Нани Кроноцкая

Ласка 3. Академия Семи ветров

Глава 1. О драках и обещаниях

«Для лечения ожогов после контакта с мелкими абберантами: возьмите свежий лист подорожника, два листа белокопытника и горсть чистого песка. Песок прокалите на сковороде до белого каления, листья измельчите в ступке до влажной кашицы. Смешайте с горячим песком, дайте смеси немного остыть и нанесите на повреждённую кожу толстым слоем. Накройте вощёной тканью. Держите до полного высыхания. Осторожно: смесь будет жечь, так вытягивается яд. После процедуры кожа покроется тонкой корочкой, которая сойдёт через два-три дня, не оставляя шрамов. Не применять на лице!» — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение II: Средства для особых случаев»

Если лежать на животе, то вроде бы и не так болит.

Это открытие я сделала эмпирически, методом проб и, преимущественно, ошибок. Ошибки лежали на мне тяжким слоем. А сама я лежала пластом на скрипучей армейской кровати, лицом в подушку, и пыталась дышать ровно. Не шевелиться. Не думать. Просто дышать и чувствовать, как боль отступает, превращаясь в глухой, однообразный гул.

Так и поспать даже можно.

— Ась, ну как тебе не стыдно! — где-то справа, со стороны тумбочки, появилась Сонечка. Зазвякали склянки, зашуршала бумага, запахло чем-то лекарственным.

Подремать не получится. Я тихо вздохнула, устало прикрыв глаза.

— Месяц! Всего месяц! И ты уже… Ужас какой! Опять наказание! Да ещё какое! Телесное! Да я от одной мысли…

— Сонь, — хрипло прервала я, не открывая глаз. — В твоём сборнике есть рецепт от безудержной болтовни?

— Нету! — она фыркнула, и я представила её надутые щёки. — А вот рецепт, как вести себя разумно, точно должен быть! На лбу тебе напишу!

Ну конечно, она была права. Абсолютно, на все сто процентов права.

Месяц в Отделении подготовки ловцов научил всех нас многому. Жёсткому распорядку и ещё более жёсткой субординации. Умению драить полы до зеркального блеска и молниеносно собирать зачарованный арбалет. Научил спать по четыре часа, есть в пять минут.

И не задавать лишних вопросов.

Я лежала, пытаясь дышать ровно. Каждый вдох вызывал ощущение тянущего жжения под лопатками, а каждый выдох — колющую боль в области почек. Покрытая сплошным слоем ожогов спина и всё то, что находилось пониже горели. Волдыри болезненно пульсировали и саднили.

— Двое на одного! — Сонечка не унималась. — Да они же тебя в лепёшку могли расшибить!

— Не расшибли, — пробормотала я в подушку. Мой голос звучал сипло и неприветливо. — А Волынского бы прибили. Или того хуже — сломали бы ему руку с руной. Тогда он бы точно вылетел из ловцов. А нам он нужен целым.

— Тебе он нужен! — фыркнула Сонечка, и её тонкие пальцы коснулись моего плеча. Я вздрогнула. — Ой, прости, прости… Держись, сейчас будет немного жечь.

Это её «немного» оказалось бесстыдным эвфемизмом. Мне показалось, что мазь, впитываясь в обожжённую кожу, превратилась в кипящую серную кислоту вперемешку с раскалёнными иглами. Кусая губу, чтобы не стонать, я вцепилась руками в края твёрдого матраса.

Наказание за нарушение Устава. Адепты (здесь нас называли именно так — «адепты Отделения подготовки ловцов») инструктора. Даже если это «справедливая защита товарища». Особенно если это справедливая защита товарища. Система работала с карающей простотой маятника.

Сонечка, бормоча себе под нос успокоительное заклинание (для себя, не для меня), наносила мазь слой за слоем, а затем аккуратно покрывала мою спину куском грубой вощёной ткани. Боль сменилась теплом.

— К утру полегчает, — солгала она, и я мысленно была благодарна за эту ложь. — Лась, ты меня слышишь? Кивнуть было больно. Я просто хмыкнула в подушку.

— Слышу. Иди, Сонь. Спасибо.

Она ещё немного постояла, потом её лёгкие шаги затихли за дверью. Щёлкнул замок. Я осталась одна в полумраке нашего кубрика. Комнатой это назвать язык не поворачивался: четыре железные койки, привинченные к стене, тумбочки-сейфы, запертые на магический замок, крошечное зарешеченное окно под самым потолком.

И ведь всё из-за чего? Мысленно я снова прокрутила утреннюю сцену.

Ситуация была до идиотизма банальной. Возвращаясь с караульной службы у склада артефактов, я свернула в узкий проход между казармами — короткий путь на кухню, где мне предстояло отбывать наказание за прошлую «провинность» (несанкционированное использование Пакости для передачи записки Кире). И наткнулась на сцену: двое крепких адептов (чёрт, как же это слово режет слух) старшего набора избивали Волынского. Тот уже не сопротивлялся, прикрывая голову руками и скрючившись у стены.

«Князька грех не побить, — услышала я сквозь звон собственной крови в висках чей-то сиплый смешок. — Особенно этакого… гордеца».

Гавриил Волынский, с его аристократической внешностью, с его магией, был идеальной мишенью для «бугров» — бастардов из потомков алтарных. Они все ненавидели нас лютой ненавистью. И искали предлог. А Гарик любезно им этот предлог предоставил.

Двое на одного, и один из этой пары был явно сильнее, маг с проявленной, грубой силой земли. Они бы его покалечили. А может, и хуже.

Волынский молчал, явно готовясь здесь помереть. Идиот! Поняв это, я просто шагнула вперёд, и из тени у моих ног тут же вырвалась Пакость. Не милый зверёк, а то самое изначальное, стремительное и беспощадное существо, сгусток пламени и абберантовой ярости.

Двое на одного? Отлично. Попробуйте двое на лис.

Ход драки изменился мгновенно. Пакость, шипя, впилась в ногу одного из громил, отвлекая его, а я, используя подлый, но эффективный приём, показанный мне братом Онуфрием («бей туда, где ближе, и беги»), резко ударила в подколенную ямку громилы — того, что с силой земли. Удар вышел жёстким: нога противника подломилась, он рухнул на одно колено, теряя равновесие и хватку. В тот же миг Пакость, не теряя времени, рванулась вверх — огненные клыки впились в запястье первого, заставляя его взвыть и отдёрнуть руку.

Они были сильны. У них были Тени — что-то тяжёлое, землистое, пахнущее железом. Но они были прикладниками, заточенными под грубую силу. А мы… мы были лисами. Стаей. Гавриил, всё ещё ошарашенный, но мгновенно сориентировавшийся, воспользовался моментом. Он резко выбросил ногу назад, целясь в голень того, кто уже стоял на колене. Удар пришёлся точно: громила вскрикнул, заваливаясь на бок, а Гарик, не мешкая, перекатился через плечо и вскочил на ноги.

И надо же было такому случиться, что в этот самый момент мимо проходил кто-то из старших. Не дежурный по корпусу, не рядовой инструктор. Кто именно — в пылу драки я даже не разглядела. Лишь мелькнул чёрный мундир с серебряными нашивками, короткое движение руки — и по воздуху щёлкнул, рассекая пространство, невидимый хлыст. Удар его был точен и сокрушителен. Все участники драки: я, Волынский и два громилы — разлетелись в разные стороны, как галки от выстрела. Боль, оглушительная и унизительная, пронзила всё тело.

И ничего, абсолютно ничего не было этим двоим! Только Волынскому, получившего выговор за «провокацию», и, мне, которая уже и так была наказана. Которая как раз шла отбывать это наказание! Но устав, чёрт бы его побрал, есть устав. Одна провинность, наложенная на вторую, приводила адептов не в карцер.

Карцер был бы куда милосерднее. В карцере — тишина, темнота, и можно спать на полу, свернувшись калачиком. Но на этой неделе я уже отбыла в карцере три положенных десятичасовых срока за «пренебрежительное отношение к имуществу» (разбила магический фонарь, защищаясь от шерстогрызов на практикуме), «опоздание на построение» (на тридцать секунд) и «некорректный ответ инструктору» (без комментариев). Карцерная квота была исчерпана. За двойную провинность мне полагалось иное.

«Гончая сворка». Так поэтично здесь называли наказание на учебном полигоне с абберантами. Нет, конечно, нас не бросали на съедение матёрым тварям. Это было бы расточительно. Скорее уж, это была изощрённая порка. Тебя выводили на огороженный участок, где кишмя кишели мелкие, но чрезвычайно быстрые и неприятные твари. Огнещупы, шерстогрызы, камнееды. Задача — продержаться два часа. Без оружия. Без щита. Только ты, твоя Тень, железная воля и скорость реакций.

Убивать абберантов нам запрещалось. Можно лишь отгонять, уворачиваться, защищаться. А они… они лезли со всех сторон. Огнещупы, похожие на летающих полупрозрачных медуз с жгучими нитями-щупальцами, цеплялись за кожу, оставляя волдыри. Шерстогрызы, белые комочки с игольчатыми челюстями, норовили впиться во всё выпуклое. Камнееды вцеплялись в волосы и пытались прогрызть сапоги.

Лицо, шею и живот можно было защитить, но спина и ноги оставались уязвимыми. Особенно когда инструктор по свистку выпускал на полигон новую группу абберантов. В итоге два часа превращались в настоящий кошмар, после чего все ложились на живот и смазывались мазью «от Сонечки».

Отличный старт, Ласкина. Просто блестящий. За месяц ты умудрилась стать проблемным адептом номер один.

Боль, отступив ненадолго под действием мази, снова начала накатывать, пульсируя в такт моему сердцебиению. Я закрыла глаза, пытаясь поймать то самое состояние, когда она становится просто данностью.

И вдруг ощутила чужое присутствие. Сердце ёкнуло.

— Что же это вы, Агата Андреевна, так неосмотрительно рискуете своей красотой?

Это был его голос. Я узнаю его из тысячи. Низкий, бархатный, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Ремеслав Лазарев.

Он стоял где-то у двери. Я не слышала, как вошёл. Как всегда — появился как будто из воздуха.

Мысль заметалась, как перепуганная мышь. Вскочить? Сбросить простыню и предстать перед ним во всём своём ободранном, перепачканном мазью голом великолепии? Зачем? Чтобы вызвать жалость? Сомнительная тактика. Сделать вид, что сплю? Бесполезно. Он прекрасно знал, что я в сознании. Его тон это подтверждал — Рем наслаждался моментом. Его присутствие было таким же физически ощутимым, как боль в спине.

Раздражение, горькое и острое, подкатило к горлу.

Месяц я мастерски его избегала. Казалось, получилось. Сегодня определённо был не мой день.

— Вам-то что, Лазарев? — прохрипела я в подушку, не поворачивая головы. Голос звучал куда хуже, чем я ожидала — простуженно, сипло, срываясь на жалкий фальцет.

В ответ раздался скрип дерева. Рем передвинул единственный в комнате стул и сел так, чтобы я видела его краем глаза. Он сидел развалясь, одна нога закинута на колено. На нём был чёрный мундир офицера-ловца, простой, строгий, идеально сидящий на широких плечах. Лицо было спокойным, лишь в уголках губ играла мне памятная усмешка.

— Только волосы не остригайте, прошу вас, — сказал он неожиданно, и в его тоне прозвучала та самая странная нотка, что всегда сбивала меня с толку.

Я громко фыркнула и демонстративно закрыла глаза. К чёрту. Он был красив. Всегда был. Но сейчас, в этой убогой казарме, на фоне серых стен и моей беспомощности, его красота казалась особенно вызывающей, оскорбительной. Чёрный цвет подчёркивал бледность кожи, резкость правильных черт, глубину его взгляда… Лучше бы я его не видела.

— А вы знаете, княжна, — произнёс он задумчиво, будто размышляя вслух, — я ведь просил вашей руки у Андрея Андреевича. Ещё до всего этого.

Я едва не подпрыгнула, очень вовремя вспомнив про спину и про то, что под простынёй на мне нет ничего. Только мазь.

— Лжёте, — выдохнула я, и это прозвучало громче, чем я хотела.

— Зачем это мне? — он усмехнулся, выразительно подняв тёмные брови. — Да вы его сами спросите, когда будет возможность.

Возможность… Укол точный и очень болезненный. Письма домой разрешалось писать только тем, у кого не было взысканий целую «десятину» — десять дней. Среди всей нашей «лисьей» стаи таких праведников пока не нашлось.

— Благодарю вас, так и сделаю… — прошипела я, прекрасно понимая, что он снова играет, прямо-таки наслаждаясь моментом.

— Полно ершиться, княжна, — его голос снова смягчился. — Как только вы убыли навстречу своим… приключениям, я сразу же имел удовольствие беседовать с князем. И, как вы наверняка уже догадываетесь, он мне отказал. Вежливо, но твёрдо.

Какая… неожиданная новость. Я чуть не задохнулась от услышанного. Отец. Князь Андрей Ласкин. Отказал. И ни словом не обмолвился в письмах? Отец, который клялся, что последнее слово в выборе мужа останется за мной? Или… или Лазарев лжёт. Или князь уже тогда всё знал про нас с Лешкой. Про нас…

Его имя, пусть даже мысленно произнесённое, отозвалось в груди острой болью, куда более реальной, чем жжение на спине. Лешка. Алексей Сапега. Где он? Что с ним? Что с нами произошло после того, как я переступила порог Чёрного корпуса одна, а его рядом не было? Усилием воли я оборвала эту мысль, вцепившись в реальность — в боль, в запах мази, в присутствие Лазарева.

Не сейчас. Не здесь. Не перед ним.

— И вы пришли за желанием, Лазарев? — голос мой звучал так ровно и холодно, будто не мой. — Моя клятва ведь не исполнена, верно? На балу. «Одно желание». Вы ведь не забыли?

Рем замер. Усмешка сползла с его лица. Он смотрел на меня долгим, пристальным взглядом, в котором было что-то нечитаемое.

— Скажите, моя дорогая, — неожиданно Лазарев соскользнул со стула и присел перед койкой на корточки. Мы оказались на одном уровне. Его лицо было близко. Слишком близко.

Его близость, его голос, его взгляд — всё это было опаснее любой открытой угрозы. Это меня размягчало, растапливало лёд, которым я пыталась обрасти.

— Почему вы всегда со мной так? Я ведь ни словом, ни делом ни разу вас не подвел. Не обидел, не обманул. Так почему? Снова только лишь потому, что «все знают о Лазареве»? Вам не кажется, что это… глупо?

— Почему? — возмущение заставило меня приподняться на локтях, но, уловив его взгляд, быстро скользнувший с моего лица на обнажённую ключицу и грудь, я тут же упала обратно, плотно прижавшись к матрасу. Стыд обдал лицо жаром. — Видимо, потому, что для нашего разговора вы выбрали не совсем подходящие место и время?

— А вы что, дадите мне шанс с вами поговорить? Когда-нибудь? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке вдруг мелькнула такая горечь, какой я никогда прежде у него не видела.

Длинными пальцами левой руки он осторожно заправил за моё ухо выбившуюся прядь волос. Прикосновение было таким обжигающим, что я крупно вздрогнула.

— Видите. Не дадите. Пообещайте мне, Агата Андреевна, что когда настанет час, а он настанет, — вы выслушаете меня. Ни на что не взирая, по первой же моей просьбе. Просто выслушаете. Это и есть моё клятвенное желание. Исполните его — и ваш долг будет чист. Обещайте. Одно только слово.

Он смотрел на меня без тени насмешки. Серьёзно, отчаянно, и в его глазах была та самая пропасть, которую я угадала когда-то и испугалась.

Он не просил ничего, кроме возможности быть услышанным. Ни обещаний, ни действий. Это было так непохоже на него, так не вязалось с образом расчётливого манипулятора, что я на секунду опешила. А потом подумала: а что, собственно, я теряю? Слово — не дело. Выслушать — не согласиться.

Да, мой разум кричал, что это ловушка. Что нельзя ничего обещать этому человеку. Но моя собственная честь, мой долг, та самая проклятая клятва, данная в обмен на его помощь в самую трудную минуту, висели между нами незримой цепью. И ещё… ещё было это странное, необъяснимое чувство, тянущееся из прошлой жизни, из памяти о первом поцелуе, который принадлежал ему. Сразу в обоих мирах. З

ачем-то неведомый автор этой странной истории снова и снова нас сталкивал лбами…

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как губы стали сухими. — Пусть будет так. Я вас выслушаю. А теперь идите прочь, Лазарев. Прекратите надо мной издеваться.

В ответ он стремительно наклонился вперёд. Я замерла, ожидая чего угодно. Но его губы лишь коснулись моего лба — сухо, быстро, едва ощутимо. Затем он так же стремительно поднялся, поправил мундир, развернулся и вышел. Дверь со скрипом закрылась. Шаги в коридоре затихли.

Я осталась одна. Боль вернулась, но теперь она казалась какой-то далёкой.

Ну почему? Почему в моей жизни всё не просто сложно, а так запутанно? Как в паутине. Чуть сдвинешься — и тут же новые нити налипнут.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Запись в голубую тетрадь. День тридцатый в Ч.К. Наказание отбыто. Состояние: терпимо. В. подтвердил свою полезность в стычке. Цель достигнута — он остался в строю. Неожиданный визит Л. Новые данные: утверждает, что делал предложение. Требует лишь права быть услышанным. Согласие дано. Вопрос без ответа: где С.? Почему нет вестей? Это меня беспокоит всё больше.

⤟⤛⥈⤜⤠

* ! Все рецепты из вымышленного сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки» являются художественным вымыслом и частью мира фэнтези. Автор не несёт ответственности за возможные последствия попыток их применения в реальной жизни.

Ну что, дорогие мои, едем дальше? Добро пожаловть в третий том. И я сразу вас предупреждаю — легко нашим героям не будет. Никому.

Глава 2. Систематизация хаоса

«Для укрепления костей и сухожилий после тяжёлых тренировок: возьмите пять ложек ячменной муки, замесите на густом отваре корня окопника с добавлением ложки мёда и щепотки толчёной яичной скорлупы. Выпекайте на сухой сковороде тонкие лепёшки. Ешьте по одной в день, тщательно разжёвывая. Не рекомендуется употреблять более семи дней подряд — может вызвать изжогу». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение II: Средства для особых случаев»

Мой сон, если это вообще можно было назвать сном, был мучительным и прерывистым. Боль то отступала, то накатывала с новой силой, заставляя невольно вжиматься в матрас. Под утро я наконец провалилась в забытьё, а когда открыла глаза, в узкую щель под потолком уже лился холодный, серый утренний свет.

Вдох. Выдох. Дышать можно. Шевелиться — тоже, хотя каждая мышца отзывалась протестующей болью. Мазь Сонечки и десять часов неподвижности сделали своё дело. Теперь главное было не делать особенно резких движений.

