Ласка. Лекарство от времени

Глава 1. Попаданка

«Настой от мигрени: взять сушеный звездчатый анис и щепотку сушеных листьев шалфея, заварить крутым кипятком в маленьком фарфоровом чайнике. Дышать паром, представляя, как боль уходит вместе с выдохом. Важно: не использовать в новолуние и при убывающей луне — усиливает меланхолию». (Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки», приложение I: «Средства на каждый день»)

Полгода назад, поздним промозглым ноябрьским вечером, когда я, Агата Андреевна Ласкина, доктор географических наук сорока пяти лет от роду, устала от жизни окончательно и бесповоротно, раздался щелчок. Противный такой, металлический, громкий. И сегодня — снова он. Тот же самый звук.

Я лежала с закрытыми глазами и судорожно цеплялась за обрывки девичьего сна. Снилось мне что-то невинное: сад возле дома, цветочки, птички дурацкие. Кто меня разбудил? Зачем? Спала бы еще и спала. А стоило открыть глаза — горькие воспоминания накатили неукротимой волной.

Последним, что я помнила из той жизни, было прикосновение лба к ледяному стеклу. За окном черной бездной зиял поздний ноябрь. Его вязкая темнота ощущалась физически. Казалось, стоит мне приоткрыть створку — и она хлынет в квартиру. Черной слизью стечет с подоконника на пол, расползется по комнате липкими лужами. И знакомая, привычная многолетняя боль в правом виске.

Здравствуй, мигрень, старый спутник и недруг. Совсем не рада я была тебя видеть.

Очередной пустой и бессмысленный день остался позади. Что там случилось? Ничего нового. Защита моего отчета по геоэкологическому мониторингу. Полтора года работы коту под хвост. Новое начальство трусливо избегало слова «катастрофа», весь трехчасовой доклад морщилось, как веганы при виде бифштекса, а потом просто «приняло к сведению». Полный провал. Впрочем, вполне предсказуемый и ожидаемый.

В моей серой квартире обосновалось гнетущее одиночество. Я возвращалась сюда каждый вечер, даже толком не понимая — зачем. Повинуясь привычке, переодевалась в старый халат, разогревала ужин, жевала его без всякого аппетита, влезала под струи воды, не чувствуя температуры, и уползала в постель. Навстречу спасительному забытью. Завтра — опять серый день. И всё сначала. Бессмысленная круговерть.

Вчера коллега, который частенько задерживался вместе со мной в лаборатории, посоветовал завести кота. Даже скинул фотки каких-то котят. Не зацепило. Сама мысль, что в мою серую жизнь войдет кто-то пушистый, мяукающий и с лотком, казалась болезненно-обременительной. Сил на него просто не было. Девять дней назад умерла моя Соня. Единственный человек, который звонил мне просто так, не по делу. «Лась, как ты?» — могла написать она посреди ночи, зная, что я снова не сплю. Теперь её телефон замолчал навсегда.

Крепко зажмурившись, я прижалась лбом к холодному стеклу. Сил думать о ней не было. Вообще больше не было никаких сил. Сплошная ноябрьская пустота. И тут — щелчок. А за ним — скрип двери. Я жила одна. Всего четверть часа назад вернулась с работы, закрыла дверь, повернула ключ в старом английском замке — острые язычки с лязгом встали на место. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь в висках острой болью. Я крупно вздрогнула, судорожно выдохнула… и открыла глаза в новом мире.

Сегодня. Вчера. Уже двадцать седьмую неделю подряд… Надо мной нависал не обшарпанный бетонный потолок, а полупрозрачный полог из серо-лилового шелка, расшитый серебряными журавлями. Пахло садовой сиренью, паркетным воском, ладаном. Моя новая реальность оказалась лучше любых снов. Я — попаданка, — от одной этой мысли губы сами собой растянулись в улыбку. Самая настоящая. Как в тех нелепых любовных романчиках.

Да-да, представьте себе: я, Агата Андреевна Ласкина, взрослая и самодостаточная женщина, на фоне душевного истощения читала подобную чепуху. Скачивала и украдкой листала на телефоне, пряча странички между прогнозом погоды и научными статьями. Уход от реальности? Не особо получалось уйти — мешал скепсис, привитый годами в науке. Но после очередной истории про свадьбу с драконом даже мне становилось немножечко легче. Всем нужны сказки… Особенно тем, кто разучился в них верить.

Так вот. Я — попаданка. Вокруг меня — новый мир. По неизвестной причине я попала в тело своего полного двойника. У нас даже фамилия, имя и отчество одинаковые. Единственное отличие — возраст. Моя новая сущность оказалась весьма молода. И мир — совершенно другой.

Магия здесь была столь же обычна, как законы физики. Волшебная сила, которой мне, Агате Ласкиной, досталось немного. Как и положено главной героине с трагическим бэкграундом. Зато всего остального — с избытком. Славный род, титул и статус, любящие родители. И шестеро старших братьев. В качестве обременения, так сказать. Прилагались к радостям нового мира.

Просыпаясь здесь каждое утро, я вспоминала прежнюю жизнь и содрогалась от мысли, что могу как-то вернуться обратно. В ту ноябрьскую серость, в холодную квартиру. Боже сохрани. Медленно потянулась в постели — мышцы отозвались приятной упругой силой. Чудно-то как. Гибкой рыбкой скользнула с узкой девичьей кровати, босиком прошлепала к зеркалу на стене. В гладкой овальной поверхности, обрамленной серебряной рамой, я увидела восемнадцатилетнюю себя. Точно ведь я. Молодая Агаточка Ласкина. Круглолицая, большеглазая, белокожая, с волной густых темных волос, ниспадающих на спину. Тонкая, гибкая, длинноногая. Ну красота же! Как есть — красота.

Одно смущало: в светло-карих глазах той девицы, что выглядывала из зеркала, не было юношеского задора. Только усталость. До отвращения знакомая. Вроде то же лицо, что помню по школьным фотографиям, но во взгляде — ни капли веры в прекрасное светлое будущее. Я ведь когда-то была такой искренней и наивной… И куда это подевалось? Кто виноват в этих метаморфозах Агаточки Ласкиной? — Пора начинать новый день, — строго сказала я своему отражению. — В этой жизни тебя ждет еще масса всего интересного…

Прозвучало смешно и нелепо. Но с тех пор, как я впервые проснулась в этой комнате, прошло уже полгода. Сто восемьдесят три дня пролетело с того момента, как юная княжна Ласкина скончалась от снежной горячки, а потом возродилась опять. Я или не я? Сложный вопрос. Не люблю философствовать.

Первые недели стали настоящим испытанием. Оказавшись в чужом мире, я буквально столкнулась с чужими воспоминаниями. Помнила одновременно всё: и горький опыт своих сорока пяти лет, и её яркие восемнадцать. Но я — ученый. Привычка быстро анализировать и тщательно систематизировать информацию — мое всё. Изучив простейшие бытовые ритуалы, вызубрив имена всех родственников, друзей и слуг, я решительно приступила к следующему пункту.

В первый месяц, пока мне прописали постельный режим, я освоила свод местного этикета, написала подробный план интеграции и четко ему следовала. Результат превзошел ожидания. Закусив удила, я — доцент, доктор наук — пусть и не слишком успешно, но закончила Третью Светлорусскую женскую гимназию. Престижное заведение, между прочим. Могла собой гордиться. К счастью, латынь я забыть не успела, английским владела сносно, а историю Государства Российского в условиях этого мира читала запоем. Как фэнтези. Почти всё получилось.

Самым сложным оказалась улыбка. Агаточка улыбалась непринужденно и часто — без всякого повода. Я же утратила эту способность лет десять назад. Пришлось тренироваться. Каждое утро я вставала перед зеркалом и растягивала губы до тех пор, пока мышцы лица не усвоили нужную последовательность. Спустя месяц мучений моя улыбка выглядела уже не слишком натянуто. По крайней мере, я на это очень надеялась.

Итак, мой новый статус: княжна. Семейное положение: завидная невеста. В активе — солидное приданое и шестеро старших братьев. Что одновременно и благословение, и проклятие. Магические способности… На момент моего воскрешения — чуть больше, чем ничего. Так мне все говорили. Сама объективно оценивать этот пункт я пока не могла. Что ещё? Миловидная внешность, живой нрав, мягкий характер. Последнее — с оговорками. Каждое утро я ставила себе задачи. Сегодня их список был прост: выжить в компании троицы братьев и пообщаться с подругами. Остальное — по ситуации.

Встряхнув распущенными волосами, я решительно направилась к огромному дубовому шкафу и с усилием распахнула его резные дверцы. Любила этот утренний ритуал. Шесть месяцев — достаточный срок, чтобы привыкнуть к реалиям нового мира, но некоторые чудеса до сих пор меня восхищали. Например, удивительная продуманность в бытовой магии и внимание к мелким деталям. Кто те гении, которые не только придумали эти волшебные мелочи, но и создали их? Вопрос оставался открытым…

Одежда здесь напоминала костюмы из фильмов о викторианской эпохе. Длинные платья и юбки, блузы с высокими воротниками, куча мелких крючков и неудобных шнуровок. К счастью, корсеты остались в прошлом. Главным чудом моего гардероба оказались волшебные застежки. Достаточно было одного легкого прикосновения — и шнуровка затягивалась сама. Это изобретение наверняка сэкономило женщинам мира Архипелагов столетия времени и тысячи нервных клеток.

Сегодня я выбрала тонкое шерстяное домашнее платье насыщенного шоколадного цвета. Практичное, немаркое — идеал для повседневной носки. Легкие шелковые чулки сами собой облепили ноги. Магические подвязки — удивительное изобретение.

Ну что, Агата, — подмигнула своему отражению. — Погнали.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Еще одеваясь, я совершенно некстати ощутила легкий укол вины. Вспомнилось, как сразу после чудесного «воскрешения» мне пришлось отстаивать право на уединение. В своих, между прочим, покоях! Я наотрез запретила входить ко мне в комнату без разрешения и отказалась от услуг горничной. Моя теперь уже бывшая помощница Катенька была крайне огорчена этим решением «барышни».

Тогда я впервые проявила упрямство и твердость характера, прежде несвойственные младшей Ласкиной. Простите, аборигенные жители этого дома, но для Агаты Андреевны неприкосновенность личного пространства всегда была священной. Громко негодующую Катеньку направили на кухню, в компанию мальчиков на побегушках Никиты и поварихи Аграфены. Там оказалось не так уж плохо. Правда, теперь при каждой встрече бывшая горничная недовольно кривится и отворачивается. Ну и пусть. Мне к подобному не привыкать.

Замерев у туалетного столика, я со вздохом взяла в руки щетку и принялась осторожно расчесывать густые длинные волосы. В прошлом мире я предпочитала практичные короткие стрижки. Такие здесь женщины не носили. Пришлось научиться самостоятельно справляться и с этой напастью. Не доверять же какой-то там Катеньке свои волосы! Тяжесть холодной серебряной ручки в ладони бодрила. Упругие щетинки безжалостно разгоняли кровь под кожей. Странное, какое-то даже болезненное удовольствие.

Выйдя из комнаты, я направилась к лестнице, ведущей на первый этаж. Туда, где располагалась большая столовая. Была еще малая — на тот случай, когда накрывали на двоих. Если трапезничал кто-то один, еду приносили в опочивальню или кабинет. Судя по гулу, доносившемуся из столовой, меня ожидала обычная утренняя суматоха. Ароматы жареного бекона и свежей выпечки разносились по всему дому. М-м-м… еще чувствую запах нежно любимых мной творожных ватрушек. Наверняка еще горячих. Надо спешить, пока братцы не съели мой завтрак. Они могут.

Мои неугомонные братья-близнецы, младшие княжичи Ласкины, снова изволили шуметь. Два высоких и широкоплечих красавца, Григорий и Георгий, молча боролись за крупный кристалл-накопитель. Ей-богу, как малые дети! Впрочем, детьми они оба и были. Их румяные лица, хоть и были украшены тщательно взращиваемыми тонкими усиками, все равно еще сохраняли милую детскую округлость.

— Мих, вразуми его! — взмолился Гриша, пытаясь вырвать из рук брата кристалл. — Он мой накопитель присваивает! — Он у тебя всё равно уже треснувший! — хрипло парировал Гоша. — Для твоих дел без надобности. А я из него блок аварийного питания соберу!

Эти двое были старше меня на целый год, но реальная разница в нашей зрелости казалась мне огромной. Не в их пользу, конечно. Михаил, старший из всех братьев, оставшихся в родительском доме, сидел в стороне и был погружен в изучение какой-то схемы, нарисованной химическим карандашом прямо на белой крахмальной салфетке. Наш семейный «ботаник». Редкая умница и такая же редкая зануда.

Наблюдая за этой чудесной картиной семейного бытия, я замерла на пороге большой столовой. Сегодня здесь было непривычно пусто. За столом не присутствовало гостей, что само по себе странно: самые разные люди имели манеру появляться в доме Ласкиных без приглашения. Поначалу меня это беспокоило. Потом утомляло. А теперь… теперь я привыкла и стала находить в этом даже некую прелесть. Здесь никогда не было скучно.

Сегодняшним утром в столовой царила прекрасная Катенька. Подчеркнуто делая вид, что не замечает меня, бывшая горничная невозмутимо расставляла чашки с зеленым чаем. Любимый напиток всех княжичей Ласкиных. При каждом наклоне вперед глубокий вырез ее платья существенно оттопыривался, являя упругие полусферы груди всем заинтересованным взглядам. Бедра девушки покачивались уверенно и танцующе-плавно, при этом служанка смотрела поверх голов княжичей так отстраненно, словно её тело жило какой-то своей жизнью.

Проходя мимо близнецов, она остановилась, как будто поправляя складку на скатерти. Крутое бедро Катеньки легко толкнуло плечо Гоши. Братья синхронно замерли и ошарашенно уставились на служанку. Гришка неуверенно провел пальцем по едва заметному пушку над верхней губой. Георгий же покраснел до корней волос и разом проглотил целую ватрушку. Утренняя мелодрама по-ласкински. В этюдах и зарисовках.

В углу вдруг что-то грохнуло. Вздрогнув, я перевела взгляд туда и только сейчас заметила, как у остывшего за ночь камина сосредоточенно возятся старый печник Гаврила и рыжий Никита. Печник костистым пальцем тыкал в перекосившуюся заслонку и с самым серьезным видом объяснял мальчику что-то на своем, печниковском. Обычная повседневная сцена странным образом меня заворожила. Тихая утренняя жизнь большого и благополучного дома.

— Здравствуйте! — произнесла я, наконец шагнув ближе к столу и приветливо улыбнувшись всем собравшимся.

И братья встретили меня бурными аплодисментами. Как всегда. Такая у них была традиция: встречать младшую сестру громкими проявлениями радости. Их чувства стали для меня самым поразительным чудом нового мира. Каждое мое появление неизменно вызывало на их лицах искренние улыбки. Свою сестру братья буквально осыпали любовью — явно привычной для той, прежней Агаты. Они любили её настолько глубоко и искренне, что просто не видели здесь изъяна. Меня. Я же чувствовала себя живой иллюстрацией к термину «доппельгангер». Темный двойник, занявший чужое место. Новый объект полностью унаследовал социальные связи старого, но лишен его подлинной сущности. Я стала невольным участником эксперимента по трансплантации личности…

— Ласка! — просиял Гришка, забыв о накопителе. — Скажи ему, что треснувший кристалл — к неудаче! Он из него зарядку собрать хочет! Ничего не получится! — Я просто практичен! — не сдавался Георгий. — Добро не должно пропадать!

Наблюдая за царящим беспорядком, я тихо вздохнула. И когда они повзрослеют? В этот момент Катенька, наконец заметив меня, демонстративно отвернулась и принялась натирать — белым фартуком! — уже сияющий чистотой подсвечник. Ко мне задом! Михаил, широко улыбнувшись мне, бросил на девушку взгляд поверх оправы очков, и та громко фыркнула. Весь её вид говорил, что меня здесь не ждали. Старший брат громко кашлянул. Полыхая недовольством, служанка всё-таки принесла чайную пару на мое место. Сделано это было так резко, что чашка громко звякнула о тонкое фарфоровое блюдце. Поймав еще один предостерегающий взгляд Михаила, Катюшенька раздраженно вздохнула, и на стол передо мной была передвинута одинокая тарелка с последней ватрушкой.

— Давайте попробуем по-другому, — предложила я, тщетно стараясь не обращать внимания на эту безобразную сцену. Присела на отодвинутый стул и оперлась ладонью о стол. — Передайте кристалл Мише. Пусть он выяснит, что с ним да как. Вы ведь закончили завтракать? Идите на кухню. Да не кривитесь вы так! Аграфена там с вечера занялась переработкой остатков прошлогоднего варенья и жаловалась на слабость в руках.

Все княжичи обожали варенье. Близнецы на мгновение замерли, обдумывая мое предложение. Затем одновременно кивнули, поднялись из-за стола и, сунув Михаилу в руки злосчастный кристалл, дружно двинулись в сторону кухни. Наверняка выяснять, чьи же руки сильнее. Зачем я это сделала? Вдруг захотелось. Наверное, чтобы позлить бывшую горничную. Катенька, проводившая их негодующим взглядом, громко фыркнула и с такой силой поставила кувшин с водой на стол, что добрая часть его содержимого выплеснулась на скатерть. Круглое темное пятно медленно растеклось по роскошной вышивке. Моя шалость вполне удалась.

Михаил поднял на меня взгляд поверх очков и одобрительно хмыкнул. Я ответила легким кивком. Брат посмотрел на служанку, и его губы сердито поджались. С этим Ласкиным мне было легче всего. Постороннему казалось, что он полностью поглощен формулами и заклинаниями. Но я давно поняла, что это не так. Миша всё видел и всё замечал, но отчего-то моя порой проявляющаяся «неправильность» его совершенно не беспокоила.

В тот момент, когда старший брат уже открыл было рот, чтобы сделать выговор Катеньке, дверь в столовую с грохотом распахнулась. В нее ворвался громко смеющийся розовый ураган, пахнувший ванилью, жасмином и шоколадом одновременно.

Моя Сонечка.

Постскриптум. Из тайного дневника.

Если бы мне, Агате Андреевне Ласкиной, полгода назад сказали, что я буду вести дневник в розовом бархатном переплете, я бы, наверное… удивилась. Привычки привычками, но розовый… Ладно. За неимением альтернативы придется воспользоваться этим.

Интересно, Агаточка Ласкина вела свой дневник? Судя по всему — нет. Ее куда больше волновали все эти девичьи страсти с выбором платьев на выпускной.

Что ж, мне тоже придется вникать.

Поразительно, но этот розовый ужас отлично удерживает маскирующее заклинание. Красивый сигил чьей-то твердой рукой был начерчен на форзаце розовой тетради еще до меня. Кто это сделал? Понятия не имею, но меня этот неизвестный некто очень выручил. По старой привычке, привитой мне Игорем, я буду вносить сюда свои мысли. Свои самые сокровенные тайны. И пусть только попробует кто отобрать.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

©Нани Кроноцкая 2025-2026 специально для author.today

Глава 2. Цена шелка

«Чай для укрепления духа перед важным разговором с подругами: собрать прямо в белый фаянсовый чайник молодые листья белой смородины и лепестки белого шиповника. Тщательно промыть их дождевой водой, залить двумя стаканами крутого кипятка, дать настояться четверть часа. Пить медленно. Можно добавлять свежий мед, но не употреблять с сахаром». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

— Создатель, да ты даже не причесана как следует! — Сонечка схватилась за голову. — Кира уже ждёт нас внизу, у неё новости, а ты тут… сидишь!

Последнее слово прозвучало как самое страшное из возможных обвинений. Сидеть, когда нас ждут какие-то важные новости? Действительно, непозволительная роскошь.

При виде подруги я улыбнулась еще шире. Зря она думает, что её сердито нахмуренные светлые бровки могут смутить хоть кого-то. И уж тем более — устыдить благостную и сытую меня.

В дверях столовой замер один из близнецов. Кажется, Гриша, но это не точно. Судя по хитрой и довольной ухмылке, братец мой явно что-то задумал. По отдельности я их всё ещё путала. Младшие Ласкины довольно заметно отличались друг от друга, но видно это было только когда они стояли рядом. Гриша — улыбчивый и подвижный, как ртуть, а Гоша куда чаще хмурился.

Взгляд братца скользнул по Соне с откровенно читаемым мужским интересом. Зацепился за нежную линию девичьей шеи, ключицу, скользнул по груди, сполз на тонкое запястье, украшенное ниточкой речного жемчуга, и, метнувшись, остановился на сложенных в бантик ярких и пухлых губах.

Ах ты ж серенький козлик…

Меня так и подмывало схватить тяжелую серебряную ложку и треснуть негодника по лбу. Выбить из его вихрастой головы все ветреные мысли разом. Но он, словно почувствовав невидимую угрозу, тихо хмыкнул, коротко всем кивнул и будто мираж растворился в сизом полумраке коридора.

Вот в чём не откажешь всем Ласкиным, так это в остро отточенном чувстве самосохранения…

Мой взгляд скользнул от буфета к окну. Застывшая на его фоне Катенька с высоким серебряным кофейником в руках неотрывно смотрела на дверь, за которой исчез братец Гриша.

Или всё-таки Гоша?

Её губки сжались в обиженную ниточку, а в глазах плескалась такая неприкрытая досада, что мне стало её почти жаль. Почти.

А вот Михаил… Старший мой брат, едва увидев Софию, так недовольно скривился, словно почувствовал дурной запах. Поймав мой укоризненный взгляд, он тут же нахмурился и с преувеличенным усердием погрузился в созерцание своего творения на крахмальной салфетке.

Мишенька, ну что же ты так, а?

Признаться, мне очень хотелось, чтобы между этими двумя разгорелось если не жаркое пламя (о, эти глупые романтические истории!), то хотя бы малейшая искра взаимного интереса.

Соня явно симпатизировала Михаилу. Это было заметно по какому-то лихорадочному блеску её глаз в его присутствии и по тому, как в ответ на сдержанный кивок брата её пухлые губки надулись.

Без малого три десятка лет спустя моя Соня станет совсем другой. Располневшая, серая, с прокуренными до желтизны пальцами, кариозными зубами и пустыми, выцветшими глазами. Как и когда она успела так измениться? Я ведь этого и не заметила, пропустила. Мне было не до подруги.

А ведь она вопреки всем обстоятельствам неизменно оставалась рядом со мной.

Всегда.

⤟⤛⥈⤜⤠

Мы вышли в гостиную, к ожидавшей нас Кире. Последовавшая за нашим появлением церемония приветствия была исполнена безупречно-светски, как и учили нас в женской гимназии. Лёгкие объятия, символические поцелуи в воздух у щёк, обмен незначительными любезностями. Но сегодня в этом тщательно отшлифованном ритуале, где каждый жест и слово были выверены до совершенства, было нечто… зловещее?

Или это лишь плод моего воображения? Даже не знаю… Интуиция, обострённая опытом прошлой жизни, меня подводила очень редко.

Высокая, стройная Кира устроилась на кушетке и восседала там с видом римской патрицианки на трибуне, но мне показалось, что её привычно-безупречная осанка была неестественно напряжённой.

Когда Кирочка так строга, — жди дурных новостей.

Мы с Сонечкой обменялись многозначительными взглядами; её едва заметный кивок подтвердил все мои подозрения.

Так и есть. Не просто новости. Плохие, очень плохие новости.

— Алый бархат, — отчеканила Кирочка Белецкая, указывая на лоскут вытянутым пальцем с безупречным маникюром. Её голос сегодня был совершенно лишён обычных мягких ноток. — Лучший из всех вариантов. Смотрится дорого и подчёркивает твой статус.

— Чтобы я напоминала рождественское полено в вишнёвой глазури? — фыркнула я, плоской шуткой тщетно пытаясь вернуть лёгкость беседе. Губы Софии дрогнули в сдерживаемой улыбке.

Но Кира даже не удостоила меня взглядом. Её внимание было так сосредоточено на образце, словно в густом ворсе рубинового бархата она читала свой приговор.

Громко вздохнув, я обошла кушетку, скользнув взглядом по сложной причёске Киры. Её вьющиеся темно-русые волосы были искусно уложены в филигранное переплетение кос.

Мне, с моими не слишком умелыми руками и непокорными волосами, никогда не удастся повторить подобное. Даже пытаться бессмысленно.

Остановившись возле низкого столика, я опустилась в просторное кресло и придвинула к себе все те сказочные, манящие сокровища, что лежали перед Кирой. Жемчужный шёлк, струящийся сквозь пальцы словно лунный свет; плотный атлас, мягко играющий бликами пламени камина; облака воздушного, невесомого батиста и кружева, напоминающие утренний иней. И бархат — пушистый, тяжелый, самых глубоких и выразительных оттенков — он казался мне воплощением роскоши, власти и… чувства долга.

Статус, это так сложно и обременительно…

Мои пальцы сами тянулись к тяжелому лоскуту натурального шелка цвета морской волны, украшенному серебряной вышивкой, изображавшей диковинных рыб и ажурные водоросли. Ткань ощущалась прохладной и плотной, она переливалась на свету, словно морская пена в лунную ночь, являя собой одновременно и тайну, и бездну, и головокружительную свободу.

— Нет, — твёрдо сказала я, прижимая прохладный шёлк к щеке. — Хочу вот это.

Кира вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то неожиданно горькое, взрослое, то, чего я раньше не замечала.

— Ладно. Твоя воля. У тебя, в конце концов, есть эта роскошь — выбирать. — Она замолчала, глядя в окно, за которым зеленел наш сад. — А я… не смогу больше так никогда. Вчера вечером я была объявлена невестой Бориса Борха.

Эти слова она произнесла с такой нарочитой небрежностью, что мне стало совершенно ясно: именно в этом и заключается та самая проблема, с которой она к нам пришла. Я внимательно посмотрела на Киру. В глазах подруги не было даже капельки радости. Только смирение и пустота.

— Что-то не вижу восторга во взгляде невесты, — осторожно заметила я.

— Ты, наверное, не припомнишь наших с матушкой обстоятельств, — Кира снова вздохнула, на этот раз как-то отчаянно. — После того как отец отошёл в мир иной, дела наши, мягко говоря, пришли в расстройство…

Как она осторожно сказала… «Наверное, не припомнишь». Да я и не знала! Деликатность подруги растрогала меня. После моего «воскрешения» память была подобна кочкам на топком низовом болоте: по ним можно было прыгать, а можно было и провалиться в черную бездну, рискуя в ней с головой утонуть.

Попаданческая амнезия.

Впрочем, мои близкие быстро привыкли к моим странностям, списав их на последствия снежной горячки, и теперь все охотно делились фактами моей же собственной биографии. Так поступила и Кира. Её голос был ровным, бесстрастным, но по пальцам, крепко сжатым в кулаки, по лёгкой дрожи в уголках упрямо сведенных губ я понимала: эта исповедь даётся ей трудно.

— Кредиторы принялись нас терзать почти сразу же, и то немногое, что осталось, было распродано в считанные дни, — тут её голос всё-таки дрогнул. — Матушка, никогда не ведавшая о жестокости деловых обязательств, позволила им растащить всё наше фамильное достояние. А старшие Бельские… Они словно только и ждали, когда мы с ней, униженные и обнищавшие, приползём к ним на порог. А они нам укажут наше истинное место. На кухне или в прислуге — так ведь живут приживалки? Ну и вот… Я нашла лучший выход. Условия этого брака покроют все наши текущие долги и значительную часть будущих.

«Обыкновенная, в сущности, история, — горько подумалось мне. — Во всех мирах и во все времена женщины остаются разменной монетой в чужих играх. Ничего не меняется. Даже здесь, в этом, казалось бы, волшебном мире».

— Но это же славная новость! Может, всё ещё у вас сладится! — явно пытаясь разрядить скорбную обстановку, Сонечка неожиданно оживилась. Кира кисло поморщилась, но когда Сонечку останавливало подобное? — А знаете, что я вчера слышала? Мухины-то вернулись! Все трое. Старший, Дмитрий, ваш покорный слуга, — она игриво мне подмигнула, — говорят, был представлен ко двору и по этому поводу страшно задрал нос. А Лёшка с отцом теперь в контрах — тот хочет отдать его в Мореходку¹, а младший сыночек упёрся рогами как горный баран и твердит что-то про Академию²!

В это мгновение в дверь поскреблись и, не дождавшись ответа, массивная дубовая створка приоткрылась. В возникшей щели показалась вихрастая голова, потом на косяк легла крупная кисть руки с длинными, крепкими пальцами и выпуклыми ободранными костяшками, и лишь затем в дверной проем втиснулось всё остальное: крупный породистый нос и долговязая мужская фигура в порядком помятом костюме.

Младший Мухин! Вот он, словно по заказу.

Моя затейница-судьба явно любила такие эффектные появления.

Алексей… Просто Лёшка. Этот человек был в нашем доме не просто гостем. В короткой истории пребывания Агаты Андреевны Ласкиной в этом мире он играл едва ли не главную роль. К счастью — не романтическую.

За последние месяцы я умудрилась сдружиться с товарищем старшего брата. Он был очень веселым и милым. А еще — его обожала кухарка, и с помощью Лёшки всегда можно было добыть у нее нечто вкусненькое.

Когда четыре месяца назад младший Мухин отправился сдавать выпускные экзамены в мужской гимназии, я вдруг поняла: мне его не хватает. Его мягкой улыбки, его метких и всегда очень разумных замечаний, его шуток, которые никого не обижали… Его тихого бархатистого голоса, его заразительного смеха…

Через несколько недель уговоров и самого изощренного женского шантажа я заставила Михаила поделиться адресом младшего Мухина и написала своё первое письмо. Оно было длинное, несуразное и совершенно сумбурное. Просто так, обо всём разом и ни о чём в частности.

Писала я без каких-то надежд на ответ, думая, что братец меня обманул и письмо не дойдёт до адресата. Ответ мне был даже не особенно нужен. Затем последовало второе письмо, столь же наивное и многословное, как первое. Не знаю, зачем я это делала. Наверное, просто отрабатывала навык в этом жанре. Но на третье письмо Алексей неожиданно мне ответил. Писал он лаконично, но ёмко, а главное — очень забавно.

Так и началась наша с ним необычная переписка.

Это не было романтической перепиской влюбленных. Нет-нет, ни единого намёка! В наших с ним отношениях я особенно ценила чётко выверенную дружескую дистанцию. Безопасная зона общения. Как это ни избито звучит, но в прошлой жизни любовь приносила мне только боль и разочарование; в этой я не видела ни малейшего смысла в повторении ошибок.

В мои великолепные восемнадцать? Увольте.

Алексей же ни словом, ни жестом не давал мне повода для подобных сомнений. Он был полностью поглощён изучением естественных наук и присылал мне удивительно талантливо нарисованные детальные изображения бабочек, рыбок, каких-то особенно редких растений и жутких жуков.

Бросив взгляд на него, я на мгновение замерла, потом судорожно вздохнула и вцепилась в подол платья, чувствуя, как краска заливает моё лицо. Тут же перехватила быстрый, внимательный взгляд Киры.

Ну да.

Моя реакция на появление Алексея, должно быть, выглядела слишком очевидной. Влюбленные девушки выглядят именно так. Щеки пылают, пальцы дрожат и плюс к этому совершенно расфокусированный взгляд. Разумеется, Кира сразу подумала о самом простом и логичном объяснении.

Но она ошибалась.

Увидев Алексея после долгой разлуки, я вдруг совершенно отчётливо поняла: он был и в моей прошлой жизни. Его лицо мне знакомо оттуда.

Студент на полевой практике? Случайный экспедиционный попутчик? Память упорно молчала, выдавая лишь острейшее чувство дежавю. В этих мягких, породистых чертах, в развороте широких плеч, даже в больших и мозолистых ладонях было что-то мне бесконечно знакомое. Близкое… Очень близкое. Больно. Мне вдруг стало больно.

Надо будет потом поразмыслить об этом.

Пришлось приложить все усилия, чтобы сдержаться и не побежать к нему навстречу, как это сделала бы прежняя Агаточка Ласкина, княжна. Вместо этого я лишь тепло улыбнулась, продолжая с интересом его рассматривать. Очень высокий, нескладный, как щенок крупной собаки, Лёшка неловко переминался с ноги на ногу, раскрытой ладонью приглаживал светлые непослушные волосы и растерянно смотрел на нас. На нём был добротный шерстяной костюм для верховой езды, из кармана которого презабавно торчали пальцы перчаток.

— Лёшка! — радостно воскликнула Сонечка и, подскочив, бросилась Мухину на шею.

Он, смущённо отведя руки в стороны, мучительно покраснел и ошарашенно заморгал. Ну милейший же человек!

— Отпусти Лёшку, Елинская! Ты же задушишь его, — произнесла я, смеясь. — Да дайте же гостю присесть!

Тут же мысленно выдав себе подзатыльник, я подхватила со столика колокольчик. Его громкий звон вдребезги расколол неловкую паузу.

Судя по довольно раннему визиту и дорожному костюму младшего Мухина, думаю, чашка чая с десертом нам всем не повредит.

