Ласка 4. Путь в Лабиринте

Глава 1. Игра втёмную

«Чтобы сварить яйца вкрутую, опустите их в холодную воду, доведите до кипения и варите ровно десять минут. Ни секундой меньше, ни секундой больше — иначе желток либо потечёт, либо станет резиновым. Вынув из кипятка, сразу обдайте ледяной водой — так скорлупа будет легче сниматься, а яйцо сохранит нежность. Главное — не пропустить момент. Всё в этом деле решают секунды». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Том I: Основа основ»

Сознание возвращалось рывками.

Запах крепкого кофе.

Тепло.

Мягкий свет.

Приглушённый звук голосов.

— …ты понимаешь, что мы наделали? — произнёс низкий, гулкий голос, прозвучавший устало. — Церковь рвёт и мечет. Порядок нарушен. Прецедент создан. Игумен Стефан уже прислал мне крайне вежливое, но весьма ядовитое письмо. Они страшно обижены. Ты слышишь меня, Ремеслав?

Ремеслав Лазарев. Имечко у него, мягко говоря, необычное. И кто додумался так назвать бедного мальчика? И что я вообще о нём знаю?

— Пусть обижаются, — отозвались отстранённо и равнодушно. — Их ставка на Сапегу сыграла. Мы все молча её проглотили. Чего ещё они хотят?

— Весь выпуск Скалистого Лиса оказался в Чёрном Корпусе. Ты представляешь, что это значит? Обитель всегда поставляла адептов в Академию. Это было негласное правило, джентльменское соглашение. А теперь…

— А теперь все эти адепты — ловцы, — тихо фыркнул Рем. — И что? Они сами выбрали этот путь. Никто их не заставлял.

В ответ прозвучал нервный смешок.

— Не заставлял? Ремеслав, ты умеешь быть… убедительным, когда захочешь. Особенно когда речь идёт о ней.

Я тихонечко выдохнула, неожиданно обнаружив, что всё это время вообще не дышала.

— Яр… Давай сразу расставим все точки над i, — голос Лазарева вдруг стал жёстче. — Я никого не заставлял. Я только дал им информацию и выбор. Всё остальное — их собственное решение.

Яр… Кто такой Яр? Ярослав… Цесаревич?!

— Их решение, — эхом отозвался таинственный незнакомец. — А кто надоумил Сапегу позвать их на Лис? Только не говори мне, что не ты.

Тишина. Короткая, но многозначительная.

— А кто уговорил князя Ласкина отпустить с ними младшую дочь? Признайся, я ведь всё равно знаю.

— Знал бы — не спрашивал, — огрызнулся Лазарев, но как-то… слишком устало.

— Знаю, но хочу услышать от тебя.

Пауза.

— Да, — наконец выдавил Лазарев. — Я поговорил с князем. Да, я предложил Алексею эту идею. И что? Младшая Ласкина всё равно бы оказалась на Лисе. Её талант… — он запнулся. — То, что она сделала с родовым алтарём, как вытянула проклятие из брата, — это ведь видел не только я. Волков видел и доложил тебе. Рано или поздно её заметили бы и другие. И не факт, что… Сам всё понимаешь.

Рем? Рем предложил Лёшке позвать нас на Лис? Рем говорил с моим отцом? А я-то думала, что Алексей меня вытащил. Что это он уговорил князя Андрея отпустить меня. Впрочем… вмешательство Лазарева этого не исключало.

Выходит… выходит, всё это время за кулисами стоял он?!

Яр молчал.

— Я отправил тебе донесение в тот же вечер, — тихо продолжил Лазарев. — Ты сам сказал: талантливых магов нужно искать по всей стране. Что я и сделал. Или ты передумал?

— Нет, — в голосе его собеседника послышались ироничные нотки. — Не передумал. Но я же тебя предупреждал… ещё когда ты в первый раз мне о ней написал. Помнишь? «Ваше высочество, у нас уникальный случай». Я ещё подумал — уж не влюбился ли наш Ремеслав?

Высочество. Точно ведь, Цесаревич. Моё бедное сердце предательски пропустило удар.

— Я и сейчас готов повторить то же самое, — голос Рема звучал сухо и раздражённо. — Уникальный случай. Дуалист, в одиночку и без подготовки закрывший прорыв. Две сильнейшие тени и руна. Добавь к этому Лабиринт. Сам же видел.

— Видел, — согласился Высочество. — И должен признать, впечатлён. Но всё-таки ты ей увлёкся. А это, дружище, не дело.

Воцарилась весьма выразительная тишина.

— Признаться, до эпизода с присягой я тебя совершенно не понимал, — продолжил неугомонный наследник престола. — Малышка миленькая, конечно. Юные девы бодрят… Но, зная, как за тобой…

— Довольно.

Голос Рема щёлкнул, как хлыст. Резко. Холодно. И абсолютно без должного пиетета.

Но в ответ ему прозвучал тихий смех. Низкий, довольный, без тени обиды.

— Да-да. Понял я, понял. На самом деле понял. Глядя на то, как её благословил Ворон, я тоже… проникся. Кхм.

Снова напряжённая пауза. Я физически ощутила, как двое мужчин мрачно смотрят друг на друга.

— И не смотри на меня так злобно, не претендую, — наконец тихо фыркнул Царевич. — Бедной малютке и без меня претендентов хватает. Тебе можно лишь посочувствовать.

— Обойдусь, — огрызнулся Лазарев.

Я лежала, боясь пошевелиться, и лихорадочно переваривала услышанное.

О чём они говорят? Обо мне? «Когда ты первый раз мне о ней написал» — значит, Рем докладывал Цесаревичу обо мне ещё тогда, на Валдае? После того, как я вытащила клинок из алтаря? После того, как Пакость вытянула проклятие из Михаила?

Мысль кольнула занозой.

Выходит, всё это время… весь мой путь на Скалистый Лис, всё, что случилось потом… это было совсем не случайно?

— Я не мог постоянно быть рядом, — голос Лазарева стал жёстче. — На Лис меня не отпустили. Ты сам, между прочим. И в результате мы чуть не лишились обоих.

— Это да… — легко согласился Цесаревич. — Менталистку мы безобразно прощёлкали. Серьёзный провал. А дальше опять всё пошло не по плану. Валдайская группа себя показала прекрасно. Я так рассчитывал, что они пройдут обучение в Академии, а потом, возможно, заинтересуют нас как ценные кадры… И никак не ожидал, что Стефан вмешается, сделав крупную ставку на твоего протеже.

— Сапега — не мой протеже.

— Ой ли? — Царевич хмыкнул. — Ты с этим мальчишкой нянчишься едва ли не больше, чем с ней. Хотя… — пауза, — тут я как раз всё понимаю.

Я лежала, боясь дышать. Мысли метались, как рыбки в аквариуме.

Помолвка. Наша с Лёшкой помолвка. Выходит, и она — часть игры? Чей-то ход?

— Дальше — больше, — продолжил Царевич. — Ростовский. Ты донёс до него моё распоряжение?

— Сразу же. Чёткое и недвусмысленное: провести настоящее, неформальное испытание выпускникам Лиса. Слишком уж фантастическим выглядел отчёт брата Онуфрия.

— И что сделал Ростовский?

Прозвучал громкий, досадливый вздох.

— То, что умеет лучше всего. Переиграл всех по-своему.

— Именно. — В голосе Царевича зазвучал холод. — Он не просто отправил за дверь Ласкину и Сапегу, он отправил туда весь выпуск Обители! Всю твою драгоценную стаю. И сделал это так, что у церкви не осталось формальных поводов для претензий. Формальных — да. А неформальные остались. И теперь игумен Стефан пишет мне письма с намёками, которые стыдно читать вслух.

— Ты повторяешься… — глухо произнёс Лазарев. — Но в одном я согласен: Ростовский — проблема.

— Ростовский — наш лучший специалист по аномалиям, — раздражённо поправил Царевич. — И он прекрасно знает, что мы не можем от него отказаться. Особенно теперь, когда у нас появилась… кхм… новая аномалия.

Аномалия. Это они про меня?

— Я вот всё думаю… — задумчиво пробормотал Ремеслав. — Почему он не завалил Алексея? Даже более того — предложил ему место на собственном факультете.

— А ему ли одному? — отозвался Царевич. — Ты бы спросил у своей… ученицы. Я более чем уверен — Ростовский ведёт свою игру. Вполне вероятно, что он предлагал покровительство всем валдайцам. Да только они почему-то не согласились и ушли в Чёрный Корпус. Все до одного.

— Хорошая мысль… Только где ты был раньше со всеми своими гениальными выводами?

Низкий смех Царевича прозвучал в ответ.

Я лежала, не в силах пошевелиться.

Всё, что я считала своей жизнью, своими решениями, своей судьбой — всё это было чьей-то игрой. Мой путь на Скалистый Лис. Моя встреча с Алексеем. Наша помолвка. Даже то, что я оказалась в Чёрном Корпусе — всё было просчитано, спланировано, разыграно как партия в шахматы.

Кем? Цесаревичем? Лазаревым? Ростовским? Игуменом Стефаном?

Всеми сразу?

— Ты слишком мрачно на это смотришь, — голос Цесаревича прозвучал неожиданно мягко. — Девочка уникальна. Это факт. И то, что она сейчас здесь, вместе со всеми валдайцами кроме Сапеги — просто подарок судьбы. Ну… если оставить за дверью игумена с его письмами.

— Я знаю, — тихо ответил Лазарев.

— И то, что ты в неё влюблён, — продолжил Цесаревич, — это тоже не так уж и страшно. Это твоя личная проблема. С которой тебе теперь жить.

Что?!

— Я не…

— Рем, — голос Цесаревича стал серьёзным. — Я видел тебя разным. Холодным, расчётливым, безжалостным. Особенно в отношении женщин. Но таким — никогда. Сегодня ты примчался в Лабиринт, рискуя всем, только чтобы увидеть, как она пройдёт присягу. Как будто от этого зависела судьба всей Империи. И сейчас, когда она здесь лежит, ты разговариваешь на два тона тише, только чтобы её не тревожить. Скажи, я неправ?

В ответ — тишина. Кричащая, невыносимая.

— И это пройдёт, — голос Лазарева звучал глухо.

Цесаревич снова рассмеялся, но смех быстро стих. Послышался скрип кресла, шаги.

— Не обманывай себя, — сказал он уже совершенно серьёзно. — Ладно, мне пора. Бал в самом разгаре, а я, между прочим, должен изображать радушного хозяина. Завтра встретимся, обсудим детали. И, Ремеслав…

— Да?

— Береги её. Теперь она не просто твоя протеже. Мне что-то подсказывает, что вовсе не просто так наш драгоценный Ростовский за ней гоняется.

— Я знаю.

Шаги удалились. Щёлкнула дверь. Тишина.

Я продолжала лежать, не в силах пошевелиться.

Смешно. Как же это смешно.

Собралась обижаться, злиться, возмущаться — но вместо этого вдруг поняла, что не могу. Потому что, если подумать… если отбросить эмоции и включить тот самый холодный рассудок, которым я так гордилась в прошлой жизни…

Рем. Лазарев. Он был рядом с самого начала. Он видел меня тогда, в алтарной, когда я вынимала клинок. Он отправил донесение Цесаревичу. Он уговаривал отца отпустить меня на Лис. Он…

Он был влюблён в меня?

Мысль казалась абсурдной и невозможной. Лазарев — циник, манипулятор, принц теней, человек, который никогда не показывает своих истинных чувств. И вдруг такое?

Но без Лазарева я бы никогда не попала на Скалистый Лис. Без их игры я бы уехала на Саркел, вышла бы замуж за какого-нибудь соседского князька, рожала бы детей и… и никогда не узнала бы, что такое настоящая магия, что такое…

Алексей.

Мысль о нём обожгла. Лёшка. Его улыбка. Его руки. Его голос, шепчущий «я люблю тебя» в темноте нашей спальни. Это было ненастоящим? Тоже часть игры?

Нет.

Я отбросила эту мысль сразу, как только она родилась. Алексей не играл. Он не умел. Он пока ещё был слишком честным, слишком открытым, слишком… моим. Наверняка спустя годы он станет сиятельным князем, зрелым мужчиной, остынет, устанет, разочаруется. И научится складно мне врать. Но — не теперь.

Наша помолвка… игумен Стефан… они действительно использовали нас? Или просто благословили то, что уже было?

Да какая мне, в принципе, разница? Давала же слово себе жить здесь и сейчас. Чувства — штука такая… И это пройдёт, как только что очень правильно сказал Рем.

Глубокий вдох. Выдох.

Я почти успокоилась, почти уговорила себя не психовать, почти…

— И давно ты нас слушаешь?

Голос раздался прямо над ухом. Тёплое дыхание обожгло кожу.

Я дёрнулась, распахнула глаза — и замерла.

Лицо Лазарева было в нескольких сантиметрах от моего.

Он сидел на корточках у дивана, опираясь локтем о край, и смотрел на меня в упор. Близко. Слишком близко. Я видела каждую ресницу, тени под глазами, складочку у губ. Видела, как расширены его зрачки, как напряжённо он дышит.

— Я… — голос сорвался. Я сглотнула. — Я не…

— Врёшь, — сказал он тихо. — Ты всегда врала плохо.

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах. Задержался. Внимательно, жадно.

Рем гулко сглотнул — я видела, как дёрнулся кадык.

Голова моя закружилась. Сердце забилось где-то в горле. В висках запульсировала кровь, заглушая мысли, заглушая страх, заглушая всё.

Я чувствовала его запах — острый, терпкий, мужской — отчего внутри всё сжималось в тугой, сладкий узел.

Он медленно, очень медленно наклонился ближе.

Я не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Мир сузился до его глаз.

А ведь мне это было знакомо. Потеря контроля. Боже мой. Как же это знакомо.

Мысль пришла и наотмашь ударила.

Ростовский. Точно так же когда-то… Этот взгляд, эта близость. Учитель и ученица. Одарённый, красивый, взрослый мужчина — и я. Инструмент. Вещь, которую используют, которую… любят? Нет. Ростовский меня никогда не любил. Он потреблял.

А сейчас?

Лазарев. Наставник и ученица. Одарённый, красивый, взрослый мужчина — и я. Инструмент в чужой игре? Фигура на доске? Или…

В его тёмных глазах было что-то, чего я никогда не видела у Ростовского. Боль? Надежда? Тоска?

Но это уже ничего не меняло.

Потому что, глядя на него, я вдруг с ужасающей ясностью поняла: это не то, что я чувствую к Алексею. Рядом с Лешкой я ничего не боялась. Рядом с ним я была собой — слабой, сильной, смешной и серьёзной. Любой. Рядом с ним я не чувствовала этой липкой, сладкой зависимости.

Здесь же было что-то принципиально иное. Опасное, невероятно манящее и совершенно чужое.

Это просто не мой человек.

Я рывком отстранилась.

Села на диване, отодвинулась, вжалась спиной в холодную спинку.

Лазарев замер. На его лице мелькнуло что-то — удивление? Разочарование? А потом он отодвинулся сам, выпрямился, сполз на пол, прислонившись спиной к дивану, и устало провёл рукой по лицу.

— Прости, — произнёс он глухо. — Я… не должен был.

Я молчала, пытаясь отдышаться. Стыдно. Он всё понял. Конечно, понял. Такой мужчина, как Лазарев, знающий толк в женщинах и их слабостях, не мог не понять моего замешательства. А я, взрослая женщина, сорокапятилетняя баба, за плечами которой целая жизнь, повела себя как девчонка.

— Всё в порядке, — выдавила я. Голос звучал сипло.

— Не в порядке, — он усмехнулся, не глядя на меня. — Но это уже совершенно неважно.

Тишина повисла между нами — тяжёлая, неловкая.

— Ты всё слышала, — сказал он наконец. Это был не вопрос.

— Да.

— И что думаешь?

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Думаю, — сказала я медленно, — что благодарна игумену Стефану. Как бы всё ни сложилось. Потому что… — Я запнулась. — Потому что, имея такие таланты, как у меня, глупо надеяться остаться в тени, — закончила я жёстко. — Всё равно кто-то заметит. Всё равно кто-то использует. Лучше уж вы, чем… Ростовский.

Лазарев обернулся.

— Ты невероятная, Агата, — сказал он тихо. — Знаешь это?

— Что теперь будет? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

Лицо его было спокойным, только в глазах ещё плескалась боль, которую он тщетно пытался спрятать.

— Теперь? — он усмехнулся. — Теперь ты Бриз. Полноправный член Ордена Ловцов. Девочка, которую благословил сам алтарь. Теперь, Агата Андреевна, ваша жизнь станет гораздо интереснее. И гораздо опаснее.

Он тяжело встал, подошёл к столу, налил воды в стакан, протянул мне.

— Пейте. Вам нужно восстановить силы.

Я взяла стакан. Руки дрожали.

— Ремеслав… — начала было я.

— Не надо, — перебил он. — Правда, не надо. Я взрослый мальчик. Сам во всём разберусь.

Он снова отвернулся, как будто давая мне время прийти в себя. Или себе?

— Отдыхайте, — голос Лазарева донёсся уже от двери. — Завтра… уже сегодня у вас будет много дел. Я зайду позже.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Стыд, облегчение, страх, любовь — всё смешалось в моей голове в липкий, тягучий ком, который я не могла ни проглотить, ни выплюнуть.

— Чёрт, — прошептала я в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Где-то там, в Академии, гремел бал. А здесь, в кабинете Лазарева, сидела я — княжна, Бриз, невеста и просто женщина, которая совсем запуталась в собственной жизни.

И не знала, что делать дальше. Но хотя бы уже знала, с кем!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

©Нани Кроноцкая 2026 специально для author.today

Глава 2. Яблоки в карамели

«Для приготовления яблок в карамели выбирайте плоды небольшие, плотные. Помойте, обсушите, насадите каждое на деревянную палочку (подойдут и длинные зубочистки). В отдельной миске приготовьте посыпку: сахарную пудру или измельченные орехи. В кастрюле с толстым дном смешайте стакан сахара, треть стакана воды и столовую ложку лимонного сока. Варите на среднем огне, помешивая, пока сахар не растворится, затем огонь убавьте и больше не мешайте. Греть до тех пор, пока карамель не приобретет янтарный цвет. Проверить готовность просто: капните сироп в холодную воду — если застывает хрустящим шариком, значит, пора. Снимите кастрюлю с огня, дайте карамели чуть остыть (минуту-две), чтобы она загустела, но не затвердела. Окунайте яблоки, давая стечь лишнему, и сразу обваливайте в подготовленной посыпке. Выкладывайте на пергамент и дайте застыть». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Том III: Десерты и сладости»

Я сидела на диване в кабинете Лазарева, тупо глядя в стену, и пыталась заставить своё сердце биться ровно. Не получалось. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Слишком близко, слишком… И этот его взгляд, полный такой отчаянной боли, что внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.

«Я взрослый мальчик. Сам во всём разберусь».

Ну да. Конечно, ты разберёшься. А мне что теперь с этим делать?

