко, магистральная — глухо.

— Обвод пустой и кран перекрыт, — сказала она. — Сорвёте его — воздух пойдёт в следующий отсек. Давление выровняется, и штурвал пойдёт сам.

До вентиля с пола было не дотянуться.

— Рэй. Подсади.

Капитан встал у стены и сцепил руки в замок. Я поставил правый сапог ему на ладони, и он выпрямился, поднимая меня вверх.

Левая рука не работала. Я упёрся в стену предплечьем, рискуя сорвать фиксацию, правой нащупал вентиль и попробовал повернуть. Металл впился в ладонь. Кран не пошёл.

— Ключ, — бросил я вниз.

Аделин отдала ключ солдату, тот перехватил и подал мне. Я накинул головку на гайку.

Рычаг был длинный, но одной рукой выходило впритык. Я упёрся левым плечом в кирпич, и боль дёрнулась под ремнями.

Рванул на себя всем весом.

Скрежет. Гайка пошла. Воздух с шипением потянуло в трубу.

Я считал, пока он шёл. На сорока секундах шипение село до ровного.

Я спрыгнул. Ключицу отдало так, что пришлось прикрыть глаза. Во рту стало солёно.

— Пробуй.

Рэй провернул штурвал, и из-за двери шибануло так, что ближайший сапёр отшатнулся. Гниль, ил и Скверна разом.

Мы ступили на решётчатый мостик, и подо мной разверзлась пустота. Футах в тридцати внизу стояла чёрная маслянистая жижа — отработанный эфир со стоками. Фонари до неё не доставали.

Мостик огибал резервуар по дуге. В конце его была дамба, и из бетона торчала чугунная колонна с колесом наверху.

Клапан. Колесо футов пяти в поперечнике, шток уходил вниз, весь в окиси.

Пять футов обода ставят под руки такой рычаг, какой в одиночку не удержать. На штоке висело всё, что мы собирались спустить.

От Скверны резало глаза, дышать было нечем. Я попробовал взять полный вдох и упёрся на втором счёте: со вчерашнего потерял ещё половину.

Мостик у клапана расширялся в площадку. Колесо было холодное и мокрое, а по бокам от него в бетон вмурованы рычаги сбросных задвижек.

— Вот он. — Аделин подошла к колесу.

Она посмотрела на меня. Не боялась.

— Рэй, — я не оборачивался. — Бери своих людей, отходите к гермодвери и ждите там. Если нас смоет — закрывайте переборку и уходите наверх. Дальше не ваша забота.

— Ваше Высочество… — начал Рэй.

— Выполнять.

Сапёры отошли к гермодвери и забрали оба больших фонаря. У меня остался поясной, керосиновый: жёлтый круг шагов на шесть, дальше темнота и вода внизу.

Аделин ощупала массивный стопорный шплинт, блокирующий колесо. Потянула на себя, потом качнула из стороны в сторону.

— Сидит плотно, — сказала она тихо, но акустика резервуара разнесла голос по углам. — Выбью стопор — колесо пойдёт само. Давление снизу такое, что его вырвет по резьбе. Мне нужно зафиксировать его на пятом обороте. Не раньше, иначе тяги не хватит. Не позже — трубы на подходе к городу порвёт по швам.

— Ты собралась тормозить эту махину одной левой рукой?

Я положил правую ладонь на обод. Чугун был ледяной, и по нему шла мелкая частая дрожь.

Она покачала головой.

— Я заблокирую его ключом. На пятом обороте вгоню рычаг между спицами колеса. Попаду в момент — заклинит. Не попаду — ключ срежет, и дальше считать нечего.

Она достала из-за ремня гаечный ключ и перехватила левой рукой за конец рукояти.

— А задвижки? — спросил я.

— Как только клапан встанет, гидроудар пойдёт наверх. В тот же момент нужно сорвать оба рычага сброса, чтобы стравить лишнюю воду в нижний канал. Иначе бетон дамбы треснет.

Я посмотрел на два рычага, вмурованных по бокам. До каждого от центрального колеса было по три фута.

Я примерился, не сходя с места. Правой ладонью доставал до левого рычага впритык, до правого рукой не доставал вовсе.

— У меня одна рабочая рука, Аделин. Два рычага одновременно я не дёрну.

Она повернулась ко мне.

— Значит, придётся.

Я встал между рычагами, положил правую ладонь на левый и развернул корпус так, чтобы в правый вбиваться плечом и весом.

Аделин перехватила ключ за самый конец рукояти и занесла над шплинтом. Пальцы на левой побелели.

Тихо. Она кивнула. Я упёрся сапогом в решётку.

Аделин ударила. Металл взвизгнул, колесо сорвало с резьбы, и решётка под ногами пошла ходуном.

Глава 43. Гидроудар

Удар отдал в плечо, оттуда в ключицу, и на секунду я перестала слышать.

Лязг, потом бульк: шплинт улетел вниз, в жижу.

Пятифутовое чугунное колесо первичного клапана дрогнуло и на секунду замерло — окись и грязь держали резьбу десятилетиями. Потом давление снизу ударило в заслонку, и чугун провернулся, медленно, со скрежетом.

С обода полетела ржавчина, и я зажмурилась.

Один.

Шток с воем пошёл вверх, вибрация полезла через сапоги и колени в зубы, и бетон загудел вместе с ним. Спицы слились в сплошное ещё на первом обороте, так что считать я стала по толчку в подошвы: он приходил ровно раз в оборот.

Два.

Колесо набирало ход, и промежуток между толчками сокращался. Первый оборот уложился в три моих вдоха, второй — в полтора.

Я поделила ещё раз, потом ещё, и на пятом выходило меньше секунды. Значит, замахиваться надо было на четвёртом.

Три.

— Четвёртый! — крикнул Илар от рычагов.

— Слышу!

Гул перешёл в рёв, а вода внизу уходила на глазах: в трубу тянуло ил, конденсат, всю эту дрянь разом. Снизу било гнилой медью, и дышать этим приходилось полной грудью.

Я стояла с ключом в левой руке, ладонь мокрая, металл ледяной. Правую прижала к груди и не чувствовала в ней ни пальцев, ни боли.

Скосила глаза вправо. Илар стоял между рычагами: правой держал левый, а в правый упирался больным боком, ключицей в чугун. Дышал он верхушками, часто и мелко, как дышат, когда полный вдох уже не берётся.

Лицо белое. Смотрел на меня и ждал.

Дёрнет раньше — давление уйдёт впустую. Опоздает — трубы порвёт.

Четыре.

Ветер от колеса сёк лицо водяной пылью.

Я подняла ключ и повела рукоятью вдоль обода, примериваясь к ходу, и рукоять прошла впритирку, не задев.

Сейчас.

Я перехватила ключ. Поймала момент — зазор между спицей и станиной.

Пять.

Я сделала выпад всем телом вперёд и всадила ключ в ревущее колесо.

Ключ вошёл между спицами, и в ту же секунду триста фунтов чугуна врезались в сталь. Удар прошёл через рукоять в руку, в запястье, в плечо. Хрустнуло.

Меня оторвало от решётки и швырнуло назад.

Я пролетела несколько футов и рухнула на бок, прижав правую руку к груди в последний момент, уже не думая: за эти дни привычка стала рефлексом.

Спина ударилась о решётку, из лёгких вышибло воздух, и боль прошла по рёбрам и отозвалась в загипсованной кисти глухим тошнотворным эхом.

Я открыла рот, но крика не вышло.

Ключ согнуло, но он выдержал. Клапан встал.

Снизу, из трубы, ударил звук — короткий, глухой, тяжёлый.

Вся масса, что шла по трубе, врезалась в тупик и пошла обратно. Гидроудар.

Дамбу тряхнуло, и клёпки на мостике полетели в стороны, стреляя как шрапнель. Я лежала на решётке и видела плохо, всё плыло, но Илара разглядела.

Он кинулся к рычагам, правой дёрнул левый на себя, а правый принял боком — на левое плечо, на ключицу, — и выдохнул коротко, сквозь зубы. Сбросные задвижки сорвало с мёртвой точки, и из раструбов ударило.

Чёрная жижа — ил, вода, Скверна — врезалась в противоположную стену так, что бетон крошился, и нас накрыло отражённой волной. Ледяная жижа сверху, рот и нос забило, и я пыталась кашлять, но вдыхала ту же дрянь.

Било долго. Потом трубы захлебнулись, захаркали и выплюнули последнее.

Я лежала на боку, выплёвывая чёрную воду. Грудь горела, вдох давался со свистом, правая рука пульсировала, и фиксатор забило грязью.

— Аделин.

Кто-то сказал моё имя, глухо, как из-под воды. Я разлепила веки и увидела вокруг едкий туман — распылённый эфир.

Илар был на коленях в трёх шагах и пытался встать, держась за рычаг. Весь в чёрной слизи, куртка насквозь мокрая, левое плечо просело ещё ниже.