Пришлось сковыривать себя с койки. Уперевшись локтями в матрас, я медленно сползла на холодные доски. Встать получилось только с третьей попытки, вцепившись в железную спинку кровати. В глазах потемнело. Минут пять я стояла, громко дыша ртом, пока стены комнаты не перестали кружиться и падать.

Кира уже была на ногах и быстро заправляла свою койку. Сонечка лежала, вытянувшись на спине, и сосредоточенно рассматривала потолок. Четвёртая койка оставалась пустой, её матрас был туго скручен, поверх него лежало идеально сложенное одеяло. Нам почему-то достался кубрик на четверых, хотя нас было трое. Сказали ещё, что так очень часто бывает: кто-то отчислился, кто-то лежит в лазарете. Место пустует до тех самых пор, пока не прибудет пополнение.

— Двигайся, Ась, — беззвучно шевельнула губами Кира, указывая взглядом на дверь. — Умывальня будет забита.

Я кивнула, вдела ноги в короткие беговые ботинки и поплёлась вслед за ней в коридор. Сонечка тяжко вздохнула и, громко шипя сквозь стиснутые зубы, откинула одеяло.

Расписание жизни адептов Корпуса Ловчих было выверено до минуты. В пять тридцать — подъём. До шести — утренние гигиенические процедуры и общее построение во внутреннем дворе. Потом — пробежка, завтрак, занятия. Ни минуты простоя. Ни секунды покоя.

Умывальня представляла собой длинное, низкое помещение с двадцатью раковинами в ряд, без всяких перегородок. Длинные душевые в подвале — тоже без дверей, лишь с тонкими занавесками, которые давно потеряли цвет и свисали жалкими тряпками. И юноши, и девушки пользовались ими одновременно, не обращая друг на друга внимания. По крайней мере, внешне.

Стыд? Смущение? После месяца жизни здесь эти понятия казались нам странным атавизмом. Мы стояли плечом к плечу — девушки и юноши, — сплёвывая пену, умываясь, приглаживая мокрые волосы. Ни взглядов, ни намёков, ни тени кокетства. Даже Сонечка, всегда такая стеснительная, теперь торопливо чистила зубы, стоя меж двух полуголых парней и смотря исключительно в раковину.

Какая-то вывернутая наизнанку свобода… На Скалистом Лисе нас разделяли стены, строгие правила, бдительные монахи. Здесь ничего этого не было. Только устав.

И выбитые на чугунной плите у входа в спальный сектор слова:

«ВСЁ, ЧТО ПРОИЗОЙДЁТ С ТОБОЙ ЗДЕСЬ, НАВСЕГДА ОСТАНЕТСЯ ЗДЕСЬ».

Не просто надпись, а вещественное напоминание о той кровной клятве, которую мы дали при поступлении в корпус. Клятве молчания.

Но были у нас и другие напоминания. Когда Сонечка повернулась спиной к ряду раковин и потянулась за полотенцем, полы её серой казённой рубашки разошлись, обнажив поясницу. На крестце тускло поблёскивала небольшая, замысловатая татуировка — сложное переплетение рун и узлов.

Противозачаточное клеймо. Его наносили в первый же день пребывания на территории Чёрного Корпуса каждому, кто заключал договор и приносил кровную клятву. Безболезненно, быстро, магическим штемпелем. Снималось оно только по окончании службы или отчислению. Ещё один гвоздь в крышку гроба нашего прежнего «я».

Неожиданно я поймала на себе чей-то быстрый, оценивающий взгляд и, оглянувшись, заметила высокого рыжеватого парня из старшего набора. Посмотрев на него негодующе, дернула Сонечкину рубаху вниз, и он тут же отвернулся, как ни в чём не бывало.

Система работала на уничтожение личностей, превращая нас в винтики общего механизма. У нас теперь не было пола, не было титулов, не было прошлого. Только настоящее: адепт, специализация, кафедра, факультет. И далёкое будущее — ловец.

— Построение скоро, — шепнула Кира мне на ухо, проходя мимо. Я кивнула, торопливо вытирая лицо.

Спасибо Онуфрию, пробежка для нас не была испытанием. Круг по внутреннему периметру крепости — полторы версты, десять кругов. Гравий хрустел под ударами сотен ног. Бежали строем, взводами, под громоподобные крики инструкторов. Серые стены, узкие бойницы вместо окон, чёрные знамёна с серебряным вороном — эмблемой Ловцов. Ничего лишнего, ничего красивого. Я бежала, стараясь дышать ровно. Справа от меня пыхтела Сонечка, слева — Кира. Впереди мелькали спины Юсупова, Демидова, Мухина, Воронецких. Гавриила Волынского не было.

После пробежки — завтрак в общей столовой. Огромный зал с длинными дубовыми столами, гул голосов, звон металлической посуды. Пахло гречневой кашей, жареным мясом, ржаным хлебом и… чем-то ещё…

Магией. Множеством её видов, собранных в одном пространстве. И только недавно я осознала, что пахнет она, как обычный акварельные краски. Из моей прошлой жизни...

Кормили здесь вкусно, сытно и без каких-либо ограничений. Но на завтрак нам всем отводилось ровно двадцать минут, затем столы молниеносно очищались, и опоздавшие оставались голодными. Здесь ценилась не только сила, но и скорость реакции.

Наша «стая» заняла место у дальнего окна. Сонечка, едва усевшись, схватила две глубокие миски и принялась быстро накладывать в одну из них кашу, куски мяса, хлеб. Потом, не говоря ни слова, она накрыла все эту добычу второй, быстро встала и выскользнула между столами к выходу.

— Гарику, — коротко пояснила Кира, увидев мой взгляд.

— Ты кстати видела Мухина?

Кира кивнула мне в сторону входа. Дмитрий как раз проходил мимо стойки раздачи. Его лицо было удивительно спокойным, даже безмятежным, если не считать разбитой переносицы и двух свежих ссадин на скуле. Костяшки пальцев на обеих руках были покрыты тонкой ядовито-зелёной плёнкой заживляющего геля.

Минуту спустя Мухин подошёл к нашему столу, кивнул всем и сел прямо напротив меня.

— Утро доброе, — произнёс он и широко улыбнулся.

Я перестала жевать, пораженно уставившись на него.

— Что случилось? — спросила Кира.

Дмитрий неторопливо взял ложку, придирчиво осмотрел её со всех сторон, аккуратно зачерпнул каши и, прежде чем отправить её в рот, ответил:

— Ходил знакомиться с вчерашними обидчиками Волынского. Выразил нашу общую озабоченность по поводу их неспортивного поведения.

— Доброе, — ответила я, изучая его повреждения. — И как... познакомился?

— О, да, — он широко улыбнулся, и это было настолько непохоже на привычную высокомерную сдержанность Дмитрия Мухина, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Очень душевно мы пообщались. Те двое, что... были с тобой недостаточно любезны вчера, теперь точно запомнят, что вдвоем бить того, кто не может дать сдачи — невежливо.

Я поперхнулась, представив себе лица наших обидчиков.

— А их старшие товарищи… — невозмутимо продолжил Мухин, пожимая плечами, — получили наглядный урок о цене солидарности.

— И как урок этот был им преподнесён? — спросил Юсупов, подсаживаясь к нам с полной миской каши.

— В луших традициях педагогики. Думаю, они усвоили. По крайней мере, теперь знают, что у Гарика есть не только подруга, но и друзья. А у друзей — отличная память, серьезная боевая магия и твёрдые кулаки. — Он откусил хлеб, его тщательно прожёвывая. — Кстати, у них тоже есть друзья. Так что, девочки, будьте осторожны. Возможен ответный визит.

— Прекрасно, — вздохнула я, отодвигая тарелку. — Только этого нам не хватало.

— Не обижайся, Агата, — спокойно произнёс Мухин. — С ними никто больше не мог... поговорить. Из всей нашей группы только мы с Воронецким оставались без каких-то особенных порицаний. До сегодняшнего утра.

Я не нашлась, что ему ответить. В этот момент к столу подошёл отсутствовавший со вчерашнего дня Воронецкий. С разбитым лицом, опалёнными волосами и перебинтованной рукой он был мрачнее тучи. Упав на лавку, придвинул к себе кружку с чаем.

— Как Гарик? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Не очень, — выдавил он, перебрасываясь взглядом с сидевшим рядом Демидовым. — Ночью не спал, весь синий, как слива.

— Брата твоего нам всем здесь не хватает, — вздохнул Юсупов, обращаясь к Мухину. — Драться мы все тут умеем. А вот договариваться… Он бы нашёл слова и для этих бугров, и для их кураторов.

Мухин бросил быстрый вопросительный взгляд на меня. Я уныло пожала плечами.

Лешка. Где ты? Почему все это время молчишь?

Вестей не было. Ни единой строчки за целый месяц. Как будто он провалился сквозь землю. Или сделал вид, что нас с ним никогда не было.

Все замолчали, торопливо поглощая еду. Боль в спине снова напомнила о себе. Я отпила свой остывший чай из жестяной кружки, с трудом глотая комок, вставший в горле. Говорить было не о чем.

⤟⤛⥈⤜⤠

Первая сегодняшняя пара проходила на кафедре Бионтологии, в аудитории под названием «Анатомикум». Круглый зал с высокими потолками, стены которого были сплошь увешаны схемами и чертежами.

Преподаватель, Мастер Гордей, был сухим, невысоким мужчиной лет пятидесяти, с острым, невероятно длинным, как у аиста, носом и внимательными чёрными глазами, лукаво блестящими из-за стекол очков.

Он вошёл, по обыкновению не глядя на нас, замер у кафедры, стремительно развернулся и, не здороваясь, начал лекцию. Голос у Мастера был негромкий, но каждое его слово невольно врезалось в память.

— На прошлом занятии мы с вами бегло познакомились с введением в базовую систематику псевдоживых форм, основанную на внешних морфологических признаках, — начал он, водя указкой по схеме на стене. — Классы: Микроскопические, Мелкие, Средние, Крупные, Гигантские. Отряды: Летающие, Ползающие, Норные, Плавающие, Ныряющие. Всё просто, наглядно и… — он сделал долгую паузу, обведя аудиторию пристальным взглядом, — совершенно бесполезно для ловца.

Умеет он напрягать... Гордей позволил себе тонкую, едва заметную улыбку.

— Потому что размер аберрантов или способ их передвижения не отвечает на самый главный и важный вопрос: ОТКУДА ОНИ? И, как следствие, на вопрос КАК именно с этим бороться, он тоже не отвечает. И сегодня мы переходим к изучению систематизации, имеющей в первую очередь практическое применение. Таксономия нечисти по источнику её возникновения.

Он щёлкнул пальцами, и схема, висевшая на стене, сменилась другой. Перед нами предстала сложная, многоуровневая система.

— Все аберранты суть сгустки энергии, прорвавшейся из смежного слоя реальности, который мы все условно называем Хаосом, — продолжал Гордей. — Но «прорыв» — не научное определение, и оно имеет довольно широкую сигнатуру. Каждая рана на теле мира имеет довольно типичные структуру и форму. Наша задача — научиться читать эти формы. Классифицировать их. И на основе классификации предсказывать свойства порождаемых ими существ.

Я слушала, затаив дыхание. Это было… гениально. И так очевидно! Почему я сама до всего этого не додумалась? Ведь ещё на Лисе, ходя в патрули, я видела структуру этих ран. Видела, как их энергия кристаллизуется в самые причудливые формы, подчиняясь каким-то своим законам этого мира.

Мастер Гордей говорил нам о самых распространённых типах прорывов: «кинжальный» — порождает некрупных и быстрых, но весьма агрессивных тварей; «разливной» — даёт начало аморфным, но ядовитым формам; «пульсирующий» — создаёт существ с легко прогнозируемой циклической активностью. Он показывал диаграммы, графики, записи наблюдений.

— Мастер Гордей, — я подняла руку, не в силах терпеть. Голос прозвучал громче, чем я планировала. Вся аудитория замерла.

Гордей медленно повернулся ко мне, подняв бровь.— Адепт Ласкина. Вопрос?

— Не вопрос, а уточнение, — сказала я, чувствуя, как на меня смотрят десятки глаз. — Вы говорите о классификации прорывов по их… условно, геометрии и динамике. Но это всё ещё описание следствия. Не кажется ли вам, что более правильной была бы систематизация по условиям, ПРИВОДЯЩИМ к таким прорывам? Мы же научились их моделировать. Значит, можем описать и условия возникновения. Создать таксономию не аберрантов, а… их порождающих условий. Тогда мы сможем и прогнозировать.

В аудитории воцарилась полная тишина. Даже вечно ёрзающие на задних партах «бугры» замерли. Гордей смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно снял очки, достал из нагрудного кармана огромный клетчатый платок и неторопливо протёр их.

— Интересная мысль, адепт Ласкина, — произнёс он наконец. — Крайне интересная. Вы, по сути, предлагаете перейти от феноменологии к каузальности. — Он снова надел очки и медленно почесал переносицу. — Вам, определённо, стоит подумать о выборе исследовательского факультета. Ум, способный к такого рода абстракции… Особенно среди ловцов. Чаще всего нам нужны совершенно другие достоинства.

Он отвернулся, снова щёлкнул пальцами, и на стене появилось изображение сложного магического круга. — Что ж, продолжим. Для демонстрации принципа… Практикум. Контролируемый микропрорыв. Внимание на демонстрационный стол.

Всё занятие дальше прошло в каком-то тумане. Гордей с помощью двух ассистентов активировал магический круг в центре зала — небольшой, размером с тарелку. Воздух над ним колебался, гудел и окрасился в лиловый цвет. Через несколько мгновений из этого пятна вдруг выпало… нечто. Маленькое, студенистое, с дюжиной беспорядочно дёргающихся щупалец. Огнещуп. Он упал на стол и забился, пытаясь уцепиться за гладкую поверхность, его полупрозрачное тельце пульсировало жёлтым светом.

— Вот он, продукт стандартного «игольчатого» прорыва низкой интенсивности, — бесстрастно заметил Гордей. — Энергетическая сигнатура — альфа-три, гамма-семь. Продолжительность жизни — не более трёх часов. Обратите внимание на структуру щупалец, типичную для данного типа…

Я смотрела на это существо, и меня охватило странное чувство брезгливости. Оно было ошибкой. Сбоем в программе. И люди уже научились тиражировать эти ошибки…

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 3. Тактика выживания

«Для приготовления идеального белого соуса важно строгое соблюдение порядка действий. Сначала растопите сливочное масло на слабом огне, затем вмешайте муку и обжарьте её до золотистого цвета, непрерывно помешивая венчиком. И лишь потом, не прекращая движения, тонкой струйкой вливайте холодное молоко. Любая попытка ускорить процесс, смешать ингредиенты в ином порядке приведёт к неминуемому провалу». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, том I: Основа основ»

Расписание на неделю — гимн системности. Каждый день в нём расчерчен, как страница лабораторного журнала. И в этом был свой спасительный гомеостазис. Пока я строго следовала расписанию, я была просто функцией. Не женщина, дико тоскующая по человеку, от которого нет вестей. Не княжна, крепко запутавшаяся в обещаниях. Функция.

Следующей парой после Введения в Бионтологию стояли основы полевой тактики. Проводил её не кто иной, как инструктор Зиновий, тот самый, чей невидимый хлыст разметал нас вчера. Человек-скала. Его мундир сидел на нём как влитой, но не подчёркивая, а скорее скрывая смертоносную массу, способную одним движением переломить хребет любому из нас.

Зал для занятий был круглым, обложенным сплошь серым камнем. Серый каменный потолок и такие же стены. В центре на полу был выложен массивный бронзовый круг с вписанным в него семиугольником — упрощённая схема зоны магического отчуждения.

— Вы все, — начал Зиновий, не повышая голоса, впрочем, нужды в этом не было, — теоретики. Даже те, кто возомнил себя мастерами боя. И уж тем более никто из вас не понимает, что такое настоящий хаос, который не подчиняется правилам. С сегодняшнего дня мы начнём это исправлять. Итак, первый закон полевой тактики ловца.

Он сделал паузу, медленно обводя нас взглядом.

— Не бойтесь. Страх — это линза. Он преломляет реальность, искажает расстояние, замедляет время. Вы не должны позволять ему отключать разум. Ваш худший враг на охоте — не аберрант, а вы сами. Но у страха есть и полезная функция — он никогда не даёт вам расслабиться. Второй закон.

Зиновий щёлкнул пальцами, и вокруг бронзового круга вспыхнули голубые огни.

— В поле каждый из вас — шестерёнка единого механизма. Ваши титулы, звания, даже ваши магические способности не имеют такого значения, как умение быть членом слаженной группы. Вопросы?

Вопросов не последовало. Мы все благоразумно молчали. Даже «бугры» в задних рядах не шептались, явно впечатлённые его словами.

— Прекрасно, — коротко произнёс Зиновий. — Теперь переходим к практической части. Разбейтесь на тройки. Ваша первая задача — защитить выделенный участок. По моему сигналу ассистенты запустят внутрь круга небольшой рой огнещупов. В течение трёх минут вы должны не позволить ни одному из них пересечь бронзовую границу. Использовать разрешено только базовые щиты и свои персональные тени. Убивать огнещупов запрещено. Начали.

Вместе с Демидовым и Юсуповым мы встали в классический треугольник, спинами друг к другу. И когда из белой точки в центре круга, откуда расходились линии семиугольника, выпрыгнул рой полупрозрачных, жужжащих существ, моё сознание отключилось. Начался сущий ад.

Мы дрожащими от напряжения пальцами вычерчивали узоры защитных щитов, которым нас обучили на Лисе. Огнещупы неистово бились в их полупрозрачную голубоватую вертикаль, щедро разбрасывая громко шипящие брызги. Их жужжание оглушало. Выпустить Пакость я не рискнула. Нет, она будет рада такому меню! Но… Убивать аберрантов нам запретили. Сеня Лиса вон тоже не выпустил…

Я старалась анализировать поведение роя. Твари только на первый взгляд двигались хаотично, но если присмотреться, то можно заметить разведчиков, осторожно исследовавших периметр, лидеров, принимающих решения, и вторивших им остальных. Некий коллективный разум, управляемый простейшими алгоритмами. Интересно, а можно ли определить весь шаблон их атаки и предсказать действия роя?

— Ласкина, хватит спать! — рявкнул Зиновий откуда-то сбоку. Я вздрогнула от неожиданности и едва не пропустила юркого аберранта, рванувшего в щель между мной и Юсуповым. Демидов подпрыгнул и метким пинком отшвырнул тварь обратно.

Положенные три минуты растянулись для нас в целую вечность.

Наконец прозвучал громкий свист, фонари круга погасли, и рой растворился в воздухе, словно его здесь и не было. Я рвано выдохнула и опустила дрожащие руки.