Мысли путались, натыкались друг на друга, суетились, кололись, как пьяные ежики. Алексей. Лазарев. Ростовский. Цесаревич. Какая-то невообразимая каша из чужих интриг, в которой я тонула с головой.

И главное — я ведь сама выбрала этот путь. Сама.

В коридоре послышались быстрые, лёгкие, явно женские шаги. Я насторожилась, но с места не сдвинулась. Неизвестная замерла прямо напротив двери в кабинет. Повисла тишина, а потом раздалось осторожное, едва слышное:

— Царап-царап.

Я моргнула. Что?

— Царап-царап, — повторилось уже настойчивее. Произнесено это было шепотом, так, как будто кто-то усиленно старался не шуметь, но при этом отчаянно желал быть услышанным.

Сонечка. Только она могла придумать такой идиотский способ привлечь внимание.

Я вскочила, распахнула дверь — и едва не сбила с ног подругу, которая сидела на корточках перед порогом, прижавшись губами к дверной щели, и явно собиралась продолжить своё «царапанье».

— Ласка! — взвизгнула Сонечка, подпрыгивая на ноги и крепко обхватывая меня сразу обеими руками. — Живая! Создатель, ты живая! А он мне сказал, что тебя с присяги унёс сам Цесаревич, и я чуть с ума не сошла!

— Тише-тише, — я похлопала её по спине, чувствуя, как колотится её сердце. — Всё в порядке. Я в порядке. А ты как здесь оказалась?

Сонечка отстранилась, окинула меня быстрым взглядом (цела, не ранена, форма Бриза на месте), шмыгнула носом и выпалила:

— Лазарева подкараулила в коридоре. Он тут мимо проходил, я его и прижала.

— Прижала?

— Ну да! — Сонечка вздёрнула подбородок, и в её глазах мелькнуло знакомое, отчаянно-храброе выражение. — Я ему говорю: «Князь, вы как наставник обязаны знать, где Агата. И если вы мне это сейчас не расскажете, я… я не знаю, что сделаю!» А он посмотрел на меня… и сдался. Представляешь? Сдался! Руки даже поднял, усмехнулся и рассказал, где ты, и даже не пытался спорить. Вот что ты с ним сделала, Лась? Он же железный вообще!

Я представила эту картину и невольно фыркнула. Лазарев и Сонечка, готовая ради подруги на всё. Принц теней, повелитель загадок и разъярённый хомячок. Улыбнулась.

— Идём, — Сонечка схватила меня за руку и потащила в коридор. — У нас там такое! Ты даже не представляешь!

— Куда? — я едва поспевала за ней.

— На бал! Ах да! Ты же не знаешь. Нас когда приняли, оно вспыхнуло, и мы все оказались в актовом зале главного корпуса! И Рязанов нас поздравлял — сдержанно так, как всегда, по-рязановски, но я всё равно ничего не слышала, потому что думала только о тебе! Все уже были, а тебя не было! — Сонечка резко затормозила, развернулась ко мне, и я едва не врезалась в неё. — А потом он открыл портал! Прямо в зале! Сказал, что портал будет открыт всю ночь для тех, кто захочет участвовать в этом значимом событии! Представляешь? Осенний бал Ветров! В Академии! И нас пригласили! Всех Бризов!

Она тараторила без остановки, и я только молча гладила её по плечу, чувствуя, как от этого прикосновения почему-то становится легче мне.

— Сонь, Сонь, — остановила я её наконец. — Остановись, я вообще уже ничего не понимаю. Расскажи толком: что за бал? Куда портал? Где наши?

Сонечка громко выдохнула, перешагнула с ноги на ногу, шмыгнула носом и затараторила снова, но уже чуть медленнее:

— Бал в Академии! Осенний бал Ветров! Рязанов сказал, что Чёрный Корпус — неотъемлемая часть Академии, и все Бризы имеют право присутствовать. Портал открыт прямо в актовом зале и будет работать всю ночь. Все, пойдем!

И пока мы неслись по пустым коридорам Чёрного Корпуса, она тараторила без остановки. Оказывается, пока я валялась в отключке у Лазарева, в Академии вовсю гремел бал. Приглашены были все — и студенты, и ловцы, и даже Бризы, только что прошедшие присягу. Наши мальчишки — Мухин, Юсупов — уже ушли.

— Волынский остался, — выпалила Сонечка, и щёки её тут же предательски вспыхнули. — Он… ну, он не пошёл. Сказал, что у него дела. Но я-то знаю, какие у него дела! Стоит в коридоре, смотрит на меня и молчит. Как истукан. Демидов остался с ним за компанию. Добрый он парень. Несуразный немного, но добрый.

Я хмыкнула. Гавриил Волынский, гордый и нищий князь, который не знает, что делать со своими чувствами к Сонечке, — это было и трогательно, и немного смешно.

— А девчонки? — спросила я, когда мы влетели в женское крыло.

— А девчонки… — Сонечка резко затормозила и развернулась ко мне. — Лась, там такое дело. Нас пригласили, да. Но мы же все в форме Бризов! В парадной, конечно, красиво, — она с гордостью одёрнула чёрный бархатный китель, расшитый серебряными звёздами, — но это форма! А на балу все студентки в бальных платьях! Мы будем выглядеть как… как солдаты в увольнении!

Я представила эту картину. Чёрный бархат, высокие шнурованные ботинки, строгие кителя с двумя звёздами на стойке и летящим вороном на рукавах — да, это эффектно. Но на фоне воздушных, сверкающих платьев студенток Академии… Сонечка права. Мы будем смотреться там… мягко говоря, нелепо.

— И Кира рыдает, — продолжала подруга, вталкивая меня в наш кубрик. — Она, конечно, не рыдает, у неё лицо каменное, но я же вижу! И Ядвига… О! Ядвига вообще заявила, что не пойдёт, потому что «не намерена позориться перед этими расфуфыренными курицами». А сама ходит туда-сюда и кусает губы. Ей же ужасно хочется!

…Сонечка если и преувеличивала, то совсем немного.

Кира сидела на своей койке, выпрямившись, как фарфоровая статуэтка китайского болванчика, и смотрела в одну точку. Ядвига мерила шагами узкое пространство между кроватями так нервно, что мне стало её почти жаль.

— Ласка! — Кира ожила, увидев меня. — Ты как? Нам сказали, тебя Цесаревич… — Она осеклась, заметив моё лицо. — Потом расскажешь. Если захочешь.

— Девочки, — я шагнула к своей кровати, под которой лежал мой зачарованный чемодан. — Сонечка уже в двух словах обрисовала мне всё. И у меня есть план.

Ядвига фыркнула.

— Обрисовала она. Ты хоть понимаешь, Ласкина, студентки Академии — они же нас живьём съедят! У них там платья от лучших портных, бриллианты фамильные, а у нас? Нет, у меня есть даже платье. Но одна я туда не пойду, а у вас… только гордость и ворон на рукаве.

— А у нас есть кое-что получше, — я щёлкнула замками чемодана и откинула крышку.

Увидев его содержимое, Сонечка ахнула. Ядвига замерла на полпути. Кира медленно поднялась с койки.

— Это… — выдохнула Сонечка.

— Они самые, — я вытащила тёмно-красный свёрток. — Это для тебя, Кир. — Потом фисташковый. — А это Сонечке, я старалась брать ваши любимые. — И два последних, бордовый и серебристый, оставила себе.

— Нужно повернуть пуговицу, — скомандовала я.

Сонечка дрожащими пальцами повернула пуговицу на своём свёртке против часовой стрелки. Ткань дрогнула, затрепетала и на глазах начала разворачиваться, расти, обретать форму. Через несколько секунд Сонечка держала в руках платье — светло-фисташковое, струящееся, с мягкими складками и изящным кружевным воротником-стойкой. Оно переливалось в тусклом свете кубрика, как живое.

— Создатель… — выдохнула Сонечка. — Это… это мне?

Я кивнула, довольно улыбаясь. Кира, не дожидаясь приглашения, сама взяла в руки свой свёрток. Пуговица повернулась, и в руках у неё оказалось платье — строгое, элегантное, с идеально сидящим лифом и узкой юбкой. Идеальное для Киры. Подчёркивающее её стать, её гордую спокойную уверенность.

Ядвига смотрела на всё это с таким выражением, будто я только что достала луну с неба. Я протянула ей бордовый свёрток.

— Это тебе, Яда. За платье и за урок.

Она моргнула. Потом взяла зачарованную вещицу так бережно, словно та была хрустальной. Повернула пуговицу. Бордовый шёлк выплеснулся в её руки — глубокий, насыщенный цвет, который делал её и без того яркую внешность просто ослепительной. Платье, взятое мной в самый последний момент, уже готовым, было… дерзким, вызывающим. Глубокое декольте, обнажённая спина — именно то, что идеально подошло бы Ядвиге.

— Ласкина… — голос Ядвиги сел. — Ты… это же целое состояние!

— Наука вообще дорого стоит, — отмахнулась я. — Считайте это моим вкладом в общее дело.

И, повернув пуговицу на оставшемся свёртке, через мгновение я держала в руках своё платье. Оно было именно таким, как я и хотела: сложный, переливчатый цвет, который менялся в зависимости от освещения, от пепельно-серого с сизым отливом до переливчато-белого. Простой, но выгодно подчеркивающий все женственные изгибы фигуры крой, длинные рукава, довольно скромный вырез, лиф, расшитый магическим серебром. И больше совсем никаких украшений. Только ткань, похожая на застывший осенний туман.

— Красиво, — коротко сказала Кира.

— Но без камней это просто дорогие тряпки, — добавила она, и я узнала в ней прежнюю Киру.

Мы переглянулись. Ядвига развела руками. У меня не было ничего, кроме янтарной ласки отца, агата Обители и обручального кольца.

— Знаю, — вздохнула я. — Но что поделать? Камней у нас нет.

Кира вдруг решительно поднялась, одёрнула форму и направилась к двери.

— Ждите здесь, — бросила она через плечо и выскользнула в коридор.

— Обувь, — вдруг сказала Ядвига деловито. — У меня есть туфли. Несколько зачарованных новых пар. Подберём.

Она тут же метнулась к своему чемодану, и через минуту из него на пол вывалилась целая гора изящной обуви.

Я глазам своим не поверила. Ядвига и с кем-то вдруг поделилась бесплатно? Наука действительно ей очень дорого стоила...

Минут через пять дверь распахнулась. Вернулась Кира, а за ней, смущённо переминаясь с ноги на ногу, явился Александр Демидов. В парадной форме Бриза он выглядел внушительно — широкие плечи, узкая талия, серебряные звёзды на кителе. В руках Саня держал небольшой клубочек ниток, который переливался и искрился так ярко, будто был соткан из звёздной пыли или лунного света.

— Это что? — выдохнула Сонечка.

— Магическая нить, — Кира взяла клубок из рук Демидова. — Драгоценная. Из самоцветной пыли и чистой магии. Спасибо, Саша.

Демидов кашлянул в кулак, пряча смущённую улыбку.

— Да не за что. Ты главное скажи, если ещё что надо будет. Я эти камни как свои пять пальцев знаю. Мне главное — правильно объяснить, чего хочешь.

Он перевёл взгляд на нас, окинул взглядом разложенные платья, и в его глазах мелькнуло искреннее восхищение.

— Ничего себе вы тут устроили.

— А теперь, Александр, выйди, пожалуйста, — тоном, не терпящим возражений, велела Кира. — Мы тут немного… поколдуем.

Демидов послушно кивнул и исчез за дверью, а Кира торжественно водрузила клубок на тумбочку.

— Демидов добыл её из камней прямо на плацу. Он у нас уникум, между прочим. Один из сильнейших магов земли. Может с любым минералом договориться. Я попросила — он и сделал.

— Кира, — Ядвига подошла ближе, разглядывая нить. — Это же… чудо какое! Такую нить даже не купить нигде, её только магией можно… Ничего себе у нас Сашка. Вот тебе и Демидов.

— Ага, — Кира весело усмехнулась. — Потому я и попросила того, кто умеет.

Она отмотала небольшой кусочек нити, и клубочек засветился ярче, переливаясь всеми цветами радуги.

— Теперь дело за малым. Осталось сделать из этого украшения.

— Как? — Сонечка с сомнением рассматривала клубок.

— Магией, — ответила Кира и, к нашему общему изумлению, широко улыбнулась. — Вспомним уроки сестры Синклитикии. Демидов вон помнит.

Я смотрела на неё и вдруг поняла, что вижу такую улыбку у Киры впервые. Не вежливую, не дежурную, а настоящую, с лёгким прищуром, немного лукавую. И ей она шла. Да что там, секунду спустя наша Кира смеялась!

— Я разрешила ему сопровождать нас на бал, — сказала она, перехватив мой взгляд. — В качестве благодарности за нить. Сашка так обрадовался, словно я ему полцарства пообещала.

— Кира… — начала я, но она только отмахнулась.

— Потом, Лась. Всё потом. Сейчас будем творить красоту.

И мы принялись творить.

Кира работала с нитью так ловко, как будто делала это всю жизнь. Её магия воздуха была идеальна для этого волшебства. Она сплетала тончайшие кружева, которые тут же застывали, превращаясь в изящные узоры. Буквально играючи, она создала для себя изумительный гарнитур — ожерелье, серьги и браслет, украшенные густо-бордовыми кристаллами граната-альмандина. Камень мести и камень любви. Ничего себе, Кира…

Сонечка полагалась на чувства. Её магия жизни откликалась на нить по-своему. Она не плела, а как будто выращивала украшения — цветочные мотивы, нежные завитки, тонкие стебельки. В её руках нить превращалась в тонкое серебристое кружево. И ярко блестящие капли камней, россыпью выступившие на нём, я тоже сразу узнала. Празиолит или вермарин. Камень юности, чистоты и гармонии… Очень Сонечкин, очень.

Ядвига, маг огня, как и я, действовала иначе. Она всё делала с вызовом, дерзко и смело. Она плавила нить, и её украшения получились асимметричными, с острыми углами, с целым шлейфом огненных сердоликов. Вызывающе, да. Но мой подарок — бордовое платье — требовал именно такого обрамления.

Я протянула руку к нити, и та послушно скользнула в ладонь. Чистая магия.

Закрыв глаза, я позволила себе почувствовать. Именно так, как учила сестра Синклитикия. Слушать и слышать природу материи, чувствовать магию… Огонь. Свет. Перед глазами вдруг встала наша с Лешкой янтарная ночь. И нить отозвалась: вспыхнула серебром, закружилась в бешеном танце, выплетая сложный, филигранный узор. Длинные, узкие листья, похожие на языки пламени. Гроздья ягод из светлого янтаря в обрамлении серебра. Удивительная, просто сказочная красота. Ай да мы… Ай да Саня Демидов…

Уже четверть часа спустя мы стояли перед маленьким зеркалом в кубрике и не узнавали себя.

Четыре блистательные красавицы смотрели на нас из мутного стекла. Сонечка — светло-зелёная, нежная, с россыпью зеленоватых росинок в волосах и на шее. Кира — строгая, холодная, в тёмно-красном шёлке и вызывающе крупных гранатах. Ядвига — дерзкая, яркая, в бордовом платье и сердоликах. И я — загадочная, как осенний туман, с гроздьями янтарных ягод в ушах, на запястьях и шее.

Дочери древних родов и ловцы.

— Кажется, — задумчиво произнесла Ядвига, разглядывая себя в зеркале, — я теперь знаю, что будет носить столица весь зимний сезон.

Мы дружно рассмеялись.

В нашу дверь постучали. Оказалось, что слух о наших приготовлениях разнёсся по женскому крылу со скоростью лесного пожара. Саня не смог устоять перед женским напором и всё рассказал. В коридоре толпились ещё несколько девушек-Бризов из нашего потока. Тех, кто, как и Ядвига, не решались идти на бал в одиночку, опасаясь насмешек и помня истории о том, как девушек-ловцов травили на подобных мероприятиях.

— Княжна Ласкина, — одна из них, высокая брюнетка с гордой осанкой, шагнула вперёд. — Мы слышали, вы идёте на бал. Возьмите нас с собой? Мы не будем обузой, просто… нам очень страшно идти одним.

Страшно. Какое ужасное слово. Все эти девушки были сильными магами, они приняли сегодня присягу! Но перед лицом светского общества они чувствовали себя беспомощными котятами. Репутация девушек Корпуса… То, с чем я уже как-то имела неудовольствие столкнуться. Словно в ответ моим мыслям, где-то в душе заворочалась Пакость. Да, да, дорогая, ты тоже всё помнишь. И Прелесть их не забыл.

— Мы идём туда все, — сказала вдруг я, внезапно для самой себя, и мой голос звучал неожиданно твёрдо. — И мы идём красиво. Демидов! — крикнула я в коридор.

Из-за угла выглянула виноватая физиономия Александра.

— Слушаю, Лась!

— У тебя ещё есть нить?

Он почесал затылок.

— Ну… немного осталось. А что?

— Тащи сюда. У нас пополнение.

Через двадцать минут наша «армия» была готовa. Чёртова дюжина девушек, включая нас четверых, в великолепных платьях и украшениях из магической нити, в боевом порядке выстроились в коридоре. Позади нас возвышались наши верные провожатые: Волынский и Демидов. Строгие лица и возбуждённо блестящие глаза. Мальчики были в парадной форме Бризов: чёрный бархат, серебряные звёзды.

Мы вышли из ворот Чёрного Корпуса, как войско на парад. Плавный шаг, гордо поднятые головы, и за каждым плечом — своя магия, своя сила, своя красота.

Вход в Академию Семи Ветров сиял огнями. Тысячи магических светильников отражались в хрустале огромных люстр, в начищенном паркете, в бесчисленных зеркалах. Музыка лилась из распахнутых дверей бального зала.

Наш выход на бал Ветров был… феерическим.

Тринадцать красавиц в роскошных платьях, сияющие драгоценными украшениями, в сопровождении двух статных мужчин в парадной форме ловцов острым клином вошли в толпу веселившихся академистов. Оглушительная тишина, воцарившаяся в главном бальном зале, стала для нас лучшей наградой.

Все те ловцы, что уже были в зале, тут же оставили своих партнёрш и устремились к нам. Высокие, статные, в той же парадной форме, что и Демидов с Волынским, — мечта каждой женщины. И жест этот значил не просто приглашение на танец, нет. Это было признание равных. Своих.

Мы все были ловцами.

Демидов, не теряя времени, галантно предложил руку Кире. Та, с лёгкой улыбкой, приняла приглашение. Волынский, чуть помедлив, шагнул к Сонечке. Она вспыхнула, но руку подала.

Грянул звук студенческого вальса. Я же отступила назад, оглядываясь в поисках Алексея.

Я всегда остро чувствовала его присутствие, но здесь его не было.

Сердце кольнуло. Я обшарила взглядом весь зал — высокие колонны, кружащиеся пары, группы студентов у столиков с шампанским, даже балкон, украшенный живыми цветами. Пусто. Лёшки нет.

— Ищете кого-то, княжна Ласкина?