— Прошу меня извинить, я распоряжусь насчёт чая, — стараясь выглядеть непринуждённо, как светская львица, пояснила я всем. — Алексей, как я вижу, с дороги.

— Я есть хочу постоянно, — просто признался Лёшка, снова смущённо краснея и осторожно опускаясь в ближайшее кресло, которое под ним жалобно заскрипело.

— О, это ты точно как наши мальчишки! — громко фыркнула Сонечка.

В дверях возник перепачканный в саже Никита, всем своим видом выражающий глубочайшее недовольство. Поди ж ты, его оторвали от какого-то важного мужского дела.

— Никита, будь добр, передай Аграфене, чтобы собрала в гостиную чай на четверых и к нему приложила что-то посущественнее ватрушек, — попросила его я.

Скользнув оценивающим взглядом по гостям, мальчишка молча кивнул и исчез.

В ожидании чая наш разговор плавно перетёк на учёбу. Подруги мои, оживившись, наперебой принялись расспрашивать о том, как младший Мухин сдавал выпускные испытания в мужской гимназии.

— Ну, латынь, греческий, конечно, богословие, высшая математика, — перечислял Алексей, загибая пальцы. — Физику с химией сдавал устно с демонстрацией опытов… Отец настаивал ещё на испытаниях в фехтовании и верховой езде, но их зачли автоматом, по текущим успехам.

— А правда, что ты в Академию поступаешь? — спросила Сонечка, склонив голову набок.

Алексей снова смутился, покраснел до корней своих соломенных волос и принялся внимательно разглядывать персидский узор на ковре.

— И… на кого же? — не унималась она, хлопая длинными пушистыми ресницами.

— Собираюсь, — коротко и явно нехотя бросил он. — Изучать аберрантов³.

В гостиной повисла звенящая тишина.

— Ты хотел сказать… уничтожать? — сдавленно произнесла Кира, и в её глазах мелькнул неподдельный ужас.

Алексей ничего не успел ей ответить.

Дверь гостиной с грохотом распахнулась, и в комнату ворвалась Катенька. В руках моя бывшая горничная держала большой круглый поднос.

Этим утром она однозначно решила стать центром всеобщего внимания. Её взгляд сразу же отыскал Алексея, и, проходя мимо него, девушка сделала этакое виляющее движение бедром. Видимо — завлекающее. Лёшка, увлечённо повествующий нам о своих приключениях на экзамене по основам практической магии, ничего не заметил.

Или же сделал весьма убедительный вид.

Нужно сказать, что его увлечённость была заразительной. Даже Сонечка с интересом расспрашивала о предмете. К сожалению, в женских гимназиях не было практик по магии. Этим премудростям нас всех, будущих светских львиц, не учили, считая излишней нагрузкой на скудные женские мозги.

Глядя на Мухина, Кира Белецкая тоже о чем-то задумалась. Катенька же раздраженно нахмурилась, её губки сложились в капризную точку, и она наклонилась пониже, явно испытывая на ничего не подозревающем госте свой старый, проверенный трюк с соблазнительным декольте.

Стыд-то какой!

Мухин, конечно же, это увидел, но, к его чести, лишь вежливо отодвинулся в сторону, не сводя взгляда с Киры, которой он как раз объяснял тонкую разницу между щелчком и присвистом в произнесении базовых бытовых заклинаний. Я развернулась к нему и в этот же самый момент столкнулась с локтем своей бывшей горничной, подававшей мне чашку. Её рука дрогнула, и тёмные капли горячего чая брызнули на моё платье.

Никто не успел даже вскрикнуть. Моя рука резко рванула подол, и горячие капли упали на светлый, блестящий паркет.

Все замерли.

— Катенька, — произнесла я очень тихо, но так твёрдо и холодно, что сама себя не узнала. Не юная барышня, а завкафедрой. — Кажется, ты сегодня устала. Или слишком взволнована. Иди-ка на кухню. И больше не возвращайся сюда.

Бывшая горничная побледнела, бросила на меня взгляд, полный чистейшей ненависти, и, развернувшись на каблуках, выбежала из гостиной, не забыв громко хлопнуть дверью.

Вот ведь… самка собаки.

— С этими алтарными столько проблем! — горько выдохнула Кира. — Наши все тоже… словно с цепи сорвались. И никакой нет на них управы! Никакой!

О, новое слово в моём постоянно растущем лексиконе — алтарные люди. Кто это такие? Надо будет как-нибудь выяснить значение этого загадочного термина. Но у кого?

Стараясь не выглядеть удивленной, я перевела взгляд на Мухина. Лёшка смотрел на меня с нескрываемым живым удивлением и… одобрением.

— А ты… стала другой, — произнёс он задумчиво.

— Наверное, выросла, — громко выдохнула я, всё ещё чувствуя, как от негодования дрожат колени.

— А где, кстати, наша портниха? — неожиданно вспомнила Сонечка.

Все мы посмотрели на большие часы в углу комнаты. Мадемуазель Жюли, всем известная своей пунктуальностью, сегодня и правда опаздывала.

Странно. Очень странно.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Анализ социального поведения в условиях стресса, вызванного институциональным давлением.

Объект К. Б. проявляет типичные признаки реакции на принуждение. Заметно подавление личных желаний и адаптация к ожиданиям окружения. Прогноз: высок риск экзистенциального кризиса.

Объект С. В. — сложный случай: внешняя легкомысленность маскирует высокую социальную эмпатию. Является стабилизатором группы.

Объект А. М.… Когнитивный диссонанс: я никак не могу вспомнить, где всё-таки его видела в прошлой жизни. Требует дальнейшего изучения.

Объект К. (горничная). Демонстрирует сексуальную провокацию как инструмент карьерного роста. Агоническое поведение. Вывод: некоторые патогенные организмы требуют срочной дезинсекции, иначе возникает риск заражения всей системы. Жаль, что я не могу вручить Катеньке официальный выговор с занесением в личное дело. Придётся обходиться подручными средствами. Что ж, и здесь есть свои аберранты.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Мореходка — Жаргонное название Императорского мореходного училища. Престижное учебное заведение, готовящее офицеров торгового и военного флота, а также исследователей морских глубин. Путь для прагматиков, карьеристов и тех, кому чужды «высокие материи».

² Академия — Подразумевается Императорская Магическая Академия — высшее учебное заведение, готовящее магов широкого профиля, от теоретиков до государственных служащих. Мечта одних и кошмар других.

³ Аберранты — как мне представляется — мутировавшие или искажённые существа, представляющие угрозу для местных экосистем. Ловцы — специалисты по их отлову, изучению и, в случае необходимости, уничтожению. Профессия редкая, опасная и не для слабонервных.*

*Примечания героини романа.

Глава 3. Ночное приключение

«Настой для бдения: растолки сушеный корень мандрагоры с щепоткой кофейных зерен. Залей кипятком в медном чайнике и вдыхай пар, пока веки не станут тяжелыми, а ум — острым. Предостережение: не употреблять перед сном — вызывает яркие сны и обостряет слух к тому, о чем лучше не слышать».

— из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

И-и-и-и-э-э-э-э-э!

Жалобное, протяжное блеяние, похожее на плач ребенка, впилось мне в темечко и выдернуло из глубокого сна. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и тщетно цеплялась за ускользающие обрывки воспоминаний. Там, в том мире, было тепло, сухо, и витали ароматы моих самых любимых диффузоров. Лаванды и цитрус с легкой ноткой сандала. Как же мне не хватало их здесь, в этом новом, странном мире!

Прошедший день выдался весьма утомительным. После утреннего визита друзей я провела его остаток в ожидании портнихи, но она так и не явилась.

В конце концов, я отослала Никиту к ней на квартиру с вежливой запиской. Мальчик вернулся ни с чем: дом мадмазель оказался запертым, а шторы на окнах задернуты. Весь вечер эта загадка не давала мне покоя. Я решила не думать об этом как минимум до утра, но тревога не уходила.

А теперь ещё этот вой. С каждой минутой он становился все громче, тоскливее и пронзительнее. Где-то там, в недрах нашего дома, разворачивалась душераздирающая трагедия.

«Снова нужно кого-то спасать», — мелькнула сонная мысль.

М-э-э-э-э-э-а-а-а-а!

Я порывисто села, сбросив с себя меховое одеяло. Тяжелой пушистой лавиной оно соскользнуло на пол. До сих пор не могу запомнить название этого зверя.

Ямал? Ярел? Янел. Явал — лучшая шкура для одеял. Тьфу, прицепилось, как рекламный мем.

Утренний холод обжег кожу. Похоже, что ночью случились серьезные заморозки — редкие гости для мягкого климата Валдайских островов. Мне почему-то представились миллиарды острых ледяных игл, разрезающие черноту майского неба.

Напрасно я вчера отказалась от растопки камина.

Ветер в кирпичной трубе выл, как реактивный двигатель, звука которого в этом мире не слышала ни одна живая душа. Самолеты, телефоны, электрический свет… — всё осталось в моей прошлой жизни. Который там час? Я машинально подняла руку, чтобы взглянуть на экран смарт-часов, но увидела лишь голое запястье.

Прошлое мне не давало покоя. Особенно по утрам.

Крепко зажмурилась, тщетно пытаясь прогнать его призрак.

М-и-и-и-э-э-э-э-э-а-а-а-а!

Коза! Точно она. Этих тварей держали в низкой каменной пристройке с массивными воротами, больше похожей на бункер. Стойла с толстой соломой и желоб с водой, подогреваемый от главного котла.

Что еще нужно для счастья зловредной скотине? И какого пушистого зверя, скажите, эту рогатую в дом понесло? Вопрос риторический...

М-а-а-а-а! Новый душераздирающий крик заставил меня буквально выгнуться на кровати.

Как эти парнокопытные умудряются издавать такие… человеческие звуки? Нужно было спасать эту любительницу ночных приключений, иначе проснётся весь дом.

Спустила ноги с кровати и потянулась к стулу, где аккуратной стопкой лежала одежда. Никаких синтетических чудес — только натуральные ткани. Плохо сохнущие, тяжелые и линяющие. Быстро накинув махровый халат, сунула ноги в мягкие меховые тапочки.

Непрактично, неэстетично и негуманно. Зато быстро и очень тепло.

Я глубоко вздохнула и бесшумно выскользнула из спальни, тщательно прикрыв дверь.

Дом Ласкиных был воплощением русской основательности. Досчатый пол, беленые потолочные балки. В воздухе витали ароматы свежей выпечки. Я бесшумно скользила вдоль стен коридора. Мягкий свет магических кристаллов медных светильников освещал мне дорогу.

Шаг, другой… Из дверного проема в покои Михаила неожиданно выплеснулся поток яркого света. Я быстро прижалась к шероховатой, прохладной стене и задержала дыхание. Дверь приоткрылась, и из щели стремительно вынырнула высокая человеческая фигура.

Свет беспощадно упал на длинную белую ночную сорочку и распущенные светло-русые волосы. Катенька? Она быстро поправила рубашку на пышной груди, и на её губах заиграла странная, торжествующая улыбка. Бросив взгляд на дверь в спальню моего брата, она коротко кивнула, будто прощаясь, и скрылась в конце коридора, ведущем в крыло для прислуги.

Вот оно что, Мишенька... Вот почему ты вчера так хмурился при виде кокетничающей Сонечки...

Мысль о том, что брат мог связаться с этой девкой, вызывала у меня не столько праведное негодование, сколько брезгливость. Я никогда не была моралисткой и прекрасно понимаю, что молодые люди испытывают естественные потребности. Но… Что-то здесь было неправильно. Нечисто.

К сожалению, визг из подвала не оставлял мне времени на раздумья. Он доносился из-за тяжелой чугунной двери, ведущей туда, где стоял главный котел. Она была приоткрыта.

Ну конечно, рогатая дура. Куда же тебя понесло, на романтическое свидание с кочергой?

Я вздохнула, взяла со стены тяжелый медный фонарь и стала спускаться по крутой каменной лестнице. Наш подвал представлял собой узкий лабиринт каменных стен, по которым тянулись массивные чугунные трубы, обернутые материалом, напоминающим слюду. Фонарь выхватил из полумрака переплетение металла и… источник звука.

Это была не коза.

В месте соединения двух чугунных труб виднелось нечто маленькое, отчаянно извивающееся и издающее те самые душераздирающие вопли. Существо напоминало жалкую, облезлую обезьянку с огромными, как у летучей мыши, ушами-локаторами и длинным, цепким хвостом с кисточкой на конце. Шкурка — темно-серая, с сизым маслянистым отливом. А глаза… Два прожектора! Огромные, круглые, фосфоресцирующие ядовито-желто-зеленым.

Я замерла на ступеньке, как вкопанная. Мелкая демоническая фауна. Кажется, это и есть аберрант. Судя по размерам — детеныш, совсем несмышленыш. И явно не агрессивный, скорее напуганный до полусмерти.

«Ну и ну, — выдохнула я. — Как тебя угораздило, мелкая пакость?»

«Пакость», услышав мой голос, завизжала еще отчаянее. Я поставила фонарь на выступ стены и медленно протянула к ней руку.

— Тише, глупая, тише, — произнесла я тихо. — Сейчас я тебя вытащу. Только ты не кусайся, договорились?

От моего осторожного прикосновения тварь замерла, её светящиеся глаза широко распахнулись. Под пальцами я ощутила горячее тельце. Аккуратно обхватив его, я почувствовала, как бешено колотится крошечное сердечко.

Оно было живым. Точно живым. И до слез, бесконечно несчастным.

И в тот самый миг, когда все мое внимание окончательно сосредоточилось только на этом клубочке животного ужаса, произошло нечто странное.

Мир вокруг нас изменился.

Как-то... внутренне, что ли, не внешне. Словно кто-то снял с моих глаз завесу, и я наконец увидела. Реальность стала туманным фоном, на котором проявилась сеть невидимых ранее линий. Нитей, ярко пульсирующих сгустками света, бегущих по ним. Багровые протянулись вдоль горячих труб. Синие, бирюзовые, голубые равномерно раскинулись по стенам, сливаясь в мерцающие узоры. Трещины в камне стен, пола и потолка светились тревожным оранжево-желтым.

Крупные золотисто-янтарные жилы пульсировали под ногами, ныряя куда-то вглубь острова. Ритм их пульсации был неспешным, казался мне даже величественным, но именно в нем мне почудилось особенное напряжение. В одном из ближайших ко мне синих узлов на стене зияла черная язва разлома, из которой сочился лиловый туман. В центре тельца притихшей тварюшки трепыхался яркий огненный узелок.

Видение длилось мгновение. Потом вдруг раздался щелчок, и мир снова вернулся к привычным своим очертаниям. В моих руках тихо попискивал аберрантенок.

Я стояла, забыв, как дышать. Сердце колотилось так же бешено, как у пойманного существа.

Что это было?

Слова пришли сами. Геомагические потоки. Мой дар. Чувствовать напряжение в ткани этого мира. Видеть разломы.

«Вот ты кто... ключик?» — прошептала я хрипло, глядя в испуганные глаза аберранта. Точка доступа.

Зверюшка затихла, лишь тонкий хвост её нервно подрагивал.

Я глубоко вдохнула, пальцами осторожно перебирая тёплую шёрстку, покрывающую этот комочек дрожащей плоти. Вот тут он запутался. Коленом задней лапки упёрся в изгиб трубы и застрял.

— Ладно, пакость, — зачем-то сказала я громко. — Расслабься. Сначала давай тебя вытащим. А там… разберёмся. Со всем этим.Аккуратно вывернув тёплый, дрожащий комочек из-за трубы, я прижала его к груди. Существо затихло, уткнувшись горячим носом в складку моего халата. Оно было на удивление лёгким, и его тельце источало едва уловимый запах серы.Ну конечно. А чем же ему ещё пахнуть, не карамелью же.

«И что мне с ним делать?» — размышляла я, медленно двигаясь в сторону лестницы из подвала. «Просто выкинуть не поднималась рука. Оставить… И как я буду объяснять домочадцам появление этого в доме? "Не пугайтесь, он маленький и безобидный. Пока. Но это не точно. И к нему лучше близко не подходите. Совсем никогда"».

Я уже почти дошла до короткого поворота, сразу за которым начинался подъем из подвала, когда вдруг до меня донеслись приглушенные мужские голоса. Замерла, прижимая к себе аберрантенка. «Ш-ш-ш…» — прошипела ему, и к моему величайшему удивлению, он крепко зажмурился и прижал к черепу уши. Как будто бы всё понимал.

Любопытство, этот вечный двигатель всех глупых поступков, пересилило осторожность. Крадучись, как индеец из вестернов, я свернула в другую сторону и нырнула в темную нишу, скрытую выступом стены. В глубине её быстро нащупала узкую неприметную дверь, обитую войлоком. Скорее всего, это был какой-то потайной проход для слуг. В старом доме таких коридоров и коридорчиков было в изобилии. Прижала ухо к прохладному дереву косяка.

Голоса за дверью звучали так громко и ясно, как будто собеседники стояли вплотную ко мне. За обитой войлоком дверью!

— ...Не просто дурное настроение, — это был голос Михаила, звучавший непривычно устало и напряженно. Я сразу узнала его. — Все они... связанные с алтарем... словно с цепи сорвались. Творят... совершенно немыслимые, недопустимые вещи. Как будто...

— Как будто их клятва не держит, — тихо, но очень четко произнес незнакомый мне хриплый голос.

В наступившей паузе я прямо-таки физически ощутила, как Михаил согласно кивнул.

— Отец в письме прямо велел мне не ждать их возвращения и проверить алтарь, — продолжил брат. — Если в доме такой разлад, значит, проблема в источнике.

— Поэтому мы здесь, — вступил мне смутно знакомый бархатный баритон. — «Ладонь» — ритуал весьма древний и сложный. Он надежно покажет малейшие изменения в контуре алтаря¹.

— Я очень надеюсь на это, — неожиданно добавил Лешка Мухин. Тоже сразу узнала его. Он говорил тихо и сбивчиво, слегка запинаясь, и я тут же представила себе, как младший Мухин краснеет. — Я... мы прибыли, как только смогли. Судя по тому, что мне было известно о делах в доме... Ситуация требует безотлагательных действий.

Стало страшно. Неизвестная мне «Ладонь»... Проверка алтаря... И Лешка, так деликатно намекающий на содержание моих писем. Значит, действительно дело серьезное.

Неожиданно голоса за дверью смолкли. Я замерла, прижавшись ухом к деревянной поверхности, надеясь уловить каждое слово. Тишина убивала. Может, они просто шепчутся там? Или... ушли вглубь комнаты? Аберрантенок в моих руках стал беспокойно возиться, и я прижала его к себе, пытаясь успокоить. Мне нужно было услышать, о чем они там говорят!

Изо всех сил прижавшись к двери, я старалась уловить малейший звук. И в тот момент, когда, полностью сосредоточившись на подслушивании, я налегла на дверь всем телом, она быстро и бесшумно открылась. Вовнутрь.

Потеряв всякую опору, я взмахнула руками и кубарем выкатилась в неизвестное помещение. Фонарь с грохотом откатился в сторону, его свет замигал, выхватывая из тьмы обрывочные, как в кошмаре, фрагменты.

Растянувшись во весь рост на холодном, пыльном каменном полу, я лежала ошеломленная, оглушенная. Первое, что почувствовала, это острую, жгучую боль сразу в обоих ободранных коленях. И в локтях! Второе — абсолютную тишину, буквально повисшую в воздухе. Медленно подняла голову.

Режиссёр, работавший над спектаклем о моей новой жизни, явно питал слабость к шаблонам. Его странная фантазия привела меня в круглый каменный мешок с низким потолком и без окон. В центре стоял гладкий белый постамент, высотой мне примерно по пояс. Тускло горели выставленные по периметру ритуальные светильники. Размытые сизые тени плясали по стенам. По углам белого сооружения замерли четверо мужчин.

Кажется, кое-кто из них был мне знаком...

Пятый мужчина — мой брат Михаил — все еще держался за ручку только что распахнувшейся двери. На лице его застыло такое глубокое изумление, что, будь обстоятельства иными, я бы расхохоталась.

Но мне было не до смеха.

Все присутствующие в комнате мужчины были при полном параде. Родовые мундиры, начищенные до блеска сапоги и длинные ножны на портупеях. Даже Лешка, который никогда прежде не отличался представительным видом, был облачен в строгий темно-синий мундир семейства Мухиных. С серебряными галунами! Серьёзные лица мужчин выражали такую отчаянную решимость, словно перед ними на полу не валялась несчастная я, а стояли шеренги противника перед эпической битвой.

Рэм Лазарев. Точно! Друг кого-то из братьев, я помню. Особенно хорошо я запомнила насмешливый взгляд его голубых глаз, теперь ошарашенно разглядывавших меня. И... О нет. Нет-нет-нет. Дмитрий Мухин. Сам наследник пожаловал. Безупречно-аристократические черты его лица были забавно искажены самым неподдельным недоумением. Даже челюсть отвисла. Умею я удивлять. В этом таланте мне не откажешь. Дмитрий таращился на меня, как... Как на свалившегося с потолка аберранта.

Я медленно поднялась на ноги и только теперь я осознала, как выгляжу. Неожиданное озарение. Полуголая, простоволосая, в одном только махровом халате, перепачканном подвальной пылью, и нелепых меховых тапочках. Правое колено кровоточило, кровь проступала багровым пятном на веселенькой расцветке тонкой ткани ночной рубашки. На моих скрещенных на груди руках сидел маленький, жалкий, облезлый, со светящимися глазами-блюдцами, кто? Правильно… Аберрант.

Я чувствовала себя не просто неловко. Ощущение было, как будто я обнажена, и мы вместе с этим маленьким проявлением хаоса вдруг вторглись в их упорядоченный и серьёзный мужской мир.

— Что, позвольте узнать, всё это значит?! — раздался тот самый хриплый и почему-то до боли знакомый мне голос.

Медленно подняла взгляд, стараясь сосредоточиться. Проморгалась и наконец рассмотрела его — человека, стоящего рядом с Дмитрием.

Высокий и сухопарый, довольно широкоплечий, с красивым, мужественным лицом. Высокий лоб, крючковатый нос, тяжелый подбородок. Начинающие седеть виски. Глаза свинцового цвета, в которых ясно читалась... пронзительная, нечеловеческая боль.

Память все-таки смилостивилась и выдала мне его имя. Игорь Ростовский.

Это был точно он. Тот, чью порядком потрепанную фотографию я упорно держала на своем рабочем столе еще в той, прошлой жизни. Как талисман. Тот, чей гениальный учебник «Геоморфология суши» я, будучи еще зеленой, восторженной первокурсницей, заучивала наизусть. Тот, кто трагически погиб в экспедиции на Таймыре ещё за десять лет до моего перерождения здесь.

Профессор Игорь Валерьевич Ростовский. Мой научный руководитель, учитель, кумир и палач.

Слов у меня больше не было. Воздуха не было тоже. Была только нависшая, звенящая, как натянутая струна, тишина и его вытянувшееся от удивления лицо. Лицо человека, которого не должно было быть. В этом мире, в этой реальности.

Я почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног, а стены стремительно падают мне на голову. Последнее, что увидела, прежде чем тьма поглотила меня с головой, — это его широко раскрытые глаза, в которых отражалось мое собственное лицо. Бледная, жалкая маска.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Вчера я устроила самый нелепый провал за историю шпионажа.

Краткий отчет о произошедшем:

Локация: потайная комната в подвале.

На сцене присутствуют следующие персонажи: М. Ласкин (брат), А. Мухин (друг), Р. Лазарев (статус неясен), Д. Мухин (наследник) и… Призрак.

Игорь Валерьевич Ростовский. Мой Игорь. Безвременно покинувший нас, похороненный и оплаканный мной. Здесь он был совершенно определенно живым и даже порядком помолодевшим.

Вывод: ситуация критическая. Я ничего не понимаю.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ «Ладонь» — Обряд диагностики семейного алтаря основывается на принципе обратной связи. Маг, прикасаясь ладонью к энергетическому контуру артефакта, улавливает малейшие изменения в его поле. Крайне сложный процесс, требующий предельной концентрации от всех участников ритуала. Если алтарь можно сравнить с сердцем рода, то «Ладонь» представляет собой его маг-резонансное исследование. Тот факт, что брат Агаты и его влиятельные друзья проводят этот ритуал тайно и в спешке, указывает на всю серьёзность предполагаемой угрозы.

Глава 4. Тень

«Настой для ясности ума: в пик луны ближайшего полнолуния собрать лепестки морского лотоса и тщательно высушить их. На седьмой день убывающей луны залить щепоть сушеных лепестков стаканом крутого кипятка, тщательно процедить. Можно добавить пару ложек меда диких пчёл. Пить медленно, представляя, как туман в мыслях рассеивается. Предостережение: не употреблять на ночь — может вызвать тревожные сны». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Сознание возвращалось неспешно. Мягкими, тёплыми волнами, словно морской прилив, осторожно крадущийся к берегу. Первым делом я почувствовала твёрдую поверхность под спиной. Потом в ноздри ударил целый букет давно забытых запахов. Пахло мебельной кожей, паркетной мастикой, карболкой и ещё чем-то едва уловимым. То ли лекарства, то ли магические реагенты. Так пах кабинет отца Ласки, и она это отчётливо помнила.

Мысленно я пыталась восстановить цепь событий. Утро вчерашнего дня, начавшееся с напряжённого завтрака, закончилось соответственно. Сначала Кира шокировала нас неожиданным откровением о своей вынужденной помолвке. Затем странное происшествие с Катенькой, наглядно продемонстрировавшее мне всю сложность социально-бытовых отношений местного общества. Но самое важное произошло этой ночью. Моя бывшая горничная тайно посетила покои Михаила, о чём братец даже не подозревал! Всё это меня жутко нервировало и вообще не предвещало ничего хорошего.

Обострение параноидальной тревожности у кого-то? Оставим без комментариев…

А потом был мой провальный ночной поход в подвал. Спасательная операция. Куда снова меня понесло? Вопрос риторический. Спасённый мной абберантёнок. Поражающий воображение вид геомагической структуры нашего дома. И… он. Игорь Ростовский. Призрак из прошлого, невозможный, живой и невредимый.

В последние дни мне кажется, что во втором сезоне моей жизни невидимый режиссёр-постановщик решил сделать акцент на визуальных эффектах, полностью забыв про сюжет. Оставалось надеяться, что вся эта история не скатится до уровня второсортного шоу.

Открыв глаза, я обнаружила себя лежащей на узкой тахте и укутанной до подбородка клетчатым кашемировым пледом. Края его были так тщательно подоткнуты, что я напомнила себе древнюю мумию, подготовленную к последнему путешествию в загробный мир.

Так оно и есть, если вдуматься.

Кабинет князя Андрея Ласкина… Это место совершенно не соответствовало моим прежним представлениям о сеттинге высшего света России в начале двадцатого века. Этакий синтез обители учёного-медика, аристократа и… фокусника?

Именно так.

Повсюду на стенах висели обрамлённые в строгие деревянные рамы дипломы Императорской Медицинской Академии. Несколько патентов, оформленных почему-то не на весь род Ласкиных. Прямо над тахтой красовалась большая, во всю стену, карта Светлорусского Архипелага. В неё были воткнуты булавки с круглыми разноцветными головками. Алые, как капли крови; изумрудные, серебристые. Карта выглядела как подробный план военной операции. Багровые вспышки здесь, зелёные пятна там и блестящая россыпь серебряных бусин.

Я (или даже не я, а скорее Агаточка Ласкина) смутно помнила, что отца называли признанным авторитетом в области магических инфекций.

Некорректное определение. Магические инфекции — это как? Вызванные самой магией или её заражающие?

Глядя на эту карту, на это батальное полотно войны с невидимым врагом, я только здесь и сейчас начала понимать, что его работа не ограничивалась теоретическими исследованиями. Врач-инфекционист. Герой нашего времени. Он ежедневно сражался где-то на незримой для обывателей передовой. Это не могло не вызывать во мне чувства глубокого уважения.

Его письменный стол цвета красного дерева впечатлял своей организованностью. На нём были аккуратно разложены стопки документов, подшивки медицинских изданий. В центре стоял на вид основательный чернильный прибор. Каждый предмет находился на своём месте. Этот безупречный порядок нарушал большой бинокулярный микроскоп с блестящими латунными цилиндрами окуляров да несколько разномастных трубок для курения, лежавших рядом с ним.

Кабинет князя в доме Ласкиных считался особой территорией. Младшим нам сюда вход был строго-настрого воспрещён. Попадали мы сюда разве что по особому и, как правило, не самому приятному поводу и личному папенькиному приглашению. Как мне любезно подсказывали обрывки памяти моей юной предшественницы, в последнюю пару лет он и вовсе стал пустовать.

Видимо, мой визит в алтарную этой ночью был отнесён отцом к категории «особых случаев». Доставлена в бессознательном состоянии, с абберантёнком в руках. Вашу юриспруденцию…

Чтобы хоть как-то отвлечься, я снова перевела взгляд на стену. Светлорусский архипелаг. Бывшая Россия, прошедшая через Великий Прорыв, от которой остались лишь острова. Множество разных, сложившихся в целые цепи архипелагов. Полгода назад я открыла глаза на острове Валдай, в родовом поместье… князя Андрея Андреевича Ласкина.

В моём возрасте было приятно получить столь неожиданное… повышение социального статуса. Хоть какая-то компенсация за насущную необходимость заново переживать все многочисленные «прелести» юности: прыщи, гормональные бури.

Медленно села, и мир поплыл перед глазами. На мне был всё тот же запачканный грязью подвала халат. Зато на ободранном колене красовался аккуратно наклеенный пластырь, а стопы голых ног утопали в невероятно мягких и тёплых носках. Явно мужских.

Неожиданная забота.

Дверь в кабинет вдруг бесшумно открылась, и на её пороге возник тот, кого я пока ещё видела лишь на портретах.

Князь Андрей Ласкин. Мой новый папенька. Или не новый, это смотря ещё как посмотреть.

Мы с ним были настолько похожи, что на мгновение я потеряла дар речи. А на портретах он мне казался другим. Невысокий, поджарый, порывистый, гибкий. И глаза у меня точно папенькины: светло-карие. Игорь всё называл их «медовыми». Замерев у порога, отец ещё несколько мгновений внимательно изучал порядком потрёпанную ночными приключениями дочь.

Миша мне как-то с гордостью рассказывал, что все братья мои пошли в мать и её родню: этакие былинные богатыри. А мы с отцом были… другими.

Прикрыв дверь за собой, он стремительно пересек кабинет, на ходу оглядываясь вокруг, будто проверяя, всё ли в порядке. Остановившись у тахты, князь медленно наклонился ко мне. Он выглядел обеспокоенным.

— Mea carissima (лат. «дорогая моя»), — произнёс он с лёгкой улыбкой, и в уголках его глаз под золотистой оправой круглых очков собрались тонкие лучики морщин. — Ты совершила это.

От неожиданности я даже снова откинулась на подушки. Голова закружилась. Церемониальное «моя дорогая» на латыни звучало куда основательнее, чем просто «Агата».

— Совершила что, папа? — выдавила я, чувствуя себя полной идиоткой и лихорадочно соображая, куда я снова вляпалась.

— Age (лат. «ну же»), — он ласково потрепал меня по плечу, присаживаясь на край тахты. — Не притворяйся. Я всё уже знаю. Почувствовал призыв Тени. Неосознанный, да? Впрочем, это уже ничего не меняет. Свершилось.

Тень. Князь произнёс это слово с придыханием и благоговением. Тенями здесь называли некое визуальное воплощение магии. Этакий фамильяр.

— Я… я ничего не понимаю, — тихо пискнула я, и мой голос прозвучал растерянно.

К тому же отец смотрел на свою непутёвую дочь (найденную в компании с абберантом) с такой нежностью, что я невольно забеспокоилась.

— Не волнуйся, моё дорогое дитя! — князь поправил очки и широко мне улыбнулся. — Манифестация первой Тени всегда сопряжена с истощением. Я сам… что скрывать, целых три дня отходил, представляешь? — Он нервно потер переносицу, снова сдвинув очки. — И… прости нас с мамой. Мы… очень плохие родители.

Ах, папенька, если бы вы знали, какими бывают плохие родители. Я-то прекрасно ещё это помнила. Когда отец — лишь запись в паспорте да пожелтевшая фотография в маминой шкатулке. Которую мне никогда не показывали. Да и отец ли там был? Может, и вовсе любимый актёр. Когда мать… Нет, она не была плохой. Она просто была. Существовала где-то на периферии моей жизни, вечно занятая, вечно уставшая.

Мне хотелось сказать ему, что, несмотря на вечную занятость, он всё же был с нами. Но слова в горле застряли.

Отец же, словно прочтя на моём лице что-то понятное одному ему, скорбно поджал губы и отвел взгляд.

— Мы оставили тебя здесь, одну в такой сложный момент, — тихо сказал он. — Восстановление после страшной болезни… К сожалению, у нас не было выбора. У каждого древнего рода свой долг перед отечеством…

Он замолчал и вздохнул, горько хмурясь. Рядом со мной на тахте сидел не князь-маг и даже не выдающийся (я в этом нисколечко не сомневаюсь) врач-инфекционист, а бесконечно уставший отец, муж… просто мужчина.