Я опёрлась здоровым левым локтем о скользкую решётку и попыталась сесть, но ботинки поехали по жиже.

— Жива? — голос у него сорвался на кашель, и он сплюнул тёмную слюну на металл.

— Рука… — я задохнулась, сглатывая ком слизи. — Ключ удержал.

Я перевела взгляд на клапан. Колесо стояло, ключ между спицей и станиной согнуло дугой.

По штоку из станины вышло пять витков резьбы — ровно то, что мы выгадывали.

Илар выпрямился и стоял весь в чёрном, глядя вверх, на трубу, уходящую в свод.

Я прислушалась. Только капало с нас на решётку да где-то внизу шумел сток.

Потом сверху, из-за бетона, пришёл скрежет: ротор провернулся. За ним второй, громче и увереннее, и труба над головой задрожала.

Я подставила ладонь к фланцевому стыку. Из-под прокладки шло тёплое, и тянуло вверх.

Волна дошла до турбин.

— Пошло, — выдохнула я вместе с паром.

Илар посмотрел на меня. Без улыбки. Я тоже.

— Вставай, — он сделал шаг ко мне, слегка волоча левую ногу. — Дамба нестабильна. Бетон мог дать трещины в основании. Если нас не убило давлением, смоет обрушением.

Он протянул руку. Костяшки содраны, ладонь в мазуте.

Гордо отказываться я не стала: сил на это не было. Вцепилась левой рукой в его запястье.

Хватка была железной, хотя он сам едва держался на ногах. Рванул вверх и удержал, пока я не встала твёрдо.

Ноги тряслись, ботинки казались неподъёмными.

Я попробовала вдохнуть глубоко. Спицы шевельнулись в кости, и в глазах потемнело.

Дышать мелко и не садиться. Сяду — отсюда меня понесут.

— Идти можешь? — спросил он, не отпуская моего запястья.

— Если не буду останавливаться.

— Тогда пошли.

Обратно шли медленно. Фонарь освещал пару метров решётки, дальше была темнота: справа стена, слева обрыв.

Илар кривился на каждом шагу. Ключица.

У меня онемело плечо после рывка ключом. По-хорошему нам обоим надо было лежать, а не ходить.

Где-то на середине мостика я поняла, что звук изменился. Гул стал другим, набирающим ход.

Я прислонилась к стене плечом. Бетон отдавал мелкой ровной дрожью, и дрожь не гуляла.

Магистраль. Тяга пошла, и в отводах зашевелилась Скверна: её потянуло вверх.

— Ты промахнулась с расчётами, — сухо сказал Илар, перекрывая гул. Он шёл на полшага впереди, прикрывая меня от края мостика.

— В чём? — я споткнулась, но устояла, вцепившись пальцами в его куртку.

— Ты сказала, что нас размажет по бетону.

— Я механик, а не оракул. Погрешность в пределах нормы, — я сплюнула горькую слюну, стараясь не сбивать дыхание. — И вообще, кольцо осталось в Сердце. Под завалами Магистрата. Пришлось без него.

Ответа не было.

Какое-то время мы просто шли молча, и я слушала его дыхание за спиной, пока впереди не показался свет — жёлтый, фонарный, из щели гермодвери.

— Ваше Высочество! — голос капитана Рэя отразился от бетонных сводов.

Луч мощного фонаря ударил нам в лица. Я прищурилась. За переборкой ждали Рэй и сапёры.

Когда нас увидели, Рэй опустил фонарь и шагнул вперёд.

Выглядели мы плохо: чёрные, мокрые, в крови. У меня из руки торчали спицы, с которых капало тёмное.

Илар привалился к косяку. Левая рука висела мёртво, правая тряслась.

— С вами всё… — начал один из сапёров и запнулся на полуслове.

— Дамба стоит, — глухо перебил его Илар, отрываясь от косяка. — Клапан заблокирован, сброс открыт. Помогайте Вандерхольт.

Рэй шагнул ко мне и попытался взять меня под локоть.

— Я сама, — я отстранилась от кевларовых перчаток. — Просто светите под ноги. И ради всего святого, не трогайте мою правую руку.

Мы пошли по тоннелю: сапёры впереди с фонарями, Рэй рядом со мной, Илар замыкающим.

Трубы гудели. Тяга шла ровно, с той низкой нотой, какая бывает под полной нагрузкой.

Я обхватила магистральную пальцами. Металл был тёплый, и на нём выступал конденсат.

Я вдохнула глубоко, полной грудью, и не закашлялась. Первый нормальный вдох за чёрт знает сколько времени.

Я задрала голову к переплетению труб. На фланцах не текло нигде.

Трубы выдержали. Офелия строила на совесть.

Мы дошли до винтовой лестницы наверх, к арсеналу. Оставалось самое трудное — подъём.

Колено стреляло, левая нога дрожала. Адреналин кончился, осталась одна усталость.

— Капитан, — раздался сзади голос Илара. — Идите первым. Освещайте каждую ступень.

Рэй кивнул и шагнул на лестницу. Я пошла за ним, вцепившись левой рукой в перила.

Ставила здоровую правую ногу, подтягивала тело, приставляла левую. Снова и снова. На каждом шаге фиксатор дёргал кость.

Думать я себе не давала. Лестница шла витками по восемь ступеней, и каждый виток кончался одинаково.

На середине подъёма я остановилась. Воздуха не хватало, в глазах потемнело, перила под пальцами стали ватными.

Я привалилась правым плечом к холодному бетону шахты и закрыла глаза.

Сзади скрипнули сапоги. Илар остановился на ступеньку ниже меня.

— Давай, Аделин.

Голос у него был тяжёлый. Обычной сухости в нём не осталось.

— Не могу, — я мотнула головой, не открывая глаз. — Нога не держит.

— Можешь. Два пролёта. Наверху твёрдый пол и спирт. Не стой.

Я открыла глаза и посмотрела вниз, на него. Лицо серое от пыли, глаза злые.

Он стоял и ждал, когда я пойду.

Я сложила в уме витки, которые уже прошла. Пятнадцать из двадцати трёх.

Два пролёта он посчитал правильно.

Я стиснула зубы до скрежета и перехватила перила чуть выше.

— Если я упаду, — прохрипела я, — ты полетишь вниз вместе со мной.

— Значит, мы оба не упадём. Шагай.

Я оторвала плечо от бетона и поставила правый ботинок на следующую ступень.

Мы вышли наверх.

Рэй толкнул решётку, и в лицо ударило светом. Рассвет. Дождь почти кончился.

Мы вывалились во внутренний двор Управления Гвардии.

Дизель-генераторы на крыше молчали. Нужды в них больше не было.

На улице я подняла голову и какое-то время просто стояла.

На Стим-авеню горели фонари, жёлтые и ровные. Из заводских труб шёл пар, и на фоне рассветного неба он был почти белым.

Труб, над которыми он шёл, было семь из девяти.

Две ещё стоят. Кто-то не поднял котлы, а сеть тянет и за них.

Под ногами, через брусчатку, шла вибрация. Магистраль.

Я посмотрела на правую руку. Грязь, марля бурая, из-под фиксатора сочится.

Ключ остался внизу, в зубах клапана, согнутый в дугу. Жалко его. Хороший был ключ.

Илар стоял у стены арсенала, привалившись здоровым плечом, и молча смотрел на заводские трубы.

Я дохромала до него и встала рядом. Трубы дымили.

Магистраль тянула. А что дальше — я думать не хотела.

Глава 44. Прямое управление

Глаза слезились. После подвалов их резало от любого света, а тут ещё рассвет и пар из каждой трубы.

Я моргнул и прищурился. Под сапогами гудело.

Я переступил и послушал через подошву. Гул шёл ровный, но слабый.

Магистраль тянула вполсилы.

Аделин стояла рядом, привалившись к стене. Глаза закрыты, лицо пепельное, правую руку с фиксатором прижимала к животу.

Вдохи у неё шли мелкие и частые, по два на мой один.

После дамбы в ней ничего не осталось. Я держался примерно так же.

— Рэй, — голос прозвучал глухо. Горло саднило от взвеси, которой мы надышались внизу.

Капитан вынырнул из-за спин сапёров.

— В медблок её, — я кивнул на Аделин. — И головой отвечаешь, чтобы к ней никто не зашёл без моего прямого приказа. Ни интенданты, ни дознаватели.

— Слушаюсь.

Рэй подошёл к ней и осторожно тронул за здоровое левое плечо. Аделин вздрогнула, открыла мутные глаза, посмотрела на капитана, потом перевела взгляд на меня.

Ни вопроса, ни просьбы. Одна усталость, от которой выключаются.

Она оттолкнулась от стены и пошла за Рэем, волоча ногу. Ботинок шаркал по бетону.

Я стоял и смотрел ей в спину, пока не закрылась дверь медблока. Потом стало нечего смотреть.

Я выдохнул. Морфий уходил.

Плечо, которое час назад было куском льда, начало гореть.