Голос прозвучал за спиной — тихий, вкрадчивый и до боли знакомый.

Я медленно обернулась.

Он стоял в двух шагах от меня. В маске, как и многие на этом балу, но я узнала бы его из тысячи.

Игорь Валерьевич Ростовский.

— Профессор, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Какая неожиданная и приятная встреча, — он слегка наклонил голову, и этот жест я тоже отлично знала. — Вы сегодня просто ослепительны. Серый цвет вам удивительно идёт.

Он шагнул ближе. Я отступила — и упёрлась спиной в колонну.

— Позволите пригласить вас на танец?

Его рука протянулась ко мне. Я смотрела на эти длинные, бледные пальцы, и меня накрывала волна липкого ужаса.

Отказать нельзя. Это будет публичным оскорблением, поводом для скандала. Ростовский — профессор Академии. Как там Цесаревич сказал? Специалист по аномалиям, от которого они не могут отказаться… Если я сейчас ему откажу, он сделает всё, чтобы превратить мою жизнь в ад. Он сумеет, я знаю, не раз наблюдала… И не только мою.

Его пальцы коснулись моих… Холодные, как обычно.

— Профессор, — раздался вдруг насмешливый голос откуда-то сбоку. — Боюсь вас огорчать, но мне этот танец уже сегодня обещан!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 3. Магия жизни

«Для приготовления карамели от кашля возьмите половину стакана старого засахаренного мёда, две столовые ложки сливочного масла и чайную ложку (без горки) соды. Мёд с маслом нагревайте на самом тихом огне, помешивая неспешно, по часовой стрелке. Когда смесь закипит и поднимется пенной шапкой, добавьте соду и снимайте с огня. Будьте с ней осторожны: шипеть и пузыриться смесь будет знатно. Разлейте по формочкам и дайте застыть. Хранить такую карамель нужно в прохладе, а принимать — понемногу, когда горло дерёт и дышать тяжело». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Том IV: Целебные снадобья».

Я развернулась на голос и почему-то ни капли не удивилась, увидев Ремеслава Лазарева.

Он стоял в двух шагах, в парадном мундире, при всех регалиях, с маской, сдвинутой на лоб, и с весьма решительным выражением на лице.

Ростовский дёрнулся, как от пощёчины. На его бледных скулах проступили те самые некрасивые багровые пятна, которые я помнила ещё из прошлой жизни. Он всегда так краснел, когда злился, но старался сдерживаться. Сейчас, кажется, это было уже выше его сил.

— Князь Лазарев, — голос профессора сочился ядом. — Я, признаться, не ожидал…

— По личному приказу Его Высочества, — перебил его Ремеслав, и голос его прозвучал очень холодно и невероятно весомо, — княжна находится под моей личной опекой.

Пауза. Искусно выдержанная, театральная. Зрители аплодируют.— Как ученица, оберегаемая наставником.

Ростовский открыл рот, чтобы возразить, но Лазарев смотрел на него с таким превосходством, что слова застряли у профессора в горле. Право наставника свято и нерушимо. Даже для такого, как он.

Игорь Валерьевич сквозь зубы что-то неразборчивое прошипел, коротко поклонился, резко развернулся и исчез в толпе, как будто его здесь и не было.

Я едва не упала от облегчения, а Ремеслав протянул мне руку. Опершись на неё, только сейчас поняла, насколько устала.

В бальный зал меня привели праведный гнев, азарт и злость. Я вела за собой своё «войско», я чувствовала себя генералом, полководцем и победительницей. Но теперь, когда всё случилось, когда мои подруги сияли в обрамлении чёрных фигур ловцов, усталость навалилась бетонной плитой.

Лазарев заметил это мгновенно. Конечно, заметил. Он вообще замечал всё, что касалось меня.

— Что вы творите, княжна? — бросив на меня быстрый взгляд, громко выдохнул он. Голос его звучал нервно. — Этот танец нам всё-таки придётся пройти. В обморок снова не упадёте?

— Так вы не алтарь, — попыталась съязвить я, но сил на нормальную колкость уже не осталось. — Ведите.

И с облегчением вложила пальцы в его ладонь.

Дежавю.

Снова бал, снова Лазарев, и снова он меня спасает. Что это — знак судьбы или очередная временная петля? Я не понимала, да и сил не было об этом сейчас размышлять.

— Вы не перестаёте меня удивлять, княжна, — тихо произнёс Рем, ведя меня в танце. Он поддерживал меня подчёркнуто отстранённо, почти не касаясь, и вообще дистанцировался так явно, что я мысленно удивилась его поведению. — Бал был последним местом, где я ожидал вас увидеть.

— Сама в шоке, — пробормотала я и поймала на себе его пристальный взгляд. — Вас, признаться, я тоже не ожидала здесь встретить. На балу и в окружении прелестных студенток. Но, кажется, вы меня в очередной раз спасли. И снова я ваша должница?

— Моя служба такая, — он легко пожал плечами, но в глазах снова мелькнула насмешка. — Но, кажется, вы сегодня второй раз войдёте в историю как первая девушка-бриз, блиставшая на осеннем балу Ветров.

— Что, даже Евдокия не рискнула на подобное? — лукаво улыбнулась я, чувствуя, как от его лёгкой иронии отпускает напряжение.

Рем невесело усмехнулся:

— Бросьте. Она только сейчас стала такая… смелая. После того как скончался барон и их сыновья закончили Академию.

У баронессы есть взрослые сыновья?!

От этой ошеломительной новости я едва не споткнулась. Сильные руки опытного и чуткого партнёра тут же подхватили меня, и в этот момент я вдруг отчётливо поняла, что было общего у Рема и Алексея. То, что я не могла сформулировать словами, но теперь ощутила: они оба видели и чувствовали меня. Настоящую. Не придуманную, как это часто бывает с мужчинами, не ту, что хотели бы видеть на моём месте, как это делал Ростовский. А меня.

Мы танцевали. Не в центре зала, а двигаясь всё ближе к краю, и я видела, что Рем намеренно уводит меня от толпы, давая возможность перевести дух.

— Кажется, ваша подруга сегодня берёт реванш, — бросив внимательный взгляд поверх моей головы, кивнул он куда-то в сторону.

Я проследила за его взглядом и ахнула. Ядвига танцевала с самим цесаревичем. Кружилась в вальсе, сияя улыбкой, и выглядела так, будто всю жизнь блистала при дворе.

— Не понимаю… — растерянно пробормотала я. — Она же под следствием о покушении на нас с князем Сапегой.

— Нет. — Рем вдруг широко улыбнулся кому-то за моей спиной и решительно развернул меня в сторону. — Княжну Огинскую отправили на Скалистый Лис вовсе не в качестве наказания. — Он пояснял так охотно, что я вдруг поняла: болтовнёй о Ядвиге Рем отвлекает меня от усталости. И это действительно помогало. — Хотя её мать и пыталась убрать её с глаз подальше, воспользовавшись своим… назовём это влиянием на наследника. Стареющие красавицы не любят своих расцветающих дочерей…

Вот уж я бы не сказала. Княгиня Ласкина была удивительно хороша… Впрочем, я толком и не расцветала. К тому же рядом с ней был мой отец, а не какой-то там молодой цесаревич.

— Влияния на Ярослава? — переспросила я, стараясь не сбиться с танцевального шага. — Наследник не показался мне человеком, на которого можно влиять. — Тут Рем выразительно усмехнулся, явно дав мне понять, что он думает о моей якобы осведомлённости. Что ж… вполне справедливо. — А что касается остального… — мстительно наступив ему на ногу, я всё же продолжила: — Я думала, это обычные сплетни.

— Женщины часто переоценивают себя. Особенно зрелые женщины. — Рем сделал явное ударение на последнем определении, и я снова поймала его взгляд — цепкий, внимательный и пронзительный. — Но всё совершенно не так. Наследник решил оградить Ядвигу от неприятностей. Елену Огинскую вскоре арестовали по обвинению в шпионаже. Всё, впоследствии произошедшее с вами… — Он покачал головой. — К величайшему сожалению, это было для всех неприятным сюрпризом.

У меня душа ушла в пятки.

Зрелые женщины… Он догадывается? Да быть такого не может. Глупость какая. Нет, не может.

Нервно закусила губу и принялась считать звёзды на рукаве его кителя, только бы не встречаться с ним взглядом.

Раз, два, три… пять… снова сбилась. Шторм или Буря?

Пока мы молчали, Рем аккуратно увёл меня из главного танцевального зала. Музыка осталась за спиной, я наконец-то смогла с облегчением выдохнуть и в очередной раз поразилась тому, как он великолепно танцует.

Мой выпускной… Рядом с нами заманчиво приоткрытые двери на тёмный балкон. Рядом со мной был всё тот же мужчина. Опять дежавю.

Первый мой поцелуй в обоих мирах был отдан ему. Почему?

Оглянувшись на Рема, хотела было пошутить на счёт своего выпускного, но увидела его стремительно потемневшие глаза и то, как он поспешно от меня отвернулся, и понятливо прикусила язык. Он тоже отлично всё помнил. И это воспоминание давалось ему нелегко.

— Потерпите немного, княжна, — сказал он, стоически выдержав целый шлейф любопытных взглядов, и, не отпуская мою руку, повёл меня к столику с шампанским. — Сожалею, но ваше поспешное исчезновение обязательно будет истолковано превратно.

— А ваше присутствие рядом? — запоздало сообразила я.

— По-вашему, я выгляжу недостаточно страдающим? — Он поднял тёмную бровь и коротко улыбнулся. — Я же вас сопровождаю. Наставник, приставленный к бризу, которого благословил алтарь Чёрного Корпуса. Уверяю вас, у девиц очень богатое воображение. Достаточно будет пожаловаться на цесаревича, отдавшего мне столь суровый приказ — и уже завтра досужая сплетня станет для всех истиной.

Вот как… Если бы я не видела буквально пару часов назад этого человека сидящим на полу у моих ног в собственном кабинете, я бы никогда не поверила в то, о чём говорил цесаревич. Лазарев — и влюблён в крошку Агату? Быть такого не может. Умный, опасный, недосягаемый искуситель, перед которым я чувствовала себя мышью. Лёгкой добычей в лапах сытого кота: то ли отпустит, то ли убьёт, просто играя.

— Хотите игристого? — прервал он мои размышления, кивнув на столик.

Только теперь я обратила внимание на то, как были оформлены столики с напитками и закусками. В центре каждого возвышалась искусная копия Академии Семи Ветров — шпили, башенки, даже крошечные флаги на крышах. И всё это было сложено из хрустальных бокалов, фарфоровых тарелок и подносов с пирожными, которые парили в воздухе, удерживаемые невидимой магией. Вокруг замка медленно вращалась карусель из бокалов с искристым напитком — подходи, бери любой. Бытовое волшебство, заменившее в этом мире технический прогресс.

— В прошлый раз эта ваша идея привела меня к краху, — смущённо пробормотала я, имея в виду выпускной бал.

— Обещаю не повторяться, — коротко усмехнулся Лазарев. — Выпейте, вам это сейчас нужно.

Он протянул мне бокал розового игристого, ловко выловив его из карусели. На мгновение самые кончики наших пальцев соприкоснулись.

Меня словно током ударило. Я отдёрнула руку с бокалом, поморщившись от неожиданности, а вот Лазарев… Рем резко вдруг побледнел, потом помрачнел и прошептал едва слышно:

— Агата, ну что ты творишь!

Я оторопело моргнула, не понимая, что происходит и вообще почему мой наставник вдруг перешёл на «ты», потом отступила на шаг и залпом осушила свой бокал. Лазарев очень внимательно огляделся по сторонам, аккуратно забрал у меня пустой бокал и уверенным жестом взял за руку. Стремительно развернувшись, он сквозь зубы выдохнул такое витиеватое ругательство, что я мысленно порадовалась, что не расслышала и половины. Судя по интонации, предназначалось оно явно не для девичьих ушей.

И потащил меня к выходу из зала.

Я едва поспевала за ним, оторопело перебирая ногами.

— Что происходит? — вяло осведомилась я.

— Холодные пальцы, — бросил он через плечо. — У мага огня. Минуту назад были тёплыми. Вам известно, что это значит?

— Э-э-э… Всё пропало?

Я смутно припоминала что-то такое из лекций, но сознание булькало вялыми пузырьками, как кипящая карамель.

— Вы на грани магического истощения, — хмуро отрезал Лазарев.

Не переставая тащить меня за собой, он то и дело притормаживал, вежливо раскланиваясь с кем-то из знакомых, кому-то улыбался, изображая того самого страдающего наставника, которому на шею посадили очередную проблему. Девицу, случайно пробудившую алтарь Чёрного Корпуса.

— И всё-таки, сударь, куда мы идём? — спросила я, изо всех сил стараясь выглядеть независимой и бодрой, хотя ноги действительно слушались плохо, а голова кружилась.

— В уединённое место, — бросил Рем с самым невинным видом и тут же раскланялся с каким-то пожилым господином с пушистыми рыжими усами. От него разило удушливым мужским парфюмом, едва перебивавшим запах немытого тела. Фу. — Делиться секретами, — закончил Лазарев и крепче сжал мою руку, которую я всё-таки попыталась вырвать. — Т-с-с, княжна. На нас смотрят. Расслабьтесь. Или хотите упасть в очередной публичный обморок? Уверяю вас, князю Сапеге тут же донесут об этом. Пожалейте несчастного Алексея, если себя вам не жалко…

— Я ненавижу делиться секретами, — доверительно прошептала я, с ужасом понимая, что умудрилась опьянеть от единственного бокала игристого. И что Лазарев провернул со мной этот фокус уже во второй раз!

— Тогда я ими поделюсь, — легко согласился он, и мы неожиданно оказались на выходе в парк, прямо перед великолепно освещённым зданием главного корпуса Академии.

Здесь было очень красиво: повсюду гуляли весёлые студенты, на деревьях висели магические фонарики, вдоль дорожек стояли столики со сладостями и шампанским. Осенней прохладой плеснуло в лицо, и я зябко поёжилась, хотя платье было зачаровано.

Лазарев тут же притормозил, скинул китель и, несмотря на мои вялые протесты, накинул мне его на плечи.

— Пыхтишь, как обиженный ёжик, — ехидно бросил он.

— Вы уж определитесь, сударь, на «ты» мы или на «вы»? — я куталась в его китель, тёплый, пахнущий им, и понимала, что действительно на грани — магического, физического и морального истощения. Теней я совершенно не чувствовала, и руна на ладони выглядела как обычный рисунок, лишённый силы.

— В зависимости от ситуации, — кивнул Лазарев, напряжённо оглядываясь по сторонам. Решительно развернувшись, шагнул с дорожки на едва заметную тропинку и уверенно повёл меня куда-то в кусты. Пройдя метров тридцать, мы снова свернули и оказались у входа в крошечную, густо увитую вечнозелёным плющем беседку.

Место это было настолько уединённым, что нетрудно представить, как Рем водил сюда девушек. И для каких именно целей. И не только (конечно же!) Рем. У меня очень богатое воображение. Старательно отгоняя возникшие перед глазами фривольные образы, я снова принялась считать звёзды на кителе Рема. Раз, два, три, пять… это вообще не звезда. Кажется, я разучилась считать до семи. Падение нравов всегда начинается с этого.

Впрочем, у Лазарева уже много раз были все шансы воспользоваться моей беспомощностью, и он ни разу ими не воспользовался. Значит, не очень-то и нужно. Мысль об этом заставила меня расслабиться окончательно. В конце концов, слава Создателю, девственность я уже потеряла, а остальное вторично.

Я нервно хихикнула и послушно поплелась за Ремом.

Войдя в беседку, Лазарев усадил меня на лавочку, развернулся спиной и сосредоточенно вычертил в воздухе над входом какой-то сложный знак. Все звуки вокруг словно бы отступили, погасли.

Я настороженно наблюдала за ним. Что он снова задумал? Не мужчина, а чистый сюрприз.

— Я обещал поделиться секретом, — бросил он через плечо, внимательно рассматривая висящий в воздухе слабо мерцающий знак. — Предлагаю продолжить нашу игру в вопросы и ответы.

— Вы для этого уволокли меня с бала сюда? — усмехнулась я.

— Ты. Когда мы наедине, лучше так. — Он медленно развернулся, сделал шаг ко мне и, не сводя взгляда с моего лица, плавно присел рядом на корточки, взял в ладони мои руки. — То, что ты увидишь сейчас… Мой секрет. Один из моих секретов. Я не планировал тебя в них посвящать, но так уж получилось.

— Может, я всё-таки обойдусь? — нервно спросила я.

— Я бы с радостью отказался от этой идеи, Агата, но, к сожалению, не могу. Риск слишком велик: сегодняшний день может иметь для тебя серьёзные последствия. И необратимые. Расслабься.

Нормальная восемнадцатилетняя княжна, услышав такие слова от мужчины, который только что заперся с ней наедине в кустах, должна была тут же вскочить и стремительно убежать, желательно громко зовя на помощь и размахивая шлейфом платья, как флагом.

Но где тут нормальные? Я не такая.

Я молча кивнула ему, расправила плечи, выдохнула…

И сразу же ощутила сначала лёгкое щекочущее покалывание на кончиках пальцев. Потом мягкое тепло, нежно окутывающее руки, плечи, шею и спину, текущее по пояснице и ниже, накрывающее с головой. Как тонкий кашемировый плед.

— Это… — прошептала я едва слышно.

— Что ты знаешь о магии жизни? — тихо спросил Рем.

— Ну… — я едва шевелила губами от наполняющего меня сладкого удовольствия. — Травка всякая… Бабочки… Мошки… Сонечка мох растит на камнях. Гарик ещё что-то там оживлял. Только его все потом обижали…

Господи, как же мне хорошо…

Я ощущала себя натуральной мартовской кошкой, выбравшейся на забор и греющейся в лучах яркого весеннего солнца. С трудом удерживалась, чтобы не замурлыкать вслух.

Прикрыла глаза и увидела происходящее каким-то внутренним зрением. Мои похолодевшие руки в ладонях Лазарева наполнялись огнём. Пакость зашевелилась и заурчала от удовольствия. Даже сдержанный Лис и тот позволил о себе напомнить.

Рем добродушно усмехнулся:

— Невероятно невежественно, — сказал он, но рук не отпустил. — Хотя… Это даже для нас хорошо. Магия жизни действительно сложна и требует глубокого изучения. Овладеть ею труднее, чем любой стихийной. То же самое можно сказать и о магии духа и смерти.

Он осторожно развернул мои ладони друг к другу и плотно сложил их, не выпуская из своих рук.

Это что же… Лазарев — маг жизни? Вот этот мужчина с одиннадцатью рунами и двумя Тенями?! Остановите трамвай, я сойду.

— Очень прошу тебя, если почувствуешь… кхм… э-э… чисто женское возбуждение, сразу скажи мне, — прервал мои пьяненькие размышления Ремеслав. — Эту черту мы с тобой не должны перейти.