— Приемлемо, — процедил Зиновий, обходя нашу тройку. — Юсупов, ты зазевался на первой минуте, привычно полагаясь на тень, которую так и не выпустил. Почему? Вопрос риторический. Демидов, ты красовался и тратил на разу лишнюю силу. Ласкина… — Он остановился напротив меня, его взгляд свирепо буравил мне лоб. — Ты много думаешь. Нет, это неплохо… Но в бою нет времени на анализ. Приходится доверять интуиции и рефлексам. И то и другое есть форма личного опыта. У тебя его пока нет. Учись бить, не думая. Следующая тройка, готовьсь!

Мы отступили к стене, и я прислонилась к прохладному камню, давая спине передышку. Через пять минут рядом встал запыхавшийся Дмитрий Мухин. Его с Воронецкими тройка уже отстрелялась.

— Интересно, — тихо произнёс он, не глядя на меня, наблюдая за вступающей в круг новой тройкой адептов. — Он говорит о системе, о строгих шаблонах. Но самые лучшие ловцы, о которых я только слышал, всегда были нонконформистами. Они всё ломали.

— Может быть, — так же тихо ответила я, — но чтобы сломать, нужно сначала освоить азы. Не знаешь основ — станешь кормом для аберрантов.

Повернувшись ко мне, Дмитрий коротко улыбнулся.

— Мой брат говорил то же самое о фехтовании.

Лешка… Глядя на новый рой огнещупов, я стиснула зубы. Где он? «Абонент временно недоступен или находится вне зоны доступа сети». Рывком оттолкнувшись от стены, я двинулась в сторону выхода.

После тактики был обед. Суп из чечевицы с копчёностями, тёплый ржаной хлеб, тушёная с мясом капуста. Еда вкусная, хоть и без особых изысков. Мы все ели молча. Волынский отлёживался в своём кубрике. От Сонечки пахло заживляющим гелем.

— Гарик просил передать тебе спасибо, — тихо вздохнула она, вяло ковыряя ложкой в тарелке. — И… извиниться. Страдает… Говорит, что из-за его глупой гордости ты пострадала.

— Придурок, — тихо фыркнула я. — Он просто был первым из нас. Передай, что извинения не требуются. Но в следующий раз пусть погромче кричит. Молчание тут не спасает.

— Он уже это усвоил, — заметил Дмитрий, отламывая хлеб. — Думаю, после вчерашнего и сегодняшнего утра больше никто из нас так не сглупит. И поодиночке ходить тоже не стоит. Особенно девушкам.

После обеда по расписанию была краткая передышка, которую большинство из нас тратило на сон. Спали кто где придётся, иногда прямо за партами в аудиториях, положив голову на руки. У меня же была отработка за пропущенное утреннее построение. Мне назначили три часа чистки зачарованных детонаторов на складе вооружения под надзором старшего артефактора. Работа ювелирная, монотонная и опасная: одно неверное движение — и можно лишиться пальцев или активировать магическую сердцевину.

Склад представлял собой бесконечный лабиринт высоких стальных стеллажей. Старший артефактор, Мастер Аделаида, выдала мне щётки и кисточки, банку инертного геля и увеличительную линзу на ржавом штативе.

— Ты будешь счищать пыль, нагар и следы магической эрозии с винтовых насечек, — проскрипела она. — Не надавливай со всей дури и не торопись. Каждый детонатор проверь под линзой. Заметишь малейшую трещину — убирай в этот красный лоток. Их потом утилизируют. Сковырнёшь детонатор — рванёт тут всё к лысым шаксам. Поняла?

— Поняла.

Три часа в практически полной тишине… Самое время подумать. Рукава робы закатаны, волосы убраны под косынку. Я погрузилась в работу. Вынуть из ящика холодный, тяжёлый цилиндр детонатора, зафиксировать его в крепких тисках, осмотреть через линзу, осторожно очистить сложный узор насечки, смазать защитным гелем. Ничего сложного.

Я как раз закончила четвёртый детонатор, когда услышала звук чьих-то лёгких шагов. Дыхание предательски сбилось ещё до того, как я подняла голову.

Из прохода между стеллажами вышел Рем Лазарев. На нём снова была та самая чёрная форма без знаков различия. В руках он осторожно нёс две высокие жестяные кружки, от которых валил густой пар.

— Перерыв, нарушительница устава, — сказал он совершенно серьёзно, пристроив одну кружку на край стола. Пахнуло крепким, душистым чаем. — Пять минут. И не смотри на меня так свирепо. Не испугаюсь.

Я осторожно опустила щётку. Старшая артефакторша, метнув на нас быстрый взгляд, что-то проворчала, но не стала спорить.

— Спасибо, — произнесла я, не притрагиваясь к кружке. — Вы всегда так неожиданно появляетесь?

— Стараюсь, — он прислонился к стеллажу, поднёс свою кружку к губам и прищурился. — Как спина?

— Она есть.

— Рад за неё. — Он медленно сделал глоток, словно давая мне время привыкнуть к его присутствию. — Ты отлично держалась на тактике.

Это было весьма… неожиданно.

— Вы наблюдали?

— Твой подход к классификации прорывов заинтересовал не только Гордея.

Внутри всё сжалось. Интерес Лазарева… он весь был как омут: и любопытно, что в нём, и непонятно, что там на дне.

— Это же так логично, — пожала я плечами и отвернулась. Слишком уж выразительное у меня лицо. А он слишком наблюдательный. — Если мы можем моделировать прорывы, значит, сможем и всё остальное.

— Логично… — повторил Рем задумчиво. — Именно логики здесь чаще всего и не хватает. Ловцы — люди действия. Мыслить чёткими причинно-следственными категориями… это дар. Или проклятие. — Он снова отпил и прищурился. — Как там твои новые недруги? Не беспокоят?

— Пока разобрались. Думаю, урок Дмитрия был… красноречив.

— Мухин? — Лазарев кивнул. — Да, он способен на… силовые решения. Жаль, что брат его это не видит.

Крючок был заброшен. А я взяла и не клюнула.

— Это его личный выбор, — произнесла я отстранённо и совершенно спокойно.

— Выбор… — Лазарев опустил кружку и скрестил руки на груди. — Любопытное слово. Оно подразумевает наличие альтернатив и свободу решений. Но не всегда это реально, Агата Андреевна. Иногда эти решения принимают за нас. Семьёй. Или даже Империей.

— Вы хотите сказать, что это отсутствие — не его выбор? — я не смогла удержаться и повернулась к нему.

— Я хочу подчеркнуть, что твои опасения имеют под собой серьёзные основания, — Он оттолкнулся от стеллажа. — Мои пять минут истекли. Пей чай, он с мёдом, очень полезно для нервов.

Рем подхватил со стола свою кружку, плавно встал, развернулся и пошёл прочь. Я осталась.

Что всё это значит? Что Лешку заставили? Или что… ему что-то помешало связаться со мной? Или это просто ещё одна игра Лазарева, он тревожит меня специально, делая уязвимой?

Я выпила свой сладкий чай большими глотками. Он действительно был хорош. И действительно — с мёдом…

Когда три часа истекли, и старшая артефакторша, мельком глянув на деревянные лотки, коротко кивнула: «Свободна», — я почувствовала себя выжатой. Сволочь ты, Лазарев.

Вечернее построение, ужин, два часа на самоподготовку в общей библиотеке (зубрёжка видов энергетических сигнатур аберрантов). День подходил к концу…

Именно в тот момент, когда я уже мысленно примерялась к своей койке, нас нагнал дежурный по корпусу — долговязый адепт с детским лицом и забавными хвостиками на затылке.

— Ласкина, Белецкая, Елинская, — отчеканил он, едва нам кивнув. — Кабинет сто семь, главный корпус, вас ждёт Мастер Лидо. Немедленно.

Сонечка испуганно ахнула, Кира нахмурилась. Как мы забыли? У меня в животе похолодело…

Четверть часа спустя мы уныло брели по пустынным коридорам, освещённым тусклыми шариками магических светильников. Сводчатые потолки поглощали звук наших шагов. Дверь под номером 107 не была примечательной.

Внутри кабинет был очень тёмным и крошечным; на единственном столе горела зелёная лампа. За столом восседала невысокая и худая старуха в чёрной форме с нашивками мастерицы. Её седые волосы были убраны в тугой гладкий хвост.

— Входите, — сказала она. Голос у мастерицы Лидо был негромким, сухим. — Закройте дверь. Встаньте здесь, у стола. Я хочу видеть ваши лица.

Мы встали в ряд, вытянувшись по стойке «смирно». Она медленно подняла на нас взгляд.

— Адепты Ласкина, Елинская, Белецкая, — начала она, не отводя глаз. — Выпускницы Скалистого Лиса. Факт подтверждается?

Мы переглянулись.

— Так точно, Мастер, — громко хором ответили.

— В связи с этим, и учитывая ваше совместное проживание в кубрике номер двенадцать, отдел внутреннего распорядка считает необходимым провести дополнительный инструктаж, — она неторопливо открыла одну из папок, вынула лист с печатью. — Слушайте внимательно. Любой конфликт между соседями по кубрику, будь то словесная перепалка, драка, порча имущества или создание враждебной атмосферы, расценивается как прямое нарушение Устава. Пункт четырнадцатый, параграф третий. Пункт семнадцатый, параграф первый: «Любой конфликт подлежит жёсткому искоренению».

Мы снова молча переглянулись.

— Санкции за нарушение данных пунктов, — продолжила Мастер Лидо, перелистнув страницу, — варьируются в зависимости от тяжести проступка. От дополнительных нарядов вне очереди и удержания довольствия… до отчисления из Корпуса. Всё понятно?

В горле пересохло.

— Так точно, Мастер, — снова прозвучало хором.

— Отлично, — Мастер Лидо кивнула, достала из папки ещё три листка. — На каждом из этих документов должна стоять подпись, подтверждающая тот факт, что вы ознакомлены с правилами и предупреждены о последствиях их нарушения. Поставьте.

Она протянула нам тонкую палочку с наконечником из голубого кристалла. Прикосновение к нему было болезненным: артефакт считывал наш уникальный магический отпечаток. Я вывела им своё имя. Подпись вспыхнула тусклым серебряным светом и тут же впиталась в бумагу.

Мастер Лидо собрала документы и аккуратно сложила их в папку.

— Свободны.

Мы вышли, осторожно прикрыв дверь.

— Девушки… и что это было? — прошептала Сонечка, бледная как полотно. — Это… нам так угрожали?

— Фантазировать бесполезно, — выдохнула Кира. — Идёмте в свой кубрик, будем блюсти там свою дисциплину.

Я им ничего не сказала. Система показывала нам свои зубы. Но почему и зачем?

Дверь нашего кубрика, как всегда, не была заперта. Кира первая толкнула её, сделала шаг вперёд и замерла.

— Кажется, у нас гости.

Спиной к нам, у дальней кровати, стояла девушка. Свет угасающего дня выхватил коротко стриженную белокурую голову. На ней была серая форма адепта. Рядом с её койкой, на единственном в комнате стуле, уже лежал свёрток вещей.

Гостья медленно развернулась к нам лицом.

— Ничего себе… — ахнула Сонечка, застыв со мной рядом.

— Знаешь, — устало произнесла я, глядя на новую нашу соседку. Голос мой звучал сипло. — Как это ни удивительно… но я, кажется, рада тебя видеть.

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 4. Ночные сухари

«Для приготовления молочного супа вскипятить два стакана цельного молока с щепоткой соли и лавровым листом. Отдельно растопить на сковороде столовую ложку сливочного масла, осторожно вмешать в него столовую ложку муки и прогреть до лёгкого орехового запаха. Непрерывно помешивая, тонкой струйкой влить горячее молоко. Добавить стакан тёртого сыра (пармезан или чеддер) и перемешивать до его полного растворения. Подавать на стол сразу, посыпав мелко нарубленной свежей зеленью». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, том I: Основа основ»

Давненько я не просыпалась от голода. Лет двадцать пять, если не больше.

Живот урчал так, будто во мне поселился… Кто там урчит у нас по ночам? Морской слон. Стеллерова корова.

Я прикусила губу, ощущая, как кислая слюна наполняет рот. Откат после вчерашнего практикума. Организм срочно требует восполнить затраченную энергию. Магия — штука энергозатратная.

И вот что забавно: пока я жила на Валдае, мне снились… обычные макароны. Рожки. Те самые, которые быстро развариваются, становятся рыхлыми, скользкими, похожими на варёных слизняков. И обязательно с жирной тушёнкой! Свиной, в ней всегда меньше жил. А ещё сырный студенческий супчик, и не из пармезана и сливок, а тот самый, из плавленого сырка «Дружба», с рецептом на тонкой фольговой этикетке. Мне грезилась быстрозавариваемая вермишель в квадратных пачках. Её острый, химический запах и тонкая стружка сушёной морковки. Просыпаясь, я мысленно насмехалась над собой. Этакое бытовое недоразумение: молодая княжна, тоскующая по пищевому мусору.

А теперь, в Чёрном Корпусе, где нас кормили вкусно, сытно, но безо всяких изысков, меня вдруг потянуло на эти проклятые изыски. Мозг, извращенец, услужливо вытаскивал из недр памяти запах крошечных слоёных пирожков с утиными потрошками, которые пекла наша кухарка Глафира. Хрустящее, воздушное тесто, рассыпчатое, тающее во рту, и внутри — ароматная начинка. Ум отъесть можно, вместе с облизанными пальцами. Или эклеры. Нежные, с сахарной глазурью и ванильным заварным кремом внутри…

Сухари. В тумбочке должны быть сухари. Сонечка всучила мне пакетик ещё утром, бормоча что-то о «перекусе на чёрный день». Чёрный день наступил. В три часа ночи.

Я медленно спустила ноги с койки. Ботинки стояли рядом, я нащупала их босыми ступнями, всунула ноги, не завязывая шнурков. Сонно моргая, подняла голову, пытаясь сориентироваться в полумраке. Лунный свет пробивался сквозь зарешеченное окошко под потолком. И замерла.

Посреди комнаты, на холодном дощатом полу, на корточках сидела Ядвига. Босая, в длинной серой ночной рубашке, она была похожа на призрак. Пепельные волосы торчали забавными вихрами. В одной руке она держала короткий магический карандаш с тускло светящимся наконечником и сосредоточенно выводила им на голых досках сложный узор.

Сигил. Судя по виду — защитный. Но это не точно.

Я тихо кашлянула, намеренно привлекая внимание.

— Не мешай, — прошептала она. — Я почти закончила.

Я медленно сползла с кровати и, стараясь не наступить на линии её рисунка, присела на корточки рядом.

— Что ты делаешь? — так же тихо спросила.

Она наконец подняла на меня взгляд. В лунном свете её лицо казалось ещё бледнее. Узор шрама на скуле, оставшийся после побега на Лисе, отливал серебром. Не уродство, скорее весьма необычное украшение. Знак.

— Вы тут совершенно сдурели, — прошипела мне Ядвига раздражённо. — Как можно в своей комнате не нанести сигил от подслушивания? Хотя бы самый обычный!

Я пожала плечами, чувствуя себя глупо.

— У нас тут и двери не запираются, — прошептала Ядвиге. — Нигде, если ты не заметила.

— Это всё ерунда, — Ядвига взмахнула рукой, и светящийся кончик карандаша описал в воздухе яркую дугу. — Запереть комнату можно и без замков, уж поверь. Чувствуется, что вы все домашние девочки. Жили слишком хорошо… Беззаботно.

Она закончила последний завиток, откинулась назад, критически оглядывая свою работу. Сигил представлял собой сложную мандалу из переплетённых линий и угловатых символов. Постараюсь запомнить его конфигурацию. Потом найду в библиотеке, благо доступ к каталогу базовых сигилов для адептов всегда открыт. Хотела было спросить, откуда она это знает, но подумала и удержалась.

Живот опять заурчал. Я медленно встала и побрела к своей тумбочке. Замок щёлкнул от лёгкого прикосновения пальца. Да, наши тумбочки запирались, но не стоило обольщаться — открыть их мог любой адепт. Магически одарённый, конечно. Но других здесь и не было. Внутри, под сложенным по уставу бельём, лежал небольшой холщовый мешочек.

Сухари. Чёрствые, солоноватые. Я взяла один, отломила кусочек и сунула в рот. Обычный ржаной сухарь показался мне лучшей едой на свете.

— Голодная? — не глядя, спросила Ядвига.

— Умираю.

— Держись. Утро скоро.

Я фыркнула.

Ядвига поставила последнюю точку в центре сигила и критически осмотрела свою работу.

— Готово. Теперь хотя бы можно говорить, не оглядываясь на дверь. — Она поднялась, отряхнула руки, подошла к своей койке и села на край. Мы смотрели друг на друга через полоску лунного света, пересекающую комнату. Она действительно изменилась. Похудела, осунулась. В её глазах не было прежнего вызова или обиды. Только холодный расчёт.

— Тебя тоже проинструктировали на наш счёт? — почему-то спросила я.

— Да. Старуха Лидо. Обычный набор здешних угроз. — Похоже, они здесь решили, что мы с тобой очень гремучая смесь.

— И не без причины, — сухо заметила я.

— О, да… — Она помолчала, разглядывая свои пальцы. — Скажи, Ласка… Как вам удалось сделать так, чтобы запретили писать письма наружу? Мне позарез это нужно.

Я горько усмехнулась.

— Несложно. Систематически нарушать устав, ввязываться в драки, получать наказания… Письма разрешают только тем, у кого нет взысканий целую «десятину». — Я отломила ещё кусочек сухаря. — Вот как сделать так, чтобы получать письма снаружи… Этому нас пока не научили. И мы до сих пор не знаем.

Ядвига тихо рассмеялась. Звук её смеха был неожиданно мелодичным.

— Зато знаю я, — тихо сказала она. — До первой присяги никаких весточек извне адепты не получают. Так было всегда, это правило. Так что можете не напрягаться. — Она сделала паузу, изучая моё лицо. Потом добавила ещё тише: — Хотя… У меня есть для тебя кое-что.

Сердце ёкнуло. Я замерла с сухарем у рта.

Ядвига привстала, задрала подол холщовой рубахи и… полезла в короткие панталоны. Я подняла бровь.

Не смотри так, — Ядвига покраснела, что было странно видеть при лунном свете. — А в чём, по-твоему, девушкам прятать послания от любовников, когда их обыскивают? В белье, Ласкина. В белье. Бедная девочка, как тебе сложно живётся теперь.

Через мгновение она вынула маленький, плотно свёрнутый треугольник из тонкой белой ткани. Передала его мне.

Ткань хранила тепло её тела.

Я осторожно его развернула.

Слов в этом странном письме было немного. Всего три строчки, нацарапанные химическим карандашом.

Держись.

Скучаю.

Жив.

Подписи не было. Но почерк… Я узнала бы его из миллиона. Угловатый, прямой, с длинными росчерками. И в углу — маленькая, едва заметная загогулина с хвостиком, похожая на калана. Именно так Лешка подписывал все наши письма, ещё там, на Валдае, когда я, совершенно отчаявшись, написала ему первой. Выдох вырвался сдавленным стоном. Я сжала письмо в кулаке, ощущая, как дрожь поднимается от кончиков пальцев к горлу.