Я тронул ремни под курткой правой ладонью и посмотрел на пальцы. Мокрые и тёплые.

На дамбе я сорвал рану, и с тех пор текло.

Как я добрался до Управления, помню плохо. Помню караульных у дверей и как они загремели карабинами, а я прошёл мимо и не посмотрел.

В коридорах было тепло и пахло табаком.

Я поднял глаза на лампы. Нить горела ровно, без просадок и без мигания на выдохе.

Дизели отключили. Здание сидело на сети.

В зале было не протолкнуться: офицеры, телеграфисты, курьеры, все разом что-то докладывали. Когда я вошёл, разговоры оборвались.

Они смотрели на куртку, пропитанную мазутом и кровью, и на сажу, въевшуюся в лицо. Я прошёл к центральному дубовому столу, оставляя на наборном паркете мокрые грязные следы от сапог.

Полковник Красс стоял над картой. Красных фишек поубавилось, на их месте расползались зелёные.

Секунду я смотрел на зелёные метки четвёртого сектора и видел, как она стоит в своём подвале по колено в чёрной воде и крутит вентиль одной левой. Потом Красс кашлянул, и я вернулся к карте.

— Тяга восстановлена, Ваше Высочество. Три минуты назад центральные манометры показали рабочую норму.

Я взял со стола ленту манометрического журнала и провёл по ней пальцем от последней отметки назад. Цифры шли вверх шестью ступенями, а между третьей и четвёртой стояла провалившаяся строка.

— Здесь помпа глохла, — я положил ленту на карту. — Сколько раз она это сделала за час?

— Уточним, Ваше Высочество.

— Что с трубами?

— Девять прорывов на старых теплотрассах. Гидроудар выбил слабые фланцы. Это мелочи. Главная магистраль держит.

Я обошёл угол стола и накрыл пальцем каждую отметку прорыва. Все девять сидели на трассах довоенной прокладки. На новой магистрали не было ни одного.

— В третьем секторе сожгли склады суконной мануфактуры. — Красс передвинул чёрную фишку к реке. — Толпа пыталась вскрыть южный арсенал. Люди поняли, что Магистрат рухнул.

Фоглер лежал где-то прямо под этой фишкой, в коллекторе, под бетоном.

Дальше пошли распоряжения. По взводу на каждую из одиннадцати управ Службы Безопасности: предложить сдаться, сложить оружие, передать картотеки; кто откажется — ломать двери. Резерва у Красса после этого не оставалось, и второй попытки не было. Вскрыть продовольственные склады Казначейства, кухни на четыре площади, норму урезать на четверть и растянуть на пять суток.

Позавчера я полночи перебирал, где в этом городе ещё можно ввести код, и остановился на Казначействе: последнее здание с прямым вводом в контур. Сегодня я вскрывал его, чтобы достать оттуда крупу. Так кончаются все здания, из-за которых стоило умирать.

Красс записывал, не поднимая глаз. Ни одно из них никто не оспорил, и я поймал себя на том, что перестал ждать возражений уже к третьему.

Двенадцать лет я не мог понять, почему Фоглер так уверен в своих цифрах. Оказалось, понимать было нечего. Ему просто никогда не говорили «нет».

Мне сказали. Один раз.

Седой чиновник в помятом сюртуке кашлянул рядом.

— Ваше Высочество, протокол передачи власти требует резолюции Палаты Лордов. Без подписи Канцлера мы не имеем права…

Я поднял глаза от карты. Он осёкся.

— Протокол, — я произнёс это слово так тихо, что радистам за соседними столами пришлось прислушаться, — остался под обломками Магистрата. Вместе с Канцлером. Моё право сейчас — это армейский код и батальоны на улицах. Кто с этим не согласен, может прямо сейчас спуститься в коллектор и поискать там юридические обоснования.

В зале стало тихо. Клерк побледнел и отступил.

Заткнуть человека оказалось легче всего остального, что я сделал за эти сутки.

— Людей, которые грабят из-за голода, не расстреливать, — сказал я Крассу. — Зачинщиков, которые жгут склады и убивают, вешать на ближайших столбах.

Красс записал и это.

За двенадцать лет я подписал одиннадцать зачисток и ни разу не спросил, сколько человек стоит за подписью. Сегодня число прозвучало вслух, и произнёс его я.

Фоглер в насосной пошёл к вентилю, а я снимал гвардейца у входа. От двери до колеса было девять шагов, и я эти девять шагов не прошёл.

Успел бы я, если бы двинулся сразу, я не знаю. Знаю только, что сразу я не двинулся.

— Что по тем двоим с мостика?

Красс перелистнул страницы назад.

— Тел нет, Ваше Высочество. Морг принял четверых с Магистрата, этих двоих в описи не было. Запрос по подкожным меткам ушёл в Столицу в семь утра.

— Ответ?

— Нет ответа.

Позавчера я сказал вслух, что до Столицы три дня пути, и дал себе эти три дня. Столице хватило восьми часов: приказ о моём уничтожении подтвердили, пока я шёл по коллектору.

На метки собственных людей суток не хватает до сих пор.

Я оттолкнулся от стола, и в глазах потемнело, а по затылку прокатилось горячее.

Я переждал, не отпуская края столешницы. Отпустило на восьмом счёте.

— Капитана Рэя ко мне в кабинет.

Я развернулся и вышел из зала, стараясь держать спину прямо. Каждый шаг давался тяжело.

Кабинет был тесный: стол, диван, сейф, узкое окно на плац. Пахло сургучом.

На столе стоял таз с горячей водой и стопка полотенец. Я сел, и от одного этого движения рука отнялась совсем, ключица дёрнула, а в ушах зазвенело.

Я опустил правую ладонь в таз. Вода была чуть выше тёплого.

Стояла давно. Меня ждали не меньше получаса.

Дверь приоткрылась, и вошёл Рэй с чистой офицерской рубахой и чёрным гвардейским кителем без знаков различия.

— Ваше Высочество. Доктор Штерн будет через пять минут.

— Срежь с меня это, — я кивнул на грязную, залитую мазутом куртку.

Рэй достал тактический нож, оттянул ткань и резанул от ворота до подола одним движением, и куртка расползлась. Сукно присохло к ране, и когда он рванул ремни и ткань разом, меня прошило так, что я прикусил язык.

Зубы клацнули друг о друга, и из горла вышел короткий хриплый рык.

— Готово, — капитан отбросил грязные лохмотья в угол.

Плечо выглядело скверно: рваный след от решётки, а поверх него свежее, сорванное на дамбе. Мясо разошлось, кровь.

Дверь распахнулась, и вошёл Штерн — чистый халат, лоток с инструментами, по лицу видно, что не спал.

— Решили угробить себя окончательно, Ваше Высочество? — он подошёл к дивану, бросив взгляд на рану. — Я же сказал фельдшеру зафиксировать плечо и не шевелить им.

— Были дела, требующие присутствия, полковник. Шейте.

Штерн смочил марлю спиртом и прижал, меня подбросило, и я вцепился в подлокотник так, что кожа на нём треснула.

Дышал через нос и смотрел в потолок. Терпимо.

— Глубокий термический ожог, — бормотал хирург, обрабатывая края. — Края воспалились. Повезло, что кость не задета. Занесли инфекцию, буду чистить.

— И слева под рёбрами.

Штерн отставил пинцет, приложил ладонь, велел вдохнуть и послушал.

— Воздух в плевре. Немного, и само рассосётся, если вы дадите ему месяц. — Он взялся за иглу. — Месяца вы мне не дадите.

— Нет.

— Тогда не удивляйтесь, когда однажды не доберёте вдох совсем.

— Что с Вандерхольт? — я постарался, чтобы голос звучал ровно.

Звякнул металл: Штерн взял пинцет.

— Спит. Я вколол ей лошадиную дозу обезболивающего и снотворного. Девочка выжата досуха.

— Рука?

— Осмиевые спицы на месте, — хирург начал накладывать швы.

Игла входила с хрустом, и я считал проколы, глядя на трещину в штукатурке. На девятнадцатом сбился и начал заново.

— Смещение минимальное, учитывая то, что она, судя по всему, работала этой кистью после операции. Она сумасшедшая, Ваше Высочество.

— Она механик.

Штерн ничего на это не ответил. Затянул узел, подержал нитку на весу и посмотрел шов на просвет.

— Если не загноится, кисть будет. Месяц в гипсе, минимум. И руками ничего тяжелее ложки не трогать.

— Обеспечьте ей лучшие условия, какие есть в этом здании.

— Уже. Её перевели в отдельную офицерскую палату.

Я закрыл глаза, а Штерн шил дальше, и нитка дёргала при каждом стежке. Думать получалось только пунктами: давление есть, Канцелярия кончилась, улицы надо держать.

Штерн закончил шить, наложил плотную повязку и зафиксировал левую руку новым чистым бандажом.

Я попробовал повести плечом под бандажом. Ход был на палец, дальше упиралось в ремень.