Я молча кивнула, чувствуя, как краснею. Хорошо, что хоть кто-то из нас сейчас трезвый. Во всех отношениях. Очень на то надеюсь…

— Всё равно я не понимаю, какой в этом смысл, — брякнула я просто чтобы хоть что-то сказать. — Магия жизни — это так… странно.

— Опасно недооценивать противника, — он коротко усмехнулся. — Да и союзника. — Представь себе семечко. Самое обычное. На вид оно мёртвое. Просто предмет.

Я молча кивнула. Представила. Хотя мысли о том, что он сказал только что, мучительно переплетались с его рассуждениями о семени. И ничего скромного не представлялось. Кошмар.

— Чтобы из семечка появился росток, нужен импульс чистой энергии. Это и есть настоящая магия жизни.

— Чистая биохимия, — пробормотала я, только теперь понимая, о чём именно он говорит.

— Оружие, пострашнее стихии, — не согласился Рем.

Магическое тепло, схлынув с рук и щедро одарив меня своей воскрешающей силой, медленно поднималось обратно. Но теперь оно стало другим.

Дикое, первобытное чувство острого возбуждения поднималось во мне тёмной волной, скручивая живот и заставляя сжать бёдра. Оно искрилось на коже, вспыхивало и растекалось огненными дорожками по плечам, животу, вдоль позвоночника.

Я медленно отодвинулась от Лазарева, забрала у него руки и, крепко сжав зубы, выдохнула. Вдруг стало мучительно жарко.

Да… пожалуй, он прав. Жажда жизни и продолжения рода при должном умении может стать страшным оружием. В конце концов, разве мало войн в истории начиналось именно так? Разве мало народу погибло… А сколько безумий творилось…

— А нельзя было просто позволить мне уйти в Корпус? — раздражённо спросила я, возвращая Лазареву его вещь. — Без всей этой… магии?

Он усмехнулся, принимая китель, и посмотрел на меня с нескрываемой нежностью. Так смотрят на мокрых котят или осиротевших цыплят.

— Можно. Но тогда бы ты просто рухнула посреди зала, и завтра весь Корпус судачил бы о том, как княжна Ласкина напилась на балу до беспамятства. А теперь у тебя есть шанс уйти красиво.

Я фыркнула, но спорить не стала. Силы вернулись, руки согрелись, и даже голова перестала кружиться. Впервые за долгое время я чувствовала себя трезвой, сытой и выспавшейся. Какая полезная магия…

— Идёмте, княжна, — Лазарев поднялся и снова протянул мне руку. — Провожу вас до кубрика. А то ещё чего доброго решите, что я недостаточно страдающий наставник.

Я приняла его руку и, поднимаясь, вдруг поймала себя на мысли, что впервые за этот безумный день мне действительно хорошо. Спокойно. Надёжно.

Подумала и ужаснулась…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 4. В роли Бризов

«Для приготовления настоя, проясняющего мысли, возьмите горсть сушёных ягод боярышника, щепотку липового цвета, три листа смородины и ложку мёда. Залейте травы кипятком в глиняном чайнике, укутайте льняным полотенцем и дайте настояться не меньше часа. Пейте с медом, тёплым, маленькими глотками, вспоминая всё, что произошло, и думая о том, что будет. Важно не торопиться и дать себе время остыть». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Приложение I: Средства на каждый день».

Я лежала на спине, уставившись в удивительно гладкий и белый потолок, и пыталась понять, отчего чувствую себя настолько… пустой.

Не в смысле усталой. Усталость прошла, спасибо Лазареву и его странной магии. Пустота была другой — экзистенциальной. Как будто все эти месяцы я бежала марафон, не глядя по сторонам, а теперь вдруг остановилась, перевела дух и поняла, что понятия не имею, куда, собственно, бежала.

Путник, застигнутый снежной бурей. Именно так я сейчас себя ощущала. Человек, который пробирается сквозь белую мглу и думает только о том, чтобы не упасть, не замёрзнуть, добраться. А когда буря стихает — оглядывается и понимает, что понятия не имеет, где находится и зачем сюда шёл.

Я хотела восстановить алтарь Ласкиных. Это была моя цель, моя миссия, мой долг перед семьёй, которая приняла меня, полюбила, дала мне второй шанс. За эти месяцы я научилась… многому. Видеть узлы, различать аббератнов и даже давать им отпор, закрывать мелкие прорывы. Кроме близких и верных друзей я получила две Тени и первую руну, благословение ворона и кучу завистников.

Но к восстановлению алтаря рода Ласкиных я не приблизилась ни на шаг.

Эта острая, неприятная мысль кольнула, как заноза.

— Лась, ты слышишь меня вообще?

Я вздрогнула и повернула голову. Сонечка сидела на соседней кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на меня с таким негодующим выражением лица, будто я только что призналась ей в промышленном шпионаже или службе на благо Новоримской Империи.

— Что? — спросила я, глупо моргнув.

— Я говорю, — Сонечка сделала паузу, — что Волынский меня вчера приглашал. И танцует он, между прочим, отменно! А Демидов оказался прекрасным танцором, Кирочку в вальс вёл так, что студенты все оборачивались. Ах да, Ядвига! — Она перевела дух и выдала: — Ядвига танцевала с цесаревичем! Я своими глазами видела! А потом он ей шампанское принёс, и они о чём-то разговаривали у колонны. Ну ты понимаешь!

— Понимаю, — усмехнулась я.

Ядвига, лежавшая на своей кровати с книгой в руках, вздохнула и медленно перевернула страницу.

— Сплетничаешь, Елинская? — лениво осведомилась она.

— Правду говорю! — Сонечка ничуть не смутилась. — А ещё я видела, как на вас с Лазаревым смотрели, Лась! Вы когда уходили, все вокруг шептались: «Это та самая, которую благословил алтарь», «Смотрите, князь Лазарев с ученицей», «Говорят, цесаревич лично приказал ему за ней присматривать»…

Я громко фыркнула. Вот она — цена популярности.

Разговор продолжался, но я слушала вполуха. Сегодняшний день был суматошным — переезд, новые аудитории, новые инструкции, получение формы и учебников. И только теперь, вечером, когда за окном уже сгустились серые осенние сумерки, а в кубрике зажглись магические светильники, появилась возможность поболтать.

Я перевела взгляд на раскрытый учебник, который держала в руках. «Философия хаоса. Введение». Толстенный том в тёмном кожаном переплёте, пахнущий типографской краской. На первой странице — гриф Библиотеки Чёрного Корпуса и предупреждение: «Вынос за пределы Академии карается отчислением».

Доступ к настоящим знаниям. Вот что мы получили, став Бризами. Раньше нам давали только основы, чтобы к первой присяге хоть как-то доползти. Теперь всё будет иначе. Теперь нас начнут учить по-настоящему.

Но поможет ли это восстановить алтарь Ласкиных?

Я закрыла глаза и попыталась представить себе этот процесс. Ну, допустим, я научусь всему, что положено знать бризу. Стану ветром. Получу доступ к закрытым архивам. А дальше? Что я буду искать? Ритуал восстановления разрушенного алтаря? Да существует ли он вообще? Лазарев говорил о какой-то юридической коллизии, о возможности реконструировать алтарь и передать его старому роду. Но это юридически. А магически?

Мысль закручивалась спиралью. Казалось, я засыпала.

— …а она ему говорит: «Граф, вы мне на ногу наступили!» А он такой: «Простите, княжна, это всё ваши формы»…

Сонечка заливалась смехом, Кира тихо фыркала, Ядвига по обыкновению ядовито хихикала. Я слушала их и вдруг поймала себя на мысли, что они — это единственное, что у меня сейчас было.

Всё остальное казалось зыбким, как утренний туман. Мои чувства к Алексею… Моё странное притяжение к Лазареву. Моя миссия, мой долг. Цель, которая маячит где-то вдалеке, но пути к ней я не вижу.

Хочу внятное ТЗ. Я устала работать методом научного тыка…

Я перевела взгляд на нашу комнату. Новый кубрик.

Стены тоже практически белые. Светло-бежевые, если быть точной. Чуть шершавые, с идеально выровненной штукатуркой, на которой ещё не появилось ни единого пятнышка.

Четыре кровати. Не железные армейские койки, привинченные к стене, а настоящие, массивные, из тёмного дерева, с высокими спинками, покрытые мягкими пушистыми покрывалами. Упругие матрасы, взбитые подушки, гладкое прохладное бельё и толстые пуховые одеяла. В ногах каждой кровати — небольшой сундук для личных вещей, окованный бронзой.

У противоположной стены — два больших письменных стола из светлого дерева, добротные стулья с высокими спинками, настольные лампы под зелёным стеклом. На стенах — бра с магическими свечами, которые горели ровным тёплым светом.

Окно. Большое, чистое, с плотными шторами, которые можно задёрнуть так, что в комнате наступит полная темнота. Широкий крашеный подоконник, на котором стояла самого дикого вида герань в почему-то треснувшем горшке. За окном — осенняя ночь, тихая, спокойная, без воплей дежурных и топота сотен ног.

Шкаф. Бездонный. Магически разделённый на сектора, куда можно было запихнуть всё что угодно, и оно там не мялось, не терялось и всегда было под рукой.

Вешалка с полкой для обуви. Тумбочки у каждой кровати. И даже настоящий «родничок» за ширмой в углу — с раковиной и огромным зеркалом, где можно умыться, не выходя в коридор.

А над входом — настенный хронометр.

И тепло. Тёплый пол, тёплые стены, всё совершенно сухое и тёплое. Магия.

— Господи, — прошептала я в потолок. — Как же здесь хорошо.

— Не то слово, — тихо отозвалась Кира. — После прежнего кубрика это просто дворец.

— Система, — философски заметила Ядвига, садясь на кровати и зоставая из-под подушки тускло светящийся карандаш. — Сквознякам положено страдать, чтобы ценили. Бризам — жить хорошо, чтобы работали.

— Цинично, но похоже на правду, — усмехнулась я.

— Это не цинизм, — Ядвига вытащила из кармана сложенный листок бумаги, развернула его и, нахмурившись, принялась сверять с ним узор из книги. — Это наблюдение. Я, знаешь ли, за время своего… изгнания успела многое понять.

Она говорила спокойно, её лицо в свете магического светильника казалось старше, жёстче.

— Справишься? — спросила я, кивая на окно.

— Обижаешь, — фыркнула она. — Я такие сигилы ещё на Лисе рисовала. Сестра Синклитикия хвалила, между прочим.

— Сестра Синклитикия всех хвалила, кто старался, — напомнила Сонечка.

— Ну и что? — Ядвига пожала плечами. — Главное, что работают.

С окном она закончила уже через четверть часа и, критически оглядев свою работу, удовлетворённо кивнула. Потом перешла к зеркалу, к изголовьям кроватей, даже к потолку. Я не поленилась проследить за её работой и заметила в углах едва заметные серебристые завитки.

— Паранойя, — прокомментировала Кира, расстилая постель.

— Выживание, — поправила Ядвига. — Опытный значит вооружённый. Или как там у вас говорят?

— У нас говорят: «Бережёного Бог бережёт», — усмехнулась я.

— Ну вот, — Ядвига довольно потёрла руки. — А у нас говорят: «Лучше перебдеть, чем недобдеть». И это я сейчас про сигилы, если что.

— А мы про что? — хихикнула Сонечка.

— Ладно, девочки, — Кира поднялась, потянулась и зевнула, прикрывая рот рукой. — Завтра первый учебный день, и надо бы выспаться.

— Я в купальню, — сказала я, поднимаясь. — Хочу перед сном испытать это новое удовольствие.

— Иди, — повелительным жестом отпустила меня Кира. — Только не задерживайся. Завтра рано вставать.

Накинув поверх новой пижамы длинный тёплый халат, я выскользнула в коридор.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Я не просто так вдруг решила сбежать подальше от подруг, благо повод был вполне благовидный. Весь вечер меня беспокоило что-то. Какая-то смутная тревога, и связана она была с Прелестью. Я чувствовала его присутствие где-то на задворках сознания, и лис сегодня был… странным. Каким-то встревоженным и настороженным. Словно ждал чего-то. Или кого-то.

Прислушалась к себе. Как я чувствую тени? Описать это трудно. Тем более что ощущались они обе очень по-разному. Пакость чувствовалась… изжогой. Не болезненной, но и не слишком приятной, хотя к ней я уже даже привыкла. Она, как обычно, свернулась клубочком где-то в районе солнечного сплетения и лишь изредка пошевеливала хвостом. А вот Прелесть… Лис казался мне теплым облаком. Жил он где-то у основания шеи и грел. Но сейчас он нетерпеливо сползал по хребту к пояснице и так же нервно — обратно. Замерев на плечах ненадолго, он словно бы прислушивался к чему-то. К тому, что не слышала я.

Покрутив головой, я повернула налево, следуя лаконичному указателю: «Купальня для девушек». Коридор был пуст и тих. Магические шары под потолком горели вполнакала. Я шла медленно, прислушиваясь к себе. Тревога Прелести становилась всё ощутимее, но теперь в ней появился и другой оттенок — нетерпение. Словно он ждал именно этого момента, именно этого моего шага. Кажется, я всё делаю правильно.

Купальня располагалась в самом конце крыла. Массивная дубовая дверь, обитая похожим на бронзу металлом, была закрыта, но когда я приложила к специальному углублению свой новый браслет Бриза, раздался тихий щелчок, и дверь бесшумно отворилась.

Я вошла внутрь и замерла на пороге. Красота-то какая! Круглый зал с невысокими сводами, отделанный светлым камнем. В центре — небольшой бассейн, выложенный ровно такими же плитами, заполненный зеленоватой водой; с поверхности поднимался густой пар. Вдоль стен выстроились несколько кабинок, судя по хитросплетению медных труб — скорее всего душевых. В глубине купальни виднелась массивная деревянная дверь с деревянной табличкой «Парная». Пахло еловым мылом, мятой и березовыми вениками. Где-то в недрах купальни едва слышно журчала вода.

Мечта…

Неторопливо раздевшись, повесила вещи на вешалку прямо у входа. Осторожно ступая по тёплому каменному полу, подошла к бассейну. Потрогала воду ногой. Она была идеальной: в меру горячей, но не обжигающей. С бортика вниз вели три ступени — как раз для таких, как я, малоросликов. Медленно сползла в воду по ним, чувствуя, как тепло обволакивает тело, как смывается накопившееся напряжение и усталость, как отступает тревога.

Откинув голову на бортик, осторожно прикрыла глаза.

Ну, Прелесть, давай, выходи. Что случилось?

Ответа не было, но я снова остро почувствовала его присутствие. Лис замер. Он ждал. Но чего?

Я открыла глаза и теперь уже позвала его мысленно, как учил Лазарев. Ярко представила себе его образ: большого, прекрасного, с огненной шерстью. Потянулась к нему, как к части себя.

Воздух надо мной дрогнул, и лис появился. Да только — не тот, кого язвала.

Огромный янтарный лис спрыгнул прямо с потолка, бесшумно, как падающий лист, и приземлился на бортик бассейна, буквально в нескольких сантиметрах от моей головы. Он глядел на меня сверху вниз, а его глаза — тёплые, медовые, с вертикальным зрачком — смотрели пристально. Изучающе. Жадно.

Под этим взглядом я замерла, не в силах пошевелиться. Потому что вдруг совершенно отчётливо поняла, чьи именно это глаза.

Лёшка.

Это был его взгляд. Тот самый, каким он смотрел на меня в нашу янтарную ночь. Полный бесконечной нежности и острого, болезненного желания. Всё это плескалось в прозрачных глазах зверя так явно, так откровенно, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня его глазами. Чувствовал то же, что чувствовал бы Алексей, будь он здесь. Видел то же, что видел бы он.

Я смотрела в глаза лиса и видела Лёшку. Чувствовала его. Ощущала его присутствие так ясно, словно он стоял здесь, рядом, касался меня, дышал со мной одним воздухом.

Янтарный лис медленно, очень медленно повёл головой, скользя взглядом по моим плечам, по ключицам, по выступающей из пара груди… А я вдруг отчётливо вспомнила его взгляд в нашу первую ночь, когда он нависал надо мной, опираясь на руки, и смотрел так… Именно так, как теперь.

Щёки вспыхнули. Я опустила ресницы, чувствуя, как жар разливается по телу, но лис не отводил взгляда.

— Лась… — шёпот возник прямо в голове. Тёплый, низкий, с хрипотцой. Его голос. — Я так скучал…

Я прикусила губу, чувствуя, как полыхаю. Мысль — шальная, бесстыдная — мелькнула: подразнить его, показать, что я всё понимаю, что я здесь, что я… тоже хочу. Помню ту нашу ночь и хочу её повторить. Но я тут же отогнала её. Слишком жестоко. Лёшка и так на пределе, я знала. Чувствовала.

Вздохнула, взяла губку, лежавшую на бортике, пальцами расплела волосы и стала медленно намыливать плечи.

Лис смотрел.

Я провела губкой по шее, по ключицам, по груди, чувствуя, как от этого невинного, в общем-то, жеста внутри всё сжимается в тугой узел. Вода плескалась, парила, скрывая тело, но лис, кажется, видел всё то, что хотелось ему.

Янтарный же громко вздохнул и в его взгляде мелькнуло что-то... — боль? тоска? нежность? Я еще не умею читать лисьи взгляды. А потом он исчез, растаял в воздухе, как туман.

Я осталась одна. Снова откинулась на теплый бортик и замерла, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

Прошло несколько секунд, может быть, минут — я не знала. А потом на мои плечи опустилось тёплое, пушистое облако.

Прелесть.

Мой огненный лис, моя верная Тень, моя вторая рука. Он вынырнул мне на плечи, обвил шею пушистым хвостом и ткнулся горячим мокрым носом в щёку. От него пахло… Лёшкой.

Я прикрыла глаза, прижимаясь щекой к своей Тени, и на меня вдруг обрушился запах.

Терпкий, острый, мужской, с ноткой едкого хвойного мыла, которое мы все полюбили в Обители. Тепло его тела. Обжигающее дыхание. Тихий шёпот над ухом.

«Лась... Как жаль, что вчера мы не встретились. Вижу тебя. Ты... ты прекрасна. Я помню ту ночь. Каждый вздох. Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Так сильно, что...»

Это было слишком. Слишком ярко, слишком остро, слишком реально.

Мужской шепот сорвался, и волна чувственного желания обрушилась на меня. Нахлынула, закружила, закручиваясь в животе тугой пружиной, выбивая воздух из лёгких, заставляя сжать бёдра и судорожно вцепиться пальцами в бортик бассейна.

На мгновение мир померк, осталось только это всепоглощающее, дикое, первобытное. Быть с ним. Сейчас. Здесь. Неважно как.

Задохнулась. В ушах зашумела кровь. Мир покачнулся и поплыл.

Ушла с головой в обжигающую глубину, чтобы смыть это наваждение, чтобы прийти в себя, чтобы не потерять остатки разума.

Вынырнула, фыркая и отплёвываясь, чувствуя себя полной идиоткой. Прелесть, мокрый и возмущённый, вспорхнул с моих плеч и устроился на бортике, отряхиваясь и неодобрительно кося на меня янтарным глазом.