— Откуда? — прошептала я, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. Ядвига молча покачала головой. Потом кивнула на спящих Киру и Сонечку.

— Не могу сказать. Не хочу. И не спрашивай. — Она встала и медленно, с удовольствием потянулась. — Но думаю, ты сама всё видишь.

Вижу. Это был его почерк. Его знак.

— Где он? — почему-то спросила я, глядя на буквы. Жив. Одно это слово стоило больше всех эпистолярных шедевров.

— Его держат в имении. Фактически под домашним арестом, пока не решится вопрос с титулом и долями в наследстве. Ему не то что писать — дышать не особенно там дают.

Слова Лазарева всплыли в памяти: «Иногда эти решения принимают за нас». Он снова не лгал. А я снова общалась с ним через призму предубеждений, через свой старый страх. Он был прав.

— Откуда ты…

— Отлабуда! — Ядвига коротко рассмеялась, меня перебив. — В отличие от тебя, я не домашняя девочка, и моя жизнь напрямую зависит от умения слышать и слушать. Слишком много вопросов, Агата.

— Но почему? — прошептала я, не осознавая, что говорю вслух. — Почему он мне ничего не сказал тогда, на прощание?

— Потому что, вероятно, сам не знал, чем это обернётся, — пожала плечами Ядвига. — Или не хотел пугать. Или… Или думал, что справится быстро и к сроку вернётся. Мужчины часто так думают. Обычная самоуверенность.

Она замолчала, о чём-то задумавшись. Я тоже молча сидела, сжимая в руке драгоценный лоскуток, и чувствовала, как внутри меня что-то тает. Лёд страха, неведения, острой обиды. Оставалась тревога. И всё же… Он жив. Он скучает и любит. Любит…

— Почему ты это сделала? — спросила я тихо. — Передала мне это письмо.

Ядвига долго молчала. Потом тихо фыркнула и медленно произнесла:

— На острове… в той пещере… — её голос дрогнул. — Ты могла оставить меня там. Или добить. Но не оставила. И Алексей… он прыгнул за тобой в самое пекло, в бездну. — Она резко встала, отряхнула ладони о полы рубахи. — Я не люблю быть в долгу. И не люблю, когда врут. Ты отчего-то не врешь, и Сапега твой — тоже. Странные вы, как юродивые. Вот и всё.

— Спасибо, — сказала я наконец, поднимая на Ядвигу взгляд.

Она медленно кивнула.

— Не за что. Теперь ты в долгу. Когда-нибудь я его востребую.

— Справедливо.

Ядвига зевнула и растянулась на койке.

— Ладно. Давай спать. Завтра… уже даже сегодня мне надо быть в форме. Мало ли что.

Она отвернулась к стене, натянув на себя одеяло. Я ещё немного посидела, потом аккуратно сложила письмо и засунула под матрас, в клапан холщового чехла.

Я устроилась на животе. Голод почти отступил, сменившись странным спокойствием. Он жив. Он помнит. Он любит.

А Лазарев… Вполне вероятно, что я ему просто нравлюсь, — подумала я, глядя в потолок. Такие мужчины, как Рем, часто питают слабость к оригинальностям. Таким, как я. И нет в этом, в сущности, ничего странного. Только что мне теперь с этим делать?

Я закрыла глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Сонечки, к тихому похрапыванию Киры…

Сигил на полу тускло светился в темноте, напоминая о том, что даже здесь, в самом сердце системы, можно создать маленький островок личной тайны. И что иногда союзники приходят оттуда, откуда их совсем не ждёшь.

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 5. Направление ветра

«Для открытия всей глубины вкуса и благородного аромата в блюдах из рыбы необходимо правильно использовать специи. Для этого нужно смешать в каменной ступке три щепотки чёрного перца горошком, два зёрнышка кардамона, одну звёздочку бадьяна и щепотку сушёного чабреца. Растереть смесь в порошок, но не в пыль. Добавлять в рыбное блюдо уже в самом конце приготовления, после чего накрыть и дать настояться под крышкой не менее пяти минут». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Приложение III: Особые специи».

Понедельник в нашем учебном расписании был днём Ветра Бдительности. Вторник — Теней. Среда — Печатей. Четверг — Стихий. Пятница — Материи. А суббота… суббота была днём Мысли.

«Ветер промывания мозгов», — как-то процедил Демидов, морщась от напряжения в тщетной попытке запомнить запутанную историческую хронологию после Великого Разлома. Мы все тогда ехидно ухмыльнулись. В Корпусе его физическая сила пользовалась заслуженным уважением, это правда. Однако те, кто полагал, что здесь можно добиться успеха только благодаря кулакам, вскоре оказывались в списках на отчисление…

Мой сон после ночного разговора с Ядвигой был тревожным. Письмецо под матрасом жгло душу. Он жив. Он помнит. Этого было достаточно, чтобы утром встать с чувством совершенно противоестественной бодрости. Боль в спине окончательно отступила. Ожоги зажили на мне, как на собаке.

Умывальня, построение, пробежка. За завтраком я внимательно наблюдала за Ядвигой. Она вела себя как идеальный адепт: жевала сосредоточенно, скромно молчала, глаза опущены в тарелку. Где наша обиженная интриганка? Где надменная панночка Глинская? Чудеса, да и только.

Первая пара по расписанию — «Введение в курс общей истории государства Российского». Аудитория 308, на третьем этаже Главного корпуса. Помещение было просторным, светлым, с высокими арочными окнами, выходящими во внутренний дворик. Амфитеатр темных деревянных парт, высокая кафедра. Стены увешаны парадными портретами ныне покойных (судя по датам жизни) архимагистров, чьи строгие лица казались мне одинаково неодобрительными вне зависимости от эпохи.

Все мы расположились на своём обычном месте наверху у окна. Отсюда отлично просматривался вход и большая часть аудитории. Ядвига устроилась чуть поодаль, между нами и первым проходом, на условно-нейтральной территории.

Сегодня — её первый выход.

Мухин с Демидовым и Юсуповым сели прямо передо мной. Все еще бледный Волынский занял место рядом с Мухиным. Сонечка оказалась с ним рядом. Кира — по правую руку от меня. Воронецкие не пришли, и оба. Сегодня я их не видела. Нужно будет уточнить… и наконец-то научиться следить за всеми!

Заполнившие аудиторию адепты перешёптывались, перебрасывались записками, кто-то в задних рядах даже тихо смеялся. В отличие от практических занятий, здесь можно было позволить себе немного расслабиться. Теория же. История ведь.

Задумавшись о превратностях управления нашим маленьким коллективом, я даже не сразу поняла, отчего все затихли. Появление лектора было настолько неожиданным, что даже бугры на задних партах замерли с открытыми ртами. Гул голосов стих мгновенно.

Мастер Александр Леонтьевич Рязанов. По сравнению с нами он выглядел как ограненный драгоценный камень, случайно затерянный в груде булыжников. В который раз я невольно им залюбовалась. Ну хорош, черт возьми! Высокий, изящный и стройный, с осанкой, которой позавидовал бы любой царский гвардеец. Волосы цвета спелой пшеницы собраны в низкий хвост. Черты его лица были образчиком той самой «эльфийской» красоты, о которой пишут в женских романах: высокие скулы, прямой нос, яркие чувственные губы, которые казались чуть припухшими.

Но глаза… Холодный светло-серый взгляд Мастера отрезвлял.

Рязанов мягкой и легкой походкой матерого хищника прошёл к кафедре и медленно обвёл аудиторию взглядом.

— Приветствую вас, усаживайтесь поудобнее, — произнес он негромко. Голос его был обманчиво мягким и бархатным. — Итак, продолжаем наш курс. На прошлых занятиях мы вкратце, поверхностно, пробежались по истории Российской Империи от древнейших времен через эпоху призвания варягов до даты Великого Разлома. Вы, надеюсь, хоть что-то запомнили. Да, я оптимист. — Его губы тронула едва заметная, насмешливая улыбка. — Выпускницам гимназий, я знаю, весь современный период истории дают в виде краткого изложения с акцентом на мудрость нашего Государя и его предков. Молодым людям даётся чуть больше. Здесь, в стенах Корпуса, мы изучаем немного другую историю… Думаю, вы уже это заметили. Итак, тема сегодняшнего занятия: «Орден Ловцов. Краткая история возникновения, основная структура, главные цели».

В аудитории воцарилась такая гробовая тишина, что даже собственное дыхание казалось мне слишком громким.

Лектор громко щёлкнул длинными пальцами, и на стене за его спиной возникло яркое изображение семиконечной звезды.

— Итак, все вы принесли первую клятву молчания. Кровную, смею напомнить. И теперь имеете право знать: Ловцы — это не просто опасная профессия или образ жизни. Ловцы — это орден, который существует как своего рода государство в государстве. Тень, отбрасываемая самим троном.

Я откинулась на спинку лавки. Вот оно. Каркас всего здания государственности. Если не мира.

— Орден Ловцов, — продолжал Рязанов, неспешно расхаживая перед рядами, — не был создан в одночасье по чьей-то воле. После Великого Прорыва, когда мир затрещал по швам и в нашу обыденную реальность хлынул Хаос, власть оказалась перед жесточайшей дилеммой. Армия могла сражаться с мятежниками и внешними захватчиками. Полиция была способна поддерживать гражданский порядок. Но как бороться с угрозой, которая не подчиняется законам физики, не признаёт политических и географических границ и рвет саму ткань мироздания? Как контролировать то, что даже толком не видишь?

Он остановился у кафедры, развернулся к нам лицом и обвел взглядом аудиторию. Мы все пораженно молчали.

— Ответ был найден в самой сути новой угрозы. Для борьбы с магией нужна магия. Новое качество нового мира. Для понимания Хаоса нужны умы, способные мыслить вне рамок прежней реальности. Тогда и появились редкие настоящие маги, и первыми о себе заявили, конечно, стихийники. Уже после возникли теневиды, сигилляторы, артефакторы, заклятийники. И все они были по-своему уникальны. Новая сила. — Рязанов улыбнулся, и в его улыбке не было ничего радостного. — И как всякая новая сила, они очень скоро начали диктовать старой власти свои условия. Логично и предсказуемо, согласитесь.

В задних рядах кто-то громко зевнул. Это были «бугры» — та самая компания из потомков алтарных. Рязанов даже бровью не повёл, но воздух в аудитории вдруг ощутимо сгустился.

— К середине первого столетия после Прорыва, — продолжил он, словно не замечая помех, — появились и первые ловчие. Причины этого явления трудно определить с уверенностью, однако факт остается фактом: противостоять порождениям хаоса первыми смогли представители знатных дворянских семей, открывшие для себя магию алтарей.

Вот оно… Наконец-то! С момента нашей семейной трагедии минуло уже несколько месяцев, и только теперь я впервые услышала это слово. Алтарь, его магия. То, ради чего я и оказалась сначала на Лисе, в столице, и ради чего переступила порог Корпуса Ловчих.

— …несколько позже они трансформировались из разрозненных отрядов в единую структуру со своей иерархией. Первый Ловчий устав был написан спустя уже семьдесят лет после Прорыва. Имперский указ восьмидесятого года по Новому Летосчислению даровал Ордену статус corpus separatum — отдельного органа власти. Проще говоря, именно тогда мы стали государством в государстве.

Слушая его, я внутренне похолодела… Да, уже на Скалистом Лисе я слышала намёки, догадывалась, но услышать всё это открыто, вот так…

— Ловцы неподсудны, — перечислял Рязанов, загибая пальцы. — Магический надзор может лишь подать ходатайство о внутреннем расследовании. Даже Императорский суд не имеет права судить ловца за действия, совершённые при исполнении долга. Наш суд — наш Конклав. Наша совесть — наш устав. Наша верность — Империи. Наша честь принадлежит только нам.

Аудитория словно окаменела. Даже бугры перестали ёрзать.

— Почему? — вдруг спросил Сеня Юсупов. — Откуда такая… вседозволенность?

Рязанов медленно повернулся к нему, и в светлых глазах преподавателя промелькнуло одобрение.

— Это важный вопрос. Могу лишь сказать, что вся наша деятельность по своей сути связана с риском. Мы работаем в областях, где никакие законы не действуют. Мы привлекаем обычных людей, занимаемся шпионажем и чаще всего устраняем угрозы задолго до их проявления. Главенство закона над нами означало бы ограничение нашей свободы действий. Поэтому нам предоставили нечто иное — доверие. И мы несём ту особого рода ответственность, которая в тысячу раз превосходит любые юридические обязательства.

Он снова прошёлся перед нами, и его взгляд медленно скользил по лицам, будто выискивая что-то.

— Итак, иерархия Ордена.

Рязанов снова щёлкнул пальцами, и на стене за его спиной всплыло сложное пирамидальное изображение.

— Основа, фундамент, на котором стоит всё многоэтажное здание Ордена — Сквозняки. — Он ткнул невесть откуда взявшейся ярко блеснувшей указкой в нижний ярус. — Рядовые нашего войска. Вольнонаёмные агенты, информаторы, мелкие исполнители. Они видят лишь малую часть всей картины, выполняют локальные поручения и не допущены к тайнам. Все сквозняки дают первую кровную клятву о неразглашении. Вы все, к слову сказать, — он бросил быстрый взгляд через плечо на наши ряды, — до своей первой присяги — тоже всего лишь Сквозняки. Не адепты.

В аудитории послышался сдержанный смешок. Рязанов проигнорировал его.

— Следующая ступень — Бризы. Адепты Академии. Вы, но уже после первой присяги. Прилежные и послушные обучающиеся. Болванки, зародыши, просто сырье. — Он произносил эти слова безо всякой унизительной интонации, просто как факт. И я вдруг почувствовала себя этим самым зародышем.

— А после присяги? — спросил кто-то с задних рядов.

— После первой присяги и успешного окончания курса вы становитесь Ветром. — Рязанов перевёл указку выше. — Младшие офицеры. Полноправные члены Ордена, ответственные исполнители. Задача Ветров — активная полевая работа, вербовка агентов, обеспечение их безопасности. Рутина. Без этого никуда.

Он сделал паузу, явно давая нам выдохнуть, и неторопливо продолжил.

— Каждый Ветер может стать Мастером. А может им и не стать… Те Мастера, кто проявляет себя не только как исполнительные и дисциплинированные офицеры, но и как стратеги, лидеры, становятся Шквалами. — Его указка коснулась следующего уровня пирамиды. — Офицеры среднего звена. Руководители оперативных групп, «дозоров». Они разрабатывают и проводят локальные операции: нейтрализацию крупных угроз подразделениями, работу по профилактике и прогнозированию прорывов. Обладают значительной автономией. Это первая ступень иерархии, на которой ловец перестаёт быть просто винтиком и имеет возможность влиять на ход всего глобального механизма.

— А женщины? — вдруг спросила Кира. Её голос звучал неожиданно громко.

— Белецкая, верно? — Рязанов чуть наклонил голову. — Это действительно интересный вопрос. Все мы знаем, что женщины в Ордене занимают такие же позиции, как и мужчины. Однако… исторически сложилось так, что высшим достижением для прекрасного пола стало звание Бури.

Указкой он ткнул в следующий уровень пирамиды на схеме.

— Буря берёт на себя руководство региональными отделениями Ордена. Стратегия, долгосрочные перспективы влияния, связи с местными элитами. Как я уже вам заметил, выше этого звания поднимаются только мужчины. Таковы традиции нашего мира. Но, — он снова чуть улыбнулся, — традиции имеют свойство меняться. Особенно если на то есть воля Всевышнего. Верно?

Он произнес это тоном, далеким от снисходительного. Скорее, с намёком на вызов. Мне понравилось. Я разглядывала всю пирамиду и мысленно примеряла её к тому, что здесь видела. Рем Лазарев… кто он? Шквал? Или уже даже Буря?

— Над Бурями стоят семь Штормов. Все они — члены Верховного Конклава, — продолжил Рязанов. Его голос стал тише, но оттого ещё весомее. — Они командуют целыми направлениями: внешней разведкой, внутренней безопасностью, магическими исследованиями. Их решения меняют судьбы архипелагов… Это высший командный состав. Как правило, — он сделал весьма выразительную паузу, — это звание носят члены семьи Императора.

⤟⤛⥈⤜⤠

— И на самой вершине, — Рязанов поднял указку к острой макушке пирамиды, — над всеми нами стоит Ураган. Архистратиг. Единоличный глава Ордена. Фигура всегда легендарная, лично знакомая только Штормам. Символизирует абсолютную власть. Обычно, — и здесь его взгляд скользнул по портретам на стене, — это звание носит сам Государь Император.

Вот оно что. Каркас государства. Армия, не подчиняющаяся никакой светской власти и церкви. И всю эту стройную схему венчает монархия. Гениально. Чудовищно, но гениально.

— Вопрос, — с галёрки раздался сиплый голос. Один из бугров, здоровенный детина с перебитым носом, сидел развалясь на узкой лавке и презрительно щурился. — А почему вы сказали, что выпускники Ветра Стихий дальше Ветра не прыгают? Что за несправедливость такая?

Аудитория замерла. Рязанов подчеркнуто медленно опустил указку и всем корпусом повернулся к адептам. Его прекрасное лицо оставалось безмятежно-спокойным.

— Вы действительно берете на себя смелость считать, адепт… — Рязанов чуть склонил голову, будто припоминая, — Громов, да? — Что грубая сила, пусть даже вкупе с магической, дает право кому-то смотреть на других свысока?

— Я считаю, что от этих князьков и графьев с их тонкими ручками-ножками на поле боя толку — как от козла молока, — отрезал Громов. Его дружки сзади глухо захихикали. — Таких только в землю мордой, и лучше еще до полей. Будут только целее.

Рязанов замер. Потом коротко улыбнулся и ласково произнёс: — Понятно. Благодарю за проявленную откровенность. Ваша смелость и прямота сэкономит нам всем время.

Снова коротко улыбнувшись, он плавно поднял изящную, с длинными тонкими пальцами пианиста, левую руку и повернул её ладонью вверх, будто демонстрируя нам всем что-то невидимое. Над центром ладони вспыхнула пронзительная искра, и тут же начал быстро вырисовываться сложный ажурный узор чистого белого света. Не простая фамильная руна, а целая вязь. Три сияющих рубленых символа, обрамлённых идеальным кругом. Красиво. Сигил над ладонью Рязанова вдруг громко запел свистящим высоким звуком, от которого заложило уши.

Лектор весьма элегантным движением взмахнул указкой в сторону окон. Все четыре огромных арочных окна в аудитории распахнулись одновременно и совершенно беззвучно. Прямое воздействие магии. Без Тени, без рун, без особенных артефактов. Как?..