— Двое суток покоя. Антибиотики каждые шесть часов. Иначе потеряете руку, — хирург сбросил инструменты в лоток.

— Я вас услышал, Штерн. Свободны.

Он ушёл, а Рэй помог мне переодеться, и дольше всего мы провозились с левым рукавом: рука не гнулась.

Сукно было жёсткое и пахло складом.

Я застегнул пуговицы здоровой правой рукой, проверил, держат ли пальцы карандаш, и подошёл к узкому окну.

Бледное холодное солнце с трудом пробивалось сквозь завесу пара из заводских труб.

Я посмотрел на пар над ближней трубой. Столб шёл прямой и не рвался на выходе.

Магистраль тянула.

Четвёртый сектор с этой высоты виден не был. Где-то там, под завалами, остался голем.

Я повернулся к Рэю.

— Свяжитесь со столицей по закрытому военному каналу. Передайте депешу в Имперский Штаб.

Капитан достал блокнот и огрызок карандаша.

— Текст?

— «Магистрат Ривенхольда уничтожен в результате техногенной катастрофы. Угроза распространения Скверны нейтрализована. Управление городом перешло под личный контроль командующего Имперской Гвардией. Жду прибытия инженерных корпусов для восстановления дамбы.»

Рэй дописал и поднял на меня глаза.

Слов в блокноте вышло тридцать четыре.

В шифрогруппу влезало сорок, так что подпись проходила без второй посылки.

Я сделал паузу.

— Подпись: Илар Вандер… — я осёкся. Чёрт. — Подпись: Илар Дюпре. Наследник.

Рэй чиркнул карандашом, захлопнул блокнот и козырнул.

Когда он вышел, я остался один. Подошёл к столу, налил из графина в стакан холодной воды и выпил залпом. Вода отдавала железом.

Человек, который учил меня стрелять, писал десять дней назад: уходи, пока ворота не закрыли.

Ворота закрылись. Я остался, а он с тех пор не прислал ни строки и ни разу не показался.

Я со стуком поставил стакан на столешницу и придвинул к себе чистый бланк приказа.

Первым пунктом вписал: поднять списки задержанных при закрытии ворот, за десять дней, по всем трём заставам, и подать мне лично.

Глава 45. Пустая палата

Карболка. Я поняла это раньше, чем открыла глаза.

Карболка и крахмал. Больница.

Во рту было сухо, сплюнуть нечем. Значит, кто-то меня сюда дотащил, и я всё-таки жива.

Потом пришла боль, глухая, придавленная обезболивающим. Она пульсировала в правой кисти тяжёлыми горячими толчками.

Потом тишина — больничная, гулкая, без привычного гудения магистрали.

Пол изредка подрагивал, рвано и натужно.

Толчки шли не в такт, с провалами по две-три секунды.

Помпы захлёбывались. Синхронизации внизу не было.

Белый потолок. Лампа под стеклянным колпаком. Пятно сырости в углу.

Матрас подо мной был казённый, жёсткий, и я чувствовала рёбрами каждую пружину.

Правая рука лежала поверх одеяла. Смотреть на неё не хотелось, но я всё равно посмотрела.

Гипс, бинт, рамка из серого металла и три стержня, торчащие прямо из кожи. В коллекторе было не до того, а сейчас я их видела.

Надо было проверить.

Указательный дрогнул, а средний согнулся на миллиметр и отозвался тупой болью в сухожилии.

Я послала сигнал в мизинец.

Ничего.

Я стиснула зубы, втянула воздух через нос и попробовала снова: сжать, привести к ладони, давай.

Ничего. Кусок чужого мяса вместо пальца.

С третьего раза дыхание сбилось и пульс тяжело застучал в висках, а когда я попробовала безымянным потянуть за собой мизинец, прострелило под гипсом.

Я провела большим пальцем по краю рамки и нашла, где спица уходит в кожу под мизинцем. Там было горячее, чем в двух других точках.

Отёк. Под ним я этот палец не почувствую ещё долго.

Дверь хлопнула, и я дёрнулась, чуть не скинув одеяло. Штерн.

Он не стал здороваться, просто подошёл, поставил лоток на тумбочку и взял мою руку, не спрашивая. Пальцы у него были холодные и пахли йодом, халат застиранный, лицо серое, мешки под глазами.

Выглядел он хуже меня, и от этого почему-то стало легче.

— Мизинец пока молчит, — сказал он ровным пустым голосом, стирая жёстким тампоном корки запёкшейся сукровицы с моей кожи. — Может заговорить. Может нет. Через неделю посмотрим.

Он быстро и туго наложил свежую повязку, бросил окровавленные обрезки в лоток, развернулся и вышел. Я осталась одна с этим «может нет».

На тумбочке рядом с койкой стояла помятая алюминиевая кружка с каким-то бурым чаем, и пить хотелось так, что я готова была лакать из-под крана.

Потянулась правой — привычка сработала раньше головы, — и пальцы просто съехали с ручки, кружка накренилась, чай плеснул на столешницу. Я попробовала ещё раз, медленно, глядя на кисть.

Большой и указательный сходились, средний доставал до большого через раз. Кольцо не замыкалось: без мизинца ладони было не на что опереться.

Я отсчитала, что остаётся. Три пальца из пяти, и ни одного на замок.

Пинцет, отвёртка, кусачки — всё держится на мизинце и основании ладони, а без них инструмент гуляет и провод не держится.

Я попробовала представить, как перехватываю разводной ключ на последнем обороте, когда нужно вложить всё в рывок, и не смогла.

Кому я нужна такая? Городу? Лавке? Ему?

Стоп. Вычеркнуть. Он командует армией.

Левой рукой вышло, и чай оказался горьким, с железом.

Я допила залпом и сидела с пустой кружкой, пока руки не перестали трястись.

Одежду Рэй принёс ещё вчера вечером — я помнила это смутно, сквозь морфий.

Серая казённая рубаха, штаны, ботинки на полу. Всё чужое, всё не по размеру, и от всего пахло складом.

Я спустила ноги на ледяной линолеум.

С крупной тканью левая рука справлялась, а на штанах начался ад.

Придерживать их локтем искалеченной правой, пока левая затягивает жёсткий брезентовый ремень, получалось плохо. Ремень выскальзывал из пряжки, металл звякал.

С рубахой вышло ещё хуже. Накрахмаленная ткань стояла колом, а пальцы левой скользили по гладким костяным пуговицам и не проталкивали их в узкие петли.

Я стала считать заходы. На каждую пуговицу уходило по четыре, на воротник — восемь.

На одну рубаху выходило минут пять. Раньше я застёгивалась на ходу.

При таком темпе меня принесут в оперативный зал прямо с пуговицами.

Край колючего одеяла сполз с кровати и путался в ногах, и откинуть его одной левой оказалось отдельной задачей: я едва не потеряла равновесие.

Я злилась. Потела. Тихо, злобно материлась сквозь стиснутые зубы.

Завязывать шнурки одной рукой я даже не пыталась и запихала концы за голенища.

В дверь постучали.

— Вандерхольт. На выход.

Рэй стоял в коридоре и выглядел так, будто его самого только что выписали: мундир чистый, а лицо нет.

Он посмотрел на мои ноги, на шнурки, торчащие из голенищ, и ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл. Я за ним.

На лестнице я споткнулась. Ботинки тяжёлые, колено не держит, перевязь тянет шею набок, и меня вело, как пьяную.

Рэй обернулся, но руку не подал. Правильно, я бы не взяла.

Поднялась сама, вцепившись в перила левой, и пошла дальше. На штабном этаже какой-то офицер посторонился, пропуская нас, и я увидела, как он смотрит на мою руку, на спицы, а потом быстро отводит глаза.

Привыкай. Теперь так будет каждый раз.

Этажом выше стало тише: пол застелили ковром, и собственных шагов я больше не слышала. Рэй остановился у тяжёлой двери тёмного дерева, постучал и толкнул ручку.

— Проходи, — он отступил в сторону.

Внутри стояла духота: сургуч, табак, раскалённые батареи.

Колено тряслось, стоять ровно я не могла. Доковыляла до длинного дубового стола и навалилась на него левой рукой.

Илар сидел за столом. Рядом стояли двое: офицер с папкой и радист, склонившийся над полевым аппаратом.

Китель чёрный, серебряные пуговицы, левый рукав пустой.

Два дня назад он лежал рядом со мной в чёрной жиже на решётке дамбы. Совместить одно с другим не получалось.

На столе перед ним карта, фишки, пепельницы — нормальный штаб нормального командующего. У меня шнурки заправлены в ботинки и спицы торчат из руки.

— Магистраль идёт вразнос без регулятора, — здороваться я не стала. Голос сел, но мне было плевать.

Пол гудел рвано, с перебоями.

Я переждала полминуты. Три провала, и каждый длиннее предыдущего.

Помпы захлёбывались всё сильнее.