Я облегчённо и счастливо рассмеялась. Лёшка жив, любит, хочет меня. И я его — тоже. Очень.

— Дурак, — прошептала я, глядя на Прелесть. — Передай ему, что я… что я тоже. И что очень жалела, не увидев его на балу. Обидно было, знаешь ли. Ждала, надеялась… а он не пришёл.

Прелесть склонил голову набок, словно обдумывая услышанное, потом тряхнул мокрой гривой и… исчез. Растаял в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах мокрого меха.

Я осталась одна, чувствуя, как уходит напряжение, как тает тревога, как на смену им приходит странное спокойствие. Он здесь. Он рядом. Даже за стенами Академии мы можем быть вместе. Пусть так, через Теней, через магию, через этот дар Скалистого Лиса.

Минут через десять, когда я уже собиралась вылезать из бассейна, воздух снова дрогнул. На этот раз Прелесть вернулся быстро. Он опустился на бортик прямо передо мной, и я почувствовала волну Лёшкиного облегчения.

Всё хорошо. Канал связи налажен. Спасибо Скалистому Лису.

— И не смей там бездельничать, — прошептала я, осторожно касаясь пальцами мокрой мордочки лиса. — Учись давай. А то знаю я вас…

Прелесть лизнул мои пальцы, сверкнул глазами и растворился уже окончательно. Я почувствовала, как он уходит вглубь, туда, где ждала Пакость, как они сплетаются, уставшие, удовлетворённые, и засыпают где-то в самых потаённых уголках моей души.

Я выдохнула и начала выбираться из воды. Пора.

В голове крутилась одна-единственная мысль, которую я старательно гнала прочь, но она возвращалась снова и снова:

А ведь Лазарев знал. Знал, на что способны лисы. Знал, что они могут передавать не только мысли. И предупредил меня лишь о малой части. Почему?

Ополоснувшись под тёплым душем, я закуталась в мягкое полотенце, чувствуя себя обновлённой и отдохнувшей, счастливой. Подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение — раскрасневшееся, с блестящими глазами, с влажными волосами, рассыпавшимися по плечам.

Улыбнулась своему отражению и принялась одеваться. Пижама, халат, мягкие туфли. Всё, можно возвращаться.

Я вышла в коридор, бесшумно прикрыла за собой дверь купальни — и нос к носу столкнулась с Зоей Воронецкой.

Она стояла в двух шагах, прислонившись спиной к стене, и смотрела на меня. В одной руке она держала полотенце, в другой — небольшой свёрток. Вид у неё был… странный. Затравленный, что ли.

— Зоя? — я шагнула к ней, но она отшатнулась, вжимаясь в стену. — Ты чего? Что случилось?

— Ничего, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я… я просто… в купальню шла. Не спалось.

— Точно?

Она вздрогнула, перевела на меня взгляд — и в этом взгляде мелькнуло что-то странное. То ли страх, то ли надежда. То ли и то, и другое вместе.

— Агата... — голос у неё сел. — Я... мне нужно поговорить с тобой.

— О чём? — насторожилась я.

Зоя оглянулась по сторонам — коридор был пуст — и шагнула ко мне ближе.

— О моём брате, — прошептала она. — О Казимире. Он... он вляпался в историю. Мы оба вляпались, если честно. И я… я совершенно не знаю, что делать.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 5. Ресурс хаоса

«Для приготовления медово-ягодного желе спелые ягоды красной смородины или крыжовника залить водой, чтобы она только покрыла их, и разварить. Размять ягоды и процедить через марлю, сильно отжимая. Добавить на 1 часть полученного сока сироп, приготовленный из 1 части мёда, и кипятить, пока не начнёт загустевать. В последнем легко убедиться, остудив небольшое количество массы в тарелочке на льду. Горячее желе разлить в банки, но не обвязывать их, пока оно полностью не охладится». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Том I: Основа основ»

Утро после бессонной ночи выдалось тяжёлым.

Я сидела на краю кровати и тупо смотрела на стопку писем, которую вчера полночи перебирала и по нескольку раз перечитывала. Мама, папа, Василий, даже близнецы — каждый написал мне по нескольку писем.

Я их читала и плакала. Плакала и читала. И под утро поняла одну простую вещь: автор сценария моей судьбы, кажется, решил, что в прошлой жизни любви мне недодали, и теперь её нужно выдать с лихвой, уже здесь. И на этот раз он не поскупился.

— Лась, ты скоро? — Сонечкин голос вырвал меня из размышлений. — Опоздаем же!

— Иду.

Сунула письма обратно в шкатулку, заперла её на магический замок и убрала в прикроватный сундук. Сегодня же напишу хотя бы пару писем в ответ. И буду писать теперь каждый день. Обязательно. Даже если придется просить Лазарева передать. Даже если это будет неловко. Они ждут. Они любят. А я тут… в собственных переживаниях увязла по уши.

Новая форма сидела на нас идеально. Чёрная тонкая шерсть, зачарованная на чистоту. Красивые женские брюки заправлялись в высокие шнурованные ботинки, строгий китель с серебряными нашивками Бриза на рукаве выгодно подчеркивал женственные изгибы фигур. Брючный костюм был пошит именно на девушку: вытачки в нужных местах, приталенный силуэт и кокетка. Не то что бездушная и уродливая роба, делавшая нас всех похожими даже не на солдат — на зэков. Я крутанулась перед зеркалом и сама себе улыбнулась. Вид боевой, подтянутый. Почти как у настоящего ловца.

В коридоре уже кипела жизнь. Бризы нашего потока высыпали из кубриков, шумели, перекликались, хихикали. Кто-то нёс стопки учебников, кто-то на ходу поправлял новую форму, кто-то спорил о том, где находится аудитория Ветра Хаоса.

— Тридцать вторая, — Кира, как всегда, сохраняла незыблемое спокойствие. — Второй этаж, правое крыло. Там на стенде с расписанием была схема здания с номерами аудиторий. Идёмте, я запомнила.

К началу занятий наша «лисья стая» собралась в полном составе. Даже Волынский, который обычно держался чуть поодаль, сегодня пристроился рядом с Сонечкой, и вид у него был… задумчивый, что ли. А Сонечка наша сияла, как начищенный самовар.

К своему удивлению, я заметила Золотова. Прохор, или, как его звали за глаза, Порох, стоял в стороне, прислонившись к стене, и лениво перелистывал какой-то потрёпанный конспект. Заметив мой взгляд, он коротко кивнул. Я кивнула в ответ.

Учебный корпус для посвящённых находился в том же здании, где мы раньше слушали лекции, но теперь все занятия по расписанию проходили этажом выше. Здесь было светлее, просторнее, ощутимо теплее и даже пахло иначе. Аудитория тридцать вторая оказалась просторной, уютной, с высокими окнами, выходящими в парк, с удобными партами и мягкими стульями. На стенах висели схемы и карты, каких я раньше не видела.

— Тридцать два человека, — вслух подсчитала я, оглядывая заполняющуюся аудиторию. — Из них девушек… раз, два, три…

— На доске вон, смотри… — подала голос Сонечка, кивая в ту сторону. — Кажется, это список всей нашей группы. Мы там тоже есть.

И правда. На висящей у входа доске ровным каллиграфическим почерком белым мелом был выведен список. Девушек в нём насчиталось тринадцать. Наши все были в сборе, плюс ещё несколько незнакомых лиц. Немного подумав, я села и записала фамилии на последней странице конспекта. Пригодится ещё, и, как я полагаю, — не раз. Шумилина, Козина, Дондуа, Розен, Штакельберг… Древние роды, о которых я почти ничего не знала. Интересно, их наставники тоже «просили» приглядывать за остальными?

Мысль о Воронецких кольнула неприятно. Вчерашний разговор с Зоей не шёл из головы.

Вспомнилась Зоя, стоящая передо мной в коридоре. Прижав к груди полотенце, сбиваясь и всхлипывая, она говорила и говорила. А я слушала и чувствовала, как в глубине моей двойственной души разрастается пустота.

— Понимаешь, — шептала Зоя, и в её глазах стояли слёзы. — Мы с Казькой привыкли рассчитывать только на себя. И отлично понимаем, что в этом мире всё продаётся и покупается. Цена покровительства — шпионаж. Это понятно… Но есть одна вещь…

Она замолчала, кусая губы, и я терпеливо ждала.

— Наша Тень, — выдохнула она наконец. — Та, что остров нам всем подарил. Она… она против.

— В смысле?

— В прямом. Это всё сложно. Лис… он больше Казькин. Меня он слышит, слушает иногда, но и только. Но поскольку делить тени не возбраняется, Корпус принял обоих. Он огонь, я воздух. И поначалу всё было хорошо. Но после первого же раза, когда мы… когда мы сообщили Зиновию то, что он просил… Лис исчез.

У меня внутри всё похолодело.

— Совсем?

— Почти. Он вернулся только в «Горячей сворке». Когда меня едва не сожрали эти твари. И то не сразу. В самый последний момент. — Она откинула волосы, показывая свежие розовые шрамы на шее, уходящие за воротник. — Я тогда чуть не погибла, Агата. Если бы не Казимир, который вытащил меня почти без магии…

Я смотрела на эти шрамы и вспоминала, как выглядела Зоя после наказания. Обожжённая, обритая наголо, едва живая. И тогда я думала — просто наказание. А теперь…

— Зиновий знает?

— Мы сообщили, — горько усмехнулась Зоя. — Он не верит. Сказал, что мы придумываем отмазки, чтобы не работать. Что Лис просто адаптируется, надо подождать. А если мы не справимся… — она сглотнула.

— А если лис уйдёт окончательно?

Зоя посмотрела на меня так отчаянно, что у меня сердце сжалось.

— Отчисление. Ловец невозможен без тени. И тогда нам конец. Мы всю жизнь мечтали стать ловцами. Мы шли к этому, Ласка! Даже Скалистый Лис — это была наша идея, наш выбор. Род Воронецких… он многочисленный, но друг другу у нас помогать не особенно принято. Отец… — она запнулась, и в голосе её прозвучала такая горечь, что я мысленно содрогнулась. — Об отце лучше не вспоминать. У нас после смерти сестры остались младшие. Трое. Им нужна наша помощь, наша защита. Если нас отчислят…

Она не договорила, но я и так поняла.

Мы стояли в пустом коридоре, и я вдруг остро осознала, как же мне повезло. С моими родителями, с моими братьями, с моей семьёй, которая, несмотря ни на что, любила меня и ждала. А у этих двоих — только они сами.

— Я подумаю, как помочь, — произнесла я решительным тоном, и Зоя посмотрела на меня так, будто я только что достала ей звезду прямо с неба. — Не обещаю, но попробую. Есть у меня одна мысль…

В аудиторию быстро вошёл мастер Гордей, и я вынырнула из воспоминаний.

Сегодня он был при полном параде. Чёрный мундир ловца сидел на нём идеально, четыре звезды Шквала на воротнике поблёскивали серебром, нашивки мастера на рукаве сияли. И вид у него был такой гордый, будто он лично победил всех аберрантов планеты.

— Бризы, — он обвёл взглядом аудиторию, и голос его звучал необычно торжественно. — Поздравляю вас с началом нового этапа обучения. Теперь вы — будущее Ордена Ловцов. И сегодня мы начнём разговор о практической стороне нашего с вами общего, важного, не побоюсь этого слова — ремесла.

Он щёлкнул пальцами, и на доске за его спиной вспыхнула схема — сложная, ветвистая, с множеством подразделов.

— Аберранты. Для рядового обывателя это слово неизменно ассоциируется с угрозой. Нечто опасное, от чего мы с вами, ловцы, их обязаны защищать. Ничего для вас нового и ничего интересного, согласитесь.

Наученные горьким опытом лекций Гордея, соглашаться мы не спешили, настороженно глядя на доску и сосредоточенно раскрывая конспекты.

— И вы правы! — возликовал тут же Мастер. — Приятно иметь дело с разумными образованными людьми.

А ещё приятно осознавать, что чему-то успел научиться за эти почти два месяца пребывания в корпусе… Например, — не отсвечивать лишний раз.

— И сегодня я предлагаю взглянуть на наш с вами объект изучения совершенно иначе… — Гордей повёл длинным носом вдоль первых рядов и опасно прищурился. Мы все мысленно содрогнулись, почувствовав себя теми самыми аберрантами. — Как на ресурс!

В аудитории повисла звенящая тишина. Мы все разом замерли, боясь дышать.

— Да-да, вы не ослышались, — Гордей предовольно оскалился, и мы хором выдохнули. — Аберранты — это не только угроза всему живому. Это ещё и сырьё. Ценнейшее, между прочим, сырьё, без которого большая часть привычных нам вещей просто перестала бы существовать.

Он прошёлся вдоль доски, постукивая указкой по схеме.

— И подскажите-ка мне, уважаемые, где, на ваш взгляд, могут использоваться аберранты?

— Ле… — Волынский вдруг почему-то занервничал. Он начал было говорить, потом поднял руку, потом оглянулся на Сонечку и, покраснев, отвернулся.

— Верно, верно. Ну что же вы так несмело, Волынский?.. — Гордей ткнул в его сторону указкой, как шпагой, и Гарик вдруг громко икнул. — Ле…

— Фармацевтика! — громко брякнула я, просто чтобы спасти Гавриила.

— Верно! — Гордей бросил взгляд в мою сторону, и я внутренне подобралась. — Вы это прекрасно знаете, княжна Ласкина, ведь ваш род как раз этим занимается. Так вот, ферменты из печени некоторых видов аберрантов-синантропов — это основа для всех вам отлично известных регенеративных мазей. Тех самых, что творят настоящие чудеса при ожогах и глубоких ранах. А вытяжка из желчи туманных ползунов — единственное известное средство против некротической гангрены, вызванной укусами падальщиков. Средства от лихорадки и воспалений, обезболивающие и снотворные, успокоительные и тонизирующие. Всего и не перечесть.

Я замерла, чувствуя, как внутри разгорается профессиональный азарт. Вот оно, начинается. То, ради чего я сюда шла.

— Или строительство, — продолжал Гордей. — Да, да, не удивляйтесь. Хитин панцирных аберрантов, если его правильно обработать, по прочности превосходит лучшую сталь. Я вам больше скажу: панцирный порошок используется в качестве добавки нашими металлургами в плавку и значительно улучшает качество сплавов. Из них льют несущие конструкции для высотных зданий, мосты, защитные укрепления. Камнеболоты. Вы слышали о таких?

Когда Гордей задавал вопросы таким тоном, нам всем следовало промолчать, сделав глупые лица. Можно было ещё головой покачать и развести руками — это тоже засчитывалось за проявление должного уважения.

Мы все так и сделали. Гордей ожидаемо просиял и продолжил:

— Ну конечно, не слышали! Зверь это редкий, но у нас добывается. Его слюна на некоторое, довольно продолжительное время делает камень вязким и пластичным. Любой, даже базальт и гранит. Потом он затвердевает, обретая удвоенную твердость. А мы с вами любуемся архитектурными красотами нашей столицы и городов всего Архипелага Империи.

Надо сказать, что Гордей здесь был прав. Архитектура этого мира действительно поражала изяществом линий и щедрым использованием горных пород. Кирпичных строений почти не было, зато каменных — сколько угодно.

Вон оно в чём причина. А я ведь об этом даже и не задумывалась.

— А нити аберрантов-кружевников? — радостный крик Мастера снова прервал мои размышления. — Незаменимые в деле создания зачарованных тканей для самых разных потребностей.

Он снова щёлкнул пальцами, и схема на доске сменилась другой — с изображениями различных артефактов. В ответ мы старательно заскрипели перьями и карандашами по страницам конспектов.

— Артефакторика. Кристаллы из органов некоторых видов аберрантов — основа для наших магических накопителей. Холодильные шкафы, двигатели для автомобилей, магические светильники, даже ваши роднички в комнатах — всё это работает на них.

Я слушала, раскрыв рот. Вот это поворот. Оказывается, вся эта цивилизация, весь этот бытовой комфорт, который я принимала как должное, держится на уничтожении тех самых тварей, с которыми мы учились бороться. Или всё-таки добывать?

— К слову сказать… — Гордей понизил голос, и в аудитории воцарилась такая тишина, что было слышно, как где-то за окном чирикает птица. — Ловцы нижней ступени, сквозняки, собираются в ловчие артели и ведут добычу аберрантов в зонах стабильных разломов. Работёнка, скажу я вам, та ещё — грязная, опасная, но прибыльная. И руководят этими артелями…

Он сделал паузу, обводя нас торжествующим взглядом.

— Бризы. И выше. Да, по окончании этого семестра и после прохождения Испытания лабиринтом вы все уже сможете руководить такой артелью. Полноправно, с соответствующей долей прибыли. Но и ответственности перед Орденом.

По аудитории прокатился возбуждённый гул. Ядвига, сидевшая через ряд, подалась вперёд.

— Испытание лабиринтом? — переспросила она. — Мастер, а это ещё что такое?

Гордей удивлённо поднял бровь.

— Вам ещё не рассказывали? Ах да. Вы же всего первый день как полноценные Бризы. — Он усмехнулся и отложил указку. — В конце календарного года во всей Академии проходит комплексный экзамен для всех адептов. Испытание лабиринтом считается важнейшим событием за весь период обучения. Кроме присяги, разумеется.

Он обвёл взглядом наши вытянувшиеся лица и тут же пресёк на корню готовые сорваться вопросы:

— Все подробности вы сможете узнать у своих наставников и кураторов. Возможно, у мастера Лазарева, если он соизволит вас просветить. У нас же сейчас лекция по введению в прикладную аберрантологию. Так что продолжим, адепты. Время нам очень дорого.

Он снова щёлкнул пальцами, возвращая на доску первую схему.

— Итак, классификация аберрантов по полезности для человека. И тут всё не так однозначно, как может вам показаться…

Дальше я его слушала вполуха, делая вид, что конспектирую. У Киры потом всё спишу, она все его лекции записывает дословно.

Испытание лабиринтом. Мало нам было проблем. Ласкины с целым возом семейных проблем, о которых они деликатно молчали, но я-то о них не забыла. Лёшка, на которого покушались и на голову которого свалился целый архипелаг (на нашу с ним голову, если уж честно). Ростовский с его непонятными угрозами и связью с моей прошлой жизнью. Портниха и Волков. Лазарев, Воронецкие. Зиновий, который не верит и, похоже, не собирается помогать. И куча всего ещё по мелочам. И главное — что мне теперь со всем этим делать?

Мысль попросить помощи или хотя бы ответов на самые важные и животрепещущие вопросы у Лазарева казалась самой очевидной. Он наставник, он просто обязан мне помогать. Но после того, что было в беседке… Я не знала, смогу ли смотреть ему в глаза спокойно. Нет, я не смогу его видеть до пятницы. Сил на это моих больше нет.

Рязанов? До его занятий ещё тоже пять дней. А у Воронецких время поджимает. Если их лис уйдёт окончательно, их отчислят.