Бугры громко фыркнули. Вокруг Громова вспыхнули охристо-бурые символы — он призывал щит. Другие тоже напряглись, готовясь к отражению атаки.

Интересно, а почему никто из них не боится наказания? Ведь согласно Уставу, адепты, проявляющие неповиновение как на занятиях, так и вне их, подлежат особой мере наказания, вплоть до исключения.

Рязанов продолжал улыбаться. Но его глаза, не отрываясь от задних рядов, опасно сузились. Поднеся ладонь с парящей светящейся вязью к своим губам, он неожиданно дунул.

И вязь вдруг рассыпалась на три отдельных знака, каждый из которых тут же вспыхнул обжигающим ослепительно-белым светом. Новые руны на мгновение зависли в воздухе и тут же рванулись вперёд, оставляя за собой длинный искристо-белый шлейф.

Щиты бугров вспыхнули на мгновение и тут же рассыпались в мелкий песок. Белые руны, вращаясь с бешеной скоростью, впились в грудь, в мускулистые плечи, в подтянутые животы недоадептов. Раздались визгливые крики. Тела четверых здоровенных парней, опутанные светящимися нитями магии, вылетели из-за парт и повисли в воздухе, беспомощно дрыгая конечностями.

Нет, устав они явно не изучали. Ой, зря…

Рязанов сделал еще один взмах указкой — и четверо бугров, обвитые белым вихрем, понеслись к окнам. Каждый в своё. Точность траектории их полета была пугающей. Мгновение спустя все четверо вылетели из аудитории.

Ещё один взмах — и все окна захлопнулись.

Наш лектор прищурился и небрежным жестом стряхнул с рукава безупречно чистого мундира невидимую пылинку. Три белые руны погасли, словно их и не было. На красивом лице князя не выступило ни капли пота, его дыхание оставалось ровным.

— Там же… высоко, — пискнула какая-то девушка с галёрки.

Рязанов поднял бровь. Его взгляд скользнул по аудитории, словно выискивая следующего добровольца. Мы все замерли.

— Ну, они же сильные? — произнес он насмешливо, глядя на нас. — Или вы так им сочувствуете, что готовы составить компанию?

Желающих не нашлось. Аудитория промолчала.

— Как я и говорил, — продолжил он, будто ни в чем не бывало, — выпускники любого Ветра могут продвинуться вверх. Но для этого нужна не только грубая сила. Продолжим.

Он снова заговорил об истории Ордена, о его роли в стабилизации Империи после Разлома, о принципе «кнута и пряника» во внешней политике. Подробно рассказывал нам о Верховном Конклаве, о звании Шторм, которое носил Цесаревич, об Урагане — Императоре.

Но я почти не слышала. Перед глазами всё ещё стояли три белые руны и их разрушительный танец.

Вот она, настоящая рунная магия высочайшего уровня. Не Тени, какими бы мощными они ни были. Это. И… прямое влияние на материю без посредников. Он открыл окна одним только жестом. Значит, не так уж я оригинальна.

Я украдкой рассматривала Рязанова. Он прохаживался вдоль рядов, красивый, холодный, невозмутимый. Ни намёка на то, что он только что вышвырнул четырёх крепких адептов в окна второго этажа, сломав их защиту как карточный домик.

Как? — вертелось в голове. Даже обычное бытовое колдовство отнимает силы. Даже взаимодействие с Пакостью истощает, я знаю. А он… Кто он? Кто же на самом деле скрывается за этим безупречным мундиром? Шквал? Или… большее? И если такие, как он, — просто преподаватели в Академии, то на что способны те, кто стоит выше? Те, кто носит звания Шторма и Урагана?

Лекция подходила к концу. Рязанов закрыл папку.

— Итак, резюмирую. Орден Ловцов — нерушимый каркас, на котором в какой-то мере держится вся современная Империя. Мы не подчиняемся министерствам, полиции, магическому надзору, светскому суду, даже церкви. Запомните это. Мои слова адресованы тем, кто планирует остаться здесь надолго. Остальным… — Он бросил взгляд на пустые парты, — остальным, полагаю, мои объяснения больше уже не понадобятся.

Он кивнул нам, взял папку и вышел из аудитории так же бесшумно, как и появился.

Минуту мы сидели в оглушительной тишине. Потом робко зашептались.

— В ноль он их… — прошептал Юсупов, вытирая лоб. — Просто в ноль.

— А ты думал, Шквалы — это так, за красивые глазки? — хрипло проворчал Демидов. — Это ж верхушка их оперативников.

— Он князь, — тихо сказала Кира. — Рязановы — один из старейших родов. И он здесь. Не при дворе, не в Гвардии. Здесь.

— Может, он тоже «провинился»? — съязвила Сонечка, но голос её дрожал.

Я молча собирала свои записи. В голове крутилась мысль, навязчивая и тревожная. Государство в государстве. Армия внутри армии. А где-то там, наверху этой пирамиды, сидит Ураган. Император. И под ним — Шторм. Цесаревич. И все мы, от Сквозняка до Бури, — всего лишь инструменты в их руках.

А мы с Лешкой, с нашей помолвкой, благословлённой Церковью и отцами… Кто мы? Что если наш общий провал при поступлении в Академию — тоже ход в этой игре? Попытка церкви усилить влияние на Ловцов?

Я взглянула на Ядвигу. Она сидела неподвижно, уставившись в стол, но её пальцы судорожно сжимали край тетради. Могу только ей посочувствовать.

Боюсь, что после первой присяги выбраться отсюда будет в тысячу раз сложнее, чем попасть.

Мы молча поднялись. Никто не рискнул обсуждать произошедшее. Слишком свеж был общий шок. Слишком ясно все поняли одно: мы учимся у настоящих истоков реальной власти. Там, где даже рядовой преподаватель может быть магом невообразимой силы. И играть в бунтарей здесь — подписывать себе приговор.

Я вышла в коридор, опираясь рукой о прохладную каменную стену. Внутри всё тряслось мелкой дрожью от осознания масштаба того, что здесь только что произошло.

Добро пожаловать в настоящий мир, Агата. Ты хотела понять правила игры. Сегодня тебе рассказали, как называются фигуры и по каким правилам они делают свои ходы. Осталось лишь не сломаться, пока ты — всего лишь пешка на этой доске.

И где-то в глубине души теплилась мысль о том, как же красива эта система. И как эффективна. Ведь несмотря на серьёзные потрясения всей вертикали власти, несмотря на то, что весь этот мир едва не погиб, и с его географической карты были стёрты целые континенты, государство Российское выстояло. Да, сменилась правящая семья, но Россия осталась. Удивительно. Поразительно. Вдохновляюще.

Оставалось лишь малое — выжить. И после сегодняшнего урока я отчётливо поняла: выжить здесь для меня— значит стать незаменимой. Или, как минимум, слишком ценной, чтобы никто не смог просто смахнуть меня с этой доски.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Запись в голубую тетрадь. Очередной день в Ч.К.

Письмо под матрасом меня снова греет.

Система гораздо сложнее, чем казалось нам всем на Скалистом Лисе.

Главное не потерять себя. И друг друга.

Люблю. Скучаю. Жду… Как же я тебя жду.

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 6. Жетон

«Отвар для быстрого восстановления сил после долгих магических упражнений: Взять полную горсть сушёных ягод шиповника, щепотку сушёного зверобоя, три листа мяты (можно свежей) и чайную ложку мелко измельчённого корня солодки. Залить стаканом крутого кипятка и настаивать под крышкой не менее часа. Процедить, добавить мёд по вкусу. Пить небольшими глотками и тёплым. В полнолуние может вызвать бессонницу». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение II: Средства для особых случаев»

Очередь за специальными жетонами растянулась по мрачному коридору, петляя змеёй к дежурке и упираясь в массивную дверь с чёрным зевом окошка. Я стояла, прислонившись к прохладной каменной стене, и пыталась сосредоточиться на конспекте по истории сигиллумики. Тщетно. Буквы прыгали перед глазами, слова не желали складываться в предложения. Украдкой зевнув, я перевела взгляд на соседей по очереди. Какие мы все тут… одинаково унылые.

Будущие обладатели специальных жетонов. Магических артефактов наподобие адресников для домашних животных. Скорее даже чипов.

Сегодня утром на построении старший дежурный Мастер Колесников сообщил нам, что с этого дня каждый адепт, замеченный в нарушении правил, получит свой специальный жетон. Этакий индикатор лояльности. Каждое дисциплинарное взыскание окрашивало его в ярко-оранжевый. Просроченное, неотработанное или, тем паче, двойное — в позорный пурпур. Чистая совесть и неукоснительное соблюдение устава — зелёный. А тот, кто выдерживал десять дней без единой провинности, получал жетон цвета ультрамарина. Знак избранности. Право писать домой.

Прагматично, наглядно и унизительно.

Почему эту систему не ввели с первого дня? Очень хороший вопрос… Скорее всего, нам дали месяц на адаптацию. На освоение правил системы. И месяц спустя задавать лишние вопросы здесь нас отучили.

Почти. И вовсе не всех, как выяснилось вчера на парах у Рязанова. Кстати, больше мы ту четверку не видели. Ни на построении, ни в столовой, ни в умывальне. Все-таки свернули себе шеи? Или, быть может, их разом отчислили? Отправили в лазарет?

Компанию эту мне не было жалко. И тратить время на размышления об их незавидной судьбе не хотелось.

Собственные проблемы лежали ближе и давили на темечко тяжелее…

Проклятие. Сегодня утром я снова проспала побудку. Резкий, пронзительный звон колокола ворвался в сон, где мы с Лешкой под ивой… Не важно. Обычные девичьи сны. И выплывала из забытья я, уже понимая, что безобразно опаздываю.

А всё почему? Рядом не было Сонечки. Они с Кирой и Ядой были назначены в утренний наряд на кухню и ушли туда ещё затемно. В результате я получила малое дисциплинарное взыскание. Очередное. Оранжевый цвет на жетоне, который я ещё даже в руках не держала!

Очередь двигалась со скоростью планетарных геологических процессов. То есть — никак. Я продолжала слепо перелистывать страницы конспекта.

К счастью для всех нас, малые дисциплинарные взыскания были меньшим из зол. Нам даже давали иллюзию выбора: сдать дополнительный теоретический зачёт или отработать наказание на одном из «Ветров». Обычно провинившихся гнали к алхимикам или артефакторам — там всегда требовались не слишком умелые, но усердные руки. Дробить кристаллы, перетирать порошки, чистить тигли. Скучно до тошноты.

Лучше я сдам главу по истории рун, чем буду перемывать колбы с остатками зловонных реактивов или шлифовать до блеска магические кристаллы.

Время тянулось.

Неожиданно на испещрённые схематичными рисунками страницы моего конспекта упала плотная тень. Я невольно вздрогнула и медленно подняла голову.

Казимир Воронецкий. К собственному величайшему стыду, я снова о них забыла. О Зое, о нём. А выглядел он ужасно. Из-под высокого воротника серой робы на шее выглядывали багровые следы от свежих ожогов. Руки он держал за спиной, скрывая кисти за широкими отворотами рукавов. Мертвенно-бледное лицо с резко очерченными скулами, глубокими тенями под глазами, обветренными, потрескавшимися губами выглядело как восковая маска.

Знакомые признаки. Очень знакомые. Похоже, что Воронецкий тоже успел познакомиться с «Горячей своркой» поближе. Сочувствую. Но в его ярких, зелёных глазах по-прежнему горело неукротимое, дикое пламя. Узнаю нашего Казимира.

— Стоишь? — окинув взглядом немыслимую очередь впереди, он невесело мне улыбнулся.

Я молча кивнула ему и медленно обернулась к высоченному, угрюмому «сквозняку» в потёртой робе, стоявшему позади меня. — Я, кстати, тебе место заняла, — недобро оскалилась я.

Сосед мой печально вздохнул и безропотно отодвинулся, уступая Казимиру место. Правильно. С нами лучше не связываться. Мы — стая. Пусть и без вожака. Да уж… Лешка бы никогда не забыл ни о Казимире, ни о Зое. Он помнил всех. А я… Не смогла. Утонула в тревогах и страхах, в усталости.

— Что там у вас? — перелистывая страницы конспекта, спросила я шёпотом, наклоняясь и шагнув к Воронецкому ближе.

Казимир всё услышал. Сначала лишь пожал плечами, давая понять, что не в настроении откровенничать. Но минуту спустя всё же тяжко, с надрывом выдохнул:

— Зойка лежит в лазарете. Плачет по волосам.

— Не повезло, — бросила я беглый взгляд на другого соседа, и тот тоже поспешил отодвинуться. Вокруг нас с Казимиром возникла небольшая пустующая зона. — Я свои косы отбила. Зайду к ней сегодня. Сам как?

— Паршиво, — Казимир поморщился, глядя куда-то поверх моей головы. Потом всё же выдавил: — У нас тут… сестра умерла. Сашка. — И добавил уже совсем беззвучно, одними губами: — Повесилась. Дурочка. От несчастной любви.

Смерть близкого человека. Это событие невозможно исправить, отменить или забыть. Я закрыла тетрадь, и в тот же миг на меня обрушились воспоминания из недавнего прошлого: поспешные и бестолковые похороны Сони, контейнер с останками Ростовского, свежая Лешкина могила. Таких событий в моей прошлой жизни было немало.

— Ничего не говори, — быстро, сдавленно пробормотал Казимир, отвернувшись. — Мы сами нарвались. Пришлось выбирать между отчислением и…

Он не договорил. Но я поняла.

— Мир её праху, — подумав мгновение, я всё же тронула его за локоть. Он вздрогнул. — Не вини себя. Твоей сестре уже не помочь. А ломать свои жизни ради того, чтобы просто присутствовать на ритуале… Ну, знаешь. Сомнительное решение. Вы всё сделали правильно. Я бы поступила так же.

Если честно, я понятия не имела, как бы поступила. Казимиру же, судя по всему, были необходимы именно эти слова. Он вновь тяжко вздохнул и коротко мне кивнул в знак согласия.

Очередь неожиданно зашевелилась. Словно из воздуха перед нами возник сухопарый мужчина в строгом чёрном мундире. На отвороте воротника ярко поблёскивала серебряная эмблема ловцов — летящий ворон. Мастер.

— Ласкина, — произнёс он внятно и громко, но почему-то пристально разглядывая Казимира. — За мной. Получать свой жетон.

Вокруг послышалось недовольное ворчание, кто-то тихо, но выразительно выругался. Незнакомый нам Мастер бросил короткий взгляд в сторону нарушителя дисциплины, и все звуки утихли.

— Я… — растерянно пробормотала я, оглядываясь на очередь. — Очередь...

— Приказ старшего, — отрезал пришелец, не дав мне договорить. — Не задерживайте.

Сердце ёкнуло где-то под рёбрами. Приказ старшего. Чем оно мне грозит? Новое взыскание? Проверка? Или Лазарев снова влез, пытаясь то ли помочь, то ли подставить?

Я молча сунула конспект под мышку, поймала сочувственный взгляд Казимира и двинулась вслед за чёрной спиной, чувствуя, как десятки колючих взглядов впиваются мне в спину. Отличное начало, Агата. Теперь тебя ещё и возненавидят как «выскочку», которой делают поблажки.

Мы быстро прошли мимо всей очереди, свернули в узкий боковой коридор и остановились у неприметной, обитой железом двери. Дежурный постучал, дождался лаконичного «Войдите» и жестом пригласил меня войти.

Комната была небольшой. Единственным источником света здесь была массивная настольная лампа на заваленном толстыми папками широком письменном столе. За столом, склонившись над бумагами, сидел мужчина, и я сразу узнала его. Мастер Зиновий. Тот самый, чей незримый хлыст разметал нас в день эпической драки с «буграми».

Незнакомец, приведший меня, беззвучно закрыл дверь за моей спиной, оставаясь снаружи. Я замерла у порога по стойке «смирно», уставившись прямо перед собой. В горле вдруг пересохло.

Наконец Мастер Зиновий отложил бумагу, откинулся на спинку высокого деревянного стула и медленно поднял на меня взгляд. Его тёмные, почти чёрные глаза казалось, видели меня насквозь: мои глупые страхи, моё необычное прошлое, мою самую главную тайну.

— Ласкина, — произнёс он, разглядывая меня. — Подойди ближе. Присядь.

Он кивнул на ещё один простой деревянный стул прямо перед столом. Я осторожно подошла к нему и присела на край, стараясь держать спину прямо.

— Ты знаешь, зачем здесь? — спросил он, сложив руки на столе.

— Нет, Мастер, — честно ответила я, и мой голос сорвался.

Ты ещё перед ним разрыдайся, Агата. Где, чёрт возьми, твои навыки самообладания? Вспомни, кто ты и не трусь.

— Верно… Я, кстати, тоже не знаю. — Зиновий склонил голову набок, и в уголках его узкогубого рта дрогнула скупая усмешка. — Мне только что передали распоряжение от вышестоящего чина. Приказано выдать тебе жетон лично и провести дополнительный инструктаж.

Внутри меня всё разом похолодело. Вышестоящий чин. Кто?! Лазарев? Вполне вероятно. Или… Ростовский? Мысль о нём заставила меня зябко поёжиться. Нет… К счастью для всех нас, Игорь Валерьевич остался там, за воротами Чёрного Корпуса.

— Я не просила никаких поблажек! — выпалила я и тут же почувствовала себя глупо. Но отступать было некуда. — И не хочу, чтобы меня…

— Мне абсолютно всё равно, чего ты хочешь или не хочешь, Агата Андреевна Ласкина, — перебил меня Мастер. — Моя задача — выполнить приказ. Твоя, к слову, тоже. Всё просто.

Возразить было нечего.

Зиновий медленно потянулся к небольшой железной шкатулке на краю стола, щёлкнул крышкой и вынул оттуда металлический диск размером с рублёвую монету. Он был матово-серым, без намёка на цвет.

— Дай руку. Левую.

Гулко сглотнув, я медленно протянула руку ладонью вверх. Зиновий взял её своими огромными, покрытыми шрамами и мозолями пальцами и приложил диск к самой чувствительной точке на внутренней стороне запястья.

— Не дёргайся. Будет больно.

Зиновий пробормотал себе под нос короткое, гортанное заклинание. Диск неожиданно стал горячим, а затем жгуче-холодным. Я вжалась в спинку стула, стиснув зубы, чтобы не заорать. Казалось, металл прожигает кожу, вплавляясь в плоть. Через мгновенье жар отступил, оставив после себя едва ощутимое онемение.

Мастер пристально посмотрел мне в лицо, потом тихо фыркнул и отпустил мою руку. В ладони остался лежать серый диск. Я сжала его пальцами — поверхность была гладкой, тёплой.

— Жетон привязан к твоей магии, — пояснил Мастер Зиновий, всё ещё наблюдая за мной. — И будет менять цвет в зависимости от твоего дисциплинарного статуса. Носить на вот этом. — Он пододвинул поближе тонкую, матовую цепочку из тёмного металла. — Попытка снять, повредить, заблокировать его магически или физически приравнивается к тяжкому нарушению устава и карается отчислением. Вопросы?