— Сердце под завалом. После такого оно вряд ли цело, — я посмотрела на карту, на переплетение синих артерий. — Вода пошла, но синхронизации нет. Вы качаете эфир вслепую. Если не поставить костыль, трубы порвёт по швам. Фланцы этот ритм долго не выдержат.

Он не спорил.

— Четвёртый сектор оцеплен, — голос ровный, без единой лишней интонации. — Там хаос. И Скверна, которую вытягивает из низин.

— В подвале моей лавки остался первичный резонансный контур фундамента, — я сделала полшага вперёд, не отрывая левой ладони от стола. — Я строила узел на его базе. Оплётка и базовые гасители вмурованы в пол. Если там всё не выгорело дотла, я соберу из него временный демпфер.

Он посмотрел на мою правую руку, и я поняла, что он делает. Я сама так делаю, когда вскрываю механизм: сначала общий осмотр, потом фокус на повреждении, потом решение — чинить или списывать.

Он смотрел на гипс, на рамку, на мёртвые пальцы.

Я дёрнула локоть на себя, пряча спицы. Он всё видел.

Он прикидывал, сколько пройдёт человек, который даже у стола стоит криво, там, где Скверна лезет из вентиляций, а мародёры режут друг друга за кусок хлеба.

— Я соберу его левой, — отрезала я. Вышло жёстче, чем я хотела. — Мне нужен только доступ в подвал.

Он не ответил.

— Или можете списать инструмент и запросить из столицы новый, — добавила я. — Через неделю приедет. Целый, с обеими руками и без вредных привычек.

Он продолжал смотреть на меня.

В кабинете было невыносимо душно. Капля пота скатилась по виску. Правая ступня окончательно занемела в ботинке, перевязь резала шею жёстким краем.

Офицер с папкой ждал у стены. Радист работал у аппарата.

— Завтра утром, — наконец произнёс он глухо.

Я выдохнула. Легче не стало.

— С конвоем, — добавил он, опуская глаза обратно на цветные фишки своей карты. — Капитан Рэй выдаст пропуск.

Я ждала ещё секунду, но он больше ничего не сказал.

Офицер у стены переложил папку из руки в руку. Радист снял наушник с одного уха.

Оба слушали, и оба делали вид, что заняты.

Илар это видел раньше меня. Он и говорил-то не со мной, он говорил в протокол, который они унесут отсюда в двух головах.

Понимать я это понимала. Легче от понимания не становилось.

Он взял со стола карандаш здоровой правой рукой и сделал пометку на полях бумаги. Разговор был окончен.

Я оттолкнулась от стола левой рукой, развернулась на неподъёмных подошвах и пошла к двери. Ботинки глухо стучали по ковру.

В палате всё было на месте. Кружка, одеяло, белая стена.

Я села на койку, подняла правую руку и послала сигнал в мизинец.

Ничего.

Легла лицом к стене.

Глава 46. Оценка ущерба

Рессоры скрипели на каждом стыке, и от этого скрипа у меня дёргалась ключица.

Двадцать минут по четвёртому сектору. Я смотрел в щель бронедвери и считал перекрёстки.

На Литейной мы объехали баррикаду: кто-то перевернул телеги и навалил труб поперёк мостовой. Битый кирпич хрустел под колёсами.

Скверна тут была везде, чёрная и жирная, она осела на стенах, когда упало давление.

Я посмотрел, где её больше. По цоколям, до высоты колена, и ни одного пятна выше окон первого этажа.

Тяги здесь не было с самого начала, и наверх её так и не подняло.

Я натянул ворот на нос, хотя толку от этого не было.

Люди стояли на тротуарах в открытую, никто не прятался. Провожали конвой долгими взглядами.

Мужчины с почерневшими лицами, женщины в серых платках, подростки с кусками арматуры.

Страха в них не было: страх бывает там, где в конвое видят власть. Эти считали стволы и прикидывали толщину брони.

Если кто-то из них бросит самодельную эфирную бомбу, мне придётся стрелять в толпу. Я разметил в уме сектора для башенных пулемётов и два отвёл на карнизы.

— Рэй, — я не отрывал взгляда от щели. — Верхнему стрелку патрон в патронник. Без предупредительных. Если с крыш полетит камень — бить по карнизам короткими.

— Принято.

Аделин сидела напротив и молчала. На ямах её подбрасывало, спицы в руке звякали о гипс, и каждый раз она стискивала зубы.

Восемь ям подряд. Она не сказала ни «тише», ни «стой».

Я сбросил бы скорость, если бы попросила. Не попросила.

— Скольких повесили? — спросила она.

Головы она не повернула.

— Двоих. На Литейной, позавчера.

— За что.

— За склад с мукой. Они его подожгли, а внутри были люди.

Она кивнула, будто я ответил.

— Ты подписал, — сказала она.

— Я приказал. Это короче и честнее.

Броневик тряхнуло на очередной яме. Она стиснула зубы, и в этот раз я не понял, от ямы или нет.

Она смотрела в грязное рифлёное железо под ногами, и я подумал, что ям она, может, вообще не замечает. Она думала о лавке.

Броневик сбросил скорость и со скрежетом остановился.

— Тупик Медных Игл, — доложил водитель.

— Держать периметр. Машины не глушить. Взвод, на выход. Занять входы в переулки.

Дверь распахнулась, и внутрь рванул сырой воздух с гарью.

Пехота в кирасах с лязгом высыпала из грузовика, перекрывая выходы. Рэй вышел первым и жестом отогнал какого-то бродягу от капота.

Я спустился следом, придерживая левую, намертво примотанную к торсу руку. Ступенька была скользкой от дождя, и сапог жёстко ударил по камню.

Аделин вышла последней. Ботинки глухо ударили по брусчатке, и она перенесла вес на правую ногу.

Гвардейцы уже оттесняли зевак. Местные не уходили далеко и сгрудились у глухой кирпичной стены напротив: старик в мокрой брезентовой куртке, двое парней с заточками в рукавах, женщина с пустым ведром.

Они смотрели на разбитый фасад. Броня и стволы их не занимали.

Здесь ещё вчера можно было за гроши починить фильтр и купить чистой воды в обход Канцелярии. Теперь этого места не было.

Аделин остановилась и просто стояла, глядя на лавку. Ветер закидывал дождь ей на гипс, и она этого не замечала.

Я остался у машины. Рэй вопросительно глянул, и я качнул головой. Подождём.

От вывески осталась половина. Двери вынесли направленным взрывом, это было видно по ожогам на косяке. Стёкол не было.

Заряд поставили в одну точку, у замка: дверь не вскрывали, а выбивали.

Так работают, когда снаружи стоит машина, а старший смотрит на часы. Вошли, забрали, ушли, и весь наряд уложился в четверть часа.

Она перешагнула через сорванную створку. Я остался у капота. Внутри было тихо.

Через минуту она позвала: «Мне нужен свет». Рэй передал фонарь, я перехватил его правой и вошёл.

Внутри воняло сыростью и мёртвой золой. Прилавок расколот, стеллажи на полу, всё вперемешку: инструменты, катушки, кирпич.

Я водил фонарём и думал, что восстанавливать тут нечего. Потом посмотрел на Аделин и понял, что ошибаюсь.

Я шагнул дальше, стараясь не наступать на рассыпанный крепёж. Массивный верстак у стены был вывернут с корнем, а тяжёлая тисочная лапа, отлитая из чугуна, треснула пополам.

Я присел и посмотрел на излом. По нему били кувалдой, чтобы выбить зажатую деталь и не тратить времени на раскручивание.

Синьки чертежей размокли от натянутой через выбитые окна влаги и намертво прилипли к паркету грязными полупрозрачными пятнами, на которых расплылись расчёты.

Посреди этого хаоса стоял уцелевший деревянный табурет. Ровно, нетронутый.

Она стояла у того, что осталось от прилавка, и смотрела на столешницу. Я подошёл ближе и увидел мышь. В пыли, не светится.

Аделин взяла её левой рукой и молча сунула в карман.

Чуть правее, под побелкой, блеснуло серебро. Зажигалка.

Аделин посмотрела на неё, подобрала и убрала во второй карман. Как своё.

Она её не выбросила. За всё это время не выбросила.

— Посветите в угол, — сказала Аделин.

Я перевёл луч в дальний угол, туда, где стоял Бернард. Пусто, порванные провода, куски изоляции.

Я подошёл ближе и опустил фонарь к самому полу.

Крепления были вырваны несимметрично: правый стальной штифт вывернут с куском кирпича, левый срезан ровно, как бритвой, будто под давлением.

Я прошёл лучом по паркету от угла до двери. Глубокая вмятина была только в углу, дальше шло чисто.

Триста фунтов железа волоком без следа не забирают. Лебёдки у них не было, иначе они не били бы кувалдой по верстаку, и времени тоже не было: за ними стояла та же машина и тот же старший с часами.

Аделин проследила за лучом. Сглотнула. Отвернулась.

— Подвал.