Что же мне делать?! Я закусила губу и заставила себя слушать лекцию.

Гордей тем временем увлечённо рассказывал о том, как классифицировать аберрантов по степени полезности, как правильно забирать ценные части и как бережно доставлять сырьё для продажи заказчикам.

— …обратите внимание на этот раздел, — он ткнул указкой в схему. — Здесь указаны примерные цены на наиболее востребованные компоненты. Как видите, некоторые аберранты ценятся буквально на вес золота. Например, слюна туманного вестника — основа для зелий правды, а его же перья — незаменимый компонент для писчих артефактов высшего уровня.

Я механически записывала, краем глаза следя за аудиторией. Зоя сидела в первом ряду, сгорбившись, и что-то чиркала в тетради. Казимир рядом с ней был подчёркнуто расслаблен, но это меня не обманывало. Он всегда был таким, когда дело пахло керосином. Волынский делал вид, что внимательно слушает, но то и дело поглядывал на Сонечку. Та краснела и старательно отводила взгляд.

Лекция закончилась, когда настенный хронометр показал без четверти двенадцать. Гордей собрал бумаги, коротко кивнул нам и вышел.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 6. Брачные ритуалы

«Для приготовления настоя, укрепляющего волю, возьмите корень валерианы, три шишки хмеля, пучок листьев пустырника и немного мяты. Залейте кипятком, настаивайте в тёмном месте не менее часа. Пейте по столовой ложке три раза в день, когда чувствуете, что силы на исходе, а проблемы наваливаются со всех сторон». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Приложение I: Средства на каждый день

Отодвигать проблемы в сторону — очень плохая привычка. За мной она водилась ещё в прошлой жизни. И, к сожалению, я ничего не могла с собой поделать: почти всю оставшуюся неделю я изо всех сил избегала решительных действий.

Ловила на себе полный надежды взгляд Зои и укоризненный — Киры. Провожала взглядом Сонечку с Волынским, которые теперь везде ходили вместе, и старательно делала вид, что меня это не трогает. Таскалась на лекции, что-то записывала, пыталась что-то понять, но мысли путались, и всё услышанное скользило по сознанию, как талая вода по льду — быстро и не задерживаясь.

Мне явно требовалась перезарядка. Накопившаяся за последние месяцы усталость наконец-то настигла меня, рухнула на голову толстой бетонной плитой и расплющила.

Единственное, что я смогла сделать за эту неделю, — это всё-таки написать письма родным и предпринять ещё одну попытку связаться с Алексеем. На этот раз я вызвала его сама. Это случилось поздно вечером в среду, когда я сидела в читальном зале главной библиотеки (как оказалось, их здесь было две) и тщетно пыталась прочесть статью о стабильных разломах.

Мысли путались. Я перечитывала один абзац в пятый раз и не понимала ни слова. Строки расплывались перед глазами, сливались в серую массу. Я чувствовала себя невообразимо тупой, никчёмной и ни на что не способной. А ещё очень хотелось на Лёшкины ручки. Обнять его, тесно прижаться, зарыться носом в его свитер, вдыхать запах хвойного мыла и чувствовать себя дома.

Поняв, что больше не выдержу, я вызвала Прелесть при помощи руны. Он выскользнул из теней, встряхнулся, рассыпая вокруг снопы золотистых искр, и вопросительно уставился на меня.

— Отнеси ему это, — прошептала я, передавая ему всю свою тоску и усталость. Глупо и эгоистично, конечно.

Прелесть кивнул и исчез.

Ответ появился не сразу. Я успела прочитать ту самую статью от корки до корки, сделать выписки, которые потом, скорее всего, пришлось бы переписывать, и даже дойти до кубрика.

Прелесть вернулся, когда я уже лежала с открытыми глазами в постели и тупо смотрела в потолок. Он опустился в ногах тёплым облаком и принёс мне…

Растерянность. Удивление. Лёгкое раздражение, быстро сменившееся узнаванием, потом острой грустью и виноватым: «Прости, родная, я сейчас не могу, очень занят. Потом, хорошо? Я вырвусь ещё, обещаю».

И всё. Обрывок эмоций и мыслей. Скомканный, быстрый, как разговор на бегу.

Я вздохнула и погладила Прелесть по пушистой шее. Он обещал…

И не вырвался.

До сегодняшнего дня никаких больше внятных попыток связаться не было. Что печалило и нервировало одновременно. Впрочем, Лёшке точно было чем заняться. Особенно под руководством Ростовского…

От этой мысли внутри всё холодело. Ростовский. Маг смерти высочайшего уровня, человек, который в прошлой жизни меня сломал, а в этой… Что он задумал и почему Лёшка молчит?

Вопросы, вопросы, вопросы. И ни одного ответа.

Я старалась не думать о том, что они там вдвоём делают. И о том, что Ростовский, возможно, уже плетёт вокруг Алексея свою паутину. Не думать. Не думать. Не думать.

Кое-как добравшись до пятницы, я чувствовала себя выжатым лимоном. На лекцию Рязанова приползла, ощущая себя слизняком, переползшим через пустыню.

Сорок вторая аудитория встретила меня привычным гомоном. Наши уже расселись: Сонечка с Волынским традиционно устроились рядом и делали вид, что не замечают друг друга (получалось плохо), Кира листала конспект, Ядвига точила карандаш перочинным ножичком. Зоя с Казимиром сидели в первом ряду, по обыкновению отдельно от всех.

Я плюхнулась на своё место между Кирой и Сонечкой и уставилась на доску.

На доске ровным каллиграфическим почерком было выведено: «Брачные ритуалы, традиции и законы Империи: различия между магическими и человеческими союзами. Влияние брачных союзов на государственную безопасность».

Выглядело интригующе.

— Ого, — выдохнула Сонечка, разворачивая конспект. — Вот это да. Про нас, что ли?

— Про всех, — хмыкнула Ядвига, сдувая опилки в проход. — Но в основном, я подозреваю, про магов. Потому что с людьми всё просто: встретились, полюбили, расписались в Имперском регистре или обвенчались по старым канонам — живите себе. Детишек рожайте, налоги платите и поменьше тревожьте полицию.

— А маги? — подал голос Демидов, сидевший за нами.

— А маги, — раздался от двери насмешливый голос, — как всегда, всё себе усложнили.

В аудиторию вошёл Рязанов. Сегодня он был в идеально сидящем чёрном мундире, при всех регалиях, и выглядел ошеломительно.

Аудитория тут же затихла.

— Приветствую, бризы! — махнул он рукой, проходя к кафедре. — Рассаживайтесь, мы начинаем. Сегодня у нас с вами важная тема. И, судя по вашим лицам, для многих — ещё и лично значимая.

Он обвёл взглядом аудиторию, и я внутренне поёжилась. На мне его взгляд задержался чуть дольше, чем на остальных. Или мне показалось?

— Итак, начнём с основ, — Рязанов щёлкнул пальцами, и на доске за его спиной вспыхнула схема. — После Великого Прорыва человечество разделилось на две ветви: маги и обычные люди. Физиология человека обыкновенного практически не изменилась, поэтому брачные традиции и законы этой части человечества не претерпели серьёзных изменений.

Он сделал паузу, давая нам возможность записать.

— Брак может быть заключён как в храме, по церковному обряду, так и в Имперском регистре гражданского состояния. Разводы существуют, но облагаются такими налогами и требуют такого количества согласований, что особого распространения не получили. С людьми всё понятно, ничего сверхъестественного и ничего интересного. — Рязанов пренебрежительно махнул рукой почему-то в сторону окна. Мы все тут же вспомнили инцидент с вылетом группы бугров из рядов Чёрного Корпуса и мысленно содрогнулись. — Перейдём к магам. — Мастер внимательно посмотрел на пальцы своей правой руки и вздохнул. Тоже, наверное, вспомнил бугров.

Аудитория оживилась. Я почувствовала, как Сонечка рядом со мной подалась вперёд.

— А вот здесь начинается самое интересное, но… — Рязанов перевёл взгляд на настенный хронометр и снова вздохнул. — Боюсь, что всё оставшееся на сегодня учебное время мы посвятим сложнейшей и запутанной системе брачных ритуалов и отношений в магическом обществе. И даже его может нам не хватить.

Он прошёлся вдоль кафедры, заложив руки за спину.

— Вопрос к аудитории: как вы считаете, почему сложившаяся ныне структура брачных отношений магов так сложна?

Аудитория взорвалась. Руки взметнулись вверх со всех сторон.

— Всё дело в сочетании магии! — выкрикнул кто-то с задних рядов. — Если родители разных стихий, дети могут получить дисбаланс!

— Довольно распространённое мнение, — кивнул Рязанов. — Ещё?

— Сложность с рождением наследников! — подхватила Кира. — У магов это не так просто, как у людей.

— И высокая смертность женщин при беременности! — добавила Ядвига, и в голосе её прозвучала горечь. — Магическая нагрузка на организм женщин…

— Принятие алтарём рода, — тихо сказала я, и Рязанов перевёл взгляд на меня. — Если у рода есть алтарь, брак должен быть им одобрен. Иначе дети не унаследуют силу.

— Интересно, княжна, — одобрительно кивнул Рязанов. — Продолжайте.

— Сложность наследования общими потомками при обширном имуществе, — добавила я, уже смелее. — У каждого свои активы, магия, алтари… Надо всё это как-то делить… если вдруг…

Под пристальным взглядом Мастера я окончательно сбилась.

— Аргумент, — Рязанов даже приостановился. — Вы, я смотрю, уже сталкивались с этой проблемой?

Я промолчала, но щёки предательски вспыхнули. Сонечка рядом нервно хихикнула.

— Всё, что вы перечислили, — Рязанов снова зашагал по аудитории, — вполне отражает общее мнение. И уровень информированности, к сожалению. Но есть ещё одно обстоятельство, о котором я очень хотел бы услышать… Увы и увы.

Он остановился, обводя нас внимательным взглядом.

— Если за каждым родом стоит алтарь — артефакт, от которого напрямую зависит безопасность всей сети государственной защиты, то вполне логично было бы предположить, что браки владетельных магов тоже напрямую влияют на общую государственную безопасность.

Вот оно. Вот почему всё так сложно.

— Позвольте, — подал голос Волынский. — Вы хотите сказать, что браки магов — это не личное дело, а вопрос… безопасности всей Империи?

— Именно так, — Рязанов смотрел на него с одобрением. — Алтари родов — это узлы магической защиты Российской Империи. Они связаны в единую сеть. Если один алтарь ослабевает, страдают соседние. Если несколько — возникают бреши, через которые хаос может проникнуть в наш мир. И не только.

Он сделал паузу, давая нам осознать услышанное.

— Поэтому браки между магами — это не только любовь или продолжение рода, но ещё и стратегические союзы, укрепляющие оборону Империи. Или, напротив, ослабляющие её, если союз неудачен.

Я вспомнила историю Алексея. Его отца и мать, сбежавших вопреки воле алтарей. Конфликт, который привёл к смерти, к вражде, к тому, что ребёнка прятали много лет. И к тому, что сейчас Император лично взял Алексея под опеку.

— И что же, — раздался голос с задней парты, — любовь совсем не учитывается?

Мы обернулись. Спросила одна из тех девушек, чьи фамилии я записала в конспект — кажется, Штакельберг. Высокая, темноволосая, с умными глазами.

Рязанов усмехнулся.

— Учитывается, отчего же. Но не всегда в первую очередь. Идеальный вариант — когда любовь совпадает с государственной необходимостью. Тогда все счастливы. Если нет… — он развёл руками. — Тогда начинаются сложности. Которые, кстати, мы с вами сейчас и изучим.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

И только Рязанов открыл было рот, чтобы продолжить, как в этот момент дверь аудитории распахнулась. На пороге возник порядком запыхавшийся парень из второй группы — долговязый, рыжий, с целой россыпью ярких веснушек на круглом лице. Не обращая внимания на Рязанова, он обвёл аудиторию диким взглядом и выпалил: — Ласкина здесь? Агата Ласкина?

Я медленно подняла руку, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Все головы синхронно повернулись в мою сторону.

— Вас наставник срочно вызывает! — объявил парень. — Прямо сейчас! Велено передать, чтобы немедленно шла!

В аудитории повисла напряжённая тишина. Сонечка рядом со мной округлила глаза. Кира нахмурилась. Ядвига хмыкнула и отвернулась, но я заметила, как лукаво блеснул её взгляд.

— Милейший… как вас там? — произнёс побледневший от злости Рязанов.

— Агап Дудин! — Рыжий, видимо поняв наконец свою непростительную оплошность, вытянулся по струнке и выпучил глаза на Мастера. — Прошу простить, велено было…

— Отработаете сегодня провинность. И к пятнице подготовите мне доклад о дежурных, с детальным перечислением всех правил нарядов по корпусу.

Браслет на руке Дудина ярко вспыхнул оранжевым светом. Его обладатель покрылся такими же пятнами и посмотрел на меня с плохо скрываемой злостью.

— Есть отработать сегодня, разрешите исполнить наказ Мастера Лазарева!

Весь его вид весьма красноречиво говорил о том, что Лазарева он опасается больше Рязанова. И готов скорее чистить на кухне котлы и сдавать правила, давно уже всеми выученные наизусть, чем вызвать гнев Ремеслава.

Чувствуя, как горят уши, я начала судорожно собираться, сворачивая конспект и роняя карандаши.

Рязанов смотрел на меня с непроницаемым выражением на лице. Потом медленно произнёс:

— Что ж, княжна, ступайте. Но имейте в виду: я допускаю ваше отсутствие только по той причине, что для вас, сударыня, эта тема уже не представляется актуальной.

Я внутренне взвыла. Ещё как представляется! На самом интересном месте!

Но спорить с рассерженным происшедшим Рязановым, да ещё и при всех, — затея самоубийственная. Вылетать из окна мне совсем не хотелось.

— Благодарю, мастер, — выдавила я, вскакивая со стула и прижимая к груди сумку.

Под изумлёнными взглядами сокурсников я вылетела в коридор. Дежурный выскочил следом за мной, едва не сшибив меня с ног.

— Идёмте же, Ласкина, — зло бросил он и быстрым шагом направился в сторону лестницы.

Я едва поспевала за ним, мысленно проклиная всё на свете. Что случилось? Почему так срочно?

На лестничной площадке Дудин резко затормозил, и я едва не врезалась ему в спину. Он посторонился, и я увидела…

Лазарева.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Взгляд — холодный, как воды Байкала.

— Свободен, — бросил он дежурному, даже не глядя в его сторону.

Парень испарился мгновенно. А я осталась стоять, пытаясь отдышаться после бега по коридору.

— Сударь… — начала я, но он жестом остановил меня и развернулся, кивком приглашая следовать за собой.

— Идёмте, — бросил через плечо и зашагал к коридору.

Я рванула за ним, чувствуя, как закипаю.

— Постойте! — выпалила я, догоняя. — Что это значит? У меня важная пара, Рязанов был в ярости! — На спину Лазарева мои слова не произвели ровным счётом никакого впечатления: он даже шагу не сбавил. — Я рассчитывала, что мы встретимся вечером! — продолжила неугомонная я. — А вы… вы посылаете за мной как за провинившейся школьницей! Да я чуть сквозь землю от стыда не провалилась!

Лазарев резко остановился. Так резко, что я всё-таки врезалась в него, отскочила и замерла.

Он медленно повернулся ко мне. Левая бровь его выразительно изогнулась, а взгляд стал таким… таким отстранённо-холодным, что я прикусила язык.

— Сударыня, — произнёс Рем подчёркнуто-вежливым тоном. — Вы, кажется, явно нездоровы. Иначе я не объяснить столь вопиющее поведение.

Я открыла рот и закрыла. Он… он что же, серьёзно?

— Следуйте за мной, — бросил Лазарев, развернулся и двинулся дальше.

Я оглянулась по сторонам в поисках свидетелей, которые могли бы объяснить этот внезапный переход на официальный тон. Но коридор был пуст. Совершенно. Только мы двое.

Тяжко вздохнула и всё же пошла. Даже не потому, что выбора не было, а скорее потому, что в глубине души понимала: он прав, а я — дура.

Мы прошли через весь коридор, свернули в боковую галерею, потом спустились по лестнице, потом ещё по одной. И ещё. Когда я уже перестала ориентироваться в этих бесконечных переходах, Лазарев наконец остановился перед массивной металлической дверью.

— Заходите, — бросил он, прикладывая браслет к панели. — Тренировочный зал для мастеров. — Он приложил браслет к панели. — Сюда не пускают адептов. Здесь оттачивают навыки, которые не должны видеть посторонние. Сегодня он пустует, и я хочу этим воспользоваться.

Дверь бесшумно открылась, и мы вошли.

Зал оказался огромным. Высокие своды терялись в темноте, стены были облицованы тёмным камнем, пол — матовым, чуть пружинящим покрытием. В центре, на полу, тускло светилась сложная геометрическая фигура. Никаких тренажёров, никаких мишеней. Только камень и мягкий свет магических светильников по периметру.

— Зачем вы меня сюда привели? — спросила я, когда дверь за нами закрылась.

Лазарев медленно повернулся ко мне. В глазах мелькнуло что-то, похожее на… удовлетворение?

— На этот вопрос я отвечу вам вечером. А пока… мне нужно сделать здесь несколько подготовительных манипуляций. В процессе которых вы мне расскажете кое-что. Не хочу терять время.

Говоря это, Рем быстро прошёлся вдоль ближней стены, пристально вглядываясь в вырезанные на камне рисунки сигилов. Вернувшись, он остановился в нескольких шагах от меня и вперился взглядом уже в потолок.

— Слушаю вас… — осторожно напомнила я о своём существовании.

— Ваша магия. Огонь я уже видел, и, скажем так, впечатлён. Но в вашем личном деле значится дуализм. Вторая стихия — земля.

От его слов я почему-то почувствовала на языке привкус этой самой земли и нервно сглотнула.

— Ну… да, — пробормотала я. — Песок. Этой силой я практически не владею. Он выходит сам собой, когда я… ну, не контролирую огонь.

— Продемонстрируйте, — Лазарев кивнул на свободное пространство перед собой.

Я выдохнула, сосредоточилась. Попыталась вызвать то самое чувство, когда огонь уступает место чему-то другому — сухому, сыпучему, беспокойному. Ничего не вышло. Тогда я просто визуализировала огонь на ладони, как учил нас Ростовский, и попробовала представить тот самый песок.

С ладони ссыпалась жалкая горстка сероватой пыли. Я попыталась ещё раз — та же история. Пыль, а не песок. Труха, больше смахивающая на пепел.

Я подняла глаза на Лазарева. Он смотрел на мои потуги с выражением абсолютного удовлетворения, будто только что подтвердил свою собственную, несомненно блестящую теорию.

— Именно так я и думал, — произнёс он спокойно. — Дуализм такого вида фактически невозможен.

— Что? — я уставилась на него. — Но у меня же…

— Расскажите подробно, — перебил он. — Как вам ставили этот… кхм… диагноз?

Я снова нервно сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— Это было на вводных занятиях у Рязанова. Мы тогда ещё не умели толком ничего, он заставлял нас визуализировать стихию. У меня сначала получилось пламя, но оно было… неустойчивое. Дрожало, гасло. А потом вдруг вместо огня посыпался песок. Рязанов сказал, что это дуализм, редкий случай, и внёс в личное дело. А! Я тогда ещё в обморок упала. Как мне потом объяснили — от магического истощения.

Лазарев слушал внимательно, не перебивая.

— Вот как… — повторил он задумчиво. — Магическое истощение после визуализации силы. У вас. У одного из сильнейших огневиков среди всех адептов Чёрного корпуса… Неустойчивое пламя у мага, пробудившего наш алтарь. У бриза, в свои восемнадцать имеющего специальную руну и двух огненных теней, одна из которых — химера. Я ничего не забыл? — Он сделал паузу. — И это при том, что ваш родовой алтарь практически разрушен. Вы понимаете, что это значит?

Я понимала. Это значило, что моя магия росла и крепла вопреки всему, а не благодаря. Но при чём тут мой несчастный песок?

— С тех пор этот ваш… дар проявлялся? — спросил тихо Лазарев.

— Да, — призналась я. — Время от времени. Но всегда невпопад. Когда я злюсь, когда устаю, когда не могу контролировать огонь. Он просто сыплется, и всё.

Лазарев кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Позвольте мне прочесть вам небольшую лекцию, княжна. — Он скинул китель, аккуратно повесил его на вешалку у входа, закатал рукава рубашки, обнажая края рун, уходящих к плечам. Потом вынул из-за пояса тонкий серебристый стилус — точь-в-точь такой, каким Ядвига рисовала свои сигилы в нашем кубрике.

Я смотрела на него во все глаза.

— Истинный дуализм, — начал он, расчерчивая стилусом по полу сложные узоры, которые тут же начинали слабо светиться, — это владение двумя противоположными стихиями. Огонь и вода. Земля и воздух. Они как зеркала: одно отражает другое. Такое случается, но крайне редко, обычно после сильных потрясений.

Он поднял на меня взгляд.

— Вы, если верить вашей истории, как раз пережили такое потрясение. Снежная горячка, я помню… Теоретически вы вполне могли бы получить вторую стихию. А потому меня тот факт совершенно не удивил. До тех пор, пока я не прочёл ваше личное дело. Огонь и земля — не противоположности. Они родственны. Такой дуализм фактически невозможен.

— Но песок… — начала я.

— Песок — это не земля, — перебил Лазарев. Он подошёл к стене, провёл по ней стилусом, и камень под его рукой вдруг пошёл рябью. — Вот что такое земля. Магия управления твёрдой материей. — Он убрал стилус, и стена снова стала неподвижной. — А ваш песок — это… чёрт знает что такое. Уж точно не ваша вторая стихия, Агата.

Я смотрела на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Вы хотите сказать, что я… не дуалист?

— Именно. — Лазарев говорил медленно, чеканя каждое слово. — И самое неприятное в том, что понятия не имею, что это такое. Почему он возник и почему до сих пор не исчез, хотя вы стали сильнее.

Он замолчал, давая мне переварить услышанное. А потом добавил, глядя прямо в глаза:

— Меня удивляет не то, что запись в ваших документах никого не смутила. Дуалисты — явление малоизученное, к ним часто относятся как к курьёзу. А вот то, что эту запись сделал Ростовский, действительно поражает. Игорь Валерьевич не из тех, кто ошибается в подобных определениях. Он прекрасно знает, что вы — не дуалист. И очень странно, что он сознательно внёс ложные сведения в ваше личное дело.

Вот теперь я действительно похолодела. Ростовский. Опять Ростовский. Зачем ему это? Что он задумал?

Лазарев тем временем уже оделся, аккуратно застегнул китель и бросил мне:

— Пока всё. — Он снова стал подчёркнуто официальным. — Идите, переоденьтесь, отдохните. Зал подготовлен, в обычное время сегодня мы с вами встречаемся здесь и продолжим. И будьте добры впредь не забывать о дисциплине.

Я молча кивнула, всё ещё переваривая услышанное. Ростовский. Ложь в документах. Зачем?

Мы вышли из зала, и Лазарев, бросив короткое «не опаздывайте», растворился в полумраке коридора. А я осталась стоять, прижимая к груди сумку с тетрадями, и пыталась унять дрожь.

Ростовский знал. Знал с самого начала. И что-то задумал.

Да ну что же такое опять!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 7. Снова тайны

«Для приготовления отвара, возвращающего силы, возьмите очищенный корень женьшеня, горсть ягод лимонника, три листа мяты и ложку мёда. Залейте холодной водой, доведите до кипения и сразу снимите с огня. Настаивайте, укутав, пока не остынет. Пейте маленькими глотками, думая о том, что всё поправимо. Главное — не торопиться и дать себе время». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Приложение I: Средства на каждый день».

Наши трапезы проходили теперь в отдельной столовой для бризов. Никаких очередей с подносами, никакой толкотни у раздаточного окна. Небольшой светлый зал с высокими окнами, круглыми столиками, накрытыми белоснежными скатертями, и живыми цветами в хрустальных вазочках. Здесь в роли официантов выступали дежурные. Подпоясавшись удобными черными передниками, они ловко разносили подносы с едой.

Мы с девчонками заняли столик у окна. Я, Сонечка, Кира, Ядвига. Пятый стул пустовал — я специально поставила.

— Кого ждём? — поинтересовалась Ядвига, с подозрением косясь на пустое место.

— Увидишь, — ответила я, намазывая маслом свежий круассан. Воздушный и легкий, он таял во рту, оставляя на языке вкус ванили. Вся выпечка в черном корпусе была отменной. Голодом здесь не морили даже сквозняков.

Сонечка с интересом наблюдала за входом. Кира делала вид, что ей всё равно, но я заметила, как она скользнула взглядом по соседним столикам.

Зоя появилась минут через пять. Остановилась на пороге, обвела зал растерянным взглядом и, увидев меня, замерла. Я коротко кивнула на пустой стул.

Она шла через зал медленно и опасливо. Как лисица по псарне. Села, уставилась в тарелку с румяными пирожками и рвано вздохнула.

— Привет, — произнесла я спокойно, махнув дежурному и указывая на Зою. — Суп пока мой забирай, остывает.

Кира молчала. Ядвига сверлила Зою злым взглядом. Сонечка переводила глаза с меня на Зою и обратно, явно не понимая, что происходит.

— Я… — начала Зоя.

— Ешь, — повторила я. — Когда я ем, я глух и нем. — Тут же поймав недоуменный взгляд Зои, милостиво пояснила: — Потом поговорим.

Обед прошел в напряженной тишине. Зоя ковырялась в тарелке, почти ничего не съела. Кира демонстративно не обращала на нее внимания. Ядвига, кажется, прикидывала, как бы половчее придушить Воронецкую прямо здесь, не привлекая внимания дежурных. Ничего, перебесится и привыкнет.

Только Сонечка, когда мы выходили из столовой, шепнула мне на ухо:

— Ты знаешь, что делаешь?

— Надеюсь, — ответила я.

Мы вышли из столовой, и я уже собиралась свернуть в сторону нашего крыла, когда меня дернули за рукав. Ядвига. Глаза ее горели таким нехорошим огнем, что я внутренне приготовилась к бою.

— На пару слов, Ласкина.

— Отойдем, — кивнула я в сторону пустующего коридора.

Мы отошли к окну. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, по стеклу сбегали прозрачные капли.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — Ядвига встала напротив, уперла руки в боки и уставилась на меня.

Ага. Напугала ежа голым задом.

— Пригласила человека за стол, — пожала я плечами. — С каких это пор преступление?

— Ты пригласила Зою Воронецкую, — отчеканила Ядвига. — Ту самую, которая на Скалистом Лисе… которая меня… — она запнулась, сжала челюсть.

— Сдала тебя братьям, — закончила я спокойно. — Я помню.

— И ты после этого…

— После этого по твоей милости я едва не погибла. И только благодаря расторопности братии нас всех нашли и вытащили из прорыва, — перебила я. — Если бы не она, тебя бы здесь не было. Очень многое бы изменилось…

Ядвига дернулась, как от пощечины.

— Это не оправдание!

— Это факт. — Я смотрела ей прямо в глаза. — Ядвига, все это время мы делали вид, что произошедшее на Лисе осталось в прошлом. Ты была марионеткой. Тобой грубо манипулировали, ты не понимала, что творишь. Разве нет?

Не сводя с меня взгляда, Огинская молча кивнула.

— А Зоя, меж тем, виновата. Хотя не она заманила нас в зону прорыва. Странно ты судишь людей.

— Мы все виноваты, — процедила Ядвига. — Но ее ты зачем-то берешь под крыло. А она тебя предаст, Ласка. Обязательно предаст. Такие, как она, не меняются.

Я молча смотрела на нее. Ядвига отвела глаза. Битва взглядов закончилась в мою пользу. В итоге я тихо спросила:

— А ты?

Ядвига открыла рот и закрыла.

— Я думаю, — продолжила я, не давая ей опомниться, — что ты поступила бы точно так же. Потому что выживать нужно любым способом. Тогда она сделала правильный выбор.

Ядвига смотрела на меня так, будто впервые увидела.

— Ты невыносима, Ласкина, — выдохнула она наконец. — Ты это знаешь?

— Какое… неожиданное открытие, — улыбнулась я. — С волками овечки не выживут.

Она фыркнула, но в глазах ее мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на вынужденное признание моей правоты.

— Ладно, — буркнула она, отворачиваясь. — Твоя взяла. Но если она хоть раз…

— Тогда… — перебила я. — Ты станешь первой, кто скажет: «А я же тебе говорила».

Ядвига хмыкнула, развернулась и, не прощаясь, зашагала по коридору в сторону наших комнат.

А я осталась у окна, глядя на дождь. И думала о том, что сказала Ядвиге чистую правду. Мы все пытаемся выжить как можем. Осуждать других за поступки в безвыходной ситуации может только тот, кто сам никогда не оказывался в подобном положении.

Но таких среди нас больше не было. ⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Итак, одна маленькая локальная проблема была решена, впереди — куда более сложная.

Взглянув на настенный хронометр, я мысленно взвыла. Лазарев. Я снова опаздываю. Уже точно опаздываю.

Пришлось рвануть в кубрик со всех ног, на ходу соображая, во что же переодеться для практического занятия с наставником. Новую форму для практикумов нам, конечно, выдали, и лежала она в моем отсеке шкафа. Раскладывая вещи, я видела её мельком, но не примеряла.

А теперь вытащила, развернула и замерла.

Черный брючный костюм из плотной эластичной ткани был усеян кожаными щитками на груди, на плечах, на коленях, даже на предплечьях. Выглядело это внушительно. И совершенно нелепо. Как будто я собралась не на тренировку, а на средневековый турнир.

— Создатель, — простонала я, но спорить с уставом не стала. Даже в мыслях. Быстро натянула это чудо портновской мысли, подхватила сумку и вылетела в коридор.

И тут же поймала на себе несколько удивленных взглядов. Бризы, снующие по своим делам, провожали меня глазами, кто-то даже присвистнул. Я ускорила шаг, проклиная всё на свете: свою якобы пунктуальность, Лазарева с его идеями и этот дурацкий костюм.

Где этот чертов зал? Я кружила по переходам, пытаясь хоть что-то вспомнить, но все эти лестницы и галереи главного корпуса казались одинаковыми. Когда стрелка очередного настенного хронометра перевалила за назначенное время уже на добрую четверть часа, я была готова взвыть от отчаяния.

И буквально уперлась в знакомую дверь. Вроде бы не ошиблась.

Приложила браслет, дверь бесшумно открылась, и я влетела внутрь. Красивая до невозможности: запыхавшаяся, красная, в этом дурацком облачении.

Лазарев стоял у стены. В обычной повседневной форме. Черные брюки, рубашка с закатанными рукавами, никаких щитков, никакой защиты. Услышав меня, он обернулся, и уголок его губ дернулся. Потом еще раз. Потом он откровенно усмехнулся.

Я почувствовала, как закипаю. Он что, смеется надо мной?

— Я… — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Не надо, — прозвучало мягко. — Я всё понимаю. Боевой настрой, основательный подход. Похвально.

Я молча стиснула зубы. Да он издевается. Точно издевается.

— Проходите, княжна, — взмахнул приглашающим жестом рукой, и дверь за моей спиной так же бесшумно закрылась. — У нас не так много времени, как хотелось бы. И раз уж вы так… серьезно подготовились, придется мне продемонстрировать самые тайные стороны магии жизни. Чтобы ваш наряд не пропадал даром.

Ремеслав усмехнулся, и от этой усмешки я едва не споткнулась. С одной стороны, он меня дико бесит, с другой — почему-то хочется улыбнуться в ответ.

— Да проходите же, что вы застыли, — он кивнул в сторону центра зала. — Начнем.

Я прошла, чувствуя себя ужасно неловко в этом дурацком костюме. Лазарев подошел ближе и остановился в паре шагов.

— И не пыхтите так, воинственная вы моя, — усмехнулся он. — Снимите хотя бы нагрудник, если жарко. Здесь никого, кроме нас, нет.

Я отстегнула нагрудник, бросила его на стоявшую неподалеку скамью. Стало легче, но легче — не значит легко.

— Скажите, княжна, — Лазарев вдруг стал серьезным, — что вы знаете о магии смерти?

Вопрос застал врасплох.

— Ну… — я замялась. — Немногое. Некроманты поднимают мертвецов. Это запрещено. Еще могут насылать порчу, болезни…

— Это всё детские сказки, — перебил он. — Странно слышать подобное от адепта. На что в таком случае может быть способен маг смерти высшего уровня? Например, Игорь Валерьевич Ростовский?

Я похолодела.

— Зачем вы это спрашиваете?

— Затем, что, судя по донесениям со «Скалистого Лиса», он постоянно пытался добиться магической опеки над вами. Да-да, и не делайте вид, что не знали. Я могу только строить догадки о том, какие цели он преследует… Вряд ли матримониальные.

Тут он усмехнулся, явно сочтя эту шутку удачной и даже не предполагая, насколько был прав. Я вздрогнула, вспомнив, как Игорь касался меня в этом мире и какие эмоции это вызывало. А ведь мы были когда-то любовниками…

— …вы столкнулись с ним вплотную и совершенно не представляете, с кем имеете дело. — Лазарев прошелся по залу, заложив руки за спину. — Ростовский — один из сильнейших магов смерти в Империи. И если вы не хотите попасть в его лапы, вам нужно понимать, как работает его магия. И как ей можно противостоять.

— И как же? — невольно вырвалось у меня. — Противостоять магу смерти? Такому, как он?

Лазарев остановился, посмотрел на меня в упор.

— Лучше вообще с нами не связываться, — сказал он тихо. — Но если не получается — как минимум постараться не играть нам на руку своей неосведомленностью.

— Вам? — переспросила я.

— Магам вертикали, — пояснил он. — Так нас принято называть. Жизнь, дух и смерть. В отличие от горизонтальных стихий — огня, воды, земли, воздуха — мы работаем с самой сутью существования. И мы управляем этим миром, Агата Андреевна. Хотите вы того или нет.

Я смотрела на него во все глаза. Он говорил обо всем этом так спокойно, будто читал сводку погоды.

— Давайте я покажу вам, что такое вертикальная магия, — сказал Лазарев. — Чтобы вы понимали, с чем имеете дело.

Он подошел к деревянной скамье у стены и, прищурившись, просто провел ладонью по ее поверхности. Дерево тут же откликнулось.

Как завороженная, я смотрела, как сухие, старые доски на глазах наливаются жизнью. Стремительно нарастала кора, по которой рассыпались крупные почки. Из них живо полезли побеги, зашевелились, закручиваясь в причудливые узоры. Ножки скамьи превратились в упругие, толстые корни, с громким треском пробившие пол. Скамья затрещала, начала расти, вытягиваться, и через минуту на ее месте возвышалось молодое деревце — стройная сосна, упершаяся макушкой в высокий потолок тренировочного зала.

— Создатель… — выдохнула я.

— Магия жизни, — пояснил Лазарев, отступая на шаг. — Работает с тем, что когда-то было живым. Доски были деревом. Для живой материи я могу обратить время вспять.

— Но как… — начала я.

— Смотрите дальше.

Он перевел взгляд в угол зала, где у стены стоял старый гимнастический конь — обитый кожей, на деревянных ножках, пыльный и забытый.

Он что же… его оживит? Мое яркое воображение тут же нарисовало меня, скачущую на ожившем коне, и я громко хмыкнула.

— А вы азартны, княжна, — усмехнулся Рем, заметив мою реакцию. — Что ж… Будем надеяться, что конем он никогда не был.

Он подошел к снаряду, положил ладонь на деревянную ножку. Дерево дрогнуло, пошло рябью, и из него полезли корни. Тонкие, цепкие, они впивались в каменный пол, утолщались, ветвились. Из других ножек потянулись вверх побеги, зашелестели листьями. Через минуту гимнастический конь превратился в четыре молодые осинки, растущие прямо из пола, а между ними…

Я ахнула.

Между осинками стоял бычок. Теленок с влажными темными глазами и еще не прорезавшимися рожками. Он меланхолично жевал листву с ближайшей осинки и совершенно не обращал на нас внимания.

— Это… это же… — я задохнулась.

— Как видите, — пояснил Лазарев. — Для полного восстановления мне достаточно взять всё, что когда-то было частью живого существа. Если материал хорошо сохранился, можно восстановить весь организм. Примерно до того состояния, в котором он находился при жизни.

Бычок дожевал ветку и повернул голову в нашу сторону, с любопытством разглядывая Лазарева.

— Но это же… — я снова пыталась подобрать слова. — Это же настоящее воскрешение!

— Нет, — покачал головой Лазарев. — Это восстановление тела. Но если душа ушла — тело остается пустым. Как кукла. Я могу лечить, восстанавливать, ускорять рост, даже возвращать к жизни то, что когда-то было живым, — он кивнул в сторону сосны у стены. — Всё довольно просто, если речь идет о растениях или животных — у них действительно нет души. Только тело. Но с людьми мы работаем, только если душа еще не покинула свою оболочку. Эта грань для нас неприступна.

— А магия смерти? — спросила я, чувствуя, как холодею.

— Магия смерти работает с тем, что уже умерло, — ответил Лазарев. — Может ускорить распад, превратить плоть в тлен, поднять мертвеца. Но не властна над душой. Мертвец, поднятый некромантом, — это просто кукла. Марионетка. В ней нет жизни, нет души, только жалкое подобие того, что некогда было живым.

Он погладил бычка по холке, и тот довольно замычал.

— Видите? Он живет, ест, реагирует. Просто биологический механизм. — Лазарев помолчал. — А теперь представьте, что сюда войдет маг смерти. Например, Ростовский.

Он сделал паузу, и я невольно поежилась.

— Если бы он прикоснулся к этому бычку, — продолжил Лазарев, — от него за секунду осталась бы горстка праха. Потому что магия смерти ускоряет распад. Всё, что стало живым под воздействием магии жизни, под ее воздействием возвращается в прах. Мгновенно. А вот с настоящим живым существом этот фокус не пройдет и у Ростовского. Тут жизнь всё-таки побеждает. Это понятно?

Я молча кивнула. Наглядная лекция. Псевдожизнь перед смертью бессильна. Но магия смерти не может убить живое напрямую. Сложно, но… справедливо.

Бычок, словно почувствовав неладное, насторожил уши и покосился на дверь.

— Не бойся, — усмехнулся Лазарев. — Ростовский сюда не придет. Пока.

Он щелкнул пальцами, и бычок с осинками замер.

— В таком волшебстве нет особого смысла, — Рем невесело усмехнулся. — Ожившие звери хоть и послушны, но жутко прожорливы и недолговечны. А сил эта магия требует много. Я оставлю его здесь. Пусть поживет. В конце концов, он никому не мешает. А мастерам будет сюрприз.

В подтверждение его слов на пол громко шлепнулась лепешка. Первая в новой жизни бычка…

Я смотрела на эту скотинку и пыталась осмыслить увиденное. Магия жизни — восстановление тела. Магия смерти — уничтожение тела. Две стороны одной медали. Но душа…

— И всё-таки магия духа? — упрямо повторила я. — Вы говорили, что душа вам неподвластна. Но есть же магия духа?

Лазарев посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Потом кивнул на еще одну скамью у стены.

— Присядем. Разговор будет долгим.

Мы сели. Бычок подошел поближе и улегся у ног Лазарева, положив морду на его ботинок.

— Магия духа, — начал Лазарев, — это центральная точка на вертикали. Самая редкая, самая темная и самая непредсказуемая. Она работает не с телом, а с тем, что делает человека человеком. С душой. С мыслями, с чувствами, с памятью и с сознанием.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а я затаила дыхание.

— Но самое интересное, — сказал он тихо. — В самом высшем своем проявлении эта магия управляет и тем, что находится между жизнью и смертью. С душой. С тем, что делает человека человеком. Низший уровень — менталисты, с которыми вы уже имели несчастье столкнуться.

— Страшно даже подумать… — я зябко поежилась, и Рем тут же согласно кивнул.

— В старых сказках есть презабавный сюжет о блуждающих душах. — Рем почему-то поморщился и устало потер переносицу. — О тех, кто по каким-то причинам застрял между жизнью и смертью. Говорят, если создать для такой души подходящее тело, можно призвать её обратно. Но это уже не магия жизни — я не могу вдохнуть душу в уже умершего, как бы ни старался. И не магия смерти — мертвое тело не оживить. Это и есть самая высшая магия духа. Призыв души в тело.

Я изо всех сил старалась сохранить спокойное лицо.

— И что говорят про такие ритуалы?

— Что даже теоретически они вряд ли заканчивались хорошо, — ответил Лазарев. — В общем, сказки. Никто в здравом уме не станет этим заниматься. Слишком много рисков и никакой гарантии. Да и где взять эту самую блуждающую душу?

Он помолчал, глядя на меня в упор. А я… кажется, я побледнела.

— Говорят, что монаршая семья обладает именно такой силой. Высшей магией духа. Но это лишь слухи.

— А на самом деле? — спросила я, гулко сглотнув.

Он усмехнулся одними уголками губ.

— На самом деле я приносил персональную кровную клятву на верность семье Государя.

Я поняла: этот вопрос точно останется без ответа. И скорее всего, так и есть. Кровная клятва — не шутки.

Бычок ткнулся мордой мне в ладонь, требуя ласки. Я машинально погладила его по теплому лбу.

— Вы побледнели, княжна, — заметил Лазарев. — Вам нехорошо?

— Всё в порядке, — выдавила я. — Просто… задумалась.

— О чём?

Я подняла на него глаза. Вопрос крутился на языке, и я решилась:

— Ростовский — маг смерти. Высшего уровня. Если он может превратить всё в прах за секунду… как этому противостоять?

Лазарев усмехнулся — невесело, одними уголками губ.

— Хороший вопрос. И ответ на него простой: никак. Если вы столкнетесь с магом смерти его уровня в открытом бою — вы проиграете. Ваш огонь, каким бы сильным он ни был, только подпитает его силу. Как и мою. Потому что любая магия сути поглощает стихию, превращая её в ресурс.

— Но вы же сказали — не играть им на руку своей неосведомленностью, — напомнила я. — Как это понимать?

— Понимать это надо так, — Лазарев подался вперед, и его голос стал тише. — Ростовский — игрок. Он никогда не действует в лоб. Он плетет интриги, расставляет ловушки, использует людей как пешки. И боюсь, что задача его сейчас вовсе не в том, чтобы убить вас, хотя это он может сделать и не колдуя. Вы зачем-то нужны ему. И пока я совершенно не понимаю — зачем. Но пойму обязательно.

Я снова сглотнула.

— И как же мне не попасть к нему в лапы?

— Быть осторожной, — просто ответил Лазарев. — Понимать, что каждый ваш шаг, каждое слово могут быть использованы против вас. Не доверять ему. Ни в чем. Даже если он будет клясться вам в вечной любви.

Последние слова он произнес с такой интонацией, что я вздрогнула.

— Вы… что-то знаете? — спросила прямо.

— Я знаю достаточно, чтобы предупредить, — уклончиво ответил он.

Бычок завозился, требуя внимания. Лазарев машинально почесал его за ухом.

— Запомните, Агата Андреевна, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Вертикальная магия — жизнь, смерть, дух — это не столько способности, сколько мировоззрение. Это власть человека и мага над самой сутью бытия. Те, кто ею обладает, видят мир иначе. Для них люди — не личности, а материал. Сырье. Расходный ресурс. И Ростовский — один из них.

— А вы? — вырвалось у меня.

Он усмехнулся.

— Я — маг жизни. Моя задача — лечить, восстанавливать, возрождать. Но это не делает меня добрее. Просто у меня другие цели.

Произнеся это, Рем плавно поднялся, и бычок недовольно замычал, лишившись теплой руки.

— На сегодня достаточно, — сказал Лазарев. — Идите, переоденьтесь и отдохните. И помните: если вдруг увидите или почувствуете что-то странное — сразу ко мне.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

— Кстати, княжна, — бросил Рем через плечо. — Я тут подумал… Бычок теперь ваш. Кормить его будете сами и убирать… навоз, это ценное удобрение! Сено дежурные вам выдадут, я распоряжусь.

— Что?! — я вскочила.

Но дверь уже закрывалась за ним.

Я осталась одна в огромном пустом зале. Не одна. В компании стройной сосны у стены, осинок в углу и теленка.

Бычок подошел ко мне и ткнулся носом в ладонь.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросила я.

Он замычал.

— Ладно, — вздохнула я. — Будем знакомы. Назову-ка я тебя…

Я задумалась, глядя в его влажные темные глаза.

— Буренкой? Нет, ты же бык. Будешь Ремом.

Бычок, кажется, одобрил. Во всяком случае, он довольно замычал и снова потянулся к осинкам.

А я пошла к выходу, чувствуя, как в голове идет кругом.

Вертикальная магия. Жизнь, смерть, дух. Ростовский — игрок, но это как раз и не ново.

И где-то там, в этой вертикали, затерялась моя собственная душа.

Та, что пришла из другого мира в… меня же? Пространственно-временная петля с неизвестными правилами пересечения.

Случайно?

Или по чьей-то воле?

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 8. Кабанчик

Из купальни я выползла, чувствуя себя тем самым выжáтым лимоном. Даже хуже. Как лимон, который сначала пропустили через соковыжималку, потом цедру высушили на солнце и для верности измельчили в кофемолке. Все эти кухонные приборы из моей прошлой жизни вспоминались как нечто невероятное. Красиво блестящее и электрическое. В мире Архипелагов никто толком ещё не использовал электричество. Не было необходимости: магическая энергия куда безопаснее и предсказуемее.

Может, мне нужно всё бросить и заняться техническим прогрессом?

Всё тело гудело. Мышцы ныли так, будто я не час с Лазаревым занималась, а разгружала вагоны с углём. И ведь что обидно: я же почти ничего не делала! Слушала. Восхищалась. Потела в дурацком костюме. Бычка под конец еще почесала за ухом. И всё! А ощущала себя загнанной лошадью.

Кстати, а где теперь этот бычок? Чувствуя себя существом малодушным и безответственным, я не пошла выяснять у дежурных его рацион и условия содержания бывшедохлых бычков в тренировочном зале для преподавателей Академии. Вот такая я непослушная ученица.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Этим вечером в кубрике было тихо и тепло. За окном стемнело, магические светильники горели вполнакала, лишь подсвечивая уютный полумрак. Сонечка сидела на полу, поджав ноги, и сосредоточенно ковырялась в горшке с полудохлой геранью. Растение выглядело… честно говоря, не слишком радужно. Три жалких листочка на тонких стеблях.

— Она оживёт? — спросила я, падая на свою кровать.

— Должна, — оптимистично ответила Сонечка. — Я разговариваю с ней каждый день. Говорят, растения это любят.

— А она в ответ что-нибудь говорит? — хмыкнула Ядвига, не поднимая головы от своего сундука. Она тоже сидела на полу, закопавшись в сокровищах: какие-то флаконы, коробочки, свёртки, переливающиеся всеми цветами радуги. Всё это обилие её явно успокаивало.

— Она у меня барышня благовоспитанная и почём зря не болтает, — парировала Сонечка. — Приличные девушки вообще больше молчат.

Кира за своим столом переписывала конспект. Я позавидовала её усидчивости. В последний учебный день, да еще и после тренировки с Лазаревым, я даже цифры хронометра различала с трудом. А уж тем более — буквы. Писать. Ручкой по клеточкам. Б-р-р-р.

Я закрыла глаза и вдруг вспомнила.

Письма!

Письма домой, которые я так и не отдала Лазареву. Он же обещал передать. А я, дура, после тренировки только и думала, как доползти до кровати.

— Ну вот, — простонала я в подушку. — Теперь до пятницы ждать.

— Чего ждать? — подала голос Ядвига.

— Писем. Домой. Лазарев обещал передать.

— Так сходи сейчас, — фыркнула она. — Ноги есть.

— Нету. Умерли. Я обезножела.

Кира хмыкнула, но промолчала. Сонечка хихикнула.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Мысли текли, но лениво, как патока. Буковки на бумаге… Вспомнился вдруг дневник. Та самая тетрадь цвета морской волны. Красивая, с плотными листами, в твёрдом переплёте. Я так старательно выводила в ней первые записи… А потом… вдруг забросила.

Ростовский когда-то вбил в меня привычку каждый вечер записывать события дня, мысли, идеи. «Иначе они теряются в круговороте суеты», — говорил он.

И ведь он был прав, старый волк. Годами ведя свой дневник, я действительно стала лучше и проще структурировать мысли, чётче видела цели и способы их достижения.

А его чёрная тетрадь… Та, в искусно состаренном кожаном переплёте, со сменным блоком, закладками и удобным пазом для ручки. Он подарил мне её, когда я ещё была его аспиранткой. «Для записей, Агата. Для самых важных мыслей».

Его ценный подарок. Ростовский был щедрым мужчиной, но щедрость его отчего-то на меня не распространялась, и одаривал он меня редко. Чёрную же тетрадь он вручил мне так торжественно и с таким пафосным поздравлением, будто она стоила целое состояние.

Удобная вещь, но не более. Я исписала её почти всю. И даже многие годы спустя я ежедневно её заполняла. Потом Игорь сгинул, а тетрадь осталась. Лежит где-то в квартире на Гончарной, среди прочего хлама. Или не лежит? Интересно, что стало с квартирой в том мире? С моими вещами…

Мысль кольнула неожиданно остро. Там осталось столько всего. Моя жизнь, мои мысли, мои страхи. Всё, что я записывала годами. И главное — там были записи о нём. О Ростовском. О том, как всё начиналось и как закончилось.

— Ласка, ты спишь? — голос Сонечки вырвал из размышлений.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О жизни, — вздохнула я. — О глупости человеческой.

— Понятно, — кивнула она, хотя понятно ей явно не было.

Человек — существо весьма склонное к рефлексиям. Я уж точно. Ещё совсем недавно я не смогла бы уснуть без того, чтобы спокойно подытожить события дня, сделать выводы, записать наблюдения. Списком, по пунктам и с выводами. В этой жизни дневник долгие месяцы был для меня символом постоянства. Константой. Его наличие успокаивало и, как это ни странно, дарило надежду.

А теперь… теперь красивая тетрадь валялась на дне сундука, и записей в ней было… три. Очень коротких и лаконичных.

Я села на кровати и уставилась в одну точку.

Что же случилось теперь?

После того как Игорь буквально взашей выкинул меня из Академии, я почему-то с трудом брала в руки дневник. А вспоминать мою незаменимую чёрную тетрадь и вовсе уже не хотелось.

— Ласка, ты чего застыла? — Сонечкин голос вырвал меня из размышлений. — Мечтаешь о Лазареве?

— С чего бы? — фыркнула я, но щёки предательски вспыхнули.

— О нём половина девчонок мечтает, — хихикнула она. — Не отрывайся от коллектива!

— Я во второй половине, — буркнула я. — И вообще у меня есть жених!

В этот момент в дверь тихо постучали.

Все синхронно посмотрели на дверь, потом друг на друга. Никто не шелохнулся.

— Откройте, — лениво протянула Ядвига. — Я занята.

— Я вообще сплю почти, — отозвалась Кира, не отрываясь от конспекта.

— А я герань лечу, — добавила Сонечка. — Ласка, ты ближе всех.

Я простонала что-то невнятное, но они были правы. Я сама выбрала это место. Мысленно чертыхаясь, я всё-таки поднялась и побрела к двери. Открыла.

В щель тут же просунулась большая лохматая голова.

Золотов.

— Добрый вечер, сударыни! — просиял он. — Прошу прощения за беспокойство.

— Прохор? — удивилась я. — Ты чего?

— Я по делу, — он просунулся чуть дальше, окинул взглядом кубрик и его обитательниц. — У меня именины сегодня! И я приглашаю всех вас в «Кабанчик».

Мы переглянулись.

— Куда? — не поняла Сонечка.

— «Кабанчик»! — Золотов аж засветился от гордости. — А вы неужели не знали? Так это… Студенческая пивнушка в подвале главного корпуса. Вход разрешён по зелёным кристаллам в браслетах и… по приглашениям.

— И ты нас приглашаешь? — Кира живо отложила конспект и с явным интересом повернулась к нему.

— Всех! — подтвердил Золотов. — Жду через час у входа. Там, за актовым залом, где лестница в подвал. Не опаздывайте, а то самое вкусное разберут!

Он подмигнул и, прежде чем мы успели задать хоть один вопрос, растворился во тьме коридора.

Дверь закрылась. Несколько долгих секунд мы молча смотрели друг на друга, а потом Ядвига захохотала.

— Ну надо же! «Кабанчик»! — она аж задохнулась от смеха. — Я слышала про это место. Там действительно весело. Пиво, танцы, музыка… И никаких преподавателей.

— А как туда попадают? — спросила Сонечка, пристраивая несчастную герань на подоконнике.

— По приглашениям, — Ядвига живо запихивала кучу своих драгоценных сокровищ в сундук и возбуждённо хихикала. — Каждый приглашённый может привести ещё строго одного. А тот — ещё одного. Или не приводить. И так по цепочке. В общем, система такая: если тебя позвали, ты уже свой. А Порох, видать, решил, что мы свои.

— Порох? — с придыханием в голосе переспросила Кира.

— Ну Золотов этот. Кличка у него такая. — Ядвига махнула рукой. — Неважно. Важно другое: в чём мы все пойдём?

То есть вопрос: «А пойдём ли мы с Порохом?» — уже в принципе не стоял. Пожалуй, и правильно.

Кира задумчиво оглядела свою форменную рубашку. Сонечка с надеждой посмотрела на меня.

— Ласка, у тебя же есть платье! То самое, серое! Дай померить!

— Да ради бога, — я махнула рукой на шкаф. — Бери.

Сама я полезла в свой отсек и извлекла на свет божий то самое платье цвета морской волны, что сшила мне Злата. Красивое, струящееся, но… для пивнушки как-то чересчур, что ли.

— Слушайте, — подала голос Кира, и все разом обернулись. — А зачем нам платья?

Она решительно сняла китель, бросила его на кровать, закатала рукава форменной чёрной рубашки почти до локтей, выпустила её поверх брюк, расстегнула верхнюю пуговицу и подпоясалась тонким кожаным ремешком.

Мы уставились на неё.

— Это… гениально, — выдохнула Ядвига. — Форма не нарушена, а вид…

— Залихватский, — подсказала Сонечка.

— Именно.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Через десять минут мы все стояли перед зеркалом в таком же виде. Чёрные рубашки, закатанные рукава, распущенные волосы, брюки, подчёркнутые поясками. Строго, но чертовски стильно. И сексуально. Хоть слова такого здесь и не знают.

Я смотрела на себя и не узнавала. Волосы убраны в высокий хвост на затылке, расстёгнутый ворот подчёркивал белизну кожи, блестящие глаза. А ведь хороша. Жалко только, что Лешка не видит.

— А подарок? — вспомнила Сонечка. — На день рождения же надо что-то дарить!

Мы снова переглянулись. И тут Ядвига рассмеялась:

— Девчонки, у нас же есть артефакты, которые мы на «Лисе» наделали!

И правда. На практиках у сестры Синклитикии мы создавали кучу мелких полезных вещиц. У каждой остались эти чудесные безделушки.

Кира нашла зачарованное перо, которое никогда не ломалось. Сонечка — маленький горшочек со странного вида вечноцветущим мхом (очищает воздух от запаха нестираных носков). Ядвига — браслет-оберег от похмелья (все засмеялись, но идею одобрили).

Я же полезла в свой сундук и наткнулась на небольшую коробочку. Открыла — и замерла.

Там лежал агат. Тот самый, что подарила мне сестра Синклитикия ещё на Скалистом Лисе. Чёрный, гладкий, с едва заметными серебристыми прожилками. Он когда-то спас меня от ментальной атаки, впитал в себя столько дряни, что потемнел до угольно-чёрного цвета. Но свойств своих не потерял.

— Ласка, ты чего? — окликнула меня Сонечка.

— Решила, — я убрала агат в карман. — Подарю это.

— Ты уверена? — удивилась Кира. — Это же сильный артефакт.

— Он меня уже спас, — улыбнулась я. — Теперь пусть Пороха спасает. Боевому магу подобная вещь пригодится всегда.

— Идёмте уже! — поторопила Ядвига. — А то всё пиво без нас выпьют.

— Погодите, — сказала Сонечка, задумчиво глядя на нас. — Если мы можем привести по одному человеку… то мы просто обязаны позвать парней!

— Волынского? — понимающе улыбнулась я.

Она покраснела, но кивнула.

— Тогда осталось их найти, — резонно заметила Кира. — И поторопиться.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