Наши с ним взгляды встретились, и он коротко усмехнулся. Неожиданно щёлкнул пальцами, и в воздухе передо мной вспыхнула и повисла изящная золотистая руна, заключённая в огненный круг.

— Umbra, manifesta te (лат. «Тень, явись»), — приказал князь Андрей.

И я вдруг почувствовала её. По спине пробежала упругая волна тепла, как будто меня погрузили в горячую ванну. Затем она сменилась щекочущим ощущением где-то под левой лопаткой. Не слишком приятно, как будто по коже пополз муравей. Мгновение спустя прямо из левого рукава халата показалась изящная белая мордочка. Блестящие чёрные бусинки глаз и маленький розовый нос. Мне на колени выскользнуло длинное гибкое тело, покрытое ярко сияющей разноцветными искрами белоснежной шерстью.

Мамочки святы, а красотища-то какая! Это же ласка! Крупный представитель вида Mustela nivalis. Идеальная.

Грациозно развернувшись у меня на коленях, она тут же свернулась клубочком и хитро уставилась на меня.

А я потеряла дар речи.

— Ecce (лат. «вот», «смотри»), — голос князя звучал торжественно. — Познакомься, Агата. Это твоя кровная Тень. Защитник и проводник в мире магии.

И всё было бы даже чудесно, если бы не эти чёрные сверкающие глаза. В них я заметила уже знакомое мне и совершенно разумное выражение настороженного любопытства. И если бы последняя четверть хвоста Ласки (которую она предусмотрительно прятала от князя) не была бы такой подозрительно голой и сизой, с чёрной кисточкой на конце.

— Спасибо, па… — тихо пробормотала я, сглотнув неожиданно подступившие слёзы. — Что приехал… Это так… неожиданно.

— Что?! — князь порывисто развернулся ко мне. — Sane! (лат. «разумеется»), ты действительно считала, что мы с мамой пропустим выпускной нашей единственной дочери? Как ты могла так подумать?

Как-как… Как-то так я и думала…

И теперь, наблюдая, как князь нервно скребёт переносицу, я мысленно устыдилась. В прошлой жизни я никогда не встречала отца. Мама всегда избегала разговоров о нём. А теперь передо мной сидит целый князь, маг, многодетный отец, знаменитый целитель и… ведёт себя для меня непривычно, но правильно. Слишком правильно. И что мне с этим делать, я пока ещё не понимала.

Осторожно коснулась мягкой шерсти зверька. Тень в ответ замурлыкала, будто домашняя кошка, и уткнулась холодным носом в мою ладонь. Это тоже было и странно, и даже пугающе, но, на моё удивление, правильно.

— А где мама? — спросила я наконец всё ещё обиженно хмурившегося князя. Произнеся эти слова, я почувствовала, что… соскучилась? Агаточка Ласкина очень скучала по маме. Вообще по родителям. Как и положено любящей дочери.

— Maritimo morbo vehementer laborat (лат. «она сильно страдает от морской болезни»), — отец глубоко вздохнул и помрачнел ещё больше. — Против этого недуга бессильна даже моя магия. Но воздух нашего родового гнезда целебен для матушки. Она обещала присоединиться к нам уже завтра.

Ничего себе, какая жестокая морская болезнь.

Отстранённо я вспомнила, что моя мать, Ольга Сонцова, тоже укачивалась, даже в метро. Похоже, что я даже в этом была в папеньку… Пока я размышляла об этом, отец неожиданно оживился.

— А теперь, mea carissima (лат. «моя дорогая»), — сказал он, прикладывая тёплый, пахнущий камфорой палец к моим губам. — Silentium et quies (лат. «молчание и покой»). В кабинете тебя никто не посмеет беспокоить. Никаких больше важных вопросов. Пока.

Вопросы! Их было действительно множество. Комната с алтарём. Ростовский. Странности с алтарными. Катенька и её ночной визит к Михаилу. Всё это требовало объяснений!

Я даже открыла было рот, но отец покачал головой. В его взгляде читалась решимость.

— Отдыхай, — прозвучало твёрдо, и в этих словах была интонация, не оставляющая пространства для возражений. — Cras (лат. «завтра»). Обещаю тебе. Если сама не забудешь, конечно.

— Да, па. Постараюсь.

Коротко кивнув мне, князь быстро встал, ещё раз ласково потрепал меня по плечу и вышел.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Наблюдение №1: Пробуждение так называемой «Тени» кардинально меняет мой социальный статус.

Наблюдение №2: «Тень» — сущность, явно связанная со спасённым мной аберрантом. Сходство не оставляет сомнений.

Вопрос №1 (главный): Почему отец ни словом не заикнулся об абберантёнке? В подвале все видели меня именно с ним. Умолчали?

Вопрос №2: Где сейчас Игорь Валерьевич?

Вопрос №3: Есть ли связь между исчезновением портнихи, собранием в нашем подвале и скорым приездом отца?

Личная нота: осознаю удивительный парадокс. Маленькая Агата буквально подпрыгивает от радости, когда видит отца. Я же с горечью осознаю, что никогда не смогу рассказать ему о том, что его настоящая дочь исчезла из этого мира в ту роковую ночь. Никогда не могла понять попаданок. Все героини из глупеньких фэнтезийных романов испытывали прямо-таки непреодолимую тягу к таким откровениям. Нет уж. Меня совершенно не тянет обратно. И уж точно нет ни малейшего желания кому-то рассказывать о себе. Тем более этим несчастным её родителям.

Резюме: правила этой игры мне до сих пор неясны. Количество вопросов растёт в геометрической прогрессии…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 5. За ширмой

«Чай для согрева души: в керамическую чашу положить ложку мёда, дольку сушёного яблока и щепотку тёртого имбиря. Залить кипятком и настаивать, глядя на пламя свечи. Пить медленно, вспоминая о том, кто вызывает улыбку. Не обладает магическим эффектом, но помогает сердцу биться ровнее». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Дверь кабинета отца закрылась с тихим щелчком, словно за князем захлопнулась прочная дверца несгораемого сейфа. С чужими секретами, разумеется. Я же осталась сидеть на жесткой тахте. Судорожно вцепившись пальцами в кашемировый плед, я тщетно пыталась осмыслить весь безумный калейдоскоп последних событий. Миссия невыполнима, конечно, но попробовать следовало.

На моих коленях, свернувшись клубочком, спала белоснежная ласка. Её шерсть напоминала... Трудно было её с чем-то сравнить. Наверное, всё-таки натуральный шёлк, подбитый гагачьим пухом. Каждый вдох Тени сопровождался едва слышным мурлыканьем. Её мягкое, живое тепло было моим утешением. Тенью. Или неведомым существом, возникшим из жалкого, перепуганного абберантеныша.

До сих пор в это не верилось.

Преодолевая сопротивление, мысленный хаос выстраивался во всё еще зыбкие, но уже довольно логичные цепочки. Магическое воплощение, рождённое при участии маленького чудовища. Отеческая забота, столь мне непривычная и потому неоправданно ранящая. Призрак прошлого — Игорь Ростовский, — материализовавшийся в полумраке алтарной...

В дверь неуверенно поскреблись. Звук был мне до боли знакомым. — Войдите, — мой голос звучал хрипло и устало.

Дверь медленно приоткрылась, и в кабинет робко протиснулась высокая и нескладная фигура. Привет, старый друг. Алексей Мухин замер на пороге, будто не решаясь переступить незримую границу княжеского кабинета. Он успел уже переодеться. Покрасневший от смущения в своём простом свитере из некрашеной шерсти, он казался живым воплощением юности. Пусть еще несовершенной, нескладной и оттого не слишком красивой, но честной и искренней.

Будучи его ровесницей там, в прошлой жизни, я и не замечала подобных парней. Милый, забавный, не более. Девочкам нравятся плохиши. Чувство опасности в юности нас возбуждает. Теперь всё иначе. Мухин-младший глазами доцента Агаты Андреевны Ласкиной воспринимался иначе. Я успела увидеть великое множество таких «нескладных» молодых людей, из которых стремительно вырастали мужи. Политики, бизнес-зубры, светила науки. И все они были такими подростками...

Детенышами. Щенками крупной и редкой породы. Лешка тоже уже очень скоро вырастет. Он и сейчас симпатичен. Широченные плечи со временем обещают окрепнуть и развернуться в горделивую мужскую стать. Тяжелая кость, волевой подбородок, скрытый пока детской пухлостью щек. Крупные, правильные черты лица, которым не хватало лишь окончательной полировки. Жизнь этот камень еще огранит. И он станет бриллиантом.

А все эти милые детали: вечно взъерошенный сноп светлых волос, привычка ронять всё подряд и заливаться румянцем… Создатель, да это всё было до невозможности трогательно. И как-то пронзительно-откровенно.

— Агата? — голос звучал так приглушенно, словно Лешка опасался разбудить здесь кого-то, кроме меня. — Как ты? — Живая, — ответила я, и мои губы сами собой растянулись в улыбке. — Сижу здесь как дура, не знаю, что делать. Спасешь?

Мой гость в ответ вздрогнул и посмотрел на меня с таким изумлением, как будто ожидал чего угодно, но не этих слов. — Князь Андрей разрешил мне тебя навестить, — Лешка кивнул в сторону коридора. — Правда... — он кисло поморщился, — уже не сегодня. Но мне показалось, что... в общем, я тут. И я могу помочь тебе добраться до комнаты. Пока никто не видит. Я думаю, ты не должна здесь одна… оставаться. Ведь так?

Это было предложение, от которого я ни за что не могла отказаться. Кивнув, я осторожно сняла с колен Тень. Ласка лениво потянулась, зевнула, показав острые, как иголки, белые зубки, и юркнула в складки моего халата. Растворилась.

Лешка молча кивнул мне и, стараясь двигаться осторожно (что удавалось ему с трудом), приоткрыл дверь. Высунул голову, оглядел полутемный коридор и наконец выразительным жестом пригласил следовать за собой. И я не заставила себя ждать.

Мы медленно шли по пустынным, знакомым лишь прислуге тропам — через потайную дверь в стене, замаскированную под шкаф с картами, ведущую в узкий служебный коридор, где пахло мышами и старой штукатуркой. Мимо кухни, откуда доносился аппетитный, душистый запах только что вынутого из печи горячего хлеба, щедро сдобренного тмином.

Откуда Алексей Мухин знает наш дом изнутри?

— Держись за меня, — прошептал мой спутник, когда мы подошли к крутой, почти вертикальной, выщербленной лестнице для прислуги. — Ступеньки скользкие. Их никто не чистит. Мы с Мишкой здесь часто бывали. Давно, еще в детстве.

Вот и ответ на мой глупый вопрос. Мальчишки! Существа любопытные и непоседливые. Ну, конечно, они изучили все тайные входы и выходы этого дома.

Я послушно схватилась за рукав его свитера. Крупная вязка была шершавой и колючей, но под ней ощущались неожиданно твёрдые мышцы. Опора. Мухин не просто сопровождал меня — он охотно служил мне живым щитом от всего окружающего мира. То самое ощущение защищённости, которого мне так не хватало в обеих моих жизнях.

Странное, непривычное чувство.

Наконец мы добрались до моей комнаты. Лешка втолкнул меня внутрь, сам оставаясь на пороге. Как рыцарь, охраняющий вход в святилище, или стеснительный юноша, боящийся нарушить личные границы. — Переодевайся, ты вся продрогла, — сказал он, и в его голосе прозвучала еще незнакомая мне твёрдая нота. — Я… я подожду здесь. Никто не войдет. — И все слуги будут иметь возможность увидеть тебя ночью на пороге моей девичьей опочивальни, — я громко фыркнула, втягивая за собой Алексея и закрыв за ним дверь. — Столь скоропалительное замужество в мои планы не входит, прости. Постой здесь.

Стремительно развернувшись, я скрылась за высокой, шестистворчатой ширмой, украшенной причудливой вышивкой в виде летящих журавлей. Дрожащими от слабости пальцами скинула с себя запачканный пылью подвала халат. И тут мой взгляд упал на ноги. На те самые, огромные, невероятно теплые и пушистые носки, бережно натянутые на мои замерзшие ступни. Из той же некрашеной шерсти, что и свитер на Мухине. — Леш, — позвала я, выглядывая из-за ширмы. — А носки. Это ты…?

Угадать было легко: любой член семьи — отец или братья — мог бы отдать распоряжение принести мои вещи из комнаты и одеть меня в женские — пушистые, кашемировые. Но на мне были эти... чужие. Мужские. Ну чьи же еще?

Он стоял ко мне спиной, глядя в окно на темный сад, но я увидела, как пламенеют его шея и самые кончики ушей, торчащие из-за взъерошенных волос. — Ну да, — пробормотал он смущенно. — У Мишки вечно мерзнут ноги, особенно когда он ночами сидит над своими идеями. Я ему такие частенько ношу. Ну, про запас. Наша алтарная няня их вяжет. Прядет шерсть... собачью. А тут ты… а у тебя ноги были просто ледяные, и… я, в общем, надел.

«У Мишки мерзнут ноги». Эта простая, но совершенно братская забота, исходящая от этого неуклюжего великана, тронула меня до глубины души. До тех самых потаенных уголков, где жила сорокапятилетняя Агата Андреевна. Никто и никогда не заботился о том, холодно ли ей, голодна ли она, не тоскливо ли ей в одиночестве. Кроме Сони. — Спасибо, — тихо сказала я, и голос мой дрогнул, выдав неожиданно нахлынувшие эмоции. — Очень… очень тепло.

Алексей в ответ промолчал. Правильно... благоразумно. — Леш, а откуда здесь этот Ростовский? — спросила я, натягивая шерстяные чулки. — Как это... А! Ты же забыла. Ну... вроде бы как он старый друг твоего отца. Князь Андрей спас Ростовского как-то однажды. Подробностей той истории я не знаю. Сама его и спроси. Ну вот он и... приехал встретиться с твоими родителями.

— И чего это вы все в подвале собрались, как заговорщики? Тайное общество? — не унималась пытливая я, пытаясь шуткой сбить нарастающую тревогу.

Лешка тяжело вздохнул. Долговязая его тень на ткани шелковой ширмы покачнулась и стала чуть больше.

— Нам всем сейчас не до шуток, Агата, — его голос опять прозвучал неожиданно твердо. — Игорь Валерьевич привез тревожные вести. Если можно так выразиться. По всей империи, от Беломорска до дальних архипелагов, кто-то целенаправленно разрушает родовые алтари старых домов. Варварски. И это уже невозможно списать на случайное совпадение или оплошность. Нас всех истребляют.

Я рвано вздохнула, застегивая на груди мелкие пуговицы платья, и зябко поежилась. Теория заговора обретала зловещие очертания. — А что будет, если алтарь разрушить? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, и выглянула из-за ширмы. — Ну, пропадут эти Тени? Так я без своей жила и в ус не дула.

Лешка медленно обернулся. Его лицо было серьезным, а взгляд — прямым, твердым, взрослым и бесконечно уставшим.

— Род лишится кровных Теней. Навсегда. Новые не появятся. Сила угаснет, связь с источником рода прервется. Это… это трагедия. Как отрубить корни у взрослого дерева. Оно ведь погибнет не сразу. Будет медленно и мучительно засыхать. Скинет листву. Потом ветви его обламаются ветром. И в конце концов оно рухнет на головы обычным людям.

Меня пробрала мелкая дрожь. Теория экосистем работала здесь, в этом волшебном мире, с ужасающей, неумолимой прямолинейностью. Нарушение баланса. Дисгармония, ведущая к вымиранию целых линий. Не сказочное волшебство в его литературной интерпретации, а суровая реальность выживания магических существ.

— А у тебя это есть? — спросила я, уже окончательно одевшись и выскользнув из-за ширмы, направилась к нему. — Ну-ка, покажи! Ты мою уже два раза видел, теперь твоя очередь. Честный обмен.

Лешка покраснел еще сильнее, отступая на шаг.

— Агата, не надо… Это не совсем… прилично. Особенно с девушкой.

— Покажи! — протянула я, складывая руки в умоляющем жесте и глядя на него снизу вверх. Это было несложно при нашей-то разнице в росте. Пущу в ход еще памятные мне навыки кокетства прежней, далекой и беззаботной Агаты. — Я тебе свою опять вызову! Ну, попробую… Честное благородное!

Лёшка тяжело вздохнул, осознав, что сопротивление бесполезно, и с неохотой поднёс к губам свою широкую ладонь, отчего-то всю испещрённую мелкими царапинами. Сосредоточился. Воздух над ладонью задрожал, и на ковер соскользнуло самое очаровательное существо, которое я когда-либо видела.

Это был калан. Морская выдра. Крупный зверь с умными, лукавыми глазками-бусинками, круглой мордочкой, украшенной усами, и густым, переливающимся коричневым мехом, который искрился на свету тысячами золотистых бликов. Невероятно гибкий и грациозный зверёк вальяжно устроился на полу и, явно красуясь, потерся мордой о ногу Лешки, оставив на шерстяных брюках лёгкий влажный след.

Чистый восторг! Тень Лёшки была квинтэссенцией милоты!

— Ой! — воскликнула я, упав перед ним на колени, забыв обо всём на свете. — Какая прелесть! Здравствуй, красавчик! Ты мой хороший!

Я медленно протянула к нему руку. Калан уткнулся в мои пальцы влажным, прохладным носом и тщательно обнюхал их. После этого он, будто убедившись, что я не опасна, перевернулся на спину, растянулся на ковре и стал умываться, потирая мордочку ручками-лапками так обстоятельно, как будто только что вкусно поел. Его мех был на удивление плотным, шелковистым и прохладным на ощупь. Не мокрым!

— Его зовут Буян, — с явным удовольствием произнёс Лёшка, и его смущение вдруг исчезло, сменившись заботливой нежностью.

А ведь они чем-то похожи... Уютные, теплые, безопасные. Для своих.

— А теперь моя очередь, — сказала я, вставая с колен и отряхивая подол платья.

Еще бы понять, как проделать подобное... Я ведь и не заметила того момента, когда моя Тень растворилась. Ушла. А если она не вернется?

Я закрыла глаза, пытаясь воспроизвести то самое чувство — тепло под левой лопаткой, легкая щекотка. Будто перышком проводили по коже. Мысленно позвала: «Ну, вылезай, Пакость… Покажись гостю».

Воздух передо мной задрожал, запахло жженой серой. На дорогой персидский ковер с глухим шлепком приземлилось знакомое мне чудовище. Огромные, как у летучей мыши, уши-локаторы, цепкие пальцы и голый, как у крысы, хвост с облезлой черной кисточкой на конце. Устрашающий вид и никакой мимимишности. Пакость сердито чихнула, огляделась по сторонам и тут же уставилась на невозмутимого калана своими большими, светящимися желто-зелеными глазами.

Мухин же громко хрюкнул, тщетно пытаясь сдержать смех. Я в сердцах застонала, буквально схватившись за голову, и в конце концов Лешка не выдержал, захохотал.

— Вот это да! — наконец выдохнул он, костяшками пальцев вытирая невольные слёзы. — Агата, она у тебя в двух воплощениях? Это… разве такое бывает?

Я не могла сдержать улыбки. Абсурдность происходящего великолепно снимала накопившееся напряжение.

— Похоже на то. Видимо, ей некомфортно в присутствии посторонних или просто она по натуре такая вредная. Любит создавать драматичные ситуации и вносить ощущение хаоса, — почему-то я щелкнула пальцами. В ответ на мой жест маленький абберантеныш задрал голый хвост, громко фыркнул и с видом обиженного аристократа растворился в складках моего платья.

Буян, разочарованный исчезновением потенциальной добычи, зевнул, обнажив маленький розовый язычок, и последовал за ней, с легким всплеском изумрудного света растворившись в воздухе у ног Алексея.

После этого небольшого представления лёд смущения был окончательно растоплен. Расположившись на мягком ковре у камина, где уже догорали угли, мы смогли наконец-то откровенно поговорить.

Лешка долго и обстоятельно рассказывал мне о Тенях. О том, что они не просто питомцы или фамильяры, а проводники магии, защитники, внешнее проявление самой сути, сокровенного «Я» своего хозяина. Я, по большому секрету и с оговоркой, что это только между нами, рассказала ему историю появления моей «Пакости». Как нашла её в подвале — маленькую, перепуганную, жалобно пищащую и застрявшую в трубах. И как на глазах изумленных зрителей эта тварь, видимо, переродилась, впитав в себя часть магии алтаря.

— Я о подобном нигде не читал, — серьезно сказал Лешка, глядя на меня каким-то новым взглядом. — Чтобы Тень рождалась из аберранта… не уничтожала его, а поглощала и трансформировала… Удивительно. Да ты уникальна, Агата!

Эти слова были мне определенно приятны. Это было признание — не как женщины или объекта воздыханий, а как друга. Мы проговорили еще час, обсуждая планы и гипотезы. Я призналась, что намерена поступать в Академию, и теперь особенно сильно. Мне очень важно было понять природу своего дара.

Но... планы планами, да только даже в лучших женских гимназиях уровень подготовки недостаточно хорош. Я поняла это четко еще когда слушала рассказ Алексея о его выпускных испытаниях. Конкурс в Императорскую Академию был общим. Девушкам никаких поблажек не делали, и мои шансы на успешное поступление туда были крайне низкими.

— Тогда поезжай с нами, — неожиданно предложил Алексей, и его глаза вспыхнули смесью решимости и азарта. — На Остров Скалистого Лиса. Это на севере, за Полярным кругом. Там стоит древний монастырь-крепость, основанный еще до Прорыва. Монахи-отшельники, хранители старых знаний, они… они помогают таким, как мы, абитуриентам, подтянуть магию перед вступительными испытаниями в Академию. Не по учебникам. Тяжело будет. Там спартанские условия, никаких удобств, суровый быт и изнурительные тренировки. Но шансы поступить вырастут в несколько раз. Я еду туда уже через неделю.

Вот сильно я сомневаюсь, что бедненькую меня, единственную дочь, позднего ребенка, едва оправившегося от снежной горячки и только что проявившего Тень, отпустят на такое рискованное и опасное мероприятие. На Север! Девушку в обществе других магов, да ещё и в монастырь.

Лешка неожиданно начал убеждать меня. Он обещал поговорить с моим отцом и братьями, задействовать все свои связи и влияние.

— Договорились, — наконец произнесла я, ощущая, как в сердце разгорается надежда.

Мы скрепили свой сговор рукопожатием. Мужская ладонь была большой, теплой, сухой и надежной, с шершавыми камушками мозолей.

Проводив его до двери, я еще долго стояла, прислонившись лбом к прохладному, лакированному косяку, и смотрела в пустой, погруженный в предрассветную дремоту коридор. Воздух в комнате всё еще хранил его лёгкий, едва уловимый запах. От Лешки осталось теплое, плотное, осязаемое чувство надежности, защищенности и того самого, почти забытого чувства, которого так отчаянно не хватало мне всю мою прошлую, одинокую жизнь. И где-то глубоко внутри, в само́й что ни на есть интуитивной и иррациональной части сознания, шевельнулась и замерла, свернувшись клубком, мысль:

«А ведь это… это правильно».

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Объект А. М. (Алексей Мухин) демонстрирует комплекс противоречивых, но гармонично сочетающихся характеристик: Внешняя физическая неуклюжесть и застенчивость маскируют развитый пространственный и тактильный интеллект, а также ярко выраженный протекторский инстинкт. Подростковая неловкость в бытовых ситуациях контрастирует с оперативной гибкостью, стратегическим мышлением и готовностью нести ответственность в кризисных условиях. Вывод: субъект представляет собой исключительно высокоценного и надежного союзника. Предложенная им операция «Остров Скалистого Лиса» является не только логичным, но и оптимальным следующим шагом для апробации способностей, получения уникальных знаний и укрепления стратегического партнерства.

Гипотеза: Наблюдается положительная динамика в моем собственном состоянии: снижение уровня экзистенциальной тревоги, уверенные признаки принятия новой идентичности.

Приоритетная задача: добиться санкции семьи на поездку, используя все доступные методы убеждения. Второстепенная: продолжить изучение феномена двуликой Тени. Третичная: выяснить судьбу мадемуазель Жюли (объект М.Ж.) через канал А.М.

P.S. Эмпирическим путем установлено, что пушистые носки из собачьей шерсти объективно улучшают когнитивные функции и эмоциональный фон на 23,7%. Требуются повторные, более масштабные эксперименты для подтверждения выводов.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 6. Семейный совет

«Бульон для укрепления семейных уз: собрать пять сортов разнообразного мяса и телячьих потрохов. Тщательно промыть в холодной воде. Обрезать лишний жир, разобрать на порционные куски. Вместе с костями и жилами сложить в большой медный котел, перекладывая тщательно очищенными и промытыми кореньями и пряными травами. Варить на самом слабом огне не менее шести часов. Перед подачей отделить и убрать жилы и кости, особенно крупные куски мяса и потрохов аккуратно порезать, бульон тщательно процедить, коренья порубить мелкой соломкой. Подавать в большой фамильной супнице. Важно: в процессе варки вокруг котла собрать всех домочадцев. Вести разговоры, делиться свежими новостями. Особая магия бульона в ритуале его ожидания». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, том I: Основа основ».

Щелчок. Тот самый, мне памятный. Однажды уже прозвучавший в ноябрьской темноте моей старой квартиры.

На его звук я медленно обернулась, и сердце пропустило удар. Запертая на все замки входная дверь тихо скрипнула и приоткрылась. Из стремительно увеличивающейся чёрной щели потянуло пронзительно-ледяным сквозняком. Парализующий ужас схватил за горло когтистой лапой и крик обернулся болезненным стоном. Челюсти свело судорогой, язык прилип к нёбу… Не спрятаться, не убежать.

Резкий, судорожный рывок, свет ударил наотмашь в глаза. Меня словно выдернули из трясины. В висках отдавался неровный гул собственной крови. Я рвано вдохнула и замерла. Запах сирени.

Не ноябрь. Май.

— Ш-ш-ш, тише, ты, — прохрипела я самой себе, судорожно сжимая кулаки.

Шею кто-то вылизывал мокрым, шершавым языком. Приоткрыв веки, я увидела Пакость. Аберрантенок в своей самой пугающей ипостаси с предовольнейшим видом удобно устроился у меня на груди и приводил в порядок свою облезлую шкурку, попутно намывая и меня.

— Ах ты, мелкая нечисть! — фыркнула я, рукой сгоняя её с груди. — Убери свою слюнявую морду!

Пакость обиженно чихнула и, взмахнув голым хвостом, растворилась в воздухе.

Тщетно пытаясь унять крупную дрожь я сползла с высокой кровати, сделав единственный шаг тут же запуталась в длинных полах ночной рубашки и едва не свалилась на мягкий ковёр.

Чёрт возьми, ну почему здесь всё такое неудобное?!

Взглядом нашла длинный настенный хронометр. Время… Начало десятого! Создатель, я всё проспала! Несчастное тело ломило, как после усиленной тренировки.

Мысленно проклиная себя и свою идею отказываться от горничной, я побрела за ширму, едва переставляя ноги! Попутно ярко себе представила, как сейчас бы меня умывали, причесывали и одевали чужие умелые руки… Катеньки? О нет. Лучше я уж сама. Потерплю как-нибудь.

Поискала взглядом тазик с кувшином для умывания и в изумлении замерла.

Прямо в каменной стене за ширмой волшебным образом появилась аккуратная полукруглая ниша с маленькой раковиной. «Родничок». Я видела такие в комнатах братьев и на кухне. Для их активации достаточно было лёгкого магического импульса. До сих пор я не могла ими пользоваться. Не было сил у Агаточки Ласкиной. С появлением Тени в моей жизни уже кое-что изменилось… И мне почему-то кажется, что «родничок» — это только начало.

Начало…

НЕДЕЛЯ! Вчера ночью мы с Алексеем договорились, что он попросит родителей отпустить меня с «ними» на остров Скалистого Лиса. Состав их компании, кстати, мне не сообщили. А я и не спрашивала. Важно другое. Уже ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ. А выпускной бал состоится… тоже ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ. Это что же у нас получается? С бала и сразу же на корабль? Ужас какой. И что делать с платьем?!

Родничок у меня теперь был, но работать он не желал.

— Ну и пакость эта ваша магия! — в сердцах прошипела я, безуспешно царапая ногтями прохладный известняк стены в надежде найти там секретную кнопку.

В ту же секунду из-под руки, бесшумно скользнув по воздуху, вынырнула моя ласка. Белоснежная, длинная, гибкая. Бросив на меня лукавый взгляд чёрных бусинок-глаз, она осторожно уселась на край раковины и ткнулась холодным носом в ладонь. Я машинально провела пальцами по шелковистой шёрстке и почёсала розовое ушко.

— Ну, помоги же, раз уж такая умная, — пробормотала я.

Ласка фыркнула и… исчезла. Я вздохнула и, уже почти отчаявшись, снова провела пальцами по краю раковины. Ясно представила себе струйку воды, как учили в гимназии.

И камень как будто ожил. В самом центре ниши, в месте соединения известняка и фаянса, воздух вдруг мелко задрожал. Маленький фонтанчик идеальной формы робко поднялся из центра фаянсовой раковины. Как будто росток из горшка. Вода была тёплой. Фантастика! Или магия. Моя магия!

Эмпирическим путём я выяснила: чтобы родничок отключился, достаточно просто отойти от ширмы. Волшебство в этом мире с лихвой компенсировало технический прогресс. Оказывается, я и на это способна…

Ежеутренний ритуал выбора платья в дубовом шкафу был процессом захватывающим и приятным. Несмотря на тоску по старым добрым джинсам. Сегодня я выбрала платье прямого покроя из тонкой шерсти цвета красного вина, с кокетливой кружевной отделкой у ворота и на манжетах. И по-домашнему уютное, и нарядное одновременно. Оставалось с ним разобраться и победить многочисленные застёжки.

Процесс облачения тоже преподнёс неожиданный сюрприз: стоило только мысленно представить все пуговицы застегнутыми, как платье само подтянулось, идеально облегло фигуру, все пуговки с тихим треском вделись в петли и даже складки на юбке разгладились. Или это мне показалось? В любом случае, местная магия быта с каждым днём нравилась мне всё больше.Зачем магам бытовая техника? Если есть волшебство. Правильно: незачем. Остальные уж как-нибудь по старинке.

⤟⤛⥈⤜⤠

В столовой меня встретила нервная Катенька. С каким-то нездоровым рвением она протирала сияющий чистотой буфет. Её глаза были припухшими и красными от слёз, а щёки горели лихорадочным румянцем.

— Барышня, — она опустила глаза, избегая моего взгляда. — Вчера прибыли их сиятельства Ласкины-старшие, а сегодня поутру и княжич Василий Андреич. На завтрак все соберутся в большой столовой.

Коротко кивнув ей, я двинулась дальше, в большую столовую.

Здесь пока ещё царила сонная утренняя тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и громким тиканьем круглых часов на стене. Солнечные лучи, в которых танцевали золотистые пылинки, падали на уже накрытый к завтраку длинный дубовый стол.

Завтрак у Ласкиных был не только утренней семейной церемонией, но и полноценной трапезой. А сегодня, по случаю приезда хозяина дома и одного из старших братьев, ещё и особенно обильной. Явно рассчитанной на молодых мужчин-магов. А за полгода пребывания здесь я успела оценить их аппетиты.

В центре стола, в огромной фамильной супнице, дымился бульон. Прозрачный, янтарный, с плавающими в нём крошечными пельменями. Рядом с ним на большом медном блюде возвышалась гора круглых жареных пирожков с хрустящей, румяной корочкой.

Для тех немногих обитателей этого дома, кто предпочитал завтрак попроще, стояла глубокая стеклянная тарелка с творожниками, от которых шёл соблазнительный пар. К ним — три вида варенья: смородиновое, терпкое и яркое, малиновое, густое как мёд, и нежное абрикосовое. Перед каждым из братьев стояли фарфоровые тарелки с яичницей-глазуньей. Многожелтковой, с толстыми ломтиками домашней ветчины и обильно посыпанной зелёным луком. Казалось, они были скинуты с кухонной сковороды буквально мгновенье назад.

Над всем этим витал, сливаясь в единый волнующий аккорд, аромат свежесваренного кофе.

Братья в полном составе уже сидели за столом, но к еде до сих пор никто не притронулся. Соблюдалось негласное правило: все ждали старших.

Взъерошенный Михаил пристально изучал вышитые узоры на скатерти; близнецы вели тихую войну под столом; А рядом с ними, глядя в окно, сидел тот, кого я почти не помнила, — братец Василий.

Он был похож на своих младших братьев — лишь чуть ниже их ростом, более поджарый и быстрый. Но в его порывистых движениях, даже в том, как он вскинул на меня взгляд, угадывалось несомненное сходство с отцом. Куда большее, нежели у остальных. Что-то неуловимое, но сразу же иррационально располагающее, заставившее мою память отозваться одобрением.