— Никак нет, — прошептала я, глядя на серый кружок. Он мне казался клеймом. Гораздо более унизительным, чем противозачаточная татуировка на крестце.

— Пока что он серый, нейтральный. Твоё текущее малое дисциплинарное ещё не внесено в общий журнал. Как только внесут, жетон станет оранжевым. — Зиновий поёрзал на стуле, снова сложив руки в замок. — А теперь, сквозняк Ласкина, дополнительный инструктаж.

Мастер вдруг замолчал, будто собираясь с мыслями или подбирая слова. Старый метод давить собеседнику на нервы, сама им часто пользовалась. И работает безотказно.

— Ты — проблемный сквозняк, княжна Ласкина. За месяц успела получить три карцера, одно телесное наказание на полигоне. Постоянно получаешь мелкие дисциплинарные. Ты ввязываешься в драки, нарушаешь субординацию, излишне самоуверена и склонна к необдуманным действиям. Идеальный кандидат на отчисление.

Я молчала, сжимая в ладони жетон и чувствуя, как его края впиваются в кожу. Всё, что он говорил, было правдой.

— Но, — Мастер и тут сделал паузу, и в его голосе неожиданно прозвучала уважительная интонация, — ты — выпускница Скалистого Лиса. И, судя по данным, дошедшим до нас, ты обладаешь… редким даром. Настолько, что даже церковники решили благословить вашу с Сапегой помолвку, минуя все светские и церковные каноны.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а руки стремительно холодеют. Выбил-таки он меня из состояния хрупкого душевного равновесия. Но откуда? Кто им доложил? Игумен Стефан? Нет, это вряд ли. Ростовский? Да, вполне.

— Неважно, откуда мы знаем об этом, — будто прочитав мои мысли, холодно заметил Зиновий. — Важно лишь то, что твоя уникальность — не привилегия здесь. Дополнительный груз ответственности. Понимаешь?

— Понимаю, — с трудом выдавила я.

— Нет, не понимаешь. Пока не понимаешь. — Он резко встал, и его тень накрыла меня с головой. — Взгляни на свой жетон, сквозняк Ласкина. Это твой друг. Он никогда не соврёт. Ты оступилась — он окрасится ярко-оранжевым. Ты переступаешь черту — он станет красным. И все это смогут увидеть. Никаких оправданий, никаких «я не знала», «ах, я не успела», «простите, забыла». — Он медленно обошёл стол и остановился прямо передо мной. — Система Ордена Ловцов издавна построена на особенных отношениях. Честности друг перед другом. Ты либо открыта нам, либо нет. Третьего не дано. И твой дар, твоя родовитая семья со всей её магией, даже заступничество самых высоких чинов — всё это совсем не даёт тебе права на скидку. Строго наоборот.

Он наклонился ко мне, и его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, оказалось совсем близко. В его глазах не было снисходительности.

— Мой тебе совет, княжна Ласкина. Перестань бороться с системой. Освой наши правила. Ты умная. Судя по нашим отчётам — даже слишком. Ты умеешь анализировать. Так начинай уже думать своей головой, а не прочими… частями тела. Каждое наказание — важный урок. Добейся доступных тебе привилегий. Докажи собственную исключительность не только всем нам, но и себе самой.

Он выпрямился и отступил на шаг, давая мне выдохнуть.

— Всё. Ты свободна. Малое дисциплинарное будет занесено в журнал через час. К тому времени определись, как именно будешь его отрабатывать. Дальше — твой выбор.

Я медленно поднялась со стула. Ноги были ватными.

— Благодарю, Мастер Зиновий, — тихо произнесла я.

— Не за что. И, Ласкина… — уже не глядя на меня, он снова уселся за стол и взялся за бумаги. — Помни: шрамы на теле в конце концов заживают. Шрамы на репутации — никогда.

Я кивнула, хотя он этого уже не видел, развернулась на каблуках и вышла в коридор. Дежурный Мастер молча проводил меня мимо всё ещё не рассосавшейся очереди к выходу. Воронецкого я не увидела, видимо, он уже получил свой жетон.

Зиновий был прав. Всё это время я пыталась сопротивляться. Отбивалась. Сохраняла иллюзию свободы, нарушая правила даже в мелочах. Особенно в мелочах. А нужно было просто… перестать тратить силы на сопротивление. Научиться играть по их правилам. Так ведь?

Я вышла в малюсенький внутренний дворик, где северное солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь слой низких облаков. Подняла руку и разжала ладонь. Жетон лежал на ней, пустой и нейтральный, как чистый лист. Через час он станет оранжевым. А потом… А потом, может быть, если я постараюсь, станет зелёным. А там, глядишь, и до свободы недалеко.

Вздохнув, я потянулась к конспекту, торчащему из-под мышки. Глава по истории написания рунических знаков ждала меня со всё возрастающим нетерпением.

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 7. Тени прошлого

«Для приготовления целебного чая для улучшения настроения возьмите горсть сушёных ягод боярышника, щепотку свежих листьев зверобоя, лепестки календулы и одну палочку корицы. Залейте двумя стаканами кипятка в глиняном чайнике, укутайте полотенцем и дайте настояться не менее получаса. Пейте тёплым, с ложкой мёда. Не рекомендуется принимать на ночь, может вызвать бессонницу». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Разбудил меня нос. Тёплый, влажный, упругий. Ткнулся в щёку, потом в подбородок, потом сполз за ухо. Упорно и настойчиво. Будильник, который нельзя отключить. Я застонала и перевернулась на бок, пытаясь спрятать лицо в подушке, но нос не сдавался.

Я приоткрыла один, левый глаз. В полумраке кубрика, на самом краю моей койки белела изящная фигурка зверька. Пакость. Полукруглые ушки торчком, хвост всё такой же облезлый, глаза-угольки.

Ты позвала. Я пришла.

Я медленно выдохнула, протянула руку, погрузила пальцы в густой тёплый мех. Она заурчала в ответ тихо, низко, как миниатюрный моторчик, и ткнулась мордой в ладонь.

— Спасибо, — прошептала я. — Красавица ты моя.

Пакость лизнула мне пальцы, блеснула глазами и растворилась. Ушла в самый дальний угол моей души, туда, где тлел её огонёк.

Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как непрошеные слезы подкатывают к горлу. Она ведь тоже всё помнит. Помнит Валдай, мою комнату с окнами в сад, меховое покрывало, журавлей на балдахине… Помнит, как будила меня каждое утро.

И шкаф — бездонный, как пещера Али-Бабы, полный платьев, которые я никогда не надену…

Здесь и сейчас была серая казарменная стена, скрипучая койка, зябкое осеннее утро и тишина, нарушаемая только ровным дыханием соседок. Сонечка слегка посапывала, уткнувшись в подушку, Кира лежала на спине, как солдат, даже во сне держа руки по швам. Ядвига спала, свернувшись калачиком.

С момента нашего прибытия в Чёрный Корпус Пакость вела себя… странно. Я чувствовала её присутствие где-то на задворках сознания. Но появляться она не желала. Словно знала, что вокруг слишком много опасных людей. А может, она просто устала? После произошедшего на Скалистом Лисе и она, и я изменились. Пакость стала существенно меньше, похудела, шёрстка её не искрилась. Увидев её сегодня такой, я почувствовала укол вины. Я использую её как инструмент. А она — часть меня.

Что осталось от той Агаты?

Я приподнялась на локтях, сбросила с себя одеяло и зябко поежилась. Интересно, здесь будут топить? Или адептов научат спать голышом на снегу, мыться в проруби и не носить рукавиц. Форма висела на спинке кровати — серая, унылая, безликая. Как и все мы здесь.

Полчаса до побудки. Ровно столько, сколько нужно, чтобы умыться, одеться и прийти в себя. Я совершенно напрасно оставила привычку вставать раньше всех и приводить мысли в порядок. Пора исправляться.

Нащупав ногами ботинки, я нырнула в них, не завязывая шнурков, и бесшумно выскользнула в коридор. Умывальня была пуста. Даже самые отчаянные жаворонки ещё спали. Длинный ряд раковин, тусклый свет магических шаров под потолком, запах дёгтярного мыла. Я подошла к дальней раковине, повернула медный вентиль крана.

Холодная вода ударила по ладони, заставив отпрянуть.

Умывалась я тщательно, с каким-то особенным ожесточением. Подняв голову, встретила собственный взгляд и замерла.

Из глубины помутневшего стекла на меня смотрел настоящий солдат. Волосы заплетены в две косы, тугие настолько, что даже теперь они выглядели опрятно. Лицо, потерявшее девичью мягкость, с тёмными кругами под глазами и с заострившимися скулами. Взгляд — неприятный, прямой, жёсткий, оценивающий. Взгляд человека, мыслящего категориями войны: тыл, фронт, союзники и противники. Тактика выживания.

Куда подевалась та милая девушка? Та, что целовалась с Алексеем под ивой на Скалистом Лисе? Та, что громко стонала от одного лишь его прикосновения? Та, что верила в собственную любовь.

Как всё быстро слетело. Как высохшая шелуха. Осталась та самая Агата, что однажды осенним вечером стояла в питерской квартире, упёршись лбом в холодное стекло, и смотрела на город. Одинокая. Всеми брошенная. Бесконечно унылая.

Дежавю. Или всё-таки ПМС?

Вспомнив об этом, я посчитала дни в уме. Судя по срокам — пора бы. Но… Противозачаточное клеймо на крестце тускло поблёскивало под тканью белья. Оно не только купировало возможность забеременеть, но и, судя по всему, целый пласт «женских» проблем. Никаких циклов, никаких гормональных бурь. Только функциональность.

Удобно. Странно, но удобно. Интересно, а у парней оно что там купирует? Эта мысль показалась настолько смешной, что я быстро нырнула лицом в полотенце, стараясь хихикать негромко. И только уже окончательно вытершись, вдруг услышала за спиной тяжёлые шаги.

Оглянулась и встретилась взглядом с «бугром». Высокий, широкоплечий, с квадратным, но очень неглупым лицом и коротко стриженными тёмными волосами. Он был не из той четверки, что накануне училась летать на лекции Рязанова, но из их общей компании, хотя и держался особняком.

Увидев меня, парень замер, и мы секунду измеряли друг друга взглядами. В конце концов я отвернулась, вытащила из кармана стальную расчёску и принялась переплетать косы, спиной чувствуя его взгляд. Минуту спустя рядом зашумела вода, раздался звук падающей мыльницы, громкое фырканье — обычные звуки для умывальни.

Свободных раковин ему мало?

Закончив, мой умывальный сосед медленно выпрямился, вытер лицо рукавом и, глядя на моё отражение в зеркале, коротко бросил:

— Отчислили их. Всех. В тот же день.

Голос у него был неожиданно высоким, мальчишеским, ещё только-только ломающимся.

Я медленно повернулась к нему, не сразу поняв, о ком речь.

— Кого?

— Тех четверых. Что полезли на Рязанова. — Стягивая полотенце с плеча, он пожал плечами. — Ну и правильно. Совсем берега потеряли.

Я кивнула, не зная, что ответить. Сочувствовать? Радоваться? Оба варианта казались фальшивыми. В конце концов, эти «бугры» могли бы точно так же покалечить любого из нашей стаи. Но… отчисление. После всего того, что они прошли, чтобы попасть сюда. После клятв, испытаний, надежд.

— Жёстко, — произнесла я наконец.

— Устав есть устав, — буркнул парень, решительно разворачиваясь в сторону выхода. — Здесь свои правила. Кто считает себя выше других — тому дорога наружу.

Произнеся это, он вышел, оставив меня наедине с зеркалом и нахлынувшими мыслями.

Считает себя выше других… Да уж. Если вдуматься, то человек приспосабливается фантастически. Хуже крысы.

Разве не так? Я смотрела на своё смутное отражение и видела в нём ни солдата, ни княжну, ни уж тем более не женщину-учёного. Из зеркала на меня смотрело создание, которое за считанные месяцы прошло несколько миров, жизней и сменило множество обличий.

Кем я была ещё прошлой осенью? С точки зрения студентов и коллег — бесполое существо, синий чулок, отдавшая жизнь науке. С точки зрения Сонечки — несчастная баба, положившая эту самую жизнь на алтарь злого гения Ростовского. А на самом деле?

Слабая женщина, всю свою жизнь игравшая ту роль, которую ей давали. Услужливо прогибавшаяся перед сильными мира сего и самозабвенно боровшаяся именно с теми, кому была небезразлична. И побеждавшая в этом неравном бою. С друзьями. С родителями. С теми мужчинами, кто рисковал её полюбить. В этом она оставалась верной себе — Агата Андреевна Ласкина, искусная саморазрушительница...

Проснувшись в этом мире, я поклялась всё изменить. Начать с чистого листа. Не повторять старых ошибок.

С родителями… вроде бы получилось. Я позволила себе принять их любовь. Не как должное, а как дар. Научилась отвечать им тем же — пусть неумело и с оговорками, но совершенно искренне.

С Алексеем… всё сложно. Но я хотя бы наконец перестала избегать своих чувств. Позволила себе их. И ему тоже. И пусть это могло обернуться для нас обоих крайне неприятным исходом. Но всё это уже происходило, и по-настоящему.

С Ростовским… я наконец посмотрела на него другими глазами. Не как на идола и не как на проклятие. Как на человека. Опасного, настоящего мастера манипуляций, но всего лишь человека. И это отняло у него половину власти надо мной.

Я завоевала своё место в церковной системе. Не как проситель, а как союзник. И снова стала другой — влюблённой девушкой, смелой и сильной.

А что же теперь? А теперь я — солдатик. Ручки-ножки-косички. И… всё.

Я резко отвернулась от зеркала, схватила своё полотенце и быстрым шагом вылетела из умывальни. В коридоре было пусто и тихо. Светало. Сквозь узкие бойницы в стенах пробивались первые лучи сентябрьского солнца, ложась на каменные плиты длинными полосами.

Под солнечными лучами на груди моей ярко вспыхнул жетон. Пока ещё ярко-зелёный. Вчерашняя повинность закрыта. Я легко сдала зачёт по истории рун. На память я пока не жаловалась… За исключением её странной манеры скрывать от меня воспоминания прошлого мира.

Я вернулась в кубрик как раз в тот момент, когда по всему корпусу грянул сигнал побудки. Соня ахнула под одеялом. Кира села на кровати, не открывая глаз, и так замерла. Ядвига просто открыла глаза и уставилась в потолок, как будто и не спала вовсе.

— Подъём, девочки, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно. — До построения двадцать минут.

⤟⤛⥈⤜⤠

Общее построение во внутреннем дворе проходило по привычному всем утреннему сценарию. Сотни серых фигур, выстроенных в безупречные шеренги. Ровный гул шагов. Многократно усиленные артефактами голоса инструкторов. Промозглый осенний ветер. Запах дыма — на кухне уже топили печи.

Я стояла в самом конце нашей шеренги. Моё место всегда было в хвосте. Далеко впереди возвышались Демидов, Юсупов, Мухин… Волынский снова был с нами, бледный и похудевший, но державшийся прямо. Кира — дальше всех. Ядвига — чуть позади неё. Холодный ветер гнал по серому небу рваные облака. Мы стояли, стараясь не ёрзать. Я заметила отсутствие обоих Воронецких. Опять. Надо будет спросить у Мухина.

Дежурный офицер медленно обходил строй. Его взгляд пристально скользил по нашим лицам, будто выискивая слабину. Мы, вымуштрованные, с подчеркнутым интересом рассматривали выпуклую вязь на черной стене за его спиной. Странный узор из коротких стрелок.

И вот, когда мы уже мысленно готовились к команде «на пробежку», на плац неожиданно вышел сам Мастер Зиновий. Его появление всегда означало что-то важное. Или неприятное.

Подождав еще пару минут, Зиновий неторопливо поднялся на невысокий каменный постамент под флагштоком и, не повышая голоса, произнёс:

— Внимание всем сквознякам. С сегодняшнего дня в вашем расписании произойдут изменения.

По площади пробежал лёгкий ропот. Подчёркнуто проигнорировав его, Зиновий обвёл наши шеренги холодным взглядом. Все звуки разом стихли.

— День Ветра Тайн, до сих пор считавшийся для сквозняков выходным, днём самоподготовки и решения бытовых вопросов, отныне будет посвящён занятиям по дисциплине Ветра Теней. Ventus Umbrarum.

На этот раз ропот стал громче, но его тут же подавили окрики инструкторов.

— Весь ваш курс серьёзно отстаёт в этой дисциплине, — продолжал Зиновий, опять не обращая внимания на реакцию. В его тоне прозвучало отчётливое сожаление. — К первой присяге будут допущены только те, у кого проявлены Тени. У кого нет — будут отчислены. Вопросы?

Тишина стала гробовой.

— Отлично. Первое занятие — через час в аудитории 415. Разойдись!

Строй дрогнул и начал распадаться. Я обернулась к подругам. На лицах Киры и Сонечки читалось одинаково встревоженное выражение. У Ядвиги — как будто бы тоже. У большинства из нас тут, если честно.

Сонечка вообще до сих пор сомневалась, есть ли у неё хоть какая-то существенная магия. Даже после Скалистого Лиса. Кира… у Киры была стальная воля и умение анализировать. Но Тень? Глубоко личное, в какой-то мере даже интимное, физическое воплощение магии? Мы с ней никогда даже толком не разговаривали об этом…

— Ну вот, — вздохнула Сонечка, подходя ко мне. — Теперь и воскресенья отняли. И как я свою тень проявлю, если её, возможно, и нет вовсе?

— Проявят, — сухо сказала Ядвига, появившись рядом. На её лице играла странная улыбка. — На лекциях расскажут как. Я слышала, у них тут есть специальные методики. Ритуалы.

— Ты вроде бы не страдала от отсутствия Тени, — заметила Кира, изучая Ядвигу. — Или мне показалось?

— Не показалось, — коротко кивнула Ядвига, и её улыбка стала ещё загадочнее. — Но с тех пор многое изменилось…

Девушки молча переглянулись и двинулись на пробежку...

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 8. И просто Тени

«Для приготовления идеальной яичницы-болтуньи возьмите три свежих куриных яйца и десертную ложку сливочного масла. Растопите его на медленном огне, взбейте яйца с щепоткой соли до однородной массы, влейте в сковороду и, непрерывно помешивайте до появления нежных, одноразмерных комочков. Снимите с огня до полного подсыхания. Подавать немедленно, можно посыпать тертым сыром и зеленью». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, том I: Основа основ»

На завтраке за нашим столом царило уныние. Сонечка ковыряла ложкой в каше, не поднимая глаз. Кира сидела, уставившись в свою кружку с чаем, лицо её было каменным. Ядвига ела молча, но её пальцы судорожно сжимали ложку.

