Ласка 2. Искушение прошлым

Глава 1. Песок и пепел

«Для укрепления тела и духа после магических практик: возьмите горсть очищенных кедровых орешков, истолките в ступе с щепоткой крупной морской соли и парой столовых ложек сушёной черники. Залейте смесь тёплым молоком и дайте настояться 2-3 часа. Пейте медленно, представляя себе, как сила земли вливается в вас в вас. можно сдобрить ложкой меда диких пчел, но не сахаром! Не излечивает полностью, но помогает собраться». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение II: Средства для особых случаев»

В месте, где крепостная стена монастыря Скалистого Лиса резко изгибалась над обрывом, будто пронзая бескрайнюю свинцово-синюю гладь неба, скрывалось моё тайное убежище. Сюда не долетали крики чаек с причала, не доносился гул голосов из казарм. Лишь шелест ветра в иглах карликовых сосен, цеплявшихся за расщелины, да глухой ропот вулкана.

Отсюда, с высоты птичьего полёта, Скалистый