Буквально сразу же за мной в столовую ворвался князь Андрей. С видом человека, у которого каждая секунда на счету, он сдёрнул с носа очки и энергично протёр их платком.

— Salvete, o miseri liberi¹ (лат. «Здравствуйте, о несчастные дети») — Садитесь, садитесь, — занимая место во главе стола, кивнул он в ответ на наше дружное приветствие. — Matria (лат. «Матушка») почивает, дорога далась ей… в этот раз как-то особенно сложно. Велела всем кланяться и попросила не ждать.

Его взгляд скользнул по столу и задержался на мне.

— Ну, вот и наша героиня, — твёрдые губы тронула лукавая улыбка. — Беглянка. Как самочувствие, mea columba (лат. «моя голубка»)?

— Могло бы быть и лучше, пá, — честно ответила я, с наслаждением вдыхая аромат бульона. — Только есть очень хочется.

— Bene (лат. «Хорошо»), — коротко бросил он, и его пальцы сложились в отточенный жест.

Князь больше не произнёс вслух ни слова, но губы его шевельнулись, и воздух над центром стола вдруг сгустился, наполнившись мерцающим золотым сиянием, а над раскрытой отцовской ладонью медленно разгорелась огненная руна. Она была куда больше и сложнее той, что я видела вчера в кабинете — не просто знак, а сложная, многократно увитая рунической вязью схема, быстро пульсирующая живым теплом.

Я застыла. За все шесть месяцев пребывания в этом мире это был второй раз, когда мне довелось увидеть нечто подобное. Вчерашняя руна, призвавшая мою Тень, по сравнению с этой казалась теперь простой искоркой. Высшая магия. На лицах моих старших братьев, неотрывно смотрящих на отца, я заметила не просто уважение, а какое-то радостное восхищение. Для них всё происходившее тоже не было рядовым событием.

В следующий миг я почувствовала, как по всему телу разлилось тепло. Волна радости, света, энергии. Эйфория.В нём словно бы растворились оставшиеся после вчерашних событий усталость и ломота. Как будто под рёбрами что-то расправилось, позволяя дышать ещё глубже. Хотелось подпрыгнуть со стула, пронзительно засмеяться, спеть во весь голос что-нибудь громкое и бравурное. Я сдержалась. Но по ярко блестящим глазам братьев, по их распрямившимся плечам и выпрямившимся спинам стало понятно, что они ощущали то же самое.

Семейный магический энергетик? Отличная штука! Дайте мне две.

Руна медленно погасла. Князь удовлетворённо кивнул и выразительным жестом разрешил семье начать трапезу.Все Ласкины ели с аппетитом, но аккуратно. Вот что значит хорошее воспитание. И, глядя на них, я понимала, зачем в этом доме была постоянно живущая кухарка и целых две столовые. Колдовство требует колоссального количества энергии. Маги очень прожорливы.

Неспешный обеденный разговор тек явно по какому-то всем известному руслу. Михаил делился новостями из Академии.

— Говорят, Рем Лазарев на последних учениях впечатлил самого Императора, — с долей зависти в голосе сообщил он. — Умеет же он показать себя.

— Sic faciunt omnes³, (лат. «Все так делают».) — флегматично заметил отец, разламывая хлеб. — Лазаревы всегда стояли вблизи престола. Надеюсь, и Ремеслав помнит, что Российской империи нужны не только солдаты, но и светлые головы, ими командующие.

Потом речь зашла о делах Василия. Оказывается, братец руководил модернизацией отопительной системы в одной из северных усадеб.

— Старые рунные схемы разрушились, — оживившись, рассказывал он. — А чертежей не осталось. Пришлось заново всё детально продумывать, чертить, вручную ещё подбирать резонансные оси… Зато теперь у них там зимой жарко, как летом, и расход дров упал на треть.

— Euge! (лат. «Отлично!») — одобрительно хмыкнул князь. — Дело стоящее.

Опуская серебряную ложку в ароматный бульон, я чувствовала, как понемногу оттаиваю. Эта семейная жизнь была тем, о чём в моём прошлом я только мечтала, читая в тех самых романах.

Но идиллию завтрака неожиданно нарушил именно Василий. Вдруг с самым решительным видом он отодвинул тарелку, вынул салфетку из-за воротника лёгкой домашней рубашки и громко сказал:

— Кстати, отец… Я хочу объявить о помолвке с Ульяной. Теперь уже официально.

Мы все на мгновение замерли. Даже близнецы перестали жевать. Князь Андрей медленно положил ложку. Стук серебра о фарфор прозвучал неожиданно громко.

— А нам объявить ты когда собирался? — спросил он, и его голос стал холодным. — Это же… дочь управляющего северным поместьем?

— Да, — Василий не опустил взгляд, хотя его уши предательски покраснели. — Мы… мы любим друг друга. И я намерен на ней жениться. Как можно скорее.

Отец долго молчал. А когда всё же ответил, его голос звучал высоко, как натянутая струна:

— Василий… А ты ведь наследник. Пусть не полного княжеского титула, но одной из самых важных ветвей нашего дома! Твоя жена должна быть не просто bona puella (лат. «хорошая девушка»), она должна быть… частью нашего мира! Понимать тонкости родовой магии, взять на себя очень немалую часть этих забот. Быть матерью твоих детей, наконец! Сам знаешь, как это непросто.! Что ты знаешь об этой… Ульяне?

— Всё, что мне нужно! — вспылил Василий, и его пальцы сжались в кулаки. Но, поймав мой упреждающий взгляд, он вдруг резко выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Ульяна умна, добра, и её руки творят чудеса. А в том, что она не умеет, я ей помогу. Учится она быстро. Да, Уля не из нашего круга, но отец, разве это делает её в чём-то хуже?

Воцарилось напряжённое молчание. Я заметила, как отец стиснул зубы, а близнецы смотрели на старшего брата с сочувствием.

И тут неожиданно вмешался Михаил.

— Отец, — произнёс он весомо. — Audi alteram partem² (лат. «Выслушай и другую сторону»). Эта девушка — огневик и очень талантливый артефактор. Нам в семье таких не хватает. Безусловно, ты прав. Это будет трудно. Но подумай — Васе и так сейчас тяжело. Он собрался жениться на девушке из хорошей семьи, сильном маге, но простолюдинке. Сам понимаешь, что скажут об этом. Весь свет будет тыкать в его жену пальцами. Если мы, его семья, его не поддержим… Зачем тогда это всё?

— Он рассуждает здраво, пá, — осторожно заметила я. И все взгляды, конечно же, обратились ко мне. — Сейчас Васе нужна наша поддержка. А всё остальное… разберёмся, когда придёт время. Дела семейные. Ты же сам говорил: если Ласкины так решили, то никто нам не указ…

Отец медленно повернул ко мне голову. В его глазах заплясали знакомые искорки. Он поднял указательный палец, и в столовой повисла театральная пауза.

— Окромя Создателя всепрощающего, — начал он нараспев, и губы его дрогнули в сдерживаемой улыбке, — Богородицы Пречистой, Сына её и батюшки-Императора! Больше никто нам не указ!

Старинное присловье прозвучало так по-домашнему, что напряжение за столом мгновенно растаяло. Даже Василий не удержался и фыркнул, тут же смущённо потупив взгляд. Князь же тяжело вздохнул, и в его взгляде осталась лишь усталость.

— Дела семейные, — повторил он мои слова. — Fiat (лат. «Да будет так»). Объявляй о помолвке. Но, Василий… — он посмотрел на сына строго. — Cave ne cadas⁴ (лат. «Берегись, чтобы не упасть»). Ты берёшь на себя огромную ответственность. Не подведи всех нас.

Василий выдохнул с таким облегчением, что, казалось, готов был расплакаться.

— Спасибо, отец. Я не подведу. Обещаю.

В этот момент дверь бесшумно открылась.

— Простите, что заставила ждать… Голова всё еще раскалывается, но я не могла упустить возможность побыть хоть немного со всеми вами.

В комнату вошла княгиня Ольга Ласкина. Моя новая мать. Я подняла на неё взгляд, и мой мир тут же перевернулся.

Высокая, стройная женщина средних лет, одетая в простое домашнее платье из серого плюша, с гордой осанкой и воистину княжеской статью. Её лицо… Точная, до крохотной родинки у глаза, до излома в изгибе брови, до чуть приподнятых уголков губ копия моей настоящей матери. И в то же время — нечто абсолютно противоположное. При взгляде на меня в её глазах отражалась такая живая тревога и такая глубокая нежность, что моё сердце сжалось.

— Асенька, солнышко, — она подошла ко мне ближе, осторожно коснулась моей щеки прохладными и сухими пальцами. — Я так тревожилась о тебе. Но слава Создателю, выглядишь ты хорошо.

Ком застрял в горле, слёзы выступили на глазах, и я не смогла ей ответить ни слова. Сидела и глупо моргала, ловя взгляды братьев. Возможно, это был именно тот человек, которым моя мать могла бы стать, будь у неё другая, счастливая жизнь. Мне бы очень хотелось в это верить…

Помедлив мгновение, она неожиданно обняла меня, и я замерла, робко выдыхая её запах. Лаванда, и что-то ещё, неуловимо знакомое с самого раннего детства. Материнское.

— Как ты, родная? — тихо спросил её тут же поднявшийся из-за стола отец, и в его голосе прозвучала такая пронзительная тревога и такая нежность, что я едва окончательно не расплакалась.

— Ужасно. Эти майские шторма… Мы попали в ужасную качку! — произнесла она уже для меня, всё ещё не отпуская из рук. — Но я рада быть дома.

— Мы как раз обсуждали помолвку Василия, — произнёс князь Андрей, поддвигая ей стул, и в его голосе снова появились раздражённые нотки.

— Ах, эта история… — выпуская меня из объятий, Ольга улыбнулась, и её взгляд скользнул по лицам сына и мужа. — Спасибо, Андрей, за мудрое решение. — Произнесла княгиня, совершенно не сомневаясь в исходе их разговора. Она хитро подмигнула Василию, и до меня вдруг дошло: это был сговор. Она была не просто женой, матерью и княгиней Ласкиной, а ещё и закулисным лидером этой большой семьи.

«А что, если сказать ей сейчас? — зачем-то подумалось. — Мама, я не та, за кого себя выдаю. Я из другого мира, где ты была совсем другой…» Но нет. Это было бы чудовищно несправедливо. Эти люди — не персонажи из книги. Они живые. Они — хорошо налаженная система, единый организм, а я… я стремительно становлюсь его частью. И уже не хочу возвращаться в свой мир. Туда, где меня никто больше не ждёт. Больше некому.

Отбросив подобные глупые мысли, я улыбнулась родителям и потянулась за кофе. К слову сказать, за трапезой нас всех обслуживали две молчаливые и миловидные девушки, мне до сих пор ещё незнакомые. Горничные княгини? Скорее всего. Улыбчивые и расторопные, они отлично знали свою работу, и даже мне, непривычной к прислуге, их помощь совсем не казалась излишней или навязчивой.

Завтрак подошёл к концу. Отец продолжал тихо беседовать о чём-то с Василием, остальные братья понемногу разошлись. Ольга мягко коснулась моей руки.— Асенька, а пойдём-ка ко мне в опочивальню. Поболтаем по-женски.

Я кивнула, чувствуя, как сердце замирает от предвкушения. Разговор дочери с матерью был неизбежен. Первый в моей новой жизни и по-настоящему важный.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Наблюдение № 1: Утренний ритуал отца — не просто благословение трапезы. Это сложное заклинание, генерирующее мощный энергетический импульс, который синхронизирует и «подзаряжает» всех носителей родовой магии. Термин «семейный энергетик» вполне отражает суть явления.

Наблюдение № 2: Ритуал подтверждает мою гипотезу о двухуровневой магической системе. Бытовая магия («родничок», застегивание платья) управляется простой визуализацией. Высшая, родовая магия (ритуальные руны) требует не только силы, но и сакрального знания.

Гипотеза: Князь Андрей демонстрирует не только родительскую заботу. Ритуал был проведен неспроста. Это тонкий ход опытного лидера.

Вопрос: Насколько глубоко мать была задействована в этом «спектакле»? Ее появление в кульминационный момент выглядит слишком своевременным. Возможно, их с отцом партия была отрепетирована заранее.

P. S. Эффект от ритуального «буста» сохраняется около трех часов, после чего наступает закономерный спад энергии. Кофеин в этом мире не способен конкурировать с рунной магией. Начинаю понимать, почему маги так серьезно относятся к еде.

⤛⇜⥈⇝⤜

¹ Salvete, o miseri liberi (лат.) — «Здравствуйте, о несчастные дети» (ироничное приветствие).

² Audi alteram partem (лат.) — «Выслушай и другую сторону» (идиома).

³ Sic faciunt omnes (лат.) — «Так делают все» (идиома, означающая «что с них взять»).

⁴ Cave ne cadas (лат.) — «Берегись, чтобы не упасть» (предупреждение о последствиях).

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 7. Женский шёпот

«Чай для твёрдости духа: смешать сушёную мяту, щепотку тмина и мелко измельчённого корня дягиля. Залить двумя стаканами кипятка, настаивать в укутанном льняным полотенцем глиняном чайнике под крышкой. Пить медленно, не подслащивать!» — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Дверь в материнскую опочивальню была тяжёлой, обитой стёганым бархатом. Я постояла секунду, прижав ладонь к прохладному дереву косяка и собираясь с духом. Весь день меня не отпускало вполне объяснимое чувство стыда за ночной провал. Вряд ли моё поведение можно было бы счесть приличным для девицы, ещё и княжны.

Этим вечером мне предстоял разговор с матерью, и с каждой минутой я всё больше чувствовала себя той самой неловкой девочкой, которая вечно всё ломает и портит. До боли знакомое ощущение.

В доме Ласкиных не принято было стучаться, а потому, толкнув дверь, я осторожно вошла и притворила её за собой. Потянуло лавандой и лёгким ароматом женских духов. Запах очень приятный, мягкий и ненавязчивый, что-то весенне-цветочное. Ольга Ласкина полулежала на оттоманке, закутавшись в кашемировый плед цвета спелой сливы, и была погружена в чтение бумаг. При моём появлении она отложила в сторону толстую папку и коротко мне улыбнулась.

Княгиня была безо всякого преувеличения роскошной женщиной. Рослая, полнотелая натуральная блондинка, вся какая-то гладкая, словно высеченная из мрамора рукой гениального скульптора. Рядом с ней я немедленно ощутила себя серой мышью. Сплошное родительское разочарование.

Ну здравствуй, знакомое чувство. Безупречная мать и никудышная дочь. Гадкий утёнок, из которого так и не выросло лебедя. Мой кармический крест.

— Ась, ну что ты там топчешься у порога? Подойди, дай взглянуть на себя. — Мягкий тон Ольги меня удивил. Она приглашала, не требовала.

Косясь на неё, словно дикая лошадь на кучера, я буквально заставила себя сделать несколько шагов по персидскому ковру с причудливыми синими узорами и неловко опустилась в низкое кресло напротив. Немедленно ощутив себя глупо, поправила платье, спрятала носки домашних туфель под юбку и сложила руки на коленях. Сделала всё, что могла.

Склонив голову набок, Ольга наблюдала за всеми моими метаниями и улыбалась всё шире. Ну да. Выглядела я наверняка презабавно. Но смеяться княгиня не стала. Коротко кивнув, она пододвинула в мою сторону небольшой столик, на котором стояли две тонкие фарфоровые чашки, уже почему-то наполненные чем-то горячим. Ольга что же, действительно ожидала меня?

— Пей. Ромашка с липой и мёдом. Успокаивает нервы лучше всяких зелий.

Я послушно взяла чашку и прикоснулась губами к горячему. Конечно же, обожглась, но виду не подала. Внутри всё сжималось в тревожный комок. Мы молча пили чай, и это молчание было тревожным.

Ольга внимательно изучала меня, а я рассматривала узоры на ковре, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли о бале, о пропавшей портнихе. И о поездке на остров Скалистого Лиса, о которой боялась даже заикнуться.

— Ася… — Ольга поставила чашку на столик и подняла на меня взгляд. — Мы… нет, я. Я должна попросить у тебя прощения.

Я так удивилась, что едва не поперхнулась и буркнула не подумав:

— За что?

Ужасно звучало. Грубо. Приличная княжна так себя не ведёт.

— Нам с отцом пришлось тогда срочно уехать. Ты ещё толком не очнулась, а мы уже улетели. — Она помолчала. — На Север. Вспышка снежной горячки в портовых городах… это было ужасно. Приказ самого Императора… мы не могли не поехать.

Моё поведение Ольгу не удивило. Похоже, Агаточка Ласкина приличной княжной не была…

— Мам, — я вздохнула. И, кажется, слишком громко стукнула чашкой о блюдце. — Я знаю, чем вы занимаетесь. И про эпидемии знаю. Мне давно не пять лет, чтобы обижаться на такое.

— Но мы всё ещё твои родители. — Её голос предательски дрогнул. — Представь, каково это — получить известие, что твой ребёнок при смерти, когда ты за тысячи вёрст, в самом эпицентре этого кошмара? Мы вырвались сразу, как только смогли. Летели, не зная, застанем ли тебя в живых… Ещё как назло попали в самый пик осеннего муссона. Едва добрались.

Она замолчала, уставившись в стену. Я же вдруг отчётливо представила себе эту сцену: аэроскаф, мчащийся навстречу снежной буре, бледное лицо отца за штурвалом и рядом с ним она, Ольга, страдающая от морской болезни.

Они летели к единственной и наверняка горячо любимой дочери, ведь такие как я поздние дети — почти всегда любимчики. А нашли здесь меня, сорокапятилетнюю тётку с кучей загонов и комплексов. Замена на троечку, говоря откровенно. Горло сдавило жгучим стыдом.

— Я выжила, — тихо ответила я, глядя на свои пальцы. — Благодаря вам, вашим умениям. И я не виню вас. Ни капли. В мыслях даже не было.

Подняв глаза, встретила её взгляд.

— Спасибо, — одними губами прошептала княгиня. — Ты не представляешь, как мне важно было это услышать.

Произнеся это, она снова устало откинулась на подушки.

— Но ты не за этим меня позвала? — сочтя её жест разрешением так же расслабиться, я подобрала ноги под себя и обхватила колени руками.

Ольга медленно провела рукой по гладкому плюшу оттоманки, будто разглаживая невидимую складку.

— Ты права. К сожалению, не за этим. — Княгиня глубоко вздохнула. — Ефрем Мухин прислал нам сегодня письмо. В нём он настойчиво напоминает о давно существующем договоре и просит твоей руки для своего сына.

Неприятная новость. Особенно тем, что была она неожиданной. Пришли партизаны, откуда не ждали. Лёшка?.. Не может быть. Всё это — его дружба, поддержка, эти дурацкие тёплые носки — было игрой? Брачные княжеские игры?

Наверное, мое лицо читалось, как открытая книга. Всегда я страдала от этого.

Не сводя с меня взгляда, Ольга прищурилась и спокойно заметила:

— Дмитрий Мухин, разумеется. Старший сын и наследник.

Ох, Дмитрий. Это всё меняет. Не Лёшка. Хвала всем богам, древним и новым. Дмитрий. Тот самый холодный и самовлюблённый тип, который в подвале смотрел на меня с плохо скрываемой брезгливостью. Как на бездомную шелудивую собачонку, случайно забежавшую в княжеский двор.

— Любопытно, — мой голос прозвучал ровно. — А почему же он раньше молчал? Мне довольно давно восемнадцать. Чего ждал наследник?

Ольга отвела взгляд. Повисла многозначительная пауза.

— Или, может, — продолжила я, чувствуя, как внутри закипает едкое раздражение, — он счёл, что после «снежной горячки» я очнулась неполноценной? Калека, обуза, магический инвалид?

— Ася, не говори так, — оборвала меня мать. — Ты не товар. И никогда им не была.

Ну да. Все так именно и говорят, а потом продают, потому что «так принято».

— Тогда кто же я? — я откинулась на спинку кресла и уставилась на княгиню в упор.

— Ты — княжна Агата Андреевна Ласкина. — На мой вызывающий тон Ольга ответила мягко. — И наша единственная дочь. Но этот брачный договор был заключён ещё до твоего рождения. Дань традиции… и не только. Но отец уже попросил отсрочки в объявлении помолвки. Сослался на твоё пошатнувшееся после долгой болезни здоровье. Врач… друг отца, предоставил соответствующую выписку.

— И старый Мухин на это так просто согласится? — я скептически приподняла бровь. — Сомневаюсь. Люди, помешанные на традициях, редко идут на уступки. Для них это знак слабости.

В ответ на мои вполне справедливые сомнения княгиня поморщилась. Даже кислая мина у неё выходила красиво.

— Ефрем Аристархович… человек старой закваски, — Ольга переплела пальцы и вздохнула. — Для него этот договор, подписанный ещё вашими прадедами, — не просто документ. Это камень в фундаменте его мира, оплот нерушимых традиций. Он искренне верит в то, что нарушение древних обетов есть суть хаоса.

— Красиво, — проворчала я, разглядывая вышитый узор на манжете своего платья. — Но я не уверена в том, что готова нести на своих плечах всю тяжесть мухинского мира. Спина заболит.

— Мы будем тянуть время, Асенька, — произнесла твёрдо мать, и в её ровном, бархатном голосе впервые зазвучали стальные нотки. — Противиться. Пока есть хоть малейшая возможность. Пока я дышу.

— Почему? — спросила я тихо и совершенно без вызова. Просто хотелось бы знать, чем именно руководствуется княгиня.

Ольга подняла на меня взгляд, полный искренней боли.

— Потому что я видела, как Дмитрий смотрит на тебя, — тихо произнесла она. — Не как на живую девушку. Как на красивый, дорогой приз, который полагается ему по праву рождения. И потому что… — она сделала паузу, вбирая воздух, будто перед прыжком в ледяную воду, — потому что я знаю, каково это — быть женой, полученной по брачному договору.

Вот так поворот.

Я замерла, старательно сдерживая дыхание. Кажется, пришло время для семейных тайн.

— Прости, но отец наш совсем не такой… — тихо заметила я.

— Верно… — коротко усмехнулась княгиня. — Когда я выходила за твоего отца… — она обвела комнату медленным жестом, — это был не совсем мой выбор. Вернее, это был выбор, сделанный под жесточайшим давлением долга и обстоятельств.

— А как же любовь? — съязвила я скорее уже по привычке, но в голосе не было прежней едкости.

Ольга коротко и горько улыбнулась.

— Страсть, Ася. Да, настоящая страсть. Опасная, всепоглощающая и совершенно слепая. Мы с Андреем… сжигали друг друга дотла. Он был мной одержим, ревновал к каждому мужскому взгляду. А я… — она покачала головой, и во взгляде мелькнуло что-то похожее на стыд, — а я была его старше, существенно состоятельнее, принадлежала куда более влиятельному роду и по этим причинам наивно полагала, что смогу справиться с ним. — Она снова покачала головой. — Страсть — это стихия. Пламя, которое редко кого согревает, гораздо чаще сжигает, калечит. Любовь может родиться из страсти, как много позже случилось у нас. А может и нет. Много позже я поняла, что действительно глубокое чувство — это надёжная, крепкая пристань. Место, где тебя просто любят за то, что ты есть.

Надо же… По моим наблюдениям, достигнув определённого возраста, все матери в этой вселенной выдают дочерям один и тот же набор истин «Для общего применения». Ольга Ласкина не стала исключением. Впрочем… В отличие от многих остальных, она делилась со мной собственным горьким опытом.

Неожиданно дверь в опочивальню отворилась.

На пороге стоял князь Андрей. Сюртук он снял, жилет его был расстёгнут, галстук развязан и небрежно болтался на шее. Его тёмные глаза молниеносно нашли Ольгу, и я тут же ясно УВИДЕЛА то, о чём она только что говорила. Во взгляде отца вспыхнули искры какого-то жадного, бесконечного обожания.

На меня так никто никогда не смотрел. Вряд ли такой взгляд можно забыть.

Скользнув мягко, как кот, в сторону оттоманки, князь медленно наклонился и поправил несуществующую складку платья на плече Ольги. Его пальцы, сильные, жилистые пальцы мага, на мгновение задержались на её коже. Мгновение нежности, понятное лишь им двоим.

— Не помешал? — тихо спросил он, не отрывая взгляда от жены.

— Нет, — ответила Ольга, и в её голосе прозвучало эхо той самой нежности. — Мы с Асей как раз закончили.

Остро почувствовав себя лишней, я выскочила из кресла.

— Да! Я… мне пора, — пробормотала, глядя в сторону. — Спокойной ночи.

И, не дожидаясь ответа, выбежала из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Уже в коридоре я прислонилась лбом к прохладной, шершавой стене. Из-за двери донёсся низкий, грудной смех отца и мурлыкающий голос матери. Слов я не разобрала, но интонация была красноречивой. Им сейчас больше не было дела до меня, до Мухиных, до каких-то там договоров. За дверью шёл чувственный разговор не княжеской четы Ласкиных, а молодых и мятежных любовников. Тех самых, которых много лет назад жестокая воля старого князя свела под одной крышей…

Вернувшись в свою комнату, я заперла дверь на ключ изнутри и, не зажигая света, подошла к окну. Сад Ласкиных тонул в глубокой, бархатной тьме майской ночи. Я стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и пыталась осмыслить увиденное и услышанное.

Княгиня Ольга, аристократка до мозга костей, эталон хранительницы родовых устоев, вела тихую партизанскую войну с системой, чтобы спасти меня от участи «законного приза». Неужели ради меня?

Осознание этого было пугающим. Где-то в этом порядком запутанном клубке моего собственного опыта проб и ошибок возможно, таился и мой собственный шанс на ту самую «пристань», о которой она говорила. Тихий островок в бушующем море этого мира. Или даже обоих миров.

Нда… ничего не меняется. Кто о чём, а Агата Андреевна Ласкина — о тщетных надеждах на личную жизнь. Глупо… Но как же заманчиво…

Краем глаза увидела тень движения за спиной, обернулась и встретилась взглядом с парой огненных глаз, ярко светящихся в темноте. Пакость устроилась на спинке кровати и смотрела на меня совершенно разумно, с каким-то глубоким, человеческим пониманием.

— Вот и поговорили по-женски, — прошептала я ей, и мои губы сами растянулись в улыбке. — Выяснилось, что у «пристани» бывают свои подводные течения и илистое дно. А шторм… — я тяжело вздохнула, снова глядя в тёмное окно, — а шторм, он хоть и опасен, но иногда это единственный способ выплыть куда нужно.

Оставалось понять: нужна ли мне эта тихая, безопасная гавань?

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Запись в розовую тетрадь. Ночь после разговора.

Ольга неожиданно удивила. Оказалось, что за безупречным фасадом — партизанская война с системой. Ради меня.

Дмитрий Мухин официально просит руки. Рем… о Реме я думать пока не хочу.

Я всё думаю: тихая гавань или буря?

И почему-то меня тянет в бурю…

Глава 8. Условная свобода

«Лучшее успокоительное для расшатанных девичьих нервов: нужно капнуть три капли настойки валерианового корня в стакан с вишнёвым морсом. Развернуться лицом к окну (за неимением окон можно встать спиной к двери) и выпить залпом. Гарантирует кратковременное успокоение, но может вызвать сонливость». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки», приложение I: «Средства на каждый день».

Моё утро — это не время, а состояние. Короткий миг хрупкого, зыбкого равновесия. Самое лучшее утро должно пахнуть свежим хлебом и кофе, пробиваться косыми солнечными лучами сквозь плотные шторы и виться светящимися пылинками в воздухе. Время, когда просыпаешься не от будильника, а просто потому, что выспалась.

Именно таким это утро и должно было быть. Но… не случилось.

Разбудил меня звонкий шлепок по лицу. Ошеломлённо распахнув глаза, я увидела, как толстый, подозрительно похожий на крысиный голый хвост плавно соскальзывает со щеки на подушку. Жуть какая! Судорожно вдохнув, я собралась было заорать, но вдруг ощутила едкий запах серы. Крик застрял в горле.

— Пакость, — прохрипела я, пытаясь сбросить с себя хвостатую нечисть. — Я тебя умоляю. Хотя бы не… В десять утра?! Создатель, я всё проспала! — Мрёу.

Не обращая внимания на протесты, тень удобно устроилась на груди, прижала горячий нос к подбородку и с выражением глубочайшего удовлетворения на курносой морде принялась разминать меня цепкими когтистыми лапками. Даже глазюки зажмурила от удовольствия.

Повернув голову, я нашла взглядом массивные напольные часы в углу комнаты. Их стрелки безжалостно подтверждали всю глубину моего провала.

Таков он, новый мир. Никакого будильника на «Эппл Вотч», никакого бодрящего аромата кофемашины. Вместо всех этих радостей — наглое потустороннее существо, которое пахнет протухшими яйцами и считает меня идеальным матрасом…

Вчерашний день пронёсся со скоростью электропоезда. После разговора с княгиней я ещё долго приходила в себя. Её откровенный рассказ об их с отцом браке, начавшемся так… мягко говоря, непросто. О страсти и ревности, чудом переросших в большую любовь. Всё это никак не укладывалось в ту идиллическую картинку, которую я нарисовала себе. Брак по расчёту, ставший началом глубокого чувства… В общем-то, в этом не было ничего необычного. Самая тривиальная семейная драма. Или нет? История Ласкиных была необычна тем, что началась со страсти, прошла сложный этап отчуждения и вылилась в целое море любви.

Но меня встревожило не это. Я привыкла к своей компетентности. В своём мире я жила, опираясь на понятную систему координат. Законы привычного социума, ценности, уязвимости. Здесь эта система была непонятной и зыбкой. Я впервые, пожалуй, почувствовала себя… попаданкой. В негативном смысле этого слова. И, как выяснилось, это могло стать проблемой.

Мой разум отказывался систематизировать творящийся вокруг хаос. Мне отчаянно требовалось всё спокойно осмыслить, но мир, как назло, не давал ни минуты покоя.

Утро продолжилось тем, что дом буквально вздрогнул. Разом захлопали двери, раздался шум топота ног. Это князь Ласкин вернулся с объезда и вихрем ворвался в усадьбу. Он вообще всё делал так: громко, бурно и быстро. Огненный человек. В этом мы с ним были определённо похожи.

Я встретила его в холле. Бросив на меня быстрый взгляд, князь одним махом скинул короткий дорожный плащ и тут же принялся раздавать указания. Оставалось пригнуться и переждать эту бурю. Рыть окопы было поздно.

Рядом мгновенно возникла и громко засуетилась нарядная Катенька. Что-то с ней явно было не так. Обычно уверенный и даже дерзкий взгляд бывшей горничной сегодня казался мне откровенно испуганным…

— Григорий! Георгий! Age! — голос отца прозвучал неожиданно громко и выдернул меня из раздумий. — Хватит бездельничать, едем со мной. Василий зимой мне писал, что крышу на Северной даче изрядно помяло. Sine mora!

Вечно ищущие предлог для безделья близнецы молниеносно преобразились, явно предвкушая серьёзное мужское дело. Уже через четверть часа они вместе с отцом погрузились в семейный автомобиль и унеслись прочь, навстречу приключениям. Следом за ними исчезла и Катенька. Испарилась. То лезет из каждой щели, то словно бы канула в воду.

⤛⇜⥈⇝⤜

За обеденным столом я обнаружила только одного Михаила. Он сидел, клюя носом в тарелку остывшего супа, и выглядел, братец, паршиво. Забыл про еду и не заметил меня.

Что с ним происходит? Катенька. Её ночной визит. Её сегодняшняя нервная суета. Вот чёрт, Агата. Опять ты зациклилась на себе и ничего не заметила.

Я вспомнила, как он, напряжённый, какой-то донельзя испуганный, с трясущимися руками стоял вчера в подвале у нашего алтаря.

— Миш… — начала я осторожно.

Он вздрогнул, словно выныривая из глубокого сна, и медленно сфокусировал взгляд на меня.

— Всё в порядке, — буркнул глухо и, отодвинув практически полную тарелку, резко поднялся. — Мне нужно… к себе, извини.

Неловко поднялся и вышел. Я смотрела ему вслед, и чувство вины нарастало.

Чудо-сестра. Брату плохо, а я даже толком не знаю, что делать. Мне снова мешала привычка неукоснительно соблюдать личные границы, долгие годы вбивавшаяся в подсознание. Пора с ней завязывать в этом мире. Нужно было его расспросить, постараться помочь. Сделать хоть что-то.

Неожиданно рядом возникла незнакомая девушка. Судя по скромной одежде и белому накрахмаленному фартуку — служанка. Судя по ловким движениям и в целом опрятному виду, кто-то из свиты родителей.

— А где… мама? — спросила я у неё. — Княгине всё ещё нездоровится, — ответила девушка, избегая моего взгляда. — Велели накрыть ей в опочивальне. Ваш завтрак, княжна. Кофе?

Я молча кивнула.

Как странно. Вчера вечером княгиня мне уже не казалась больной. Князь был невоздержан? С него станется. Сам-то Ласкин выглядел просто блестяще.

Отсутствие Ольги ощущалось как физическая пустота. Дом, лишённый её присутствия, неожиданно показался мне неприветливым.