Парни тоже не говорили, только задумчиво переглядывались и молча кивали в нашу сторону. С Тенями у них всё было гораздо лучше. Мухин и Демидов уже получили по руне. Воронецкие, правда, делили одну Тень на двоих, и их снова не было… Я так и не узнала, что же случилось в этот раз.

— Ну что, — вздохнула Сонечка наконец. — Всё. Приехали.

— Не драматизируй, — сказала Кира, но голос её звучал отстранённо. — Есть неделя. Семь дней.

— Чтобы проявить Тень? — фыркнула Сонечка. — Да мы и магией-то толком не владеем! У нас нет их, Кирусь! Просто нет!

— У всех магов она есть, — тихо вмешалась Ядвига. Она не смотрела на нас, её взгляд блуждал по столовой. — Просто не все могут её почувствовать. Или выпустить.

— А ты сможешь? — резко спросила Сонечка.

Ядвига медленно повернула к ней голову. В её глазах мелькнула знакомая искра обиды.

— Попробую, — сказала она. — В отличие от тебя, у меня просто выхода нет.

Мухин, сидевший рядом с Демидовым и Юсуповым, перекинулся с ними коротким взглядом. Волынский, бледный, но уже почти оправившийся, сидел чуть поодаль и сосредоточенно ел. Его борзая Гуляй была одним из самых впечатляющих проявлений Теней среди нас.

— Не паникуйте раньше времени, — произнёс Дмитрий Мухин, откладывая ложку. Его голос был спокоен. — Нас всему ещё будут учить. Не зря же нам всем позволили поступить сюда и дать клятву. Значит, шанс есть у всех. Главное — их слушать.

— Слушать, — повторила Сонечка с горькой усмешкой. — Да я готова не только слушать. Я готова на коленях ползать, лишь бы…

— Сонь, — мягко прервала её Кира. — Хватит. Мы справимся, Дмитрий прав.

— Предлагаю пари, — вдруг подал голос Демидов. — Если у Сонечки не проявится Тень — я позову её замуж.

Волынский вдруг поперхнулся и громко закашлялся.

— А если появится? — тщетно сдерживая улыбку, громко хмыкнул Юсупов. — Что тогда?

— Ну и шутники! — Сонечка стукнула ложкой о стол и притворно нахмурилась.

Девочки сдержанно заулыбались, им явно полегчало. Молодец, Сашка, сумел разрядить обстановку. Для всех неожиданно.

До сих пор незнакомая нам аудитория 415 оказалась просторным светлым залом с высокими окнами и амфитеатром деревянных скамей. Мы заняли места наверху, у окна — привычная позиция, с которой всё видно. Сегодня здесь собрался весь первый курс. Сквозняки.

Густое, почти осязаемое напряжение витало в воздухе. Ядвига устроилась чуть в стороне, но в пределах видимости. Волынский, Мухин, Демидов и Юсупов — прямо перед нами. Сонечка нервно теребила край своего блокнота. Кира сидела неподвижно, как статуя…

Появление лектора вызвало бурю эмоций, особенно среди молодых людей. Сначала в зале наступила напряжённая тишина. Затем раздались приглушённые вздохи, шёпот, скрип парт. Даже самые сдержанные и благовоспитанные юноши вытягивали шеи и приподнимались, чтобы лучше её увидеть.

Она шла по центральному проходу к сцене лёгкой, пружинящей походкой, и каждый её шаг казался вызовом. Высокая, стройная, гибкая, с идеальной осанкой, она несла свою красоту как оружие. Блестящие волосы цвета воронова крыла были собраны в тугой сложный узел на затылке, открывая длинную белую шею и высокий гладкий лоб.

Но больше всего мужскую часть нашего курса наверняка поразилл её мундир. Чёрный, строгий, с блестящими серебром нашивками Мастера. Не привычная всем юбка-френч, а облегающие, идеально сидящие брюки, подчёркивающие длину ног, узость талии, плавный изгиб бёдер. В светском обществе, где женственность часто отождествлялась со скромностью покроя, такой наряд сочли бы вульгарным, вызовом всем правилам приличия. Здесь, в Корпусе, где форма была символом унификации, это было… вдвойне вызывающе.

Наша «лисья» стая, прошедшая школу острова-крепости Лиса, смотрела на неё скорее с любопытством. А вот для выходцев из светских семей, особенно провинциальных, такой наряд, вероятно, был дерзостью. Я заметила, как некоторые сквозняки из «благородных» семейств поджали губы. Какие наивные детки. Как много вас ждёт впереди самых чудных открытий…

Мастер прошла к кафедре, бросила на неё папку и обвела аудиторию долгим взглядом. Её чёрные, слегка миндалевидные глаза, казалось, видели каждого из нас насквозь. И ей, судя по едва заметной улыбке в уголках ярких губ, нравилось то, что она видела.

— Доброе утро, — произнесла Мастер. Голос был под стать всему облику: низким, бархатным, мягким, но с лёгкой хрипотцой, которая заставила всех наших юношей громко выдохнуть общим и слаженным хором. — Я — Мастер Евдокия. И сегодня мы с вами начнём погружение в самую, пожалуй, загадочную часть нашей профессии — в мир Теней.

Она сделала паузу, давая нам осознать сказанное, и лукаво улыбнулась, продемонстрировав аудитории совершенно убийственные ямочки на щеках.

— Многие из вас считают, что Тень — это просто удобный магический инструмент, нечто вроде умного домашнего питомца, — продолжила она, опираясь о кафедру. — Это… опасное заблуждение. Ваша Тень — не питомец. Это вы сами, маги. Ваша сила, обретшая форму. Ваши страхи, сомнения. Самые потаённые ваши желания. Или… — она остановилась и повернулась к нам, — нечто иное.

Все слушали Мастера, не шелохнувшись.

— Существует несколько путей обретения Тени, — начала свой рассказ Евдокия. — Первый и общеизвестный — проявление личной силы мага. Это естественный процесс, когда сила, накопленная и отточенная годами, конденсируется в некий физический образ. Такие Тени наиболее послушны и предсказуемы. Их легче всего обратить в руну-татуировку, встроить в свою биомагическую систему. Личная Тень рождается вместе с вами, растёт и меняется, отражая ваш внутренний мир. Она — ваша суть. Чаще всего такие Тени просыпаются в период полового созревания, проявляются во время сильного стресса или в момент осознания своей магической природы.

Она остановилась, скрестив руки на груди.

— Второй тип — дар, — произнесла Евдокия, и в её голосе прозвучала странная, полная нежности нота. — Да-да, не удивляйтесь. Тень можно получить в подарок. От кого-то очень близкого. В порыве сильных чувств или в критической ситуации. Широко известны случаи, когда умирающая от магического истощения мать дарит свою Тень младенцу, спасая тем самым его. Но, к сожалению, не себя… Или отец, жертвуя частью своей силы, отдаёт Тень слабому ребёнку.

Она замолчала, дав нам осмыслить услышанное. В аудитории воцарилась благоговейная тишина. Евдокия позволила себе тонкую понимающую улыбку.

— Но помните: подобный ритуал требует недюжинной силы и… жертвенности. Такой дар навсегда ослабляет дарителя. И ещё один важный момент: «дарёную» Тень практически невозможно впоследствии полностью интегрировать. Она всегда будет чужеродным элементом в вашей магической системе. Превратить её в руну-татуировку не удалось ещё никому.

Тут мне почему-то вдруг вспомнилась Тень Алексея Сапеги. Буян. Морская выдра у мага земли. Строптивая и несговорчивая, хоть и любимая. У них с Алексеем был странный союз. А ведь если верить Сонечкиным рассказам, мать Лешки скончалась практически сразу после его рождения. Совпадение? Я так не думаю. Неожиданно для себя я поймала взгляд Дмитрия Мухина. Кажется, мы с ним сейчас думали об одном и том же. Какая полезная лекция…

— Третий тип, — продолжала меж тем Евдокия, — Тень пойманная. Её можно выловить в месте силы. Процесс этот сложен, он требует настоящего мастерства и немалой доли удачи. Такие Тени часто используют боевики Ветра Стихий. Они мощны, непредсказуемы и до конца остаются дикими. Может показаться странным, но «дикие» Тени отлично ложатся под руны. Получается этакий магический аналог огнестрельного оружия.

Она сделала паузу, обводя аудиторию взглядом, и мы выдохнули.

— И, наконец, четвёртый тип — Тени, которые дарит само место силы. Обители, святилища, древние рощи… те, кто служит им, часто получают такие подарки в награду за верность. Именно за такими Тенями идут в послушники, а иногда — даже принимают постриг.

— Мастер, — раздался голос. Из наших рядов поднялась рука Волынского. Евдокия кивнула ему. — Вы не упомянули об алтарных Тенях.

Мастер поморщилась, будто от вида чего-то неприятного.

— Волынский, верно? — Она снова кивнула. — Да, алтарные Тени — отдельная тема. Они существуют. Но… должна вам сказать, что изучены плохо. Старые семейства ревниво оберегают свои тайны. Что нам известно наверняка, так это то, что алтарные Тени передаются по крови и пробуждаются во время обряда посвящения алтарю. Узнаваемы. Механизм передачи… — Она развела руки. — Тайна, окутанная мраком. Возможно, однажды кто-то из вас приоткроет эту завесу. Но не сегодня.

То есть, Пакость — алтарная? Или так уж вышло, что своё «посвящение» я устроила сама, свалившись в алтарную и подцепив по дороге аберранта? А уж что из этого получилось…

Я почувствовала лёгкое, едва уловимое шевеление Тени. Пакость словно прислушивалась к Евдокии. Сиди смирно, красавица. Лучше вообще никому не открывать твою истинную природу. Но если алтарные Тени так плохо изучены… это может быть плюсом. Я всегда могу сослаться на уникальность семейной магии. На то, что в роду Ласкиных теперь вообще всё возможно.

Евдокия повернулась к кафедре, облокотилась на неё и сказала:

— Как выявить Тень, если вы даже не знаете, есть ли она?

По нашим рядам прокатился недоуменный гул. Мастер подняла руку, требуя тишины.

— Открою вам маленький секрет, — произнесла Евдокия, и в её голосе зазвучали нотки игривости. — Многие из вас уже имеют Тени. Но, как это ни забавно, понятия не имеют об их существовании. Они спят. Прячутся. Ждут своего часа. Ровно через неделю у вас будет первая практика. Мы отправимся в специально оборудованный зал и займёмся выявлением скрытых Теней. Будем будить их. Вытаскивать на свет. Научимся слушать и слышать их голос. — Она сделала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. — А теперь переходим к теории. Доставайте конспекты, мы приступаем к изучению главных основ.

Лекция длилась ещё полтора часа. Евдокия рассказывала о техниках визуализации Тени, о важности эмоционального резонанса с ней, о том, как отличить истинную Тень от магически наведённой иллюзии.

Сама я отнеслась ко всему услышанному довольно спокойно. У меня уже есть моя Пакость. Хотя… мысль о том, что мы сможем увидеть, как другие обретают своих Теней, волновала. И пугала одновременно. Что, если у кого-то проявится что-то опасное? Или, наоборот, ничего не проявится?

Когда прозвенел звонок, аудитория взорвалась гулом голосов. Все обсуждали услышанное, строили планы, делились опасениями и надеждами. Даже Сонечка улыбалась, что-то быстро записывая в свой блокнотик.

Я уже направилась к выходу, когда услышала за спиной женский голос:

— Агата Ласкина. Одну минуту.

Я обернулась. Мастер Евдокия смотрела прямо на меня.

— Подойдите. Я не займу у вас много времени. У меня есть к вам пара… личных вопросов.

Вот мы и приехали…

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 9. Наставник?

«Для приготовления бальзама залечивающего последствия от нанесения рун: возьмите столовую ложку густого мёда, две чайные ложки чистого облепихового масла, три полные столовые ложки растопленного на пару пчелиного воска и три капли масла лаванды. Тщательно смешайте ингредиенты в фарфоровой или стеклянной посуде, подогрейте, непрерывно помешивая деревянной лопаточкой. Наносить тонким слоем на повреждённые участки кожи на ночь, не смывать. Хранить в тёмном прохладном месте не более недели». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение II: Средства для особых случаев»

Жестом, не терпящим возражений, Мастер Евдокия указала на дверь. Затем развернулась и пошла к выходу из аудитории, не удостоив меня ни единым взглядом. Как будто и не сомневалась, что её приказ будет исполнен. Впрочем, так оно и было. Мне ничего не оставалось, кроме как собрать тетради и поплестись вслед.

Сердце отчаянно колотилось. Чего ей от меня нужно? Мысли скакали, в памяти всплывали обрывки фраз. Её явно интересовали Тени алтарных… Неужели она разглядела мою Пакость? Или ей кто-то доложил? Кто мог доподлинно знать? Только Ростовский — он видел меня с абберантом в алтарной. Нет, не может быть. Игорь остался за стенами Черного Корпуса, в другой жизни. Сюда он добраться не мог. Или мог?

Мы вышли в полутемный коридор, где тусклые светильники едва разгоняли сумрак. Евдокия шла быстро, её каблуки отбивали звонкий ритм по каменным плитам. Я едва поспевала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

И вдруг одна из теней отделилась от стены и сделала шаг нам навстречу. Испугавшись, я тихо пискнула и юркнула в тень. Ремеслав Лазарев. В своём безупречном, без единой нашивки, чёрном мундире он казался воплощением этой мрачной крепости, её тёмным стражем. Его появление здесь было чем-то из ряда вон выходящим.

До сих пор он никогда не позволял себе появляться рядом со мной при свидетелях. За исключением того разговора у артефакторов, но Мастер Аделаида тогда упорно делала вид, что мы с ним — часть интерьера. А теперь Рем весьма недвусмысленно преградил путь Евдокии и замер, слегка склонив голову набок.

— Евдокия, — произнёс он тихо. — Куда, собственно, вы ведёте мою протеже?

Подумав секунду, я все же прижалась к холодной стене, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Протеже, значит. Я. Вот она, минута истины. Евдокия замерла, медленно повернувшись к нему всем корпусом. Её прекрасное лицо оставалось спокойным, лишь в глазах заплясали опасные искорки раздражения.

— Вашу протеже, Ремеслав? — она подчеркнуто медленно переспросила, а затем перевела взгляд на меня. — Это правда, сквозняк?

Хороший вопрос. Оставалось понять, что ответить. Лазарев явно не просто так ей солгал. Но зачем? За всё время нашего с ним… общения Рем действительно ещё ни разу не подвёл. Не лгал, не использовал своё влияние мне во вред. Да, у него наверняка были свои интересы, совершенно неведомые мне. Но разве с другими иначе? И в наших играх была ужасающая меня прямота: Рем преследовал свои цели открыто.

А Евдокия? Судя по пламенным взглядам, которыми обменивались эти двое, я отчётливо понимала: речь шла о чём-то глубоко личном.

Евдокию чертовски разозлило неожиданное вторжение Лазарева, но гнев её отдавал острой… ревностью? Ничего себе.

Лазарев же... он смотрел на неё очень холодно, даже пренебрежительно. Как на женщину, тщетно пытающуюся обратить на себя мужское внимание. Он был её слабостью. И Евдокию теперь раздражало внимание Рема ко мне. Даже то, что он просто смотрит на меня. Невзрачную, мелкую, перепуганную.

Счастье еще, что я не восемнадцатилетняя дурочка, влюблённая в первого встречного. Подобных историй я на своём веку видела предостаточно. И таких мужских взглядов тоже.

Я медленно выпрямила спину, глядя прямо в чёрные глаза Евдокии.

— Всё верно, Мастер, — произнесла ровно, удивляясь собственному спокойствию.

В ответ она пренебрежительно скривила идеально очерченные пухлые губы.

— Князь, вот уж никак не ожидала от вас таких... маленьких слабостей. Брать… под крыло сквозняка.

— Наставничество — это не слабость, баронесса, — парировал он, и в его голосе зазвучала открытая неприязнь. — А насущная необходимость. Спросите у нашего ректора, если не верите моим словам.

— Даже так? — Евдокия отчётливо изменилась в лице. Ей явно было неприятно услышать это напоминание о её титуле. Она ещё раз медленно, изучающе посмотрела на меня, и я снова утвердительно кивнула, мысленно ужасаясь. Я соврала уже дважды, даже понятия не имея, о чём идёт речь. Но личное вмешательство Рема, этот его тон... Всё это говорило, что сейчас ставки высоки. Даже очень.

— Хорошо, — наконец сдалась она, разворачиваясь к Лазареву. — Ласкина, до встречи на практике. Удачи вам в вашем... наставничестве.

Лазарев широко, прямо-таки ослепительно улыбнулся ей. Я отлично видела, какое впечатление произвела эта улыбка на Евдокию. У той на мгновение даже дыхание сбилось. Значит, не подвели меня чутьё и жизненный опыт…

Коротко кивнув мне в сторону противоположного конца коридора, Рем развернулся на каблуках и решительно удалился. Мне ничего не оставалось, кроме как подхватить тетради и, бросив последний взгляд на застывшую Евдокию, засеменить за ним следом.

Мы шли молча. Длинные сводчатые коридоры, освещённые мерцающими шарами, казались бесконечными. Я ловила на себе любопытные, удивлённые, а где-то и откровенно завистливые взгляды встречавшихся адептов и инструкторов. Похоже, Ремеслав Лазарев был здесь фигурой хорошо и многим известной. И, судя по его напряжённой спине, он был совершенно не в восторге от того, что произошло. Интересно, он защищал меня от неё? Или просто отстаивал свою... личную собственность?

Наконец мы свернули в узкий тупик и подошли к небольшой неприметной двери без таблички и ручки. Рем приложил к гладкой деревянной поверхности ладонь. Раздался тихий щелчок, и дверь беззвучно отворилась.

— Проходи, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звучал устало. — Извини, но гостей я не ждал.

Я переступила порог и замерла.

Кабинет Ремеслава Лазарева был полной противоположностью всему, что я видела в Чёрном Корпусе до сих пор. Никаких громоздких книжных шкафов, установленных до потолка толстых папок, делающих помещение похожим на нору. Никаких массивных дубовых столов, заваленных бумагами. Ни тяжёлых портьер, ни мрачных портретов на стенах.

Светло. Большое окно (откуда здесь, в глубине крепости, взялся такой вид на внутренний двор — было загадкой) заливало комнату холодным светом. Стены были выкрашены в мягкий серо-голубой цвет. В центре стоял полукруглый стол из светлого дерева, на нём — странного вида блестящий прибор, чем-то похожий на гейзерную кофеварку, и одна-единственная, сиротливо перевёрнутая вверх дном на блюдце, фарфоровая чашка. Рядом — высокое кожаное кресло, смахивающее на офисное. И... фикус. Высокий, раскидистый и зелёный. Он стоял в углу у окна в высоком напольном горшке и казался мне самым «домашним» предметом на всей территории Черного Корпуса. Чудеса, да и только.