Дверь вниз была сорвана с петель, и из проёма тянуло сыростью и протухшей водой. Я подошёл к лестнице первым, освещая ступени.

— Левая сторона обвалилась. Осторожно.

Спустились. Вода стояла по щиколотку — ледяной конденсат, скопившийся после остановки насосов, с пылью и штукатуркой.

Постамент возвышался над чёрной водой. Пустой.

Из бетона торчали только силовые кабели, обрубленные болторезами.

Кабели резали на одной высоте, по очереди, не торопясь.

Торопятся те, кто боится, что придут. Эти не боялись: у них была бумага, и подписал её Фоглер.

Аделин сошла с последней ступеньки прямо в воду. Ботинки намокли, она не заметила.

Подошла к постаменту, посмотрела на обрубки кабелей, потом отвернулась от него. Она подошла к стене, к голой влажной кирпичной кладке, прижала левую ладонь к кирпичу всей плоскостью и закрыла глаза.

Я молчал. Капли конденсата падали с потолка в стоячую воду.

Она стояла так минуту, может две. Потом кирпич под её ладонью потеплел, и я увидел это по тому, как дрогнули её пальцы.

Дом узнал хозяйку. Правая рука со спицами прижата к груди, рубаха пропиталась влагой.

Она открыла глаза и убрала руку.

— Каркас цел, — голос хриплый. — Трубы в стенах не лопнули. Контур держит.

Я переступил и придавил подошву к бетону. Дрожь шла из фундамента, глубоко и едва уловимо.

Каркас. Здание ещё дышало.

Аделин повернулась ко мне.

— Частота в оплётке осталась. Если замкнуть обрубки на арматуру, четвёртый сектор вытянет.

— Пустишь перегруз в каркас?

— Да. Дом будет трясти, но бетон выстоит. До приезда инженеров из столицы хватит.

— Сколько времени? — это был единственный вопрос, который имел значение.

— Не знаю, — она посмотрела на торчащие из бетона кабели, потом на свою руку. — Одной рукой долго. Нужна лебёдка, чтобы натянуть кабель, и тяжёлый лом. И кто-то, кто будет держать провода, пока я фиксирую зажимами.

Она не просила остаться, и я был ей за это благодарен: если бы попросила, я бы остался, а мне было нельзя.

Наверху сводки, продовольствие, бунтующие окраины. Мне нужно было в штаб.

А то, что осталось от Сердца, держало этот подвал, эту женщину и шестьдесят тысяч человек над ней.

— Сапёры зачистят кабели и натянут лебёдку, — сказал я ровно. — Рэй оставит полный взвод на периметре. Они будут выполнять твои приказы.

Я видел, как дрогнули её плечи. Микроскопическое расслабление мышц.

— Рэй, — я повысил голос.

Капитан сбежал по ступеням до середины лестницы.

— Двое сапёров с инструментом — в подвал. Выполнять все технические распоряжения Вандерхольт. Взвод берёт лавку в кольцо. Доступ закрыт для всех. Полевая связь со штабом.

— А вы, Ваше Высочество?

— У меня город.

Аделин стояла в воде по щиколотку. В одном кармане мышь, в другом зажигалка, которую я оставил на этом прилавке в первую ночь.

Она подняла на меня глаза.

— Что нужно?

— Время. И чтобы никто не лез.

Я сказал ей то же, что она сказала мне вчера в кабинете.

— Если контур не выдержит — уходи сразу.

— Я знаю, как работают перекрытия, Ваше Высочество.

Я кивнул, поставил фонарь на сухой край ступеньки, развернулся и пошёл наверх.

Наверху сапёры уже работали. Я вышел под дождь. Броневик ждал.

Я оглянулся на чёрный проём дверей лавки и шагнул к бронедвери.

— В штаб.

Броневик развернулся и пошёл к центру. Она осталась внизу, среди кабелей и стоячей воды.

Глава 47. Остаточный контур

Сапёры ушли наверх. Самую тяжёлую работу они сделали: вытянули ручной лебёдкой главный силовой кабель из коллекторного канала. Кабель был толщиной в моё запястье, дубовый от старости и холода.

На первом этаже, у входа в подвал, они собрали временный распределительный щит и остались там, за гермодверью, ждать моей команды. Угрозу пробоя фазы на стоячую воду они понимали отлично и лишних вопросов не задавали.

Наверху лязгнула гермодверь, и стало тихо. Только капли с потолка в воду, и этот звук множился эхом, пока не начинало казаться, что капает из каждой щели.

Я стояла одна в подвале и смотрела на дыру в фундаменте. Здесь было Сердце.

Фоглер выдрал его с мясом, и из бетона торчала арматура, ржавая, толстая и на ощупь ледяная.

Где-то под этим мусором лежали остатки стойки, за которой Клерк из Счётной палаты размахивал ордером на сорок две тысячи. Сорок две тысячи сто восемь.

Я усмехнулась, и губа треснула.

Офелия вписала частоту в бухгалтерский реестр и спрятала код на виду. А Магистрат, который этот реестр хранил, лежал в коллекторе вместе с Фоглером.

Ни векселей, ни печатей, ни Счётной палаты. Весь счёт до последней единицы похоронен под бетоном.

Мой долг закрыт обрушением.

Я потрогала арматуру левой рукой. На эту железку надо было посадить кабель и замкнуть контур, не угробив при этом фундамент.

Я примерилась к нижнему контакту и посмотрела на воду.

Узел уходил под поверхность на ладонь с лишним. Значит, уровень надо было опустить фута на два.

Лебёдка тут не помогала.

Я огляделась и нашла в углу подвала, среди плавающего мусора, старое оцинкованное ведро.

Взяла его левой рукой, осторожно спустилась на ступеньку ниже, зачерпнула ледяную тяжёлую жижу и выпрямилась. Отбитое левое колено тут же стрельнуло тупой болью.

Мокрые скользкие деревянные ступени. Дойти до двери, выплеснуть воду в уличный сток, развернуться, спуститься обратно, снова зачерпнуть.

Я считала ходки. К пятидесятой вода села на палец.

Два фута выходили ходок за двести, если не собьюсь со счёта и не упаду.

Двести ходок с ведром. Столичный диплом с отличием, высшая категория, всё как мечталось.

Два часа я таскала воду. Ведро, ступеньки, дверь, сток, обратно.

К тому моменту, когда стемнело, я уже не чувствовала левого плеча: оно горело где-то отдельно от меня.

Рубаха провоняла потом и коллекторной грязью. Гипс на правой руке разбух и потемнел по краям, а перевязь при каждом шаге тянула шею вбок, сбивая с ног на скользких ступенях.

Дважды я чуть не уронила ведро. На третий раз чуть не уронила себя.

Когда уровень воды наконец обнажил нужный узел арматуры, я бросила ведро в угол. Ноги крупно дрожали.

Теперь надо было зачистить контакты на U-образной скобе и подготовить зажим. В темноте подвала на коленке я бы этого не сделала, поэтому тяжело поднялась на первый этаж, в свою разгромленную мастерскую.

Подошла к расколотому верстаку, вытащила из кармана механическую мышь и положила её на уцелевший сухой край столешницы, подальше от пыли и сырости. Она лежала на боку, тусклая и мёртвая.

Зажигалку я доставать не стала, просто переложила в более глубокий внутренний карман куртки.

Потом взяла левой рукой тяжёлый напильник, зажала скобу между коленями и стала счищать с неё многолетнюю ржавчину.

Металл скользил и вырывался из захвата ног. Напильник соскакивал и сдирал кожу на левых костяшках.

Я отбросила напильник и взяла пинцет, чтобы выровнять мелкую зажимную планку.

Пинцет лёг в пальцы неудобно. Я попыталась сжать его, чтобы подцепить край планки, но пальцы дрогнули, планка выскользнула и с лёгким металлическим звоном улетела куда-то в груду битого кирпича под ногами.

Я ударила левым кулаком по верстаку. Больно.

Три минуты — вот сколько это заняло бы раньше. Три минуты, нормальный инструмент и два нормальных пальца.

Сейчас я стояла в темноте, левая рука саднила, правая висела, и по полу шла дрожь, от которой стучали зубы.

Я взяла кусачки-бокорезы и запасной зажим и спустилась обратно в подвал.

Свинцовая оплётка кабеля была скользкой от ила. Я прижала тяжёлый провод левым бедром к кирпичной стене, чтобы он не гулял, раскрыла кусачки левой рукой и примерилась.

Сжать бокорезы одной левой не хватало сил. Свинец не поддавался.

Я забылась и дёрнула правую, чтобы навалиться на ручку. Лонгет с размаху ударился о металл, спицы дёрнулись внутри кости, и в глазах потемнело.

Я зашипела, прижала руку к груди и переждала. Отпустило не сразу. Мизинец отозвался фантомной судорогой: мёртвый палец, а всё равно болит.

Я развернулась и упёрла одну ручку кусачек в стену, а на вторую навалилась всем весом, нажимая здоровым левым плечом.

Свинец хрустнул. Я с трудом провернула инструмент по оси кабеля, снова навалилась плечом и снова провернула.

На шестом обороте оплётка пошла кольцом и дальше резалась сама.

Спустя десять минут тупой борьбы я её сорвала. Внутри тускло блеснула толстая медная жила.

Теперь надо было соединить.

Я прижала упругую медь к ржавой стали левым предплечьем и пальцами левой руки попыталась накинуть сверху тяжёлую скобу.

Медь пружинила. Стоило убрать предплечье, чтобы перехватить планку, кабель вырывался.

Скоба соскользнула и с издевательским плеском ушла в чёрную воду. Я выругалась, полезла за ней по локоть в ледяную жижу, нащупала в иле и вытащила.

Попробовала ещё раз, прижав кабель коленом и скользя ботинком по склизкому бетону, чтобы освободить левую руку.

Накинула скобу. Осторожно потянулась за прижимной планкой, стараясь не менять центр тяжести.

Колено на мокром бетоне поехало. Кабель вырвался, ударил по бедру, и я полетела на спину, прямо в воду.

Накрыло с головой, в рот и в нос, запах гнили и старого эфира.

Вынырнула, откашливаясь и держа правую руку над водой, чтобы не залить гипс. Рубаха прилипла к телу, холод сковал рёбра.

И вот тут, сидя по пояс в ледяной жиже собственного подвала, я впервые подумала, что тётка наверняка тоже когда-то падала здесь спиной в воду, только у неё было две рабочих руки, двадцать лет в запасе и никто не стоял над городом с секундомером.

Наверху лязгнуло, и в щель гермодвери ударил свет фонаря.

— Вандерхольт? Упало что-то тяжёлое. Вы целы?

— Целая, — крикнула я в потолок. — Стойте, где стоите.

— Нам приказано помогать.

— В воде лежит оплётка, и частота из неё не ушла. Эту частоту вводила я, меня контур пропускает. Вас он попробует на зуб.

Наверху помолчали.

— Инструмент подать можем?

— Подавайте с верхней ступеньки. В воду не входите.

Свет убрался. Правильно: если я их сюда пущу, кто-то встанет в лужу рядом с кабелем, и завтра хоронить будут двоих.

Я сидела в луже и злилась: на кабель, который пружинил и не давался, на скобу, которая второй раз ушла в воду, на собственную правую руку, которая висела бесполезным грузом.

— Коленом — едет, — сказала я вслух, и пустой подвал отозвался эхом. — Петлёй — не гнётся. Предплечьем — упор один, а надо два.

Эхо повторило это дважды, и стало ещё противнее.

Нужны были две руки, или тиски, или хоть какой-нибудь зажим, и ничего этого у меня не было. Была я, была вода, была чёртова арматура и кабель, который торчал из стены на полметра и, кажется, издевался.

Я с трудом поднялась на ноги, и вода стекала с меня ручьями. Медленно, переставляя тяжёлые ботинки, я поднялась по деревянным ступеням наверх и прошла в заднюю комнату лавки.

Там стояла моя старая койка. Матрас был распорот наёмниками, одеяло валялось на полу.

Я тяжело опустилась на голые железные пружины. Меня колотила крупная, неконтролируемая дрожь.

Я засунула левую руку в карман куртки, нащупала гладкий холодный металл зажигалки и крепко сжала её в кулаке.

Помпы внизу захлёбывались. Магистраль разваливалась, пока я сидела тут в воде и не могла собрать один паршивый зажим.

Из-за пальца. Из-за одного гребаного пальца, которого не хватало, чтобы замкнуть хват.

Наверху капало. Я сидела на голых пружинах, смотрела в пол и думала ни о чём.

Дошло не сразу. Через минуту, может, через две.

Я сидела на том, что мне было нужно.

Койка была казённая, старая, из углового железа. В изголовье, там, где натягивалась сетка, стоял стяжной болт с барашком: палец толщиной, резьба крупная, ход длинный.

Болт — это рука, которая не устаёт.

Я прижала раму коленом и взялась за барашек ключом. Он прикипел и сорвался с третьего раза, ободрав мне костяшки о пружины. Койка ухнула и просела на бок.

Угольник я выбила ботинком.

Потом я спустилась в подвал, встала в воду по колено, приложила угольник поперёк кабеля и арматуры и попыталась завести болт левой рукой, и болт не пошёл, потому что резьбу забило илом, и я вытащила его и обтёрла о рубаху, рубаха была мокрая, обтёрла о волосы, волосы тоже были мокрые. И тогда я взяла болт в зубы, прочистила резьбу языком и выплюнула ил вместе с водой, и завела снова, и он пошёл — полоборота, оборот, — и на втором обороте угольник соскользнул с мокрого свинца и ушёл под воду, и я села на корточки и шарила по дну левой рукой, задевая лонгетой за арматуру и каждый раз чернея в глазах, и нашла, и поставила заново, и подложила под губку кусок распоротого матраса, чтобы не скользило, и завела болт, и он пошёл, и я крутила его левой рукой по четверти оборота, упираясь плечом в стену, и считала вслух, потому что иначе теряла счёт, и на седьмом кабель сел на арматуру и перестал пружинить, и я держала его не рукой, а винтом, и винт держал лучше меня.

Я разогнулась и постояла.

Дальше было просто.

Скоба. Прижимная планка. Первая гайка — наживить левыми пальцами, поймать резьбу. Вторая.

Я накинула ключ и потянула на себя, вложив в рывок весь вес. Металл заскрипел, врезаясь в медь.

Я качнула кабель ладонью. Он не сдвинулся ни на волос.

Барашек торчал из воды, перекошенный и уже чёрный от ила, и я подумала, что отвинчивать его не стану. Пусть остаётся. Койка мне всё равно больше не понадобится: спать я теперь буду на полу, который греет.

В тишине что-то скрипнуло. Я замерла.

Снизу пришёл тяжёлый металлический скрежет. Железо по камню, волоком.

Из чёрного провала водостока показалась искорёженная латунь. Потом в воду с неровным всплеском рухнуло что-то тяжёлое.

Бернард.

Правая гусеница сорвана, левого манипулятора нет — вырвали с корнем, торчали обрывки проводов. Корпус помят в гармошку.

Он двигался рывками, отталкиваясь от дна единственной уцелевшей клешнёй и подтягивая за собой разбитое шасси. Окуляры еле тлели мутным оранжевым.

Он дополз до постамента и остановился. Внутри что-то щёлкало.

Разбитое железо, которое всё равно приползло домой.

Как он прошёл эти кварталы по водостоку с одной клешнёй и сорванной гусеницей, я не знала и знать не хотела, потому что любой ответ означал бы, что он полз туда, откуда его вынесли, несколько суток подряд и ни разу не остановился.

Я села рядом с ним на корточки, прямо в воду.

— Опоздал к началу смены, — хрипло сказала я.

Костяшкой я стукнула по помятому боку. Он отозвался тем же щелчком, только тише и через раз.

— Компрессор живой. Остальное посмотрим.

Я глянула на манометр у него на боку. Стрелка стояла на четверти шкалы и выше не шла. Гидравлику ему убили.

Значит, ничего тяжёлого он мне больше не подержит.

Я сидела в ледяной воде рядом с разбитым големом и думала, что мы с ним теперь устроены одинаково: обоим не хватает ровно одной рабочей конечности, и обоим придётся дожимать тем, что осталось. Разница была одна, и она была в мою пользу.

Я свою уже дожала.

— Ладно, — сказала я и потрепала его по окуляру. — Идём заводиться.

Я вытерла мокрое лицо левым плечом, размазывая ил, медленно выпрямилась и обернулась к лестнице, ведущей наверх.

— Готово! — крикнула я в темноту пролёта. — Дайте фазу!

Наверху грохнуло: рубильник.

Пол подо мной дёрнулся, в нос ударило озоном, а ступни через мокрые подошвы начало жечь. Бетон грелся пятнами, неровно: где-то почти горячо, где-то ещё холодный.

Я пошла по горячему. След повёл вдоль арматурных прогонов, от постамента к стенам, и на углах не оборвался ни разу.

Каркас взял ток туда, куда я его посадила.

Труба в стене захрипела, подавилась ржавой пылью и потянула воздух.

Я поднесла ладонь к раструбу. Тянуло рывками и с перебоями, но тянуло внутрь.

Наверху щёлкнула мышь: статика дёрнула пружину.

Бернард вдавил гусеницу в кирпич, чтобы его не стащило.

Подвал трясло. Лавка заводилась криво, с рывками и скрежетом.

Я привалилась спиной к кирпичу. Он был тёплый, и кладка вибрировала в такт.

Пыль на краю постамента подпрыгивала и оседала, подпрыгивала и оседала, и промежутки между подскоками понемногу сравнялись.

Стены, трубы и перекрытия загудели разом.

Контур пока держал. И дом это знал.

Глава 48. Рабочее давление

Внизу, на первом этаже, хлопнула от сквозняка криво сколоченная входная дверь. Я прибивала эти доски левой рукой два дня назад, и петли теперь ходили туго.

Я спустилась и качнула створку ладонью. Дверь шла до середины и там садилась. Косяк повело, когда осел фундамент, и рубанком тут было уже не поправить.

Когда я нагнулась к плитке, до меня дошло, что лавка пахнет по-другому. Медью. Каркас грелся третий день, я утром мерила — сорок градусов на верхнем узле.

Это на двенадцать больше, чем позавчера. Узел набирал сам, без меня.

На крышу я вышла, потому что внутри стало душно от раскалённых труб. Холод взял сразу: лицо, грудь, мокрый гипс.

Кружку я держала левой и перехватывала с пальцев на пальцы, потому что жгло. Греться больше было нечем.

Правая ныла ровно, без всплесков. Я попробовала согнуть мизинец. Мизинец не пошёл. Я подождала и попробовала второй раз, глядя на него, — ничего. Остальные четыре слушались с задержкой в полсекунды.

Семь дней со спицами. Задержка за эти семь дней не изменилась ни разу.

Значит, и не изменится. Штерн говорил про месяц, но месяц нужен кости, а не приводу, и привод я себе за неделю уже собрала: большой держит, указательный ведёт, средний подстраховывает, а замок теперь не на мизинце, а на струбцине.

Работать буду так. Вопрос закрыт.

Внизу скрипнула лестница. Четвёртая ступенька, та, которую я так и не починила.

Потом пауза, потом снова скрип, и опять через две ступеньки. Так поднимается человек, который бережёт левый бок.

Илар вышел на крышу. Китель был тот же, левый рукав заправлен за ремень, ссадина на скуле подсохла и стянулась коркой.

Я протянула ему вторую кружку, и он взял её правой, не спросив, что внутри.

Пальцы легли на раскалённую жесть, и он не дёрнулся.

— Горячая.

— Знаю.

Кофе был дрянной: остатки пыли со дна банки на ржавой воде, которую трубы выплёвывали с перебоями. Он отпил и не поморщился.

— Сколько на верхнем узле?

— Сорок. Утром мерила.

— А позавчера?

— Двадцать восемь.

Он кивнул и больше ничего не сказал, и я поняла, что спрашивал он про другое: сколько эта подпорка ещё простоит.

Внизу просыпался четвёртый сектор: хлопнула ставня, кто-то потащил по мостовой тележку, и от заводских труб на горизонте шёл белый пар.

Труб под паром было восемь из девяти, а на прошлой неделе семь.

Под ботинками дрожало. Я присела и положила ладонь на кровлю. Между толчками выходило ровно, с одним провалом на четвёртом.

Магистраль тянула. Криво, на остаточном контуре фундамента, который я замкнула три дня назад одной рукой и матом. Провал на четвёртом такте — это перемычка. Она держала, но считать её постоянной было нельзя.

Ветер зашёл с реки и принёс мокрую гарь. От этого запаха в городе не денешься никуда, но за неделю к нему привыкаешь и перестаёшь замечать.

Мышь сидела у моего ботинка. Она ожила на третий день сама: статика от каркаса дёрнула пружину, и с тех пор механизм тихо щёлкал.

Я подняла её и повернула ключ на полоборота. Ключ провернулся вхолостую. Завод был сорван, а щёлкала она на остатке.

Илар допил кофе, опустил кружку и посмотрел мимо меня, туда, где за приоткрытой дверью стояло то, что осталось от Бернарда.

Медный корпус смят в гармошку. Место левого манипулятора я замотала куском грубого брезента и стянула толстой проволокой. Он опирался на одну уцелевшую клешню. Окуляры тускло тлели оранжевым.

Я повернулась к Илару — сказать что-то про трубы, про расход, неважно — и увидела, что смотрит он не на меня. Кружка замерла у самых губ.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — он допил кофе. — Показалось.

Он смотрел на дверь ещё секунду, и я поняла: не показалось.

Он опустил руку в карман кителя. Достал скомканный лист плотной бумаги, развернул пальцами, прижимая к бедру.

— Депеша из столицы. Инженерный корпус через неделю. И комиссия.

Я взяла бумагу и потёрла сургучный оттиск большим пальцем.

— И что они будут считать? Трубы или виноватых?

— Комиссия приезжает установить, кто обрушил Магистрат, — сказал он ровно. — Не почему. Кто.

Он повернул лист так, чтобы мне было видно нижнюю строку. Там стояло два слова: «и наследницу».

— Меня они не тронут. У меня герб. У тебя герба нет, у тебя есть подпись под протоколом досмотра и две недели, которые никто, кроме нас, не подтвердит.

На руках у меня было вот что. Лавка без крыши, рука в спицах и голем, который держится на одной клешне.

Позиция сильная.

— И что я им скажу?

— Правду. — Он сложил депешу и сунул обратно в карман. — Её проверить дольше всего.

Это работа.

Мы помолчали. Внизу кто-то уронил ведро, и звон прокатился по тупику. Мышь у моего ботинка щёлкнула и замерла.

Я подняла её левой рукой. Ключ в спинке проворачивался на четверть оборота и срывался: завод сорвало ещё в лавке.

Я довернула эту четверть и поставила мышь на парапет.

Фонограф взял с середины, и голос был Фоглера. Спокойный, служебный, каким он диктовал акты.

«…берите обоих, но девчонку живой. Живой, я сказал. Она единственная в этом городе, кто умеет считать этот контур».

Илар не двинулся. Я тоже.

«…и не делайте такое лицо. Он согласится. Не сегодня — ему нужно, чтобы первым подписал кто-нибудь другой. Потом привыкнет. Они все привыкают, и он привыкнет быстрее многих: он уже умеет считать».

Пружина села. Голос пошёл ниже и растянулся, но прежде чем оборваться, поймал ещё кусок. Другой человек, ровный, без интонации, сказал два слова:

«Не в этом».

Мышь щёлкнула и встала.

Пружина у мыши одна, и пишет она поверх старого. Запись Фоглера Илар снял в Управлении, а всё, что легло сверху, писалось здесь, под прилавком, пока нас в лавке не было.

— Кто это, — сказала я. Не спросила.

— Не знаю, — сказал Илар.

Это было первое «не знаю», которое я от него услышала.

Илар повернулся ко мне. Город остался за спиной, карта на парапете, депеша в кармане. Я ждала. Сама не знала чего.

Он протянул правую руку и осторожно коснулся кончиками пальцев моего загипсованного запястья, там, где из-под марли торчали серые стержни спиц. Коснулся и не убрал.

Пальцы у него были горячие от кружки и шершавые от пороха. Я не шевельнулась.

Про его грудь я знала одну вещь, которой не знал больше никто в этом городе: под моей ладонью эта штука молчит. Проверила дважды. Спросить так и не спросила. Если двинусь, он уберёт руку.

— Аделин, — тихо сказал он. Просто имя, без звания и без фамилии.

— Илар.

Я сказала это так же: без «Ваше Высочество» и без «вы».

Он не ответил. Убрал руку, но медленно, и пальцы скользнули по марле.

Внизу, за дверью, Бернард повернул корпус. Прошёл он градусов на десять и встал: шея не шла дальше. Окуляры мигнули, и внутри у него щёлкнуло два раза подряд.

Я знала этот звук: привод подтверждения. Он срабатывал, когда Бернард принимал команду.

Команды никто не отдавал — ни я, ни Илар. Отдал дом.

Офелия зашила в него ту же частоту, что в трубы и в фундамент, и под Магистратом это стоило ему корпуса. Здесь это значило только одно: каркас взял ток, лавка снова говорит, и он её слышит.

Он был дома и знал об этом раньше меня.

Ветер стих, и с крыши стало слышно город: тележка, чей-то кашель, далёкий гудок на заводе. За неделю я успела отвыкнуть от этих звуков.

Трубы внизу пошли ровнее. Я тронула стену за спиной ладонью. Стена была тёплая, и тёплая она была выше того уровня, куда достаёт каркас.

Тепло шло откуда-то ещё. Оттуда же, откуда грело мне постель в первую неделю, когда я спала на раскладушке и слушала, как дом дышит.

Дом дышал и сейчас.

Я подняла кружку и вдохнула. Жжёная медь, ржавчина. На секунду мне показалось — земляничное. То самое, из лавки. Я вдохнула ещё раз, и больше ничего не было.

Я поставила кружку на парапет рядом с мышью и подставила левую ладонь под ветер. Правую поднимать было нельзя, и я всё равно подняла — до пояса, выше не пошло.

Четыре пальца. Все четыре слушались.

Город внизу просыпался. Стукнула ставня. Мышь щёлкнула. Бернард шевельнулся за дверью. В подвале гудела лавка — криво, с перебоями, как всё, что я чиню.

Но гудела.