Как же быстро я привыкаю к хорошему…

Чтобы заглушить нарастающую тревогу, после завтрака я с головой погрузилась в то, что умела лучше всего: в поиски информации. Запершись в кабинете отца, где в шкафу за стеклом темнели корешки фолиантов, я выудила с полки пару увесистых томов. «Свод основных законов Российской Империи. Издание седьмое, дополненное» и «Устав о наследии титулов и магических привилегий с комментариями Сената и Синода».

Судя по потёртости корешков, книги пользовались популярностью. Ожидая обычного перечисления правил наследования, я открыла тяжёлый Устав и… с головой провалилась в хитросплетение местных законов.

Автором этого увлекательного произведения номинально указывалась «Канцелярия Министерства внутренних дел Российской Империи». Настоящая, я вам скажу, беллетристика.

Если верить Уставу, то некая сила рода была вполне реальной единицей. Как следовало из пространных статей, измерялась она не только количеством магов в роду, но и состоянием родового алтаря. Этот таинственный артефакт тоже вполне объективно оценивался. О состоянии алтаря, например, говорило не только «благословение стихий», но и прочность связи с «алтарными».

Так называемые «алтарные люди» выделялись в отдельный класс. Что-то загадочное про нерушимые клятвы на алтаре. Если честно, то в этой главе я поняла примерно четверть. Слова вроде бы и понятные, но в голове у меня их укладывать не получалось.

Потом надо будет детальнее изучить этот вопрос. Что там дальше?

Титул рода мог перейти к младшему сыну, но если комиссией мастеров старший признавался «магически немощным», то к дочери. Правда, с одной оговоркой: «Если та проявляла исключительную силу, засвидетельствованную Верховным Конклавом». Более того, в случае проблем по прямой мужской линии род мог быть признан «угасающим» до тех пор, пока в ком-либо из потомков его не пробудится достаточно сильный фамильный дар, дающий его обладателю право претендовать на восстановление титула рода.

Зачем я теперь это знаю?

Это была даже не юриспруденция, а какая-то сложная магия сословных отношений, где магический потенциал семьи напрямую влиял на правовой статус её членов.

— Ничего себе, — прошептала я, переворачивая страницу, испещрённую геральдическими символами. — Так вот на чём держится этот мир. На хрупком балансе магических потенциалов.

Выходит, что удачный брачный договор — это не только выгодная сделка, но и способ усилить потомство. Настоящая управляемая евгеника с алтарями в подвалах, тенями и рунами.

Найдя наконец-то главу о помолвке, я углубилась в её чтение. В современной мне Российской Империи были приняты три основных типа обручения: устная клятва (могла быть расторгнута с минимальными репутационными издержками для обоих), юридически оформленная помолвка (скреплённая брачным договором, расторжение которого вело к серьёзным финансовым и даже политическим санкциям, ведь неустойка платилась не только золотом, но и частью родовых прав) и каноническая сакральная. Последняя заключалась в Храме, благословлялась священником и была нерушима.

В комментариях к статье упоминался исторический эпизод столетней давности, когда сам император попытался расторгнуть подобный союз. Разумеется, ради всеобщего блага, читай: политических целей. Но замысел государя не увенчался успехом. Подробности этого события в учебнике не раскрывались, и судьбы главных участников не были описаны. Но… короткая и лаконичная сноска внизу: «Император скоропостижно скончался» — говорила куда больше тысячи слов.

Жёстко. И поучительно. Видимо, больше желающих не находилось…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Достойным завершением этого дня стал семейный ужин.

Отец, вернувшийся совсем незадолго до него, восседал в центре стола и, задумчиво разрезая кусок ростбифа на идеально ровные квадратики, неожиданно произнёс совершенно обыденным тоном:

— Nota bene (лат. «Обрати внимание»), Агата. Сегодня на дороге к причалу меня поймал Алексей Мухин.

Ложка с грибным супом замерла в сантиметре от моих губ. Все вокруг выжидательно замерли.

— Он, к слову, попросил передать, — князь Андрей, не глядя ни на кого, отрезал ещё один крошечный кусочек мяса, — что намерен ходатайствовать о твоём включении в летнюю группу абитуриентов на остров Скалистый Лис.

В наступившей тишине звук удара моей ложки о фарфоровую тарелку был оглушительно громким. По белоснежной скатерти медленно расползалось бурое пятно грибного бульона. Отец наконец поднял взгляд от тарелки, но не на меня, а на свой бокал с тёмно-рубиновым вином.

— Verbatim (лат. «Дословно»), — его губы тронула едва заметная усмешка, — «Её исследовательский подход к магии может стать важным для успеха всей группы».

Князь Ласкин внимательно посмотрел на меня, и в его тёмных глазах мелькнула искра уважения. Далёкая. Едва заметная.

— Кажется… — хрипло выдавила я. — Алексей меня сильно переоценивает.

— Bene (лат. «Хорошо»), — тихо ответил отец. — Сформулирована эта просьба была дипломатично. И… очень вовремя, согласись.

Боже мой, Лёшка, да ты просто гений. Ты сделал грамотный и дальновидный стратегический ход, парой слов превратив меня из обузы в актив. Вместо унизительного «Можно вашу девочку поиграть с нами?» прозвучало деловое: «Мы хотим привлечь перспективного специалиста к нашему важному проекту». Браво, все зрители аплодируют стоя.

— Я против! — тут же взвился Гришка, с такой силой стукнув кулаком по столу, что его стакан с брусничным морсом угрожающе покачнулся. — Полнейшая авантюра! — тут же подхватил Гоша. — Какой там у неё подход? Она же просто… — Silentium! (лат. «Тишина!») — голос отца прозвучал негромко, но близнецы замолчали мгновенно. Князь перевёл на меня взгляд. — Мама тоже считает, что смена обстановки пойдёт тебе на пользу. Я… assentior (лат. «Согласен»).

Сработало.

— Sed (лат. «Но»), — он поставил бокал на стол так решительно, что вздрогнули все. — При одном, и только одном условии.

Театральная пауза. Братья молча и выразительно переглянулись.

— Одна ты никуда не поедешь. Только в компании самое малое — двух подруг. Alioqui (лат. «Иначе»), — его взгляд стал абсолютно непроницаемым, — даже не начинай. Условие непременное и обязательное.

А ведь князь-то наш тоже стратег. Демонстрируя членам семьи одновременно и власть, и отеческую заботу, он давал мне лазейку в стене светских условностей. Отпускал молодую княжну в обществе холостой молодёжи, но… с компаньонами. Хитро…

— Ясно, папа, — быстро кивнув, я пробормотала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Две подруги. Конечно. Спасибо.

Он тоже коротко кивнул мне и вернулся к своему ростбифу. Разговор был окончен.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из тайного розового дневника.

Лёшка провернул гениальную операцию по ребрендингу моей личности. Стратег, чёрт возьми.

Вопрос: и кого мне позвать? Софию — да, очевидно. Кира? Ей позарез нужна отсрочка от помолвки с Борхом. Поездка на Скалистый Лис — идеальный предлог, отец сам подсказал мне его. Нужно только всё сделать правильно.

План на завтра: Найти Снечку, заручиться её поддержкой. Придумать веские аргументы для Киры. Сделать акцент на свободе выбора и отсрочке брака. Закон я сегодня читала и статус студентов Имперской Академии впечатлил. По всему выходило, что если Белецкая поступит в Академию, то её Борх идёт в лес, и как минимум на три года. Это козырь. Ещё надо бы навестить Михаила... А лучше сегодня. На досуге проштудировать «Устав Императорской Академии» на предмет прав и обязанностей студентов.

P.S. Пакость сегодня утром опять меня разбудила. Нужно будет попробовать настроить её на восемь утра, как будильник. Только как это сделать, скажите? Мысленно приказать? Она же меня совершенно не слушается, она мной командует!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 9. Клетка и ключи

«Чай для укрепления духа перед лицом несправедливости: смешать свежесорванные цветы желтой календулы, щепотку семян тмина и мелко нарубленный чистый корень живого одуванчика. Сложить в чистый стеклянный стакан, залить горячей колодезной водой (но не крутым кипятком!) до самого края стакана. Настаивать четверть часа, глядя на пламя белой свечи. Пить медленно и осторожно, стараясь не пролить ни одной капли настоя. Важно: может вызвать приступ раздражительности». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Будуар Киры представлял собой настоящий оазис тонкого женского мира. Красиво, изысканно и совершенно нефункционально. Даже воздух здесь был наполнен ароматом бергамота и жасмина. Этот запах исходил из фарфоровой курильницы в форме распускающегося лотоса. Солнечные лучи жидким золотом мягко струились сквозь кружево занавесок и отражались в позолоте рам, богато украшенных перламутром. Здесь очень многое напоминало о давних торговых связях рода Белецких с Востоком.

Очень красиво. Люди этого мира умели жить неторопливо и с удовольствием.

Я устроилась на бархатном пуфике цвета спелой сливы и с наслаждением потягивала густой шоколадный десерт. Тонкая фарфоровая чашка грела пальцы. Развалясь на кушетке с непринужденностью сытой породистой кошки, София с восторгом разглядывала новый модный журнал.

— И представляешь, Кир, на Острове Скалистого Лиса готовят к поступлению в Академию! — восторженно рассказывала я, взмахнув рукой так, что ароматный напиток чудом не выплеснулся на персидский ковер с причудливыми узорами. Сонечка проводила мой жест выразительным взглядом. — Говорят, там лучшие преподаватели!

Говорил. Лешка. Вчера, только мне и всего один раз. Я врала, я преувеличивала. Судя по выражению лица Сонечки, она мне не очень-то верила. Но промолчала. Вот за что я всегда особенно ценила свою подругу — за умение вовремя промолчать.

— Это не скучное зазубривание конспектов, а настоящая практика. Представляешь? Всё лето на море, в древних стенах, а не… — Я запнулась, не находя слов.

Кира, сидевшая напротив в высоком кресле с гнутыми ножками, неожиданно преобразилась. Её лицо, обычно спокойное и слегка отстраненное, словно камея, озарилось внутренним светом. Глаза загорелись азартным и дерзким огнем.

— Боги, Ласка, это же… это же глоток воздуха! — выдохнула она, хлопнув в ладоши. — Шанс вырваться, почувствовать запах свободы! Хоть на пару месяцев отсрочить эту… церемонию передачи прав на меня под названием «брак с Борисом»! — Она говорила так быстро, будто боялась, что я передумаю. Бедная Кира… — Я найду способ уговорить матушку! Мы будем готовиться вместе, а потом и в Академию все поступим! Я выдержу любые лишения, лишь бы не это…

Её порыв был так заразителен, что на мгновение я и сама поверила в эту сказку. Вот он, шанс не только для меня, но и для неё. Выход через чёрный ход. Как в тех глупых романах, которые я когда-то читала украдкой. Наивная девочка… В реальности это так не работает. Всегда появляется что-то…

В это мгновение дверь в будуар с оглушительным грохотом распахнулась, громко ударившись о стену.

Ну… или кто-то. Злодеи имеют дурную манеру являться невовремя.

Заполняя собой весь проем (в основном поперек), на пороге выросла мужская фигура. Борис Борх. Высокий, дородный мужчина. С выражением такой откровенной брезгливости и недовольства на лице, будто мы все здесь воняли навозом, а он все-таки был вынужден нас лицезреть. Обстоятельства, знаете ли, непреодолимые. Ненавижу таких мужиков.

Злобный индюк был при полном параде и полыхал праведным негодованием. Он что же, подслушивал нас? Этот явно способен на разные мелкие подлости.

Коричневый родовой мундир, расшитый золотой нитью, был пошит безупречно, но сидел на нем, как на соломенном чучеле. Борис вообще был похож на какую-то несуразную куклу. Узкие плечи, короткие ноги, животик, предательски оттопыривающий полы камзола, длинное лошадиное лицо, хищно изогнутый нос, большие порочные глаза навыкате. Жидкие, слегка вьющиеся волосенки, кокетливо счесанные с макушки на высокий лоб. Карикатурный какой-то у Киры злодей.

— Церемонию передачи прав на меня, говоришь? — его голос, высокий и резкий, варварски разрезал уютную атмосферу наших девичьих посиделок. — Милая невеста, ты, кажется, забыла, что обсуждаемые тобой активы уже внесены в мой реестр. И имя им — репутация и честь рода Борхов.

Интересно, а сам-то он понимает, о чем говорит? У меня было ощущение, что Борх просто выучил умные слова и теперь их вставлял. Исключительно ради пущей весомости речи. По собственному разумению, коего было негусто.

Лицо Киры стало таким бледным, что слилось с белизной её кружевного воротника. Она выглядела так, словно увидела не призрака, а собственное надгробие. София замерла в нелепой позе с полуоткрытым ртом, а я быстро встала, чувствуя, как по рукам пробегают искры. Кончики пальцев стремительно раскалялись.

Злой маг огня — хуже спичек на сеновале.

— Борис, я не ожидала вашего визита… — начала было Кира, и её голос дрогнул. — Я…

— Ясно, что не ожидала! — перебив Киру, Борх вторгся в комнату. Перемещался этот индюк тяжелой, уверенной походкой военачальника, шествующего перед строем. Его несуразно-массивная фигура в пространстве девичьего будуара казалась чужеродным и даже враждебным объектом. — Иначе не строила бы наивные фантазии о бегстве по каким-то богом забытым островам! Скажите на милость, — он с презрением обвел глазами нашу компанию, — что это за бредовая авантюра с монастырем?

Понятно, зачем он слова учил умные и вставлял их куда придется. Без них сразу становится очевидным, какой Борх набитый дурак. Вот же Господь обделил человека и внешностью, и умом, и характером.

Взгляд его прозрачных глаз скользнул по мне, и в нем читалось такое пренебрежение, что я едва не взорвалась.

Нет. Жечь дом Белецких я точно не буду. Даже с Борхом. Тем более что не смогу. Силенок не хватит. А хочется прямо-таки до зубовного скрежета.

— И в компании этих девиц, — он произнес это слово с особенно ядовитой интонацией (можно подумать, что быть девицей — зазорно), — которые, кажется, совершенно утратили всякое понимание субординации?

О, слово умное снова вспомнил. Кажется, Борх этим пытается подчеркнуть свою важность. Глупый индюк…

— Борис, прошу вас! — голос Киры дрожал. Она сжала руки в кулаки, и я увидела, как белеют костяшки. — Не надо так…

В ответ Борх лишь коротко фыркнул. Точно индюк.

— Твой долг — быть здесь, готовиться к роли, для которой ты, собственно, и была воспитана. А не позорить моё имя, бегая по скандально известному острову вкупе со сбродом авантюристов и полубезумных девиц! Я запрещаю! Ты поняла меня? Никаких поездок!

Полубезумная девица в моем лице сразу же остро возжаждала бегать по острову вкупе с авантюристами и обязательно сбродом. Прямо-таки непреодолимо. Я бы и Борха туда прихватила, строго в качестве назидания…

— Послушайте, милейший. — Не выдержала я, вставая щитом между ним и Кирой. Искристая злость отступала. Этот злобный индюк совершенно не стоил того, чтобы стать шашлыком. — Когда вы изволили говорить о субординации, уж не меня ли имели в виду? Княжна Агата Андреевна Ласкина, к вашим услугам. И вы совершенно некстати нам не представились. С кем, простите, имею неудовольствие?

Терпеть не могу тыкать в нос собственными регалиями, но, кажется, у нас кто-то тут потерял берега…

Он с грацией танковой башни всем корпусом развернулся ко мне. В гневе Борх был просто комично-уродлив. Настолько, что я едва не рассмеялась ему в лицо.

— Ах, княжна! Наслышан, наслышан… Мне кажется, дорогая княжна, что вы не имеете права вмешиваться в дела, которые вас не касаются! — Его голос стал выше, заставив звенеть хрустальные подвески люстры. — Ваше место — дома! Вам пристало не сбивать с толку чужих невест и не сеять в их головах крамольные идеи, а… — Тут он замялся, видимо, не представляя, чем можно занять такое отвратительное существо, как я, но, подумав секунду, нашелся: — Подумайте лучше о своем приданом!

Так себя и представила: «думающей о приданом». С утра как с кровати встаю — сразу все мысли о нем. В переводе с индюшачьего на общечеловеческий язык слова Борха значили: «Уйди в свою песочницу, женщина, не лезь в большой мир». Разбежалась, ловите.

Неожиданно для самой себя я разозлилась. Волна гнева поднялась от самых пяток, сжимая горло, затуманивая зрение. Я видела, как Кира, вся в слезах, беспомощно смотрела на меня, а София зажмурилась, словно ожидая удара. Или взрыва? Чувство полнейшего бессилия, злость за подругу, за себя, за все унижения, которые приходится терпеть просто потому, что ты родилась не в том теле…

Кажется, я сейчас все-таки полыхну. Хороший ковер был у Киры. И шторы отличные… Были. Жалко их будет спалить так бездарно.

Воздух вокруг меня задрожал, заструился, словно над раскаленным асфальтом. И, издав низкий, гортанный рык, прямо из складок юбки возникла Она. Моя Тень. Но не изящная и белоснежная ласка, что являлась отцу, а то самое дикое чудище — облезлое, с кожей, отливающей маслянистыми всполохами и покрытой жидкой светлой шерстью. Огромные, ярко светящиеся ядовито-желтым глаза смотрели на Борха… кхм… назовем это «неприветливо».

Моя радость. Размером это чудовище теперь стало примерно с собаку. Подросла! Откормилась… и разозлилась. Пакость оскалила пасть, полную игольчатых зубов, и издала звук, напоминающий шипение ядовитой (я очень на это надеюсь) змеи. Звук неприкрытой угрозы. Её голый хвост с жиденькой кисточкой на конце ударил по полу с такой силой, что на ковре осталась проплешина.

Эффект превзошел все ожидания. Борис Борх в мгновение ока потерял все свое самодовольство и отшатнулся от нас. Сделал он это так резко, что каблуки лаковых туфель скользнули по паркету. Чтобы не рухнуть нам в ноги, индюку даже пришлось судорожно вцепиться в косяк. Его лицо стало землисто-серым, широко раскрытые от ужаса глаза буквально вылезли из орбит. Выглядело это… смешно. Но смеяться здесь было некому.

— Что… Что это за мерзость?! — прохрипел сипло Борх, тыча в Пакость дрожащим пальцем.

— Вас просят уйти, — гордо ответила я, стараясь придать голосу невозмутимость. — И если вы дорожите своей репу… если вам дорога ваша задница, сударь, то советую не заставлять меня повторять эту просьбу. Выметайтесь отсюда. Немедленно.

Вот такая я прямолинейная и несдержанная. Присутствие аберранта в будуаре знатной дворянки могло стать скандалом… Но кто Борху поверит в подобный рассказ? Три милых девицы, вчерашние гимназистки, и аберранты, выскакивающие из-под юбки. Воспаленное воображение, не иначе.

Борис явно тоже это прекрасно понимал. Пятясь, как краб, и бормоча что-то невнятное, он вцепился в дверную ручку, тщетно пытаясь покинуть наше общество. Дверь ему не поддавалась. Пакость мерзко хихикала, наступая на Борха. Мы с Сонечкой переглянулись и вытолкали незадачливого жениха в коридор. С силой захлопнув тяжелую дверь, я повернула в ней ключ и торжествующе развернулась.

Пакость в то же мгновение растворилась, как будто её здесь и не было.

В наступившей вдруг тишине было слышно дыхание Киры. Она стояла, прислонившись к стене, будто не в силах удержаться на ногах, и крупные слезы катились по её щекам, смывая румяна и оставляя на коже блестящие дорожки.

А ведь она очень бледная. И синяки под глазами… Давно это с ней?

— Вот видишь… — прошептала она, смотря на меня полным отчаяния взглядом. — Вот видишь, Ласка, как всё на самом деле… Я… я даже не могу…

Я подошла к ней, потянулась, пытаясь обнять, но она отстранилась.

— Нет, ты не понимаешь! — её голос сорвался на крик. — Ты свободна! У тебя есть выбор, есть семья, которая тебя поддержит! А я… я уже в клетке, понимаешь? И дверь в эту тюрьму не просто захлопнули перед моим носом, а заклепали намертво! Официально… помолвка объявлена, контракты подписаны… Я его собственность! Вещь… Которую можно сломать и выкинуть.

Кира плакала…

Слово «клетка» отозвалось во мне глухим эхом. Тюрьма. Так ли всё просто, как кажется сейчас Кире? Ведь заточение бывает очень разным… Например, каземат многолетнего одиночества. Впрочем, моё заключение было добровольным побегом. Клетка же Киры была настоящей, с железными прутьями долга и финансовой зависимости. И пока я совершенно бессильна открыть её дверь.

— Кира, мы что-нибудь придумаем… — попыталась я её как-то утешить, но слова прозвучали пусто и фальшиво, как фантики от дешевых конфет.

— Ничего тут нельзя придумать! — всхлипнула она, вытирая лицо оборкой рукава. — Если я ослушаюсь, скандал будет немыслимым! Позор падет не только на меня, но и на мать… она и так едва держится… Нет, Ласка… нет… — Она глубоко вздохнула и с горькой улыбкой посмотрела на меня. — Поезжайте. Поезжайте без меня. Научитесь там чему-нибудь… и за меня тоже.

Я уходила от Киры с тяжелым сердцем. Все мои усилия защитить её оказались тщетными. Борх обязательно вернется… Даже представить страшно, что он устроит подруге, когда это произойдет.

⤟⤛⥈⤜⤠

Вернувшись домой, я сбежала к себе, стараясь ни с кем не встречаться. Хотелось уединиться и зализать свои душевные раны. И мне это не удалось. Видимо, день сегодня такой. В коридоре в меня вцепилась проворная незнакомка весьма странного вида. Вся в лентах и лоскутах, обильно утыканных разного вида булавками. Из её высокой прически торчали угрожающе-длинные шпильки, делавшие её похожей на порядком потрепанного жизнью дикобраза.

— Княжна, наконец-то! — защебетала она, хватая меня за рукав. — У меня для вас новые эскизы! И образцы кружев, только что доставленные курьером из Белой Москвы! Посмотрите, этот серебряный галун… он же просто дивно как хорош!

Не слушая возражений, она потащила меня в гостиную, где на столе были разложены лоскуты бархата, шелка, атласа. Повсюду лежали десятки рисунков. На них разноцветные барышни красовались пышнейшими юбками и жестоко затянутыми талиями.

Упав в ближайшее кресло, я смотрела на все это великолепие совершенно невидящим взглядом. Бальное платье, банты, кружева… Вся эта мишура казалась теперь таким жалким фарсом на фоне той боли, которую я только что видела в глазах Киры.

— …и мы можем сделать вот этот шлейф, — где-то далеко звучал голос портнихи, — или, если хотите, мы можем сделать вам что-то более смелое. Плечи откроем вот здесь, нужно будет всего лишь шнуровка и вытачки. Да! Вытачки прямо под грудью весьма подчеркнут ваши формы… Княжна? Милочка, вы меня вообще слушаете?

Я кивнула, даже не пытаясь сосредоточиться. Ну её. Пусть жужжит. Перед моими глазами вставало лицо Киры, а в ушах неотступно звучал голос Бориса. Кажется, я перенервничала.

Ольга появилась в гостиной совершенно бесшумно. Она бросила взгляд на меня и, кажется, ей сразу всё стало ясно. Коротко мне кивнув, княгиня уверенным шагом направилась к портнихе.

— Дорогая, какая удача застать тебя здесь! — её голос был совершенно спокоен, но тон не допускал возражений. — Асенька, дитя моё, а ты у нас выглядишь бледно, снова мигрени? Иди отдохни, я сама всё улажу.

Она мягко, но решительно взяла эскизы из рук ошеломленной портнихи и отпустила меня очередным легким кивком. Та самая, безмолвная поддержка, которая говорит громче любых слов: «Я с тобой. Я понимаю». Этот материнский жест, такой простой и искренний… Он неожиданно тронул меня едва ли не до слез. Что-то сегодня я явно расклеилась…

В своей комнате я тоже не находила себе места. Бродила от окна, за которым медленно угасал майский день, к двери и обратно. Бесцельно перебирала безделушки на туалетном столике. Горечь и злость от собственного бессилия бушевали во мне, не находя выхода.

— Вот видишь, Пакость, — произнесла я, обращаясь к Тени, которая возникла на моей подушке в виде свернувшейся в клубок милой и пушистой зверушки. — Хотела как лучше… А получилось как всегда. Снова. Я же так точно взорвусь. Эх, где там наш Лешка… Мне бы сейчас его благоразумный и трезвый совет. Хотя бы пару слов…

Я говорила это вслух просто чтобы выговориться, излить, так сказать, накопившееся. Но Пакость вдруг подняла голову, её круглые розовые ушки дрогнули и повернулись к окну, словно улавливая какой-то неслышный мне звук. Затем она развернулась, спрыгнув с подушки, вильнула хвостом и гибко скользнула к моему письменному столу. Покопавшись в выдвинутом ящике, извлекла оттуда лист особой магической бумаги. Она предназначалась для передачи особых посланий.

С торжествующим видом помахивая хвостом, Тень принесла его мне и положила на колени.

Я смотрела на листок, потом на неё. В глазах Пакости плясали озорные зеленые искорки. Движимая странным порывом, я схватила перо и нацарапала: «Мне сегодня так муторно… Жду утешения. Ласька».

Тень тут же схватила записку в зубы и… растворилась. Просто исчезла, оставив после себя лишь слабый запах серы. Или тухлых яиц, это как еще посмотреть.

Прошло пять минут. Десять. Тишина в комнате стала звенящей. Я уже начала думать, что всё это мне померещилось, и записка бесследно пропала в лабиринтах междумирья, как вдруг воздух в центре комнаты снова заколебался. Тут же возникшая Пакость скользнула на стол, отряхнулась и с самым довольным видом выплюнула на мои колени слегка помятый и влажный от слюны листок.

Дрожащими от нетерпения руками я развернула бумагу. Там, крупными буквами (явно на коленке и второпях), был карандашом нацарапан внушительный список.

И никаких слов утешения!

«В поездку понадобятся: Тёплый охотничий брючный костюм, лучше три. Шерсть с шёлком. Никаких юбок. Сапоги мягкие, на полразмера больше, для толстого носка. Носки. Чем их больше — тем лучше. Бельё. С этим сама разберёшься, но никаких кружев! Сапоги вторые, заговорённые от воды, проверь только заклятье. Плащ длинный, с капюшоном, непродуваемый. Перчатки! Две пары. Из тонкой кожи и вязаные. Походный несессер. Можно даже мужской, бритву выкинешь. Складной нож! Попроси Михаила, он даст тебе лучший. Сумка большая, кожаная, с кучей карманов и парой заплечных ремней. Вот адрес, где тебя соберут и довольно недорого: Кузнечный переулок, дом 7, мастерская "У Глаши". Скажешь, что от меня. Не вешай нос. А.М.»

Я вчитывалась в этот сухой перечень, и поначалу от неожиданности у меня перехватило дыхание.

Это было похоже на план.

А потом я рассмеялась сквозь слезы, что так и не высохли после посещения Киры. Это было самое практичное, самое искреннее и самое бесценное утешение, которое только возможно. Лешка не бросал пустых обещаний и не произносил банальных слов. Он предоставлял мне конкретные инструменты, словно бы говоря: «Я верю в то, что ты справишься, и вот что тебе для этого понадобится». Мой друг призывал меня к действию.

Сжала в ладони листок, и тот неожиданно стал тёплым. Горечь после неудачи с Кирой всё еще не отпускала, но теперь она уступала место чему-то другому. Я не одна. У меня есть семья, которая понимает меня без слов. И есть друг, который верит в меня настолько, что вместо сочувствия высылает список необходимого снаряжения.

Оставалось собрать вещи по списку, найти эту мастерскую «У Глаши» и ехать на остров — за знаниями.

Только вперед.

Вопрос с Сонечкой решился на удивление легко. Её отец, старый князь Елинский, души не чаял в дочери. София была единственным напоминанием о его безвременно ушедшей любимой первой жене. А его нынешняя супруга, Сонечкина мачеха, была женщиной доброй и очень неглупой. Видя привязанность мужа, она сама баловала падчерицу едва ли не больше, чем родных детей, предпочитая мир в семье. Услышав о нашей поездке, княгиня Елинская лишь вздохнула: «Дикарка ты моя, ну смотри же, береги себя!» — и выделила из личных средств сумму, которой хватило бы на экипировку целого отряда.

Об этом мне этим вечером Сонечка сообщила самолично, забежав после вечерней прогулки. Оставалось немногое… Начать и кончить.

Я подошла к окну. Закат догорал, окрашивая небо в цвета червонного золота и рубина. Впереди была ночь, а за ней — новое утро и долгая дорога.

Пора действовать.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника

Дата: Вечер после визита к Кире.

Наблюдение №1: Социальные системы этого мира обладают поразительной устойчивостью.

Наблюдение №2: Демонстрация силы (в данном случае — Тени) эффективна лишь как тактический ход для создания временного плацдарма. Страх Бориса сработал как сдерживающий фактор, но не изменил его стратегических намерений.

Личная нота: Полученный список от А.М. — идеальный пример несилового решения. Он предлагает инструмент для движения вперёд. Это более эффективно, чем любое сочувствие. Научусь ли я когда-нибудь действовать так же?

Вопрос: Почему Тень проявилась именно в агрессивной форме? Была ли это её собственная реакция на угрозу или отражение моего гнева?

План:

Посетить мастерскую «У Глаши» и экипироваться согласно списку.

Продумать стратегию помощи Кире.

Экспериментировать с контролем над формой Тени.

P.S. Эмпирически установлено: иногда самый действенный способ поддержки — это «вот тебе сапоги, иди дальше».

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 10. Ночные тени

«Чтобы приготовить чай для важной беседы с неприятным собеседником, нужно взять две столовые ложки байхового, свежие листья мелиссы и щепотку мелко измельчённого корня валерианы, уложить в тонкостенный фарфоровый чайник и залить крутым кипятком. Плотно закрыв крышкой, дать завариться ровно семь минут. Пить, разбавляя горячей водой. Не употреблять с алкоголем — это может вызвать приступ излишней откровенности». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Проснулась я от того, что в голове стало вдруг тесно.

Герои моего нового фантастического романа под названием «Жизнь Агаточки Ласкиной, второй шанс» настойчиво требовали внимания. Слишком много их там развелось. Даже фанату жанра немудрено запутаться, а мне, бедной главной героине, приходилось держать всех в голове. Братья и родители, друзья и подруги, какие-то гости и родственники друзей, слуги, горничные, аберранты… На фоне магического попаданства стремительно разворачивалась целая эпопея.

В прошлой жизни всё было проще. И без того неширокий круг общения с каждым годом сужался, пока не схлопнулся в точку. Коллеги, сотни безликих студентов, старые знакомые ещё со школы и универа… Со дня гибели Игоря все они как-то разом отдалились. И не то чтобы я их отталкивала… Нет, просто как будто бы выстроила вокруг себя совершенно непроницаемую стену. Всех видела, кое-кого даже слышала, но за незримую черту больше не пропускала.

Никому я по-настоящему не сочувствовала, ни о ком толком даже не думала.

Из всех своих немногочисленных родственников контактировала только с матерью, но… Та сама уже очень давно жила за такой же стеклянной стеной. Был ещё старший брат, малознакомый мужчина, исправно присылавший открытки на день рождения и так же исправно путавший нас с матерью. Как в анекдоте. Я в ответ отправляла ему смс с одним словом: «Спасибо». Он отвечал: «Как дела?» На этом наш диалог и заканчивался.

Ворочаясь на смятых простынях, я тщетно пыталась разглядеть циферблат напольных часов. Но те прятались в тени угла и лишь назойливо тикали, словно бы насмехаясь над моими беспомощными попытками сориентироваться во времени.

Мысли прыгали с темы на тему, как бешеные белки.

В тишине спящего дома мне слышались странные шорохи, чьи-то шаги. А вдруг ко мне кто-то войдёт? Изнутри двери не запирались. За исключением спальни родителей и кабинета отца.

В моей новой реальности такое понятие, как личное пространство, просто даже не предусматривалось. Окружающие, кажется, искренне не понимали, зачем вообще человеку уединение. В любой момент в мою спальню мог вломиться кто угодно — от шумной, как рой шмелей, Сонечки до мальчишки-слуги, горничной или даже вечно недовольной кухарки Агрофены, желавшей безотлагательно обсудить со мной ужин. Спасибо ещё, что мужчины имели привычку стучаться.

Стоило задержаться к завтраку или обеду буквально на четверть часа, как за мной тут же отправлялась целая поисковая экспедиция. Просто закрыть дверь, упасть на кровать и спрятаться от этого шумного мира в своей тихой норке было совершенно невозможно, и это ужасно нервировало.

Кто бы мог подумать, что я, убеждённая мизантропка Агата Андреевна Ласкина, буду тосковать по своему одиночеству…

Впрочем, наверное, это была просто слабость. Следствие стресса и переизбытка впечатлений. Утром всё обязательно встанет на свои места.