Чисто, функционально. Тот самый «беспорядок», о котором он говорил, заключался разве что в намёке на пыль на подоконнике. Военный порядок. Порядок человека, который точно знает, где что лежит, и не терпит лишнего. Очень опасного человека.

Бросив внимательный взгляд на меня, Рем скинул китель, небрежно перекинув его через спинку кресла. Ногой выдвинул из-под стола изящную табуретку на тонких металлических ножках, молча указал мне на неё и так же молча, с играющей на губах улыбкой демона-искусителя, принялся расстёгивать манжеты своей безукоризненно-белой рубашки.

Я ошарашенно наблюдала за ним. Он что же, вообразил, что теперь получает меня в своё безраздельное пользование? Что его выдуманное “наставничество” даёт ему право на... близость? Вот сейчас он разденется, а потом меня что... изнасилует? Или просто принудит, воспользовавшись силой, влиянием и моим уязвимым положением? Да что, чёрт возьми, происходит?!

На предложенную табуретку я не спешила садиться. Стояла столбом посреди кабинета, не сводя с него взгляд, готовая в любой момент либо ударить, либо сбежать. Лазарев наконец стянул с себя рубашку (никакого белья под ней не было), и моим глазам открылась восхитительная мужская фигура. Мускулистая, подтянутая, с чётко прорисованным рельефом мышц, без единой капли лишнего жира. Тело хищника в самом расцвете сил… И всё сплошь испещрённое рунами.

Одна, две, три... Две ещё на предплечьях. Одна — под ключицей, тёмно-синяя, сложная. Ещё одна — на солнечном сплетении, похожая на спящее солнце. Рем повернулся ко мне спиной, явно рисуясь, и я увидела ещё две — симметричные, под каждой лопаткой. И последняя — на крестце, сразу за брючной линией. Восхитительная спина, между прочим! Широкая, сильная, идеально-трапециевидная.

— Сколько? — хрипло спросила я.

— Одиннадцать. И две вольные тени, — неожиданно севшим голосом ответил Ремеслав и быстро накинул рубашку обратно, тут же принявшись застёгивать пуговицы. — Простите за... откровенность, княжна, но времени на пространные объяснения у нас с вами нет. О том, что вы видели только что, знают... пятеро. К моему стыду, Евдокия Яковлевна Черкасова — в их числе. Отсюда и её... нет, не хочу лгать вам, Агата Андреевна. Её интерес мне когда-то действительно льстил.

— Мне...

— Не перебивайте, прошу вас, — Рем закончил с пуговицами и теперь жадно вглядывался в моё лицо. И, судя по кривой улыбке, ничего хорошего для себя он там не видел. — Я сегодня и так изъясняюсь не слишком связно. Особенно в вашем присутствии. Вы, кстати, знаете, почему одних Мастеров здесь зовут просто по имени, а других — по фамилии?

— Ну откуда? — вздохнула я, наконец пододвинув к себе табурет и усевшись. Спина с благодарностью отозвалась на это решение. — Вы мне явно льстите, считая, что я в курсе всех местных обычаев.

— По имени — «Мастер Зиновий» — здесь зовут тех, кто служит в департаменте внутренней безопасности, — просто ответил Лазарев, снимая со спинки кресла свой китель. — Кофе хотите?

— Зиновий? — тихо переспросила я, кивая на предложение кофе.

Лазарев выдвинул ящик стола, достал оттуда ещё одну изящную, почти прозрачную фарфоровую чашку и, бросив оценивающий взгляд на серебристый прибор, постучал по нему кончиком указательного пальца. Артефакт в ответ тихо вздохнул, зашипел и забулькал, распространяя по кабинету божественный аромат свежесваренного кофе.

— И Евдокия Яковлевна Черкасова. Молодая вдова, баронесса, красавица... Редкая дрянь.

От подобной убийственной откровенности, произнесённой бархатным мужским голосом, я невольно усмехнулась.

— Что за наставничество? — спросила я прямо, пока он возился с чашками. — И причём здесь внутренняя безопасность?

— Каждый сквозняк, имеющий проявленную тень, имеет также право на своего наставника. — Рем наливал кофе, не глядя на меня. — Их не назначают. Преподаватели корпуса сами высматривают себе учеников. За них щедро доплачивают, — видя моё недоумение, добавил он. — К тому же подобные ученики частенько составляют личную гвардию крупных чинов. Да-да, не удивляйтесь, княжна. Каждый мастер обязан отслужить в Корпусе в общей сложности год по чину, преподавая свою дисциплину. Это касается всей Академии, частью которой мы являемся.

При такой рациональной системе Академии точно не грозит кадровый голод. Интересный вариант: мастера получают деньги, перспективных подчинённых и исполняют служебный долг. А ученики — покровительство и ускоренный путь вверх.

— Что-то я не заметила ажиотажа в отношении нашего курса, — усмехнулась я, наблюдая, как он ставит передо мной чашку с дымящимся чёрным напитком.

— Ещё рано. Среди вас мало тех, кто действительно интересен наставникам. Впрочем, — он присел в своё кресло, подтянув его к столу, — обоих ваших Воронецких уже уговорили.

— Воронецких? — я смотрела на свою чашку, не решаясь притронуться. Слишком уж тонок был фарфор, слишком хрупко он выглядел. Видя мои сомнения, Рем усмехнулся, и стол... сам плавно подъехал ко мне. Вместе с его креслом, конечно.

— Да, — пояснил Рем. — Их берёт в оборот сам Зиновий.

Я молча кивнула, осторожно беря чашку за тончайшее ушко. Боже мой, какой кофе! Аромат густой, сложный, с нотками тёмного шоколада. Совершенно непохожий на ту бурду, что выдавали в столовой.

— К тому же, — добавил Рем, не сводя с меня пристального взгляда, — об этом не принято распространяться, но… ученик может наставнику отказать.

— Даже так? — я так быстро поставила чашку на стол, что кофе чуть не расплескался. — Значит... и я могу?

— Да. Можете. Вы можете очень многое, княжна Ласкина, — Рем откинулся в кресле, сложив руки на груди. — Только подумайте, как заманчиво — публично отказать Рему Лазареву, при всех. Верно?

— Договаривайте, — не поддалась я на провокацию, хотя внутри всё похолодело.

— Через неделю у вас будет практика по инициации теней. Кстати, замечу, что даже для вас там возможны сюрпризы. — Рем произносил это лёгким, почти светским тоном, но я отлично видела, как напряглись его пальцы, сжимающие подлокотники кресла. Он нервничал. Серьёзно нервничал.

Удивлённо воззрилась на него, и Лазарев позволил себе тонкую, едва заметную улыбку.

— Какое это отношение имеет к наставничеству? И, кстати, что от меня хотела та... ваша Черкасова?

— О, нет. Не моя, — он покачал головой. — Я думаю, она хотела вам предложить то же самое. У безопасников свои, очень хорошие источники информации. И мой интерес к вам не остался ими незамеченным.

— Вы снова не договорили.

— Уже в пятницу, после практики, всех вас ожидает первая присяга.

Вот это была действительно ценная информация. О первой присяге нам говорили с первого дня, пугали ею, в красках расписывали последствия. Но дата ни разу еще не звучала. Уже в эту пятницу...

— И накануне её, — продолжил Лазарев, наблюдая за моей реакцией, — все наставники могут воспользоваться исключительным правом и отпустить своих учеников в увольнение в город. На сутки.

— Что?! — от этой новости я подскочила с табуретки, едва не опрокинув её.

Увольнительная. Это же... Это же вольная воля! Возможность выбраться за эти стены, написать настоящее письмо, прочесть всю почту, что приходила за месяц! Или... трусливо сбежать. Шанс, которого у меня не было с момента прибытия.

Глядя на моё лицо, Рем не выдержал и рассмеялся — низко, искренне, с каким-то непонятным мне облегчением.

— Как же просто вас соблазнить, княжна Ласкина.

Я фыркнула и снова уселась, стараясь придать лицу невозмутимое выражение.

— Что-то не заметила особенных успехов у вас на этом поприще, князь Лазарев.

На мгновение на его красивом лице отразилось что-то настолько болезненно-уязвимое, что я прикусила язык. Сама того не желая, похоже, попала в самое яблочко. И от осознания этого потрясённо уставилась на него.

— Вы правы, Агата, — тихо произнёс Рем, поднимая руки в известном всем жесте. — Поднимаю позорное белое знамя. Сдаюсь. Вы действительно мне интересны. Не просто как перспективный маг с любопытнейшими талантами, — тут я поёжилась, гадая, сколько он на самом деле знает о Пакости и моих способностях, — но и как женщина. И не делайте такое удивлённое лицо, барышня, — он снова усмехнулся, но в улыбке уже не было прежней уверенности. — Дебютантка, целующаяся как зрелая, опытная женщина... — Вот меня и спалили, подумала я. И поделом, нельзя было ТАК увлекаться! — Вчерашняя выпускница провинциальной гимназии, — продолжил безжалостный Рем, — поражающая Святых отцов Скалистого Лиса своими талантами. Юная девушка, на которую я, мужчина искушённый и, простите за вынужденную нескромность, не обделённый женским вниманием, не произвожу ровно никакого впечатления... Вы меня зацепили, Агата. С первой встречи в вашем доме. Иначе я бы не просил вашей руки у отца и не разговаривал бы с вами сейчас...

— Чем грозит мне такое наставничество? — спросила я, пытаясь вернуть разговор в практическое русло. Перспектива увольнения окрыляла, но здравый смысл требовал узнать ВСЕ условия этой сделки. — Конкретно.

— В увольнения адептов отпускают исключительно их наставники. И только они, — начал он с самого сладкого, что было умно. — Раз в неделю мы с вами встречаемся здесь, — он говорил об этом как о свершившемся факте, что тоже было тактически верно, — обсуждаем ваши проблемы, сложности, успехи. И занимаемся по моему профилю.

— А профиль ваш? — осторожно спросила я, наконец отпивая глоток кофе. Он был идеален. Горячий и крепкий, без сахара.

— Ventus Arcanorum, — коротко улыбнулся мне Рем.

Ветер Тайн... Закрытый исследовательский факультет. Сюда попадают по личному приглашению архимагистров. Заманчиво... Очень заманчиво. Это был уровень знаний, доступ к которому я вряд ли получила бы иным путём.

— Кажется, я готова на сделку, — ответила я ему улыбкой, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия. — Ремеслав, как у вас получается втягивать меня каждый раз в...

— Взаимовыгодные отношения? — он с видимым облегчением фыркнул. Неужели действительно сомневался в успехе? — Вы сами в них втягиваетесь, драгоценная Агата Андреевна. Увольнение у вас в среду. Готовьтесь.

— У меня ещё два вопроса.

— У нас с вами осталось ровно десять минут. К сожалению, моё время мне не принадлежит, — в подтверждение своих слов он поднялся из кресла и натянул китель.

— Зачем вы раздевались? Просто чтобы показать себя во всей красе? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Чтобы показать, насколько я вам доверяю, Агата. Всецело. Представьте себе, — его голос стал тише. — Одиннадцать рун — это моя сила, моя защита и моя самая большая тайна. Её знают считанные единицы.

Действительно... Нам всем упорно твердили, что три руны для самого сильного мага — предел. А тут их одиннадцать! И две Тени. Разрыв всех шаблонов.

— Почему? — прошептала я, опуская глаза.

— Сложно сказать. Я привык доверять интуиции. Она редко меня подводила. Нет, Евдокия тут ни при чём, — он поймал моё выразительное движение бровями и покачал головой. — Не стоит кривиться. Там была своя... сделка. Потом как-нибудь расскажу вам эту поучительную историю. Это во-первых. А во-вторых... — он сделал паузу, подбирая слова. — Я к вам неравнодушен, Агата. И намерен вас добиваться. Возражать мне бесполезно. Мил насильно не будешь, это я прекрасно понимаю. Но и запретить мне быть рядом, стать вашим наставником и... вашим поклонником, вы не сможете. Просто примите к сведению этот факт. Второй вопрос?

— Что с Воронецкими? Почему их нет?

— Они в увольнении. По приказу Зиновия.

— Именно это и было ценой сделки с ним? Или... слежка за нами? Проверка лояльности?

Лазарев на мгновение задумался, его взгляд стал отстранённым. Потом он просто пожал плечами. Не скажет. Или не знает наверняка.

Он аккуратно забрал мою почти пустую чашку, весьма красноречиво намекая, что время вышло.

Что ж, и на том спасибо.

— Значит, в среду? — не отказала себе в удовольствии напомнить о главном призе.

— И каждую пятницу вечером, после занятий, я жду вас здесь, ученица Агата Ласкина. Будем работать.

Меня теперь точно сожрут заживо, сначала подруги, потом и все остальные, — промелькнуло в голове. Кивая, я направилась к выходу.

— Агата, — его голос остановил меня у самой двери. Я обернулась. Он стоял, опершись о стол, и лицо его было серьёзным. — Вы даже не представляете, насколько велико у меня искушение не вмешиваться в ваши дела и промолчать сейчас, но...

Я замерла, вопросительно глядя на него, ожидая продолжения. Но Лазарев только снова, тяжело, покачал головой, словно отгоняя какую-то мысль, и щелчком пальцев открыл дверь, выпроваживая меня в коридор.

Не скажет. О чём? О чём он хотел промолчать?

Я вышла. Дверь за моей спиной совершенно беззвучно закрылась. Я осталась одна и, прислонившись к прохладной стене, попыталась перевести дух. В голове гудело от обрушившейся информации: наставничество, одиннадцать рун, увольнение в среду, Ветер Тайн, первая присяга в пятницу... И где-то в глубине, под всем этим, тихо теплилась мысль: Рем Лазарев, оказывается, тоже может быть уязвимым. И он доверил мне эту уязвимость. Зачем?

Судя по всему, лёгкой жизни в Академии Семи Ветров мне не видать. Но, по крайней мере, теперь у меня был шанс выйти за её стены. Хотя бы на сутки.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Запись в голубую тетрадь. Договор с дьяволом подписан. Или с ангелом? Чёрт его знает. Одиннадцать рун. Он доверил мне это знание. Зачем? Чтобы проверить? Или потому что... действительно верит?

Увольнение в среду.

А ещё — баронесса. Красивая, опасная и явно не равнодушная к Р. Интересно, сколько у него таких «сделок» было на счету? И какое место в этом списке он отводит мне?

Главное — не потерять голову. Ветер Тайн...

Десять дней до среды. Нужно выжить.

⤟⤛⥈⤜⤠ Уходим на входной и в воскресение открывается подписка! (Мы помним про скидку ведь, да?)

Глава 10. Договор

«Чтобы молоко не убежало, смажьте края кастрюли сливочным маслом. Как только поднимется пена, убавьте огонь до самого слабого и ни в коем случае не отходите. Один миг невнимания — и всё будет испорчено безвозвратно.» — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки. Том I: Основа основ»

Неделя пролетела очень быстро. Как оказалось, этот месяц нам, «сквознякам», действительно дали для адаптации, и настоящая учеба началась только сейчас. Когда я увидела расписание сессии, то мысленно рассмеялась — будь такая нагрузка у наших студентов… меня бы уже расчленили с особой жестокостью.

Этой зимой тем, кто примет первую присягу и станет Бризом, предстояло сдать шесть экзаменов. Зачетов тут не было, зато были «закрытые практики». Что ещё хуже. Двенадцать практик, шесть экзаменов.

Зачем этим адептам противозачаточные татуировки? При такой нагрузке о романах можно только мечтать. Сексом заниматься здесь просто некогда.

Всю эту неделю мне едва хватало сил сунуть в рот ложку и доползти до койки. Зато я открыла для себя новый способ отдыха: в душе можно поспать!

Теперь в страшный подвал с душевыми мы приноровились ходить поодиночке. Ещё бы. Напугать тех, кто на практике Ветра Стихий в соседнем зале битый час уворачивался от ударов на спарринге с водниками? Я сама и сожгла душевую. Два раза. За один только четверг.

А сейчас я яростно соскребала с себя копоть после дуэли с Бризом второго года и думала только об одном: завтра пятница. Пятница! И кроме занятий по расписанию у меня будет первая пара с наставником.

Вопреки скепсису Лазарева, нашу группу всю прошедшую неделю буквально атаковали Мастера с предложениями покровительства. Евдокия сама лично явилась на пару Ветра Призраков и снизошла до того, чтобы предложить его Сонечке, Ядвиге и Кире. Только им.

К этому моменту я уже успела рассказать всей нашей «стае» о важных нюансах наставничества. Тех, что выдавила из Лазарева, помянув его, впрочем, добрым словом. Самое главное: все теперь знали, что от наставника можно отказываться. И для Мастеров это стало весьма неприятным сюрпризом.

Девушки ответили Евдокии осторожно и умно: мол, они хотели бы сначала инициировать тени, а уж потом… По сути, дали ей понять, что видят её попытку нарушить Устав, и загнали в тесные рамки правил. Та не могла не принять их условия, сделав вид, что именно это она и имела в виду.

После недолгих размышлений Сонечка решила не отказываться от другого заманчивого предложения. Его ей сделала преподаватель-артефактор, та самая мастер Аделаида, что проявляла чудеса понятливости, оказавшись невольным свидетелем нашего с Лазаревым разговора. Ядвига тоже отказалась — её куда больше заинтересовало предложение (неожиданное для всех) от Рязанова. Оно нашу Огинскую необыкновенно вдохновило. Впрочем, Рязанов предложил своё покровительство всем выходцам со «Скалистого Лиса». Согласились Юсупов и Ядвига. Демидова присмотрели стихийники. Волынский остался на Ветре Теней — его, кажется, присмотрел сам Мастер Гордей. Воронецкие были уже у Зиновия, на Ветре Стихий.

Вот всех нас и разобрали.

Кира… Кира неожиданно заявила, что если её Тень проявится, то она согласится и пойдёт к Евдокии. И это кольнуло меня неприятно и глубоко. Как и ядовитые слова Ядвиги о том, что Кире, оказывается, давно нравится Лазарев. «Влюблена едва ли не с детства. Зойка Воронецкая говорила, а Зойка знает всё и обо всех».

Когда это Лазарев успел наследить и здесь? Ремеслав вездесущий. И стоит ли верить всем этим сплетням?

Но я вдруг вспомнила бал… Кира могла быть если не прямым свидетелем нашего с Ремом поцелуя, то точно слышала пересуды потом. А сплетничали тогда много. Я и правда стала на том балу звездой скандальных хроник.

А ведь Юсупова она держит, как песика на поводочке. В подвешенном состоянии. «Чтобы был».

Вспомнилось и сложное выражение лица Киры, когда я рассказывала ей о визите к Лазареву.

Без подробностей про одиннадцать рун, разумеется. Об этом я буду молчать.

И пятница все-таки наступила.

⤟⤛⥈⤜⤠

Спасибо за чтение

Вернуться к книге