В комнате было жарко и душно, похоже, перетопили. Почувствовав противную сухость во рту, я поднялась. Стеклянный кувшин для воды, украшавший мой столик, оказался предательски пуст. Но у меня теперь есть родничок! Собравшись с духом, я сосредоточилась на его активации. Что там я делала в прошлый раз… Провела пальцами по прохладному камню стены, мысленно представляя струйку воды. Ничего. Камень оставался сухим и совершенно безразличным к моим жалким попыткам изобразить из себя мага. Чёрт.

Попытка жестом, как меня учили, зажечь магический светильник на столе тоже потерпела сокрушительное фиаско. Пакость лежала, свернувшись калачиком, в изголовье кровати и на мои мысленные призывы отвечала лишь мирным посапыванием. Она точно моя? Может, работает на полставки? Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.

Мысленно чертыхаясь, я взяла злополучный кувшин и отправилась за водой на кухню. Маршрут был несложным: спуститься по лестнице на один пролёт, свернуть направо и пройти до конца длинного тёмного коридора. В доме было тепло, но я на всякий случай натянула любимые меховые тапочки и бесшумно выскользнула в коридор.

Дом в это время давно уже спал. Даже магические светильники в коридорах погасли. Пока глаза привыкали к темноте, я двигалась по коридору на ощупь.

Проходя мимо комнаты Михаила, я заметила, что из-под двери пробивается тонкая полоска света. В давно спящем доме это выглядело более чем странно, и у меня появилось самое нехорошее предчувствие.

Оно меня не обмануло.

Острый приступ тревоги заставил меня притормозить. Очень вовремя. Едва я замедлила шаг, как тяжёлая дверь прямо передо мной распахнулась, и из неё пулей вылетела… ну конечно же, Катенька. Вид у неё был самый бульварно-вульгарный: полуголая, в одной полупрозрачной, порядком измятой сорочке, босая, с распущенными волосами.

Дышала она тяжело, широко распахнутые глаза лихорадочно блестели. При виде меня девушка прошипела что-то неразборчивое, метнулась, как испуганная ящерица, к узкой чёрной лестнице и тут же исчезла в её провале. Даже дверь за собой не прикрыла.

Прокравшись на цыпочках, я осторожно заглянула в комнату брата. В нос ударил тяжёлый, сладковато-приторный запах, вся комната утонула в сизом вязком дыму. Он стелился по полу, клубился у потолка, плотно затягивал окна и стены. От его липкого, ядовитого запаха закружилась голова, мне стало дурно.

Пройдя ещё пару шагов, я увидела, что на кровати, стоящей в самом центре комнаты, лежит Михаил. Совершенно обнажённый. И слава всем богам, что мне давно не восемнадцать и я зрелая женщина, видавшая и не такое, — ибо Михаил был не просто гол, но и кричаще возбуждён. Малышка Агата сейчас получила бы… новый жизненный опыт. Несмотря на пухлые щёки и общую мягкость, братец мой был отлично сложен: широкоплеч, мускулист и щедро по-мужски одарён.

Всё его тело было натянуто как тетива лука, руки вцепились в матрас, голова запрокинута, глаза закатились, на бледном лице проступили крупные капли пота.

Не раздумывая ни секунды, я в два шага метнулась к столу, на котором стояла массивная чёрная свеча — источник ядовитого дыма. Быстро задув её, я своим же кувшином накрыла тлеющий фитиль, перекрыв доступ воздуха. Оглянувшись, я сорвала с кресла тяжёлое шерстяное покрывало и набросила на Михаила.

Дышит? Два пальца к шее — навык, доведённый до автоматизма. Пульс нитевидный, едва прощупывается. Дыхание поверхностное, прерывистое. Глубокий обморок, очень плохо вяжущийся с его прочим… хм… весьма выразительно выпирающим состоянием.

Но в доме у нас сейчас целых два медика!

Отступив от кровати, я стремительно развернулась и бегом бросилась к спальне родителей.

Дверь была заперта. Ну хоть какие-то двери у Ласкиных запираются.

Я настойчиво постучала. Тихо.

— Папа! Мама! — позвала, ртом прижавшись к прохладному дереву. — Это я, Агата! Откройте! Там… там всё очень плохо!

За дверью послышались шаги, и навстречу мне вышел отец. Его тёмные волосы были всклокочены, ноги босы, а на шерстистой груди с трудом сходились полы… женского шёлкового халата. Выглядело это одновременно и очень комично, и трогательно.

Из-за его спины испуганно выглядывала закутанная в простыню Ольга.

— Михаил… — выдохнула я, переводя дыхание. — В своей комнате… Катенька… он едва дышит, там дым. И свеча. Чёрная!

Я сбивчиво вывалила всё это, но родители поняли с полуслова. Лицо отца окаменело, княгиня же громко ахнула и схватилась за сердце.

— Я говорила тебе, убери эту девку из дома, пока она не наделала нам бастардов! — прошипела она неожиданно громко и зло.

Отец обернулся к ней и с раздражением бросил:

— Я надеялся, что научил сыновей держать чресла в узде. И в штанах!

Их короткий ядовитый обмен колкостями стал спусковым крючком. В моём мозгу что-то щёлкнуло, и перед глазами вспыхнула картина из прошлого.

Вечер. Длинный коридор нашей старой квартиры. Я, маленькая, в пижамке с зайчиками, замерла на пороге гостиной. Из прихожей доносятся полные ярости голоса. Мама, ещё молодая, красивая, с распущенными по спине волосами, шипит так же сквозь зубы, обращаясь к невысокому мужчине, стоящему к ней спиной:

— Я говорила тебе, убери эту девку из отделения!

Он медленно поворачивается, и я вижу его усталое лицо. Вылитый Андрей Ласкин. Мой родной отец? Удивительно… Мы ведь так похожи, и почему я не замечала этого раньше? Отчего всё забыла…

— Я надеялся, что ты больше не будешь так глупо меня ревновать.

Воспоминание… Оно нахлынуло так нежданно, что мир потемнел, ноги предательски подкосились, и я едва не рухнула на пол, но отец подоспел. С удивительной лёгкостью он подхватил меня на руки и устроил на огромной родительской кровати.

— Ася! Дитя! — мгновенье спустя Ольга уже была рядом.

— Она отравилась, — произнёс князь, мгновенно переключившись в режим сосредоточенной собранности.

Ольга уже натянула домашнее платье и бросилась протирать мне виски и руки каким-то резко пахнущим составом.

— Андрей, собираем всех, быстро!

Дальше всё происходило так стремительно, как будто в ускоренной съёмке. Пока мама возилась со мной, князь натянул брюки и мятую рубашку, сунул мне под нос стакан с чем-то тёмным и пахнущим почему-то касторкой. Зубы звякнули о стекло, но я уняла дрожь и мужественно выпила эту дрянь.

Мгновение спустя князь с силой дёрнул красный шнур звонка, и в коридоре загрохотал настоящий набат, способный поднять даже мёртвых.

Дом мгновенно наполнился звуками громких шагов и людских голосов. Гулко захлопали двери. В спальню ворвались полуголые, заспанные близнецы. Отец коротко бросил им: «Михаил. Открывайте алтарную», и, не задавая вопросов, братья ринулись вниз.

Появившийся следом Василий был уже полностью одет.

— Алтарь готов, батюшка, — доложил он, и его взгляд скользнул по мне с нескрываемым беспокойством…

Поймав его, я коротко улыбнулась и покачала головой. Нет, со мной-то как раз всё в порядке…

Через несколько минут в открытую дверь я увидела, как отец на руках вынес Михаила, словно малого ребёнка, завернув в простыню. Брат был на голову выше отца… Силен князь Андрей.

Близнецы шли впереди, почему-то распахивая настежь все двери.

Очень бледная Ольга тихим голосом раздавала прислуге чёткие распоряжения. Поймав мой взгляд, она тут же ко мне подошла и взяла за руку.

— Иди с ними в алтарную. Соберись, ты нужна там. Я сейчас тоже спущусь. Дело… дело очень серьёзное.

Её голос был ровным, но в глазах я заметила страх.

— А Катенька? — спросила я, наконец найдя голос.

Ольга покачала головой, и её губы сжались в тонкую ниточку.

— Её не нашли.

⤟⤛⥈⤜⤠

Следующие несколько часов слились для меня в один сплошной магический хоррор. Алтарная комната гудела, как гигантский трансформатор. Воздух над белым каменным алтарём колыхался от жара десятков толстенных свечей, расставленных в сложном геометрическом узоре, искусно выложенном мозаичной плиткой пола. Их пламя пульсировало в такт низкому монотонному речитативу дуэтом отца и Василия.

Всё ещё плотно завёрнутого в простыню Михаила уложили на гладкий алтарь, в центр защитного круга. Ощущая себя посторонней на этом магическом действе, я стояла в изножье, но взгляд оторвать не могла.

По обе стороны от головы Михаила стояли отец и Василий. Смуглые лица бледны, рукава белых рубашек закатаны. На коже мужчин ярко пылали огненные руны — живые узоры, в которых отчётливо виделась фамильная вязь Ласкиных. Сигилы отца были больше и сложнее — они полыхали ослепительным бело-золотым светом. Руны Васи горели глубоким алым.

Князь Андрей медленно поднял руки, раскрыл обе ладони, и с них мягко скатились два сияющих огненных шара. Коснувшись лежащего Михаила, шары ярко вспыхнули и погасли. Отец громко вздохнул.

— Не вижу я очага, — голос прозвучал глухо. — Нет ни инфекции, ни яда… Это… природная магия. Чистая порча. Пожирает его жизненную силу, подменяя её… этим.

Он снова поморщился и кивнул на тот самый бугор.

— Андрей, он слабеет! — за моей спиной прозвучал голос Ольги. В нём слышалась самая настоящая паника. — Я его больше не слышу!

Подчиняясь внезапному порыву, сама неожиданно для себя я шагнула в круг света и мысленно позвала её — свою Тень.

Воздух в центре комнаты заструился. И появилась… Сама неожиданность.

Не та облезлая бестия, что пугала Бориса, и не изящная ласка, а нечто невероятное. Огненное существо размером с крупную кошку. Живое и дышащее пламя. Длинные уши-локаторы торчали как рожки, огромные круглые глаза с вертикальными зрачками горели угольками, а голый змееподобный хвост извивался огненным бичом. Когтистые лапы, курносая морда и острые зубки.

Ну… что тут сказать. На родовом алтаре князей Ласкиных сидел демонёнок из Преисподней…

Натуральный всамделишный аберрант.

Василий резко вдохнул и отпрянул, замахиваясь на неё, но наш мудрый отец тут же выбросил руку вперёд, останавливая его:

— Стоп! Не мешаем!

Пакость с грацией саламандры скользнула по каменному ребру алтаря и уселась на грудь Михаила. Шумно принюхавшись, наклонилась к лицу и, высунув огненный длинный язык, раздвоенный на конце, осторожно лизнула шершавую щёку. Секунду спустя все увидели, как из полуоткрытого рта Михаила к Пакости потянулась тонкая чёрная дымка.

— Мрум! — низко фыркнула моя Тень.

Мишка вздрогнул всем телом и громко закашлялся. Пакость тоненько захихикала и двинулась дальше, ощупывая его грудь длинными гибкими пальцами с острыми когтями. Братец взвыл, Вася было рванулся к нему, но отец его снова остановил.

Я замерла, даже не в силах вздохнуть.

Всё, приехали. Мои родственники увидели аберранта. Что я им скажу?

— Стоп, Агата, — твёрдо произнёс отец. — Убирай её, дальше мы справимся сами.

Я мысленно потянула за невидимую нить, и Пакость ко мне обернулась. Она медленно выпрямилась, пламя словно сгустилось, приняв плавные очертания. Мгновение спустя на гербе алтаря восседала роскошная золотистая ласка, вся будто сотканная из чистого огня.

Явно красуясь и наслаждаясь произведённым эффектом, она пробежала по алтарю, оставив за собой шлейф ярких искр, и, спрыгнув на пол, растворилась в складках моего халата.

Мужчины же взялись за дело. Руны на их предплечьях загорелись снова, и на этот раз их магические потоки были видны даже мне. Золотые и алые ленты выплеснулись из вдруг засветившегося изнутри алтаря, потекли к Михаилу. Неожиданно князь нахмурился. Что он увидел? Явно нечто такое, что ему не понравилось.

Очень скоро лицо Михаила расслабилось, дыхание выровнялось, стало глубоким, на щеках проступил слабый румянец. Отец громко выдохнул и медленно опустил руки. Руны на них тут же погасли, оставив на коже лишь тлеющие узоры. Открытой ладонью смахнув пот с лица, он опустился на каменную лавку у стены.

— Унесите его… нет, ко мне в кабинет, на кушетку, — распорядился он севшим голосом. — Его комнату заперли? Молодцы. Всем отдыхать. Остальное… утром.

Я выбралась из алтарной уже когда Михаила унесли близнецы, а родители последовали за ними. Несмотря на живое тепло Пакости, свернувшейся клубком где-то под сердцем, я крупно дрожала и куталась в наброшенную Василием тёплую шаль.

Когда я вернулась в свою комнату, за окном уже брезжил рассвет. Уснуть так и не вышло. Слишком многое произошло этой ночью. Предательство горничной и бессознательный Миша. Неожиданная вспышка памяти, связавшая два мира в тугой узел. Монструозная Тень, которую видели все. И понимание того, что моя поездка на остров, моя «условная свобода», висит теперь на волоске. После пугающих событий этой ночи отец вряд ли отпустит меня.

Подойдя к письменному столу, я взяла лист бумаги. Тонкий, мерцающе-перламутровый. В тишине заскрипело перо, выводящее крупные круглые буквы.

«С Мишей случилась беда. Утром жду тебя. А.Л.»

Свернув записку, я положила её в верхний ящик стола. Пакость и так утомилась, не буду её отсылать.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Дата: Рассвет после ночи в алтарной.

Магия в этом мире имеет свою цену. Огненные руны на руках отца и Василия — визуальное проявление мастерства, к владению которым, похоже, допускаются не все. У близнецов и Михаила их нет. Почему? Дело в возрасте, силе или необходимости пройти некое посвящение?

Поведение Ольги в алтарной было странным. Она вошла, не колдовала. Советовала, наблюдала, но не участвовала в процессе. В чём причина?

Гипотеза: кто-то системно атакует магическую основу рода. Катенька была лишь инструментом.

Личная нота: моя Тень… пугает меня своим видом. Судя по внешней реакции князя Андрея, отторжения это не вызывает. Одно очевидно: сегодня из младшей княжны я окончательно превратилась в актив.

Вопросы: Что именно не понравилось старшему Ласкину? Почему близнецы не имеют огненных рун? А Михаил? Как мой дар связан с алтарём и почему Тень проявила себя именно в огненной форме?

План: Осторожно выяснить у Лёшки смысл и значение всех этих рун. Поговорить с матерью наедине.

P.S. В фэнтезийных романах всё проще.

⤟⤛⥈⤜⤠

©Нани Кроноцкая 2025-2026 специально для author.today

Глава 11. Сделка с дьяволом

«Чай для принятия судьбоносных решений: взять свежесобранные лепестки подсолнуха, щепотку необжаренного молотого кофе и каплю гречишного мёда. Залить в граненом стакане крутым кипятком. Быстро перемешать серебряной ложечкой строго против часовой стрелки. Дождаться полного охлаждения, выпить залпом, быстро и не раздумывая о последствиях».

— Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Упав на кровать, я заснула, не раздеваясь, и проснулась оттого, что приснился мне телефонный звонок.

Во сне я попыталась нащупать аппарат на привычном месте, протянула руку в сторону тумбочки и запуталась в балдахине. Отчаянно дёрнув его, я едва не снесла тяжеленный витражный торшер и, ловя его на лету (плафон было бы особенно жалко!), едва не свалилась с кровати.

Локтем зацепившись за столбик, коленом уперлась в матрас, шарахнулась задом о стену и проснулась уже окончательно.

Конечно же, никакого смартфона здесь не было. И никогда уже больше не будет. Далекие отголоски недавнего прошлого звучали в моей голове.

Оставляя широкий искрящийся след по шёлковому покрывалу, порхала моя монструозная Тень. На этот раз в виде ласки. И, судя по хитрому виду, разбудивший меня звонок был тоже её проделкой.

Размером она была уже с крупного соболя, её белоснежный мех отливал перламутром, а глазки сияли, как два уголька. Выглядела моя Пакость на редкость самодовольно.

Ей явно на пользу пошла чёрная дрянь, высосанная из Михаила. Главное, чтобы она не надумала слопать кого-нибудь из домашнего персонала. А что я тогда Ольге скажу? Неудобно получится.

Вспоминать о событиях прошлой ночи не хотелось. Я осторожно поставила лампу на пол, сползла с кровати и побрела к родничку.

По дороге заметила новую деталь в своей комнате. Прямо возле окна обнаружился круглый чайный столик из светлого дерева, на котором стояла большая тарелка с маленькими румяными пирожками и глубокая глиняная кружка. Всё это богатство было накрыто прозрачным сияющим куполом.

Любопытно… Добравшись до столика, я постучала ногтем по блестящей полусфере. Покрытие оказалось упругим и тёплым на ощупь.

Магия? Ну разумеется, магия. В этом мире она заменяла техническую революцию, и нужно признать, что успешно.

Вода в родничке сегодня была безукоризненно послушна, и, быстро умывшись, я привела в порядок порядком растрепавшиеся волосы. Несмотря на настежь открытое окно, в комнате всё еще было душно. Блестящие чёрные стрелки напольных часов показывали без четверти полдень.

В шкафу нашлась лёгкая светло-зелёная юбка и шёлковая блузка ей в тон. Подумав, я мысленно добавила в список заказов для нашей новой портнихи ещё пару-тройку приталенных женских жилетов. Местные женщины их не носили, всё ещё предпочитая корсеты, но в рамках собственного гардероба пора мне заняться прогрессорством.

Все эти мысли всплывали в сознании пузырьками. Стало чуть легче дышать.

Поддев пальцами купол, я приоткрыла тарелку. В нос ударил бодрящий дуэт ароматов свежей выпечки и шоколада. Пирожки с тушёной капустой и мелко нарубленной курятиной. М-м-м-м… вкуснятина. Наша кухарка-тиран Аграфена была настоящей волшебницей у плиты.

Когда я в последний раз ела? Кажется, в прошлой жизни.

Почему-то мне вспомнился вчерашний разговор с Сонечкой по дороге к Кире. Моя легкомысленная подруга рассекала по острову на личном автомобиле — подарке отца на восемнадцатилетие. Елинский души не чаял в своей старшей дочери, и в комплекте с роскошным «Днепром» в личное пользование ей был выделен бессловесный и невозмутимый шофер. Очень удобная опция…

Сонечка между делом обмолвилась мне о том, что на Выпускной бал каждая девушка может явиться лишь в сопровождении кавалера. Иначе же — громкий скандал, страшный позор и немедленная дисквалификация из числа перспективных невест.

Не могу сказать, что меня волновала подобная перспектива, но… Репутация Ласкиных. Спасибо вековым российским традициям заимствовать самые нелепые европейские правила*.

Подруга моя ещё грустно призналась, что хотела бы пригласить Михаила, но он ей наверняка откажет... И потому она попросила Алексея Мухина. «Он добрый малый, и с ним не так стыдно явиться на бал. Тебя же уже пригласил старший Мухин, я знаю».

К слову, Сонечка оказалась права. На столе в моей комнате я обнаружила изящный конверт с витиеватой монограммой «Д.М.», вскрывать который не спешила. Классика жанра.

И что мне делать теперь? Просить Василия сопровождать меня на бал? Лучше уж сразу двух близнецов.

Вспомнив о братьях, я снова расстроилась. Как там Мишка, что с ним? Я волнуюсь и, кажется, начинаю привыкать к этому новому чувству. Как-то само собой вышло, что все эти люди очень быстро стали мне ближе, чем кто-либо в прошлой жизни. Почему? Что это — «фантомные боли» души юной княжны Агаточки Ласкиной, которая не успела ещё очерстветь и не разучилась любить, или нечто другое?

Из грустных раздумий меня вырвал шум въехавшего во двор автомобиля. Стряхнув с себя оцепенение, залпом допила свой какао, встала из-за стола и вышла в коридор.

В нос ударил незнакомый запах. Что-то приторно-едкое, медицинское. Дверь в комнату Михаила была заперта, ключ торчал снаружи. Проходя мимо, я осторожно замедлила шаг и прислушалась. Тишина.

Спускаясь, услышала приглушённые мужские голоса. У нас гости? В малой гостиной, примыкающей к столовой, застала неожиданную картину: за круглым столом сидел молодой коротко стриженный мужчина в строгом сером форменном мундире без видимых знаков отличия. Незнакомец с самым сосредоточенным видом изучал какую-то бумагу. В кресле напротив, с подчёркнуто-отрешённым видом развалившись, сидел Ремеслав Лазарев.

У меня наконец появилась возможность разглядеть его без помех, и я вынуждена была признать: молодой человек был чертовски красив. Высокий, широкоплечий, при этом двигаться он умудрялся гибко и по-кошачьи красиво. Крупные выразительные черты лица, смуглая кожа, тёмные волосы и… пронзительно-голубые глаза. Тот контраст удивлял и цеплял. Яркий рот и резные, капризные губы.

Оружие массового поражения.

Как будто бы не заметив меня, Рем что-то тихо и обстоятельно говорил незнакомому мне собеседнику, а тот молча бросал на него короткие пронзительные взгляды, недовольно поджимал губы и покачивал головой…

Прислушалась. Тщетно. На слух я не жаловалась никогда, но не могла разобрать ни слова. Снова магия? Наверняка. Особенно если судить по стоявшему по правую руку от незнакомца насыщенно-зелёному кристаллу, ярко мерцавшему в такт словам Ремеслава.

А судя по внешнему виду человека в мундире, я стала невольным свидетелем беседы служителя закона со… свидетелем? Очень надеюсь.

Сдержанно кашлянула, решив наконец обозначить своё присутствие. Мужчины синхронно ко мне повернулись. Тёмный взгляд незнакомца был острым и цепким. Хищная птица.

— Агата Андреевна Ласкина, — внятно представилась я, слегка им обоим кивнув. — Княжна.

Мужчины почтительно встали.

Ну да, этикет.

— Артемий Петрович Волков, обер-следователь Третьего департамента Магического надзора. — Незнакомец мне коротко улыбнулся уголками широкого рта, и от этой улыбки я дрогнула. Хищник… — К вашим услугам, княжна.

Ну конечно же, Волков. Говорящие фамилии — любимый литературный приём во всех глупых любовных романах. Фамилия подходила ему идеально.

Название его должности прозвучало солидно. Похоже, что дело о покушении на сына владетельного князя и ведущего врача Империи получило высший приоритет.

Рем приветственно склонил голову, но на его губах играла знакомая насмешливая улыбка.

— Мы как раз закончили, — Волков кивнул Лазареву, жестом отпуская его. — Благодарю вас за содействие, Ремеслав. В ближайшую неделю прошу вас навестить меня… Сами знаете где. А с вами, княжна, мне необходимо побеседовать.

Проходя мимо меня, Ремеслав на мгновение задержался.

— Миша в относительном порядке, — тихо произнёс он. — Отдыхает. Ах да… ваш юный друг уже имел честь беседовать с господином следователем и просил вам передать, что у него неотложные дела, и просил его извинить.

Наверняка он поехал готовиться к балу. Выпускники мужской гимназии были освобождены от повинности обязательного присутствия на выпускном балу. Повезло им…

Впрочем, смысл этой новой традиции был ясен: «смотр невест», выставка живого товара. Ах, как же мне не хотелось стать этим товаром…

— Княжна, а как вы поняли, что в комнате вашего брата происходит нечто… подозрительное? — Тихий ровный голос Волкова вернул меня в столовую. — Как вы вообще там оказались?

Устроившись в кресле напротив, я постаралась сделать независимый вид.

— Что значит «как»? Полуголая девушка, вываливающаяся из комнаты брата, — разве это не повод для подозрений?

— А это правда, что вы конфликтовали с алтарной Екатериной Бабуль? — Волков не отступал.

Бабуль… Снова фамилия говорящая.

— Как вы себе это представляете? — громко фыркнула я. — Княжна и её бывшая горничная «конфликтуют»? Вам не кажется, что это слишком? Да, в последние месяцы эта девушка вела себя вызывающе, но я ограничилась замечаниями.

— А вы знали о том, что Екатерина была беременна? — холодный взгляд следователя не отрывался от моего лица.

— Ого.

Вот это сюрприз. Я была так ошарашена этой новостью, что не смогла удержаться от тихого возгласа.

— Хотите сказать, что не знали?

— А вам-то откуда известно об этом?

Волков позволил себе снова коротко улыбнуться. Улыбка ему совершенно не шла.

— Домашние слуги словоохотливы, особенно перед «Вердиктором», — он кивнул на зелёный кристалл, всё ещё мерцавший ровным светом. — Артефакт Истины. Он делает ложь… скажем так: физически некомфортной.

Ну… спасибо, хоть предупредил.

Ещё битый час шёл допрос. Я детально рассказала обо всём, что видела и ощущала, войдя в комнату Михаила: дым, свеча, запах, цвет, моё состояние.

Нужно признать, что Волков вёл нашу не слишком приятную беседу действительно мастерски: вопросы он задавал очень умные и слушал ответы внимательно и сочувственно, таким образом мягко располагая к откровенности. В какой-то момент я краем взгляда заметила, как на чистом листе бумаги перед ним сами собой появляются ровные каллиграфические строки.

Магия… снова чистой воды магия.

Заметив моё удивление, Волков с улыбкой протянул мне этот лист.

— Протокол ваших показаний, Агата Андреевна. Удостоверьтесь.

Послушно взяв лист, я пробежала его глазами. Всё мной сказанное было записано чётко, по делу, без искажений. Профессионал.

Я мысленно опасалась того, что Волков начнёт расспрашивать об алтаре, но он сам прервал мой рассказ в тот момент, когда мы внесли Михаила в алтарную комнату.

— Таинства родовых ритуалов строго охраняются законом, Агата Андреевна. Мы вмешиваемся в эту сферу только в самых исключительных случаях и с санкции самого Императора, — коротко пояснил он, вставая. — Благодарю вас, княжна. С вашего позволения, у меня ещё беседы с другими членами вашей семьи.

Он кивнул мне за спину. Я обернулась и увидела на пороге близнецов. По их озадаченным лицам стало понятно, что они уже оценили работу «Вердиктора».

Коротко с Волковым попрощавшись, я выскользнула из столовой, мысленно благодаря того невидимого благодетеля, что принёс мне завтрак в комнату.

Постояв в коридоре, направилась в сторону кабинета отца. Рем, конечно, меня капельку успокоил, но состояние Миши тревожило.

Подойдя к тяжёлой дубовой двери, услышала приглушённые мужские голоса. Вовремя вспомнив, что вторжение в «святая святых» этого дома каралось если не смертью, то недельным запретом на сладости, я тихонечко постучала.

Дверь открыл Рем Лазарев. Подсвеченный со спины ярким солнцем, он замер, разглядывая меня. В его самоуверенном спокойствии была та самая опасная притягательность, что заставляла девиц терять голову. Лазарев словно сошёл с обложки любовного романа. У меня его вид вызывал только острый желудочный спазм.

Неожиданно возникла безумная идея, тут же оформившаяся в совершенно авантюрный план.

— Княжна, — его низкий и бархатный голос раскатился по комнате. — Легки на помине. Мы с вашим братом как раз обсуждали вас. Кстати, должен заметить, что выглядите вы… устрашающе. Волков был побеждён?

Что ж… Справедливость его ядовитой иронии нельзя не признать. Привести себя в порядок я толком не успела.

В ответ на его ехидный взгляд я нервно выдохнула, и слова сами сорвались с языка, прежде чем я успела их обдумать. К моему величайшему удивлению, мой голос прозвучал уверенно.

— Не поверите, Ремеслав Эрастович, но я снова рада вас видеть. Вы как раз тот, кто мне нужен.

Он медленно приподнял идеальную тёмную бровь. В светлых глазах неожиданно вспыхнул искренний интерес. Коротко усмехнувшись, Лазарев отступил от порога, жестом приглашая меня войти.

— Вот как? Лестно. Чем могу вам служить, о прекрасная Ласкина?

Я сделала шаг вперёд, посмотрела ему прямо в глаза и произнесла очень тихо:

— Будьте моим кавалером на Императорском балу.

Между нами повисла звенящая, оглушительная тишина. Казалось, что даже птицы, всё утро истошно орущие за окном, изумились и смолкли.

Рэм посмотрел на меня с таким искренним удивлением, что мне даже стало неловко. Черты его мужественного лица на мгновение даже смягчились, но мгновение спустя он язвительно ухмыльнулся.

— Смелое предложение. Очень смелое и неожиданное. Позвольте спросить, драгоценная наша Агата Андреевна, а вы действительно понимаете, какой переполох это вызовет в скромном обществе архипелага?

— Очень на это надеюсь… — выдавила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Мне прислал приглашение Дмитрий Мухин. Но, поверьте, по веским причинам согласиться с ним я не могу. Я… очень прошу вас, Ремеслав.

Он медленно приблизился ко мне вплотную, и я почувствовала исходящую от него силу: будоражащую, густую и откровенно опасную. От Лазарева пахло сандалом и почему-то свежескошенной травой.

— Я, конечно, польщён, дорогая Агата Андреевна, но… я не благотворительная организация, — он проговорил это мягко, едва ли не нежно, но в каждом слове мне слышался стальной звон.

— Я догадываюсь, — тихо выдохнула я, дерзко задрав подбородок.

Все-таки трудно смотреть сверху вниз на мужчин, которые выше тебя на целую голову.

— И моё общество на балу… будет иметь свою цену. Немалую. Согласитесь, ваше там появление в моём обществе — это серьёзное заявление. Громкое, вызывающее и чертовски рискованное. Вы точно готовы платить по счетам?

Сердце упало куда-то в ботинки. Я догадывалась, что так будет, но… Поделом мне. Глупо надеяться на чудеса. Особенно в исполнении Лазарева.

— Сколько? — рвано выдохнув, спросила я, тщетно стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе.

Взгляд Ремеслава скользнул по моему лицу, по белым от напряжения пальцам, впившимся в складки юбки.

— Дайте подумать, княжна. Это так неожиданно… Впрочем, вы — сестра моего близкого друга. Одного из… неважно. В качестве платы я попрошу… выполнить моё желание. Одно. Я озвучу его, когда придёт время. И вы без каких-либо возражений и без лишних вопросов исполните его. Согласны?

Сделка с дьяволом. Появление с Рэмом — безумие, но появление с Дмитрием — капитуляция, конец всем моим планам и пожизненное заключение в позолоченной клетке.

— Согласна, — прошептала я, и это короткое слово показалось мне страшным.

Лазарев коротко рассмеялся и хотел мне что-то сказать, но в этот момент из глубины кабинета поднялся Михаил.

Выглядел братец пугающе-бледным, двигался медленно, с явным трудом опираясь на резную трость. Бросив вопросительный взгляд на меня и медленно переведя его на Рема, он хрипло и тихо спросил:

— Что здесь происходит?

Рем ответил ему самой широкой и совершенно невинной улыбкой.

— Твоя сестра только что предложила мне стать её спутником на балу. И я, как джентльмен, ей не смог отказать.

— Рэм… — в голосе Михаила прозвучало предупреждение. — Не смей.

— Не волнуйся так, друг мой! — Лазарев поднял обе руки в обезоруживающем жесте, но глаза его продолжали смеяться. — Я прекрасно понимаю твои отцовские… тьфу, братские чувства. А потому… — он развернулся к Михаилу и положил руку на сердце, — …даю тебе слово. Клянусь своей силой и честью, которой, как ты полагаешь, у меня давно уже нет. Ни словом, ни делом я твоей сестре не причиню вреда и не позволю себе ничего предосудительного, оскорбительного или ставящего под сомнение её репутацию. Но пойми и ты меня, друг мой: присутствие на балу в качестве кавалера твоей сестры мало того, что идёт вразрез с моими личными планами, так ещё и даст повод для сплетен, разозлит и Дмитрия, и… — Он резко оборвал себя, и на его губах вновь заплясала знакомая ухмылка. — Устоять невозможно. Я точно не мог отказать в такой просьбе.

— Чёрт с тобой. Делайте что хотите. Но помни о клятве, Лазарев. Она принята и должна соблюдаться неукоснительно.

Сделка была заключена. Ценой неведомого «желания» я купила себе временную свободу и призрачный шанс на поездку.

Бросив нам с братом короткий насмешливый поклон, Ремеслав развернулся и совершенно бесшумно выскользнул из кабинета.

Я же осталась стоять, чувствуя, как ноги подкашиваются. Заключив договор с самым опасным человеком из всех, с кем я когда-либо сталкивалась в этом мире, я только что поняла, что наделала.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника

Дата: День после ночи в алтарной.

Магический надзор существует. Что это такое — аналог полиции? «Вердиктор» — мощный инструмент, исключающий ложь. Хорошо, что меня не спросили о Тени. Плохо, что наши домашние слуги оказались так словоохотливы. Катенька беременна? Неужели от Михаила?

Рем Лазарев… Он мгновенно оценил ситуацию и назвал свою цену. Его клятва Михаилу — гениальный ход, снявший все возражения брата, но сделавший эту сделку ещё более опасной.

Желание Рема… Радует в нём только то, что он слишком прагматичен для романтических глупостей.

Лучше опасная неизвестность, чем гарантированное поражение с Дмитрием.

Интересно, а что за планы были у Рема на бал? И кого ещё, кроме Дмитрия, она «разозлит»?

План:

Экипироваться по списку Лёшки. Действие — лучшее лекарство от тревоги.Найти момент поговорить с матерью. Её молчаливая поддержка сейчас нужна как никогда.P.S. Иногда для того, чтобы противостоять системе, приходится заключать союз. Надеюсь, я не совершила ошибку, приручая этого аберранта.

⤟⤛⥈⤜⤠

Примечание автора:

*«Нелепые европейские правила» — традиция парного посещения балов. Мысль героини точно отражает сложное отношение русской аристократии к западному этикету. Традиция являться на бал в паре с кавалером (или дамой) имеет глубокие социальные корни в западноевропейской, особенно французской и английской, культуре XVII–XIX веков. Это был не просто формальный ритуал, а мощный социальный механизм. Кавалер в данном случае выступал не только как спутник, но и как гарант репутации и социального статуса девушки. Его личность (его род, состояние, связи) моментально определяла её место в иерархии бала. Для незамужней девушки появление без сопровождения родственника или официального кавалера считалось верхом неприличия, так как ставило под сомнение её целомудрие и статус «приличной» девушки из хорошей семьи, нуждающейся в защите. Фактически, бал был ритуализированным «брачным рынком», а кавалер — временным «владельцем» лота, представляющим девушку этому рынку.

В Российской Империи эта традиция была активно заимствована в XVIII веке, в эпоху петровских и последующих реформ, как часть курса на «европеизацию» дворянского быта. Однако, как и многие заимствования, она была воспринята не целиком, а в адаптированной, подчас более жёсткой и формализованной форме. Если в Европе правила были более гибкими, особенно в отношении вдов или замужних женщин, то в русском светском обществе, особенно провинциальном, они часто соблюдались с педантичной строгостью, что и вызывает раздражение героини. Таким образом, её ирония направлена не столько на саму суть традиции, сколько на её лишённое исторического контекста копирование, превратившее живую, хоть и строгую, социальную практику в «душащую условность».

Глава 12. У Глаши

«Сбор для ясности ума перед тяжёлым разговором: в крепкий чай добавить щепотку тёртого имбиря, дольку лимона и мёд по вкусу. Пить медленно, глядя в глаза собеседнику. Не употреблять с трусами — бесполезно». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Что делать дальше? Решение пришло вместе с дневным солнцем, лучи которого пробивались сквозь мутные стекла стрельчатого окна. Лешкин список лежал на столе, и это был не просто перечень вещей, а спасательный круг в том хаосе, что творился вокруг. Чтобы не сойти с ума от тревоги, нужно было действовать, и список давал дивный повод для этого.

Отец нашёлся у бокового крыла усадьбы, где располагались гаражи. Заложив руки за спину, он наблюдал, как Василий копается в недрах причудливого экипажа.

Автомобиль в этом мире представлял собой гибрид магии и механики: высокие колёса с медными спицами, полированный кузов из тёмного дерева и матовой стали, и сложная система движущих шестерёнок питаемых огненно-алый кристаллом размером с кулак, вмонтированный под капот. От него прямо к колёсным осям тянулись медные трубки, похожие на артерии. Пахла вся эта конструкция машинным маслом и раскаленным камнем. Стрелочные, с позолоченными цифрами на чёрной эмали датчики и спидометр украшали полированную стальную панль. Салон, обитый мягкой коричневой замшей, выглядел как кабина дорогого ретро-автомобиля. Собственно, таковым он и был.

— …потому и вибрация, Вась, — донеслось до меня, — стабилизирующую матрицу надо перепроверить. Малейший диссонанс кристалла с механизмом…

Отец краем глаза заметил моё приближение и обернулся.

— Привет, Стрекозка. Не выспалась, смотрю.

— Ясно, что нет, — буркнул из-под капота Василий.

Я коротко улыбнулась, кивнула и молча протянула отцу смятый листок с адресом «Кузнечный переулок, дом 7, мастерская "У Глаши"».

Князь пробежал глазами по строчкам, и уголки его губ дрогнули.

— Экая ты упорная. Понимаешь, стрекозка… — он посмотрел на меня поверх бумаги. — После вчерашнего… ситуация изменилась. Поездка на остров — sub magno quaestione.

— Ещё как понимаю. — Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я выдержала его взгляд. — Но вещи из этого списка могут понадобиться магу в любой момент, а уж в нынешних обстоятельствах — тем более. Лучше быть готовой.

Я не стала уточнять, что в «нынешние обстоятельства» входило много чего помимо покушения на брата. Просто стояла, про себя отметив, что Василий перестал греметь инструментами и слушает.

Отец вздохнул, потёр переносицу.

— Возможно, ты права. Сидеть в четырёх стенах и пережёвывать случившееся — не лучшая тактика. — Он повернулся к старшему сыну. — Вась, тебе всё равно обкатывать технику после моего вмешательства. Совместишь приятное с полезным?

Василий вынырнул из-под капота, вытирая руки ветошью, задумчиво кивнул и указал мне на пассажирское сиденье. Я поблагодарила улыбкой и, приподняв юбку, забралась в салон.

Брат сел за руль, коснулся алого кристалла на панели — мотор запел тихим мелодичным гулом, похожим на камертон. Машина плавно тронулась, объехала отца, и я увидела в окне его лицо — всё такое же непроницаемое. О чём он думал?

В прошлой жизни я исколесила на своём внедорожнике всю страну, а теперь, как любопытная ученица, наблюдала за братом. Те же рычаги и педали, но движение оказалось фантастически плавным — без рывков и вибрации. Магия гасила инерцию, превращая езду в скольжение.

Мы выехали за ворота и покатили по мощёной улице. По обеим сторонам за ажурными оградами белели особняки с колоннадами, утопающие в зелени; изумрудные газоны и подстриженные изгороди переходили в тенистые парки, где мелькали гроты и беседки. Остров замер в послеполуденной неге.

Василий прибавил скорость, и мы двинулись вглубь острова. Широкие мостовые сменялись площадями с коваными указателями: скрещённые молоток и ключ — ремесленный квартал, чаша со змеёй — аптекарский, стилизованный корабль — путь к порту. На перекрёстках вместо светофоров висели кристаллические устройства, переливавшиеся от рубинового к изумрудному.

Молчать рядом с братом было неловко, но заговорил он первым.

— Как считаешь, давно Мишка крутил с этой… — Василий осёкся, явно подбирая приличное слово, и с раздражением цыкнул, — …с этой алтарной?

Вопрос застал меня врасплох. Я откинулась на спинку, глядя на фасады.

— Хороший вопрос. Если предположить, что она беременна именно от него, хотя в доме, кроме Михаила, ещё трое половозрелых мужчин, включая печника…

Василий фыркнул, но не перебил.

— Её поведение изменилось месяца два назад. Начала наглеть, заигрывать с парнями, а на меня смотрела с вызовом. Примерно тогда же Миша стал задумчивым, нелюдимым. На ужине у Елецких просидел весь вечер в углу, будто муху проглотил, а Сонечка потом жаловалась, что он её избегает и грубит. Я тогда отмахнулась от обоих… — я вздохнула, — и зря. Если уж я впряглась в эту дугу и решила изображать социально-активного персонажа, упускать такие детали непозволительно.

Мы выехали на круглую площадь — сердце острова. В центре журчал фонтан с бронзовым дельфином, из пасти которого струился не вода, а переливающийся магический поток. От площади лучами расходились оживлённые улицы, запруженные экипажами — блестящими самоходными каретами и угловатыми грузовыми платформами. Лошадей я не заметила, зато глазела на лёгкие трёхколёсные трамвайчики, скользящие по особым рельсам, и на шагающие механизмы, похожие на смесь мотоцикла с оленем. Эти прыгающие штуки выглядели жутко неудобными — седока немилосердно трясло на ухабах, — зато они лихо перемахивали через препятствия, недоступные колёсным экипажам.

Мы свернули в узкий переулок. Василий молчал, переваривая мои слова, и постукивал пальцами по рулю.

— Два месяца, — наконец произнёс он задумчиво. — Да. Он тогда впервые не ответил на моё послание. И потом вообще не писал. А я решил, что Миша готовится к сессии…

Я гулко сглотнула, покосилась на брата. Тот поморщился и кивнул.

— Думаешь, ребёнок всё-таки его? — спросила я, сама не зная зачем. — Я не верю в случайности, особенно с родовым алтарём. Беременная горничная, внезапно проявившая интерес к магии… Кровь ребёнка дала бы ей доступ в алтарную. Так что, скорее всего, Мишкин. Мальчишки мне поклялись, что и пальцем её не тронули.

— И что ей это даёт?

— С ходу не скажу. Отец вчера говорил, что алтарь «фонит». Кто-то пытался вплести в его структуру чужеродную магию — неумело, коряво, но…

— Она же не маг! — вырвалось у меня. Откровенность Василия странным образом грела и обнадёживала.

Он плавно затормозил у невзрачного двухэтажного здания с вывеской «Мастерская Глаши. Пошив и ремонт прочной одежды и снаряжения». Машина встала в тени огромного раскидистого ясеня.

— Катенька могла быть не причиной, а инструментом. Кто-то использовал её… и Мишину слабость, — мрачно заключил брат, заглушил мотор и повернулся ко мне. Взгляд сделался твёрдым. — Будь осторожна, сестрёнка. То, что началось как семейная драма, уже попахивает политикой. А твои открывшиеся таланты… — Он осёкся, но я всё поняла. Сильная молодая магиня, пусть и необученная, — лакомый трофей. Снова в рамках жанра.

Я вышла из автомобиля, поднялась на крыльцо, и тяжёлая дверь мастерской захлопнулась за мной. Звякнул колокольчик. Внутри пахло кожей, воском, мокрой шерстью и чем-то ещё, смутно знакомым. Навстречу из кресла у прилавка поднялась дородная женщина с умными глазами и большими руками, испещрёнными тонкими белыми шрамами — следами тысяч уколов иглой.

— Глафира. Можно просто Глаша. Чем могу, барышня?

Я развернула Лешкин список. — Мне нужен тёплый охотничий брючный костюм. Три. Сапоги вот такие. Большая кожаная сумка с заплечными ремнями. И всё остальное по списку.

Хозяйка глянула на листок, потом на меня. — От Алексея Мухина? — заметив моё удивление, пояснила: — Почерк его, узнаю́. Добрый малый. Значит, на Скалистого Лиса собираешься? — Она улыбнулась тепло. — Всё сделаем. Снимем мерки и посмотрим, что из готового подберём.

Проворные руки быстро обмерили меня, после чего она принялась выкладывать на прилавок сокровища. Перчатки из тончайшей кожи, прошитые серебристой нитью — «от ушибов и суставы берегут». Носки, мерцавшие в полумраке зелёным, — «согревайки»; лёгкие, почти невесомые — «охлаждайки»; с едва заметным узором на изнанке — «потопожирайки, хоть в болоте стой, сухо будет».

Я разглядывала это магическое изобилие, чувствуя лёгкое головокружение. За двадцать пять лет путешествий по миру мне ни разу не попадались носки, светящиеся в темноте, или перчатки от ушибов. Ремень от усталости, «распределяющий вес, будто несёшь пёрышко»? Безразмерный карман, вмещающий подушку и незаметный снаружи? Неутираемый платок, к которому не пристаёт грязь? Я только кивала и смущённо улыбалась, ощущая себя полным профаном в прикладной магии. — Впервые из дому отправляетесь? — участливо спросила мастерица. Я молча кивнула — для этой, новой жизни, так оно и было.

Из лавки я вышла с большой, но удивительно лёгкой сумкой через плечо, набитой потрясающими приобретениями. Плащ купила готовый — двусторонний: с одной стороны зачарованная шерсть, тёплая и непромокаемая, с другой — охлаждающий шёлк, да ещё и меняющий цвет по желанию владельца, от незаметного до ярко-красного.

Носки-согревайки, носки-охлаждайки, потопожирайки, носки от усталости, рубашка от комаров и косынка от них же, носовые платки и бельё — какое у Глаши было бельё! На «те самые дни» и на долгие переходы, на стирку в холодной воде — к нему прилагался кусок мыла, к которому достаточно приложить ткань, и грязь сама уходит.

Вершиной же стал несессер путешественницы: щипчики, самостоятельно находившие занозы; зеркальце, показывавшее не только лицо, но и энергетический уровень; гребешок, распутывавший любые колтуны; зубная щётка без порошка; неиссякаемое душистое мыло; кипятильник размером с напёрсток; огниво, дававшее ровно столько искр, сколько нужно для костра; набор иголок и заплаток, менявших цвет под ткань; блокнот с самозаполняющимися страницами и вечное перо; миниатюрные флакончики с рунами «обезболивающее», «на рану», «от расстройства желудка» и даже «иллюзия свежести» — на случай, если негде умыться.

И всё это — в крохотной лавке под ясенем. За такое развитие бытовой артефакторики я готова простить этому миру даже отсутствие интернета!

Глаша заверила, что примерка не понадобится, и послезавтра костюмы и рубашки доставят Ласкиным. Мысленно в очередной раз поблагодарив Алексея, я вернулась к машине. Василий, откинувшись на спинку, напряжённо размышлял.

— Слушай, а что за история с портнихой? — спросил он, едва я села.

— Пропала… вместе с моей тканью. Я выбрала образец, радовалась, представляла платье…

— Погоди. Когда это случилось? — Василий выпрямился и резко обернулся ко мне.

— Да накануне всего… Думаешь, связано?

— А поехали глянем на её дом, — вдруг оживился он. — Заодно посмотрим, что и как.

Дом мадам Жюли находился всего в нескольких кварталах. Откуда Василий знал адрес, уточнять не хотелось. Я неожиданно для себя вымоталась и, только когда машина начала замедляться, обнаружила, что уснула, привалившись к плечу брата. Василий, как ни в чём не бывало, ободряюще улыбнулся и кивнул на ничем не примечательный серый домик. Ставни закрыты, на двери амбарный замок. Зря приехали, — подумала я, но тут из-за соседнего такого же серого дома вынырнула высокая полная женская фигура. В такую жару на ней был длинный плащ, а на голове — широкополая шляпа, которая ей решительно не шла и сидела так, будто её напялили впервые. Женщина спешила: придерживая шляпу, она стремительно пересекла дворик мадам Жюли, обогнула фасад и скрылась за торцом. Мы с братом переглянулись и, не сговариваясь, выскочили из машины.

Неужели это она? Моя бывшая горничная?!

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Дата: После визита к Глаше.

Наблюдение №1: Подозреваемую мы не нашли. Василий бросился искать Волкова, и мне окончательно стало ясно: он не просто старший брат. Его моментальная реакция на необходимость расследования подтвердила — вопросами безопасности семьи он занимается давно и всерьёз. Но где же он был всё это время?

План: — Изучить купленные артефакты. Понимание принципов их работы — ключ к местной магии. — Поговорить с Михаилом. Только он может объяснить, что за отношения связывали его с Катенькой. — Наконец найти маменьку! Пока мы с Василием отсутствовали, она отбыла в госпиталь. Михаила не видно. Беда. — Написать пару строк Алексею. Его молчание тревожит.

P.S. Самый надёжный союзник и самые тёплые носки нашлись в мастерской под раскидистым ясенем. Кто бы мог подумать. Пора пересмотреть свои карты.

Глава 13. Огненный лёд и рунные цепи

«Притирка бальная: смешай розовую воду, каплю лавандового масла и щепотку истертого в пыль жемчуга. Наноси на виски и запястья, повторяя: „Я спокойна, как скала, холодна, как лёд, и прекрасна, как заря“. Не гарантирует отсутствия желания швырнуть туфлями в неприятного кавалера, но помогает сохранить лицо». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Мне снова снилась квартира. Та самая, одинокая клетка с видом на серый пейзаж, где пыль медленно хоронила под собой осколки несбывшихся надежд. Я стояла у окна, вжавшись лбом в холодное стекло, и смотрела на уродливый мир, который сама же и выбрала. Тоска. Такая знакомая, такая пронзительная. Внезапно почувствовала прикосновение. Тёплая, твёрдая рука легла на плечо, и меня медленно, но уверенно развернули.

Рэм.

Я не испытывала ни тени страха, ни малейшего удивления. Лишь странное, щемящее чувство узнавания, словно давно ожидала его появления здесь, в самом эпицентре своего одиночества. Его глаза, голубые и неестественно яркие в полумраке гостиной, внимательно изучали меня и словно видели насквозь — и эту квартиру, и меня, Агату Андреевну, застрявшую в теле юной княжны. Он коротко, одними уголками губ, понимающе улыбнулся, словно бы говоря: «Ну конечно, я здесь. Где же ещё?». Вслух Лазарев не произнес ни единого слова. Только тёплыми пальцами, осторожно и властно, приподнял мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом, и медленно наклонился. Так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на щеке…

— Крекс! Крекс! Крекс! — надрывный, скрежещущий вопль коростеля в клочья порвал тишину.

Я вздрогнула, отскакивая от молодого мужчины, и… тут же проснулась. В своей широкой кровати, в комнате с большим стрельчатым окном, где сквозь щели в шторах уже хозяйничала утреннее солнце.

— Пакость, я тебя умоляю! — прохрипела я, с трудом отлипая от простыни. — Хоть бы мелодию сменила!

На спинке кровати, изящно изогнувшись, сидела виновница моего пробуждения. Сегодня она красовалась в образе роскошной белой ласки размером с крупную кошку. Её шёрстка отливала жемчугом, но глаза… её глаза были двумя живыми углями, в глубине которых плясали самые настоящие, крошечные язычки пламени. Она тихо пощелкивала и урчала, наблюдая за моими утренними муками, и её хвост, теперь уже пушистый и белый, как пастеризованное молоко, медленно покачивался в такт довольному урчанию.

Чёрт бы побрал это многоликое чудище с её неистощимым природным оптимизмом! Я чувствовала себя так, будто меня переехал тот самый стальной олень-мотоцикл.

В голове стояла дымка сна. Рэм… Зачем он мне приснился? И почему это не пугает, а скорее… смущает? Как будто я увидела нечто, что мне видеть не полагалось.

Вспомнила, что так и не ответила Алексею. Сон как рукой сняло. Нужно было написать ему, пока всё не закрутилось. Я откинула одеяло, и тут мой взгляд упал на письменный стол.

Среди привычного хаоса из книг и бумаг, аккурат рядом с хрустальной чернильницей, лежал знакомый листок. Записка. Я тупо уставилась на него, потом перевела взгляд на Пакость. Та самодовольно подёргивала усами.

— Это ты вчера принесла и не разбудила? — спросила я с упрёком.

В ответ Тень лишь громко щёлкнула зубами, явно довольная своей выходкой, и принялась неспешно вылизывать лапу.

Я сорвалась с кровати и схватила послание. Почерк был знакомым, твёрдым и размашистым — Алексей.

«Дружочек, прости меня, если сможешь. Обстоятельства вынудили срочно заняться семейными и не только делами. Все ближайшие дни буду в порту, так что встретимся уже на балу. Третий вальс, второй полонез и вторая кадриль — мои. P. S. Как тебе Глаша? Ты ей понравилась. А. М.»

Танцы… Счастье, что я в свое время увлекалась... и бальными танцами в том числе. Так, значит, здесь расписывают их по названиям. Логично. А главное — предсказуемо. И… три танца. Будет время поговорить! Ни упрёков за молчание, ни лишних вопросов. Просто факты и твёрдая уверенность, что мы встретимся. Уголки губ сами собой поползли вверх. Вот чертяка… Умел же он одним махом развеять мои тревоги. Пусть ненадолго. Но так эффективно.

— Понравилась, — пробормотала я, глядя на записку. — Ещё как понравилась.

Настроение, и правда, само собой улучшилось. Словно кто-то подбросил в потухший камин охапку сухих дров. Есть в этой дружбе что-то волшебное, не поддающееся никакому научному анализу.

Умывание прошло на ура — родничок подчинялся беспрекословно, вода была прохладной и свежей. Быстро заплетая косу, я спустилась к завтраку.

В малой столовой царила непривычная тишина. За столом сидели только близнецы, тихо и сосредоточенно обсуждающие какой-то рисунок на салфетке, и Василий, с мрачным видом изучавший свежий выпуск «Столичного Вестника». Отца видно не было.

— Привет, суровая Ласка, — без обиняков хмыкнул Григорий, заметив меня. И, словно прочтя мой немой вопрос, тут же тихо добавил: — Отец сейчас спустится, проведет benedictio matutina¹ (лат. — утреннее благословение).

Я кивнула и села на своё место. Через несколько минут в столовую действительно вошёл отец. Он выглядел уставшим, но собранным.

— Aurora musis amica² (лат. — Аврора [утренняя заря] друг муз [пародийное переосмысление известного изречения]), — тихо произнёс он, обводя нас взглядом. — Приступим.

Князь поднял руку, и воздух в столовой задрожал. Лёгкая, едва уловимая вибрация пробежала по коже, а затем по телу разлилась волна приятного, золотистого тепла. Вся утренняя усталость, остатки тревожного сна и нервное напряжение словно смыло этой волной. Я почувствовала себя… отдохнувшей. Обновлённой.

И тут же в моей голове возник назойливый вопрос: почему же он не делает этого каждый день? Строго по расписанию? Понедельник–среда-пятница? Надо будет его спросить… Или не надо. Я научилась принимать многие вещи как данность. В конце концов, новорожденный младенец не пытается выяснить у родителей, почему и зачем его заставляют ходить на двух ногах, есть ложкой (а потом даже и вилкой!) и посещать уборную. Он просто воспринимает эти жестокие правила своего нового мира как данность, и всё. Вот так и я. Некоторые вещи бессмысленно обсуждать или анализировать. Их проще принять.

Когда ритуал завершился, я обратила внимание на пустующие места.

— А мама? Михаил?

Князь отпил глоток кофе, его лицо оставалось серьёзным.

— Михаилу… стало хуже. Ночью. Ольга с ним в Главном госпитале.

— Хуже? — я похолодела. — Но… алтарь…

— Дело уже не в магическом воздействии, — тихо сказал Василий, отводя взгляд. — А в его последствиях. Организм ослаблен. Реакция.

Отец молча кивнул, тоже всматриваясь в окно.

— Я сменю маму чуть позже. Надеемся, к субботе он сможет вернуться.

Суббота! Уже через два дня я должна буду выйти из отчего дома и… как-то добраться до Школьного острова. КАК? Я понятия не имела. Оставалось надеяться лишь на то, что раз никто из семьи не волновался, значит, ничего особенно сложного не было. В любом случае, не в моей компетенции было на это влиять. Оставалось лишь расслабиться и положиться на волю случая и заботу родных.

В этот момент в столовую бесшумно вошла горничная матери, Анфиса, и, склонившись, тихо сообщила:

— Княжна, к вам портниха. Для финальной примерки.

Сердце ёкнуло. Я снова забыла о платье. Никудышная из меня княжна Ласкина…

В гостиной застала уже знакомую мастерицу с парой помощниц. И вот настал кульминационный момент. Затая дыхание, я наблюдала, как с манекена сняли защитную ткань.

И обомлела.

Моё платье было настоящим произведением искусства. Сшито из плотного шёлка, оно напоминало морской лёд — зеленовато-холодный, прозрачный и мерцающий тысячами серебристых отблесков. Его цвет был загадочным и многослойным, с глубоким внутренним сиянием. Но главным чудом наряда оказалась вышивка. Тончайшей серебряной нитью по всему лифу и подолу была выведена филигранная вязь, напоминающая то ли морозные узоры, то ли причудливые кораллы. При каждом движении они оживали, переливаясь и искрясь, словно сотканные из живого света.

Платье было скроено по последней моде — с завышенной талией, мягко ниспадающим силуэтом и короткими, почти прозрачными рукавами-фонариками. Оно одновременно подчеркивало мою хрупкость и скрывало её под слоем холодного, неприступного великолепия.

— Ну что, княжна, примерим? — улыбнулась портниха.

Процесс облачения казался мне ритуалом. Шёлк приятно холодил кожу. Платье сидело безупречно, подчёркивая талию и мягко ниспадая с бёдер изящными складками. В зеркале отражалась юная девушка, хрупкое, неземное создание.

А внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. Эта невероятная красота была лишь маскарадом, доспехами для предстоящей битвы на балу. Сражения, где моим оружием должна была стать лживая улыбка, а союзником — самый опасный человек в городе.

В этот момент дверь бесшумно открылась, и на пороге появилась Ольга. Вернулась из госпиталя. Она выглядела уставшей, но её царственная осанка оставалась безупречной. Взгляд княгини скользнул по моему отражению в зеркале, и её лицо озарилось сложной смесью гордости, нежности и грусти.

— Оставьте нас, — тихо сказала она портнихам.

И те тут же вышли.

— Мама…

Она не произнесла ни звука, а лишь приблизилась ко мне. В руках Ольги блестела тёмная шкатулка, которую она осторожно открыла.

Я ахнула.

На чёрном бархате лежал гарнитур: длинное колье, серьги-подвески и широкий, но изящный браслет. Камни были фантастическими. Они горели изнутри, словно в них были заключены крошечные солнца, переливаясь всеми оттенками — от нежно-розового до пламенеющего красно-оранжевого. Алмазная огранка лишь усиливала их внутренний огонь, заставляя искриться каждую грань.

— Огненные сапфиры падпараджа³, — тихо сказала Ольга. — Родовая драгоценность нашего дома. Больше таких нет ни у кого. Теперь это твоё. Давай я тебе помогу.

Волнуясь, я коротко поклонилась, позволив надеть на меня украшения. Ледяная прохлада металла коснулась моей кожи, а затем сапфиры, будто живые, ответили лёгким теплом. Когда Ольга застёгивала колье, её пальцы скользнули по моей шее, и в этот миг в сознании вспыхнула ещё одна сцена из прошлого.

…Кабинет в нашей старой квартире. Я, семнадцатилетняя, стою перед зеркалом, примеряя выпускное платье. Дверь открывается, и входит мама. В её руках — старинная шкатулка. — Агата, я хотела бы, чтобы ты надела это сегодня. Бабушкины украшения… Я оборачиваюсь, и на лице у меня — гримаса раздражения и скуки. — Оставь, мам. Это старьё. Никто такое не носит. Я даже не взглянула на содержимое шкатулки. Просто отвернулась к зеркалу, проверяя макияж…

Воспоминание обрушилось с такой силой, что я пошатнулась. Как глупа, жестока и слепа я была тогда! Больше я той шкатулки не видела…

Ольга, почувствовав мою дрожь, поддержала меня, поняв всё по-своему.

— Ты, может быть, не прекрасна, как античная богиня, — тихо сказала она, поглаживая меня по плечу, — но ты очень яркая, Ася. Помни об этом. И никому не позволь погасить свой огонь.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало. И не узнала себя. Ледяное платье и огненные сапфиры. Холод и пламя. Рассвет, застывший в камне, на фоне замерзающего океана. Это было настолько поразительно, настолько… моё, что слёзы выступили на глазах.

— Я… боюсь, я недостойна такого подарка, — прошептала я, всё ещё находясь во власти болезненного воспоминания.

— Глупости, — отрезала Ольга. — Эти камни имеют свою силу. Никто больше не сможет тебя обмануть. В них ты увидишь любого насквозь. Ты — княжна Ласкина. И это — твоё наследие.

Её слова стали тем толчком, который обрушил плотину.

— Мама, я… я не буду на балу с Дмитрием Мухиным. — Я выпалила это залпом, не глядя на неё. — Я… еду с Рэмом Лазаревым. Он мой кавалер.

Я ждала шока, упрёков, вопросов. Но Ольга лишь медленно выдохнула. Её пальцы слегка сжали мой локоть.

— Я знала, что ты не пойдёшь по пути наименьшего сопротивления, — сказала она с лёгкой, усталой улыбкой. — Лазарев… Иногда самый опасный выбор — единственный, ведущий к спасению. — Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть на себя. — С Рэмом будь настороже. Держись с ним на равных. Смотри всегда прямо в глаза. Не бойся молчать. Не позволяй запугать себя. И помни, что даже у самых тёмных рек есть своё русло. Найди его. А главное, всегда знай, Ася: ты можешь отступить. Твой дом — твоя крепость, и мы все — твой гарнизон.

Она не стала расспрашивать. Не осудила. Её молчаливая поддержка была ценнее любых слов. Ольга ещё раз поправила на мне колье, лёгким движением смахнув несуществующую пылинку с плеча, и вышла из комнаты так же стремительно и бесшумно, как появилась.

Остаток дня прошёл в нервной, лихорадочной суете. Я пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Перебирала новые вещи от Глаши, но ничто не могло отвлечь от нарастающего внутреннего напряжения. Только к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, в мою комнату заглянул Василий.

⤛⥈⤜

— Что-то ты бледная, сестрёнка. Пойдём, пройдёмся, воздухом подышим. Да и новостями с тобой поделюсь.

Я с радостью согласилась. Вышли в сад, и я вдруг с поразительной ясностью осознала: за все шесть с лишним месяцев жизни в этом мире я очень редко выходила за пределы небольшого квадрата — дом, наш сад, расположенная напротив усадьба Елецких и в трёхстах метрах по дороге к порту — дом вдовы Белецкой. И всё. Обучение в гимназии я заканчивала, как это сейчас называется, «на удалёнке», занимаясь с преподавателями дома и выехав лишь на выпускные испытания. Поездка к Глаше была первой большой вылазкой в мир. А мне хотелось ещё!

— Вась, а давай в парк? — предложила я, указывая на зелёный массив, видневшийся выше по улице.

Он кивнул, и мы неспешно направились туда.

Парк оказался старым и тенистым. Дорожки, посыпанные гравием, вились между вековыми дубами и клёнами. Воздух был насыщен ароматом нагретой за день хвои и вечерней прохлады. С самой высокой аллеи открывался вид на порт, где уже зажигались первые огни — не электрические, а магические, мерцающие и разноцветные.

— Волков ничего не нашёл у мадам Жюли, — без предисловия начал Василий. — Та дверь в торце вела в заброшенный чулан. Никаких следов.

Сердце упало в ботинки.

— Но, — брат выдержал паузу для драматизма, — он передал, что взял дело в разработку. Сказал: «In criminibus, voluntas pro facto reputatur». В преступлениях замысел приравнивается к деянию. Они ищут не следы, а замысел.

Мы шли молча, и это известие хоть и не принесло облегчения, но дало странную опору. Значит, Волков нас не оставит.

Василий, изучая моё лицо, внезапно остановился.

— Кстати! Пока я не забыл всё. Держи, — он протянул мне небольшой, изящный нож в кожаных ножнах. Рукоять была из тёмного дерева, с вырезанной на ней руной, которую я не знала. — Магический. На всякий случай.

Я взяла нож. Он был удивительно лёгким и словно сам ложился в руку.

— Спасибо, но я не очень-то умею…

— Не нужно уметь, — перебил брат. — Он и сам всё сделает. Просто позови его, когда понадобится.

Вася взял мою ладонь и нарисовал на ней пальцем быстрый, сложный знак. Кожа на мгновение вспыхнула тёплым золотистым светом.

— Как Тень? — догадалась я.

— Как Тень, — подтвердил Василий.

И тут я задала вопрос, который мучил меня с самого начала.

— Вась, а почему я не вижу ваших Теней? Ни твоей, ни отца, ни… ничьей, кроме своей?

Брат поморщился, словно я спросила о чём-то неприличном.

— Качество женского образования… — проворчал он себе под нос и, тяжело вздохнув, пояснил: — Тень свободна и может появляться только до того момента, пока маг не поставит себе первую руну. С той минуты, как ритуал совершен, Тень оказывается прикована к магу навсегда. Свободно перемещаться она уже не сможет.

— Руна — и есть Тень? — уточнила я.

Он молча, с видом великомученика, закатал рукав своей рубашки. На смуглой коже предплечья, от запястья почти до локтя, были выведены четыре сложные, переплетающиеся татуировки. При ближайшем рассмотрении я увидела, что это не просто абстрактные узоры. В них были вписаны фигуры: извивающаяся змея, птица с распахнутыми крыльями, какой-то зверь, похожий на кошку с острыми ушами, и рыба, выпрыгивающая из волн.

— Выходит… — я смотрела на эти живые, дышащие рисунки, — Васенька… что? У тебя их четыре?

Он терпеливо, как маленькому ребёнку, начал объяснять:

— Тень — не просто суть мага, Агата. Она — концентрация его силы. Растёт его магия — растёт и Тень. И когда маг достигает определённого уровня, он может эту силу… кристаллизовать. Заключить в руну. Если, конечно, у него хватит на это умения.

— А если не хватит? — переспросила я.

— Бывает и так… — согласился брат. — У Михаила не получилось. И близнецы теперь… опасаются этого.

Ничего себе новости. Что ни день, то какие-то новые беды.

— Не волнуйся за них, — Василий невесело усмехнулся и раскатал рукав. — Это обычное, в общем-то, дело. Особенно для огненных. Я сам пару раз упускал свою Тень, прежде чем смог её удержать.

Мне категорически не понравилась даже сама мысль о том, что мою Пакость можно куда-то там «приковать» или «заключить» в какую-то руну. Эта тварь была дикой, своевольной, и мысль о её ограничении вызывала у меня почти физический протест. Хотя… что-то мне смутно подсказывало: таким аберрантам, как она, все эти руны нипочём. С ней можно было только договариваться. Но об этом я Васе говорить не стану. У каждого свои секреты.

Мы вышли на открытую площадку на краю парка. Солнце садилось, окрашивая небо в багрянец и золото. Его лучи пылали на островерхих крышах города, на мачтах кораблей в порту. Я вспомнила о подарке Ольги, о сапфирах-падпараджа, и подумала, что закат сегодня был точь-в-точь в их цвете — розовый, огненный, невозможный.

Позади были руины старой жизни. Впереди — бал, опасная сделка и пугающая неизвестность. Но сейчас, глядя на это небо, с ножом-тенью в кармане и с памятью о материнском напутствии, я чувствовала не только страх. Я ощущала себя Ласкиной. И готова была идти вперёд.

Постскриптум. Из тайного дневника. Дата: вечер того же дня

Наблюдение: Я перестаю быть объектом и начинаю действовать как субъект.

Гипотеза: Ольга видит во мне не ребёнка, а преемницу. Её дар — не обычное дорогое украшение, а инструмент власти и защиты. Рэм — не просто опасный кавалер, а некто, пока ещё не определивший свой статус в моём отношении. Нужен ли мне Рэм — союзник? Выпускной это покажет. Бал — не тусовка, а первое поле моей личной битвы.

Вывод: Страх никуда не делся. Но его вытесняет решимость. Я облачилась не только в платье, но и в доспехи — фамильные камни, братский нож, материнское благословение. Я готова.

P. S. Для Алексея: «Жду наших танцев. Есть что обсудить. И спасибо за Глашу. Она — гений».

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

¹ Benedictio matutina (лат.) — утреннее благословение.

² Aurora musis amica (лат.) — Аврора (утренняя заря) друг муз. Пародийное переосмысление известного изречения.

³Огненный сапфир падпараджа — редчайшая разновидность сапфира, название которого с санскрита переводится как «цветок лотоса» или «восход солнца». Своим цветом — уникальному сочетанию розового, оранжевого и красновато-золотистого оттенков, напоминающее тропический закат или распустившийся бутон лотоса, обязан сложным условиям формирования и примесям хрома и железа. В мире Архипелага падпараджи считаются камнями утренней зари и являются родовой драгоценностью Ласкиных, символизируя их связь со стихией огня, преображённого через призму мудрости и благородства.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 14. Бал теней

«Настойка для бальной ночи: смешай каплю шампанского, щепотку звёздной пыли и аромат ночного жасмина. Выпей одним глотком, загадав желание. Побочный эффект — головокружение от красоты, внезапные признания и поцелуи, в которых тонешь, как в омуте. Утреннее похмелье — осознание, что всё это было наяву». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Два дня, проведённые в мучительном ожидании, истекли. Я стояла перед зеркалом в холле, не в силах оторвать взгляд от собственного отражения. Незнакомка. Хрупкая, невысокая девушка в платье цвета морского льда, с камнями-падпараджами, пылающими на шее словно закат, застывший в сапфирах. Внутренняя Агата Андреевна, учёная сорока пяти лет, с недоверием наблюдала за происходящим, бормоча себе под нос о «мимикрии под социально приемлемый объект» и «избыточных брачных ритуалах». С цинизмом заметила: «Нервничаешь, как первокурсница на первой сессии». Но молодая, наивная часть меня, затаив дыхание, впитывала каждое мерцание серебряной вышивки и переливы сапфиров, возражая: «Но ведь это и правда мой первый бал!»

Ледяное платье и огненные камни. Холод и пламя. Именно так я и чувствовала себя сегодня. Внешне княжна Ласкина казалась неприступной и блистательной, но внутри она была комком нервов, готовым взорваться от страха и смутного беспокойства.

Я мысленно перебирала аргументы, как бусины чёток. Сделка с Рэмом казалась единственным выходом. Появление с Дмитрием означало бы капитуляцию. Поездка на остров представлялась спасением. Но почему сердце колотилось так, как будто стремилось вырваться из этой роскошной клетки, сшитой по моей мерке?

— Княжна, вы словно готовитесь к казни, а не к главному балу сезона, — прозвучал за моей спиной глубокий, бархатистый мужской голос.

Я резко обернулась. Рэм Лазарев стоял в арочном проёме холла, прислонившись к косяку. Его парадный мундир цвета грозовой тучи был расшит серебряными нитями, складывающимися в узоры, которые, казалось, двигались, если смотреть на них под определённым углом. Аксельбанты отливали холодным блеском. Он был опасен, красив и абсолютно уверен в себе. Как хищник, тщательно исследовавший местность перед тем, как сделать решающий бросок. Его взгляд, холодный и насмешливый, скользнул по мне, и на миг показалось, что в его глубине мелькнуло нечто вроде одобрения.

— А вы, Рэм Эрастович, выглядите как палач, — парировала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Надеюсь, инструменты при себе?

Он коротко рассмеялся, и в его голубых глазах вспыхнули искорки настоящего веселья.

— Князь Ремеслав Эрастович Лазарев, к вашим услугам, — поймав мой растерянный взгляд, он полыхнул белозубой улыбкой. — И будьте уверены: вся необходимая оснастка всегда у меня при мне.

Князь?! Ничего себе, как неожиданно. Это звучит очень серьёзно. Пожалуй, Ремеслав — подходящее ему имя.

— Вы готовы? — насладившись моим замешательством, он предложил свою руку. — Наш транспорт уже ждёт.

Молча кивнула, набросив на плечи лёгкую накидку, которую тут же поправила верная Анфиса. Родителей я сегодня не видела. Василий куда-то пропал по своим делам. Близнецы, которые проводили меня восхищёнными взглядами, получили строжайший запрет от отца покидать дом. Так я осталась наедине с Рэмом.

Вместо ожидаемого автомобиля у подъезда стоял невероятный экипаж-фаэтон. Лёгкий, почти невесомый, он был сделан из тёмного полированного дерева и матового металла. Вместо лошадей в оглоблях возвышались две высокие, сумеречные фигуры, от которых веяло холодным величием. Их глаза мерцали тусклым красным светом. Абберанты?!

— Туманные кони, — пояснил Рэм, легко вскакивая на подножку и подавая мне руку.

Я устроилась на кожаном сиденье, чувствуя, как холодок страха смешивается с научным интересом. «Туманные кони… Материализованная субстанция астрального плана?»

— Это строгановские, — точно поняв невысказанный вопрос, усмехнулся мой спутник. — Редкие звери. Граф умудрился прилить к своим лошадям крови выловленных абберантов и получилось вот это… Быстрее и надёжнее любой механической конструкции. Особенно когда нужно добраться до Портового Зеркала.

— Портовое Зеркало? — переспросила я, когда экипаж мягко тронулся, почти не издавая звуков.

— Сеть стационарных порталов, — Рэм управлял тенями одной рукой, а другой опирался на спинку сиденья позади меня. — Она соединяет столицу с ключевыми точками нашей Империи. Путь в семьсот пятьдесят вёрст мы преодолеем за считаные мгновения. Держитесь, княжна.

Выехав за ворота усадьбы, мы помчались по пустынным вечерним улицам к порту. Впереди возвышалась величественная мраморная ротонда с сияющим куполом. Она стояла одна на площади, вымощенной белым камнем. Когда мы приблизились, между колоннами заструился мерцающий туман, который стремительно превратился в гладкую зеркальную поверхность.

Рэм без малейшего замедления направил экипаж в эту сияющую гладь.

Я инстинктивно закрыла глаза и вжалась в кресло. Вместо ожидаемого удара нас окутала полная тишина, и возникло ощущение падения. Мир вокруг превратился в калейдоскоп из стремительно сменяющих друг друга огней, силуэтов и незнакомых пейзажей. Это было похоже на путешествие через гиперпространство из научно-фантастического фильма, но в тысячу раз более достоверно. Моё тело словно на мгновение распалось на мельчайшие частицы, чтобы затем вновь обрести форму. Ум лихорадочно пытался зафиксировать ощущения: «Отсутствие инерции… Искажение восприятия времени… Эффект туннеля…»

Это длилось меньше, чем один удар сердца.

Свет. Звук. Тепло.

Мы плавно выехали из ровно такой же мраморной ротонды, но уже в центре огромной площади, вымощенной белым камнем. Прямо перед нами, затмевая собой звёздное небо, высился исполинский Дворец Наук — сооружение из стекла, камня и света, чьи шпили терялись где-то там… в стратосфере, наверное.

Рэм умело остановил туманных коней, которые замерли неподвижно, как статуи, только их багровые глаза мерцали в полумраке. Легко соскочив на землю, он обошёл экипаж и, открыв дверцу, с безупречной галантностью протянул мне руку.

— Добро пожаловать в сердце Империи, княжна.

Осторожно вложив свои пальцы в его ладонь, я ступила на каменные плиты площади, и мы направились к входу во дворец. На мгновение я обернулась, чтобы бросить взгляд на коней. Они застыли на месте, а затем начали медленно таять, словно их дымчатые силуэты подхватил ночной ветер. Вскоре от них осталось лишь лёгкое марево и четыре угасающих красных огонька.

— Они сами способны заботиться о себе, — усмехнулся Рэм, следуя за моим взглядом. — Граф Строганов считает это главным преимуществом своей породы.

Мы медленно шли по широкой, гладкой мраморной дорожке, ведущей к сияющему фасаду Дворца. Тропинка была обрамлена невысокими серебряными фонарями, в которых мягко светились закреплённые светлячки-артефакты. Воздух наполнялся ароматом ночных цветов, смешанных с запахом моря. По обе стороны от нас другие пары двигались к входу. Шёпот шёлковых платьев, звон шпор и сдержанный смех сливались в единый, волнующий гул предвкушения.

Я шла, пытаясь успокоить дыхание, но сердце билось как сумасшедшее. Величие и богатство этого места подавляли. Мой замысел «держаться наравне» выглядел нелепым и наивным. Я чувствовала себя песчинкой в океане роскоши.

— Эй, Ласкина, — Рэм пальцами мягко прикоснулся к моей руке, цеплявшейся за его локоть, и я крупно вздрогнула. — Вы здесь со мной. Дышите. Кстати, а вот и ваш пропуск на этот безумный карнавал.

Он взял мою руку и надел на запястье изящный серебряный браслет, к которому тонкой цепочкой была прикреплена миниатюрная книжечка в перламутровом переплёте. Страницы светились изнутри.

— Это бальная книжка, — уточнил он. — Артефакт с магическими свойствами. В неё перенесены все приглашения. Как только зазвучит музыка вашего танца, книжка мягко направит вас к вашему партнёру. И не нужно искать его взглядом в толпе. Вас… предупреждали? — он спросил, заметив моё изумление.

— Нет… но это гениально! — вырвалось у меня с искренним, детским восторгом, и я рассмеялась, забыв на миг обо всех тревогах.

Мы поднялись по пологой лестнице, украшенной живыми цветами в хрустальных вазах, и подошли к распахнутым настежь массивным дверям, сверкающим позолотой. С обеих сторон выстроилась почётная стража в белых мундирах, а между ними возвышался церемониймейстер — представительный мужчина с седыми бакенбардами. Его голос был столь хорошо поставлен, что его было прекрасно слышно даже в этом гуле.

Рэм отпустил мою руку, и мы завершали последние шаги по отдельности. Церемониймейстер посмотрел на нас, и его острый взгляд мгновенно оценил и распознал нас.

— Князь Ремеслав Эрастович Лазарев! — прогремел его голос, заставляя замолкнуть ближайшие разговоры. — И его великолепная спутница — княжна Агата Андреевна Ласкина, дебютантка!

Последнее слово было произнесено с особой интонацией, выражающей одобрение. На нас обрушились взгляды — любопытные, оценивающие, восхищённые. Я почувствовала, как щёки заливает румянец, но гордо подняла подбородок, следуя совету матери. Мы переступили порог.

И вот тогда моё дыхание окончательно перехватило.

Центральный зал напоминал величественный собор, сотканный из света и мрамора. Стрельчатые арки устремлялись ввысь, теряясь в бесконечности, а вместо люстр в воздухе висели живые, пульсирующие сферы, источавшие тёплый, золотистый свет. Стены были украшены гирляндами из орхидей и серебряных лент, которые колыхались от невидимого ветерка. Воздух казался насыщен сладким ароматом цветов, духов и магии.

Тысячи людей заполняли зал. Дамы в изысканных нарядах, кавалеры в элегантных мундирах. Сияние драгоценных камней — бриллиантов, сапфиров, изумрудов и золота. Вокруг слышны оживлённые голоса, смех, первые звуки настраивающего инструменты оркестра.

Я всё-таки растерялась. Рэм, словно почувствовав это, осторожно коснулся моего плеча и предложил руку, за которую я с облегчением ухватилась.

И тут я увидела их. Моих.

Отец и мать поднимались по ступеням с невозмутимым, царственным спокойствием. Князь Андрей в мундире цвета спелой вишни, с вышитыми золотом пламенными рунами на плечах. Ольга — в платье из тёмно-бордового бархата, оттеняющего её огненные сапфиры. Они были той осью, вокруг которой вращалось всё. Их присутствие ощущалось в каждом взгляде, в каждом наклоне головы и в каждой улыбке, выражающей почтение. Я осознавала их значимость не только умом, но и всем своим существом. Гордость переполняла меня, словно гелий — воздушный шар. Это был мой дом. Моя крепость…

— Их Императорские Величества, — произнёс Рэм тихо, с непривычной для него серьёзностью, и осторожно кивнул в сторону зала.

Император. Высшая власть этого мира. Шесть месяцев я изучала его политическую систему с тем же рвением, с каким когда-то зубрила геохронологическую таблицу или карту тектонических плит. Разница лишь в том, что плиты не смотрели на тебя с портретов в каждой первой гостиной.

В дальнем конце зала медленно распахнулись позолоченные двери.

И они появились.

«Параграф четырнадцатый, глава третья. Дом Владимировых-Волынских. Младшая ветвь Рюриковичей, обособившаяся в XIV веке. Исторически — князья-маги, правители Волыни. Отличительные черты — появившиеся после Разлома уникальные магические способности, передающиеся по наследству, и политическая гибкость, позволившая им уцелеть в годы Смуты и возглавить сопротивление после Великого Раскола».

Императрица Мария-Анна Игоревна Владимирова-Волынская, словно ожившая иллюстрация к моим конспектам, следовала руку об руку с ним. Её платье из густо-синего бархата казалось сотканным из ночного неба, а на гладко зачёсанных пепельных волосах сидела изящная диадема в виде дубового венка из платины с изумрудами.

«Примечание: диадема — личный знак Императрицы, основательницы магической школы «Дубравы». Не является государственной регалией, но символизирует её личный вклад в сфере целительства и биоэкомантии».

Зубрила, зубрила я эти строчки, а теперь видела, как холодный свет изумрудов отражается в её тёмных, пронзительных глазах, в которых читался всевидящий ум. Её красота была ледяной и неоспоримой, как аксиома.

Рядом с ней, символом несокрушимой опоры, шёл Император Всея Руси и Хранитель Архипелага, Ярослав Всеволодович. Его седые волосы, орлиный профиль, пронзительные глаза — всё это я видела на десятках портретов. Но ни один из них не передавал того ощущения настоящей власти, что исходила от него — спокойной, бездонной и не требующей никаких доказательств.

«Важный аспект: сознательный отказ от классической императорской короны в пользу княжеского венца Рюриковичей. Политический жест, подчёркивающий прямую преемственность от древней, домонгольской Руси и легитимность власти, основанную не на узурпации, а на праве крови и заслуг».

На голове Императора сиял венец из золота, украшенный рубинами, тёмными, как застывшая кровь. Это был не просто предмет роскоши, а важный символ, тяжесть которого я, наконец, начала понимать.

Церемониймейстер объявил их титулы. Зал единодушно склонился в глубоком поклоне. Я сделала то же самое, чувствуя, как сухие строчки из учебника обретают пугающую реальность. Не просто история. Сила, что прочно скрепляла этот хрупкий, восстановленный из руин мир.

Они прошли к своим местам, и лишь тогда зал выпрямился, позволив себе выдохнуть.

Объявили первый, церемониальный вальс.

— Наш выход, княжна, — Рэм предложил мне руку, и в его глазах вновь появился знакомый огонёк. — Теперь все взгляды — на нас. Расслабьтесь и просто доверьтесь мне.

Я коснулась его рукава, и мы закружились в танце под взглядами сотен глаз. Всё это происходило под сенью могущественной династии, история которой теперь была мне известна едва ли не лучше, чем моя собственная жизнь.

Это был полёт. Настоящий, без преувеличений. Рэм вёл меня очень уверенно, сильно, его рука на моей талии была твёрдой опорой. Платье струилось вокруг меня, сапфиры переливались. Я ловила на себе восхищённые, завистливые, оценивающие взгляды. Внутренняя Золушка ликовала. Внутренний учёный фиксировал: «Тактильный контакт — повышенная температура ладони. Дыхание ровное. Взгляд партнёра сканирует окружение. Высокий уровень ситуационной осведомлённости».

— Сегодня вы затмите всех дебютанток, — прошептал Рэм, увлекая меня в очередном вихре танца. — Лёд и пламя — это ваша стихия, княжна Ласкина.

— Вы забыли добавить — «и нервно дрожащие руки», — парировала я, заставляя себя улыбаться.

— Об этой детали здесь знаю лишь я. И никому не скажу, обещаю. Со стороны вы воплощение спокойствия и уверенности. Позвольте выразить вам своё восхищение.

«Если бы ты знал, сколько лет я оттачивала это мастерство», — мысленно усмехнулась я…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 15. Пропасть

Вальс завершился под громкие аплодисменты. Рэм отпустил меня с лёгким, изящным поклоном. В тот же миг я ощутила неумолимое тянущее ощущение в запястье. Бальная книжка вела меня через море лиц, словно волшебная палочка, заставляя толпу расступиться.

Ко мне подошёл Дмитрий Мухин.

Он был безупречен в своём родовом мундире, уже мне знакомом. Холодный, красивый, словно выточенный из мрамора. Его светлые глаза, в которых не было ни капли теплоты, остановились на мне.

— Княжна, — он склонил голову. — Вы позволяете?

Ну а куда мне деваться, скажите? Не убегать же, размахивая руками и раскидывая по императорским лестницам хрустальные башмачки?

Зазвучал полонез — торжественный, строгий танец-шествие, идеально подходящий для беседы.

— Вы, как всегда, умеете удивить общество, — его голос был ровным, но в светлых глазах бушевала буря. Мужская рука касалась моей талии со сдержанной холодностью. — Хотя выбор кавалера… вызывает вопросы.

— Каждый волен выбирать компанию по своему вкусу, Дмитрий Сергеевич, — парировала я, чувствуя, как сапфиры на шее вновь излучают тепло. — Кто-то предпочитает блеск, а кто-то — содержание.

Танец был битвой. Каждое движение, каждый взгляд — фехтовальным уколом. Он пытался унизить, я же — держать оборону. Когда музыка смолкла, Дмитрий отпустил мою руку так, как будто она обожгла ему пальцы.

Следующие несколько танцев слились в калейдоскоп лиц и имён. Молодые графы, князья, сыновья высших сановников. Я легко поддерживала светскую беседу о погоде, последних новостях из Академии Магии, свежих театральных постановках. Внутренний голос едко комментировал: «Нарциссизм, замаскированный под учтивость. Инфантильность, прикрытая блеском мундира. Очередной павлин. Этот просто дурак. Этот скучен».

Кто-то из кавалеров поднёс мне фужер с игристым шампанским. Напиток был лёгким, с ноткой мёда и каких-то незнакомых специй. Магическое игристое. С каждым глотком тревога испарялась, уступая место лёгкому, искристому возбуждению. Бал, музыка, восхищённые взгляды — всё это кружило голову, усыпляя бдительность зрелой женщины и пробуждая восторженную девочку. Я справляюсь. Я держу удар.

И тогда моя Книжка вспыхнула в очередной раз. Я зажмурилась, ожидая нового незнакомца, но, открывая глаза, увидела его.

Алексей.

Он стоял передо мной, и я едва узнавала его. Сосредоточенный, строгий, повзрослевший за эти два дня лет на десять. И… неожиданно красивый. Не той ослепительной, почти вызывающей красотой Рэма или тщательно ухоженной статуарностью Дмитрия. Его привлекательность была иной — суровой, сдержанной, проявляющейся в чётком овале лица, твёрдом взгляде серых глаз и новой, непривычной манере держаться. И он был в другом мундире. Тёмно-зелёном, почти чёрном, с расшитыми золотом петлицами на стойке воротничка и обшлагах рукавов. С золотыми аксельбантами.

Мы сошлись. Его рука обхватила мою талию — жёстко, уверенно, непривычно. Танец был быстрым, энергичным. Он вёл меня твердой рукой, но без намёка на лёгкость или даже улыбку.

— Ты, — начала я, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо. — Этот мундир… Идёт тебе намного больше.

Он фыркнул, коротко и безрадостно.

— Отец лишил меня имени и наследства. Со вчерашнего дня я — Алексей Сапега. Последний в роду.

От его слов у меня перехватило дыхание. «Лишил имени… Сапега…»

— Так ты… кто теперь? — выдавила я.

Он пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень той самой, знакомой мне, совершенно мальчишеской растерянности.

— Понятия не имею. Пока жив дед, я вроде как и княжич. Слушай, давай как-нибудь поговорим об этом потом?

Я молча кивнула нахмурившись. Почему он не писал мне? Отчего не поделился…

— А ты… — наконец Алексей посмотрел на меня, и его взгляд был непривычно серьёзен, — просто звезда этого бала.

В его словах не было восхищения. Была лишь горькая грусть.

— Я не специально, поверь… — усмехнулась, отводя взгляд. — Само как-то так получилось.

— Не передумала ехать на остров? — спросил он, резко меняя тему.

— Нет. Да. До сих пор толком не знаю. Отец до сих пор не ответил мне, — я тщательно подбирала слова, — Кира ведь не согласилась.

— Кстати, вот и она, — Алексей кивнул, разворачивая меня в танце так, что я оказалась лицом к центру зала.

Я последовала за его взглядом. И сердце моё упало. Кира. Она была в уродливом, мешковатом платье грязно-серого цвета, не шедшем ей совершенно. Мертвенно-бледное лицо, заострённые скулы, под глазами лежали тени. Она танцевала с Борисом Борхом. Тот сиял, его дородная фигура была напыщенно гордой, а на лице застыло выражение торжествующего самодовольства. Его рука, лежавшая на её талии, сжимала девушку с таким видом, будто он держал не живого человека, а безделушку, которую только что приобрёл.

— Он… он просто её убивает, — прошептала я, и слова застряли в горле.

Алексей только молча кивнул, задумчиво вглядываясь в их пару. Его поведение было необычным: держался отстранённо и строго, как будто мы не были друзьями, а просто знакомыми. Он был где-то далеко, в своём горе, и подпускать меня ближе к себе не хотел. К собственному стыду, я почувствовала явное облегчение, когда Рэм вмешался и решительно разорвал нашу пару.

— Княжна, надеюсь, вы сберегли для меня хотя бы один танец? — его насмешливый низкий голос прозвучал как бальзам после ледяного молчания друга.

Я кивнула, вкладывая пальцы в его протянутую ладонь. Рука Алексея разжалась, отпуская меня, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — боль или упрёк?

Только этого мне не хватало… Не успела понять, прежде чем он растворился в толпе.

Рэм был другим. Князь сиял, его улыбка казалась невероятно яркой, а глаза искрились смехом. Он делился со мной смешными историями о присутствующих, приправляя их острыми, но добродушными замечаниями.

— Видели царевича? — Рэм указал на высокого молодого человека в белом мундире. — Сегодня он стал кавалером очередной несчастной ростовской сиротки. Старая традиция Рюриковичей — благотворительность высшего света. Теперь её бальная книжка заполнена самыми перспективными предложениями.

— И вы, конечно, тоже отметились в ней? — с невинным видом поинтересовалась я.

— Создатель меня сохрани! — он рассмеялся. — Я ещё не готов к столь скоропостижному браку. Кстати, вот и она.

Взглядом указал на ту самую «сиротку». Это была крупная, полная девушка с невыразительными чертами лица, но в дорогом платье. И в её улыбке, в манере держать голову, было что-то до боли знакомое, смутно напоминающее Катеньку. У меня заныла спина, будто от старой раны.

— Что-то не так? — Рэм чутко уловил моё напряжение.

— Всё так… Душно, — соврала я, чувствуя, как шампанское наконец-то ударило в голову. Зал перед глазами поплыл. — Не могу больше.

— Тогда — глоток свежего воздуха, — князь без лишних слов уверенно повёл меня к одному из балконов.

Ночь встретила нас прохладой и огнями. Балкон был огромным, с мраморной балюстрадой, увитой какими-то светящимися лианами. Отсюда нам открывалась потрясающая панорама Школьного Острова. Внизу, в парке, среди сияющих фонтанов и деревьев, увешанных хрустальными шарами, кружились пары. Оркестр играл оттуда же, и музыка, смешиваясь с шёпотом листьев и дальним шумом моря, создавала неземную симфонию. В небе одно за другим вспыхивали и рассыпались магические фейерверки — не просто цветные огни, а целые сцены: взмывающие ввысь золотые корабли, танцующие духи стихий, сияющие гербы знатных родов.

Мы стояли молча, и это безмолвие было удивительно комфортным.

Наконец, я глубоко вдохнула, опираясь ладонями о холодный камень балюстрады. Голова немного прояснилась.

— Спасибо, — сказала я. — Я, кажется, перебрала с шампанским.

— Пустяки. Сегодня вам всё позволительно, госпожа дебютантка, — он стоял рядом, оперевшись о балюстраду локтем и глядя на меня. — Вы сегодня много танцевали, княжна, — добавил он. — Уверен, скоро за вами начнут охоту самые завидные женихи Империи.

— Пусть их! — легкомысленно ответила я, глядя на огни в парке. — Я вообще не уверена, что готова к чему-то подобному. Браку. Любви. Всё это кажется мне… своего рода зависимостью.

— Зависимостью? — он полностью развернулся ко мне, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Странное слово для юной девушки.

Упс. Проговорилась. Сорокапятилетняя циничка дала о себе знать. Он что, заподозрил? Нет, не может быть.

— Матушка научила, — поспешно соврала я. — Говорит, нужно сохранять голову на плечах.

— И вы так свято верите в чьи-то слова? — он мягко спросил, сделав шаг ко мне.

— А вы? — тихо произнесла я, чувствуя, как учащается пульс.

— Я верю только в то, что вижу. А сейчас я вижу… — он оказался так близко, что я почувствовала тепло его тела и запах — сандала и чего-то острого, мужского. — …совершенно удивительное создание, умное, дерзкое, смелое, тщетно пытающееся спрятаться за маской…

— Я завтра уплываю на Скалистый Лис, — прервала его я. — Учёба, развитие, самопознание… есть чем заняться, кроме любви.

Говорила слишком быстро, слишком горячо, как будто бы тщетно пытаясь убедить его и саму себя в этой возможности.

— Вот как? — Рэм медленно выпрямился, глядя куда-то мне за спину. Его голос стал тише, но приобрёл опасную, вкрадчивую нотку.

«Смотри ему прямо в глаза, не давай себя запугать», — пронеслось в голове материнское напутствие.

Неожиданно его руки мягко легли на мои плечи, а затем одна из них скользнула ниже, ложась на талию и притягивая меня к себе. Я замерла. Его пальцы жгли ткань платья. Голова закружилась уже не от шампанского. И в этот миг камни моего колье вспыхнули, излучая не тепло, а целую волну ощущений. Я вдруг с поразительной ясностью почувствовала его. Мужской интерес, острое, ненасытное любопытство и… нежность. Яркую, почти болезненную нежность, которую Рэм испытывал в этот миг. Это чувство было таким острым, таким настоящим, что перехватило дыхание.

Это интимное знание разом снесло все защиты. Я невольно потянулась к нему навстречу, ресницы дрогнули опускаясь. Его губы коснулись моих. Сначала осторожно, почти вопросительно. А затем — властно, страстно, присваивая себе без остатка.

И мир взорвался.

Это был не просто поцелуй — это было стремительное погружение в бушующее пламя. В нём ощущалась и сладость шампанского, и власть этой ночи, и та самая нежность, которую я ощутила сквозь камни. Я тонула в нём, теряя опору, волю, память. В этих крепких, надёжных руках мне вдруг показалось, что можно провести всю жизнь. Сдать все бразды правления, перестать бороться, просто довериться…

Неожиданно резкая вспышка пронзила виски, словно молния.

…Тёмный школьный двор. Прохладный вечер. Я, семнадцатилетняя Агата, в глупом блестящем платье. И он. Высокий, темноволосый, незнакомый. Подошёл, что-то сказал, я засмеялась… Мы с ним танцевали. Потом вышли на улицу «подышать». И там он целует меня. Мой первый поцелуй. Забытый на двадцать восемь лет. Случайный, сладкий, неловкий. Тот самый вкус. Тот самый запах. Та же самая потеря контроля, то же головокружительное падение.

Это был он. Рэм.

Как? КАК?

Я отстранилась, задыхаясь, глядя на него широко раскрытыми глазами. Мир плыл и кружился. Шампанское, поцелуй, шок от воспоминания — всё это обрушилось на меня разом.

Громкое, нарочитое покашливание заставило нас обоих вздрогнуть.

Судорожно отпрянула, сердце бешено колотилось. Рэм, к его чести, мгновенно пришёл в себя. Он плавным движением заслонил меня собой, давая мне время очнуться. На пороге балкона стоял Алексей. Его лицо было бледным, как полотно, но в глазах бушевала такая бездонная, дикая боль, что у меня едва не подкосились ноги. В его руке был смятый листок.

— Простите за вторжение, — голос, возможно, теперь уже бывшего Мухина был хриплым, он с явным трудом владел собой. — Сонечка плохо себя почувствовала и попросила её проводить. По дороге меня перехватил ваш брат, Агата. Василий Андреевич Ласкин. Он велел передать это.

Алексей протянул Рэму смятый листок бумаги. Лазарев молча взял его, пробежал глазами и помрачнел.

— Что там? — спросила я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Рэм молча передал записку мне. Почерк я узнала сразу — отцовский, острый, с сильным нажимом. Мне памятный по заметкам на полях книг в нашей библиотеке. «Милая, возвращайся домой. У нас случилось несчастье. Отец».

Кровь отхлынула от лица. Руки задрожали.

— Я провожу… — начал Алексей, но Рэм резко перебил его.

— Княжна этим вечером под моей личной ответственностью. Я доставлю её. Агата Андреевна, вы позволите?

Я посмотрела на Рэма — собранного, решительного. Потом на Алексея — в глазах которого все так же читалась такая боль, что мне действительно стало дурно. Он видел наш поцелуй. Он думал… он думал бог знает что.

Но сейчас мне не до объяснений. В записке было слово «несчастье».

Молча, почти машинально, я вложила свою дрожащую руку в протянутую ладонь Рэма.

— Поехали, — прошептала я.

И сделала шаг в неизвестность, оставив за спиной блеск бала, боль в глазах друга и обломки короткого женского счастья...

Постскриптум. Из тайного дневника. Дата: Пара строк утром после… Слава Создателю, все ещё живы. Минувшей ночью я вдруг поняла цену этим словам.

Гипотеза: я полагаю, что катастрофа, постигшая дом, напрямую связана с отсутствием и меня, и родителей, и, как следствие, ослабление защиты рода. Я была поймана в ловушку бала и собственных эмоций, пока враг наносил удар.

Личная нота: Я предала саму себя. Позволила вниманию мужчин затмить здравый смысл. Позволила Рэму подобраться слишком близко. И в самый неподходящий момент. Теперь мне предстоит столкнуться с последствиями, держа на губах вкус его поцелуя, а в сердце — ледяной ужас.

Вопрос: Почему Алексей смотрел на меня с такой болью? Ревность? Но как, ведь мы всего лишь друзья? Или он знает что-то, чего не знаю я? Что-то, что заставляет его видеть в моей мимолётной связи с Рэмом не просто девичье легкомыслие, а опасность?

План: Не сдаваться под натиском обстоятельств.

P.S. Иногда самый страшный враг — не тот, кто угрожает тебе в темноте, а тот, кто заставляет тебя забыть о существовании этой темноты. Сегодня я забыла. И, боюсь, за это придётся заплатить непомерную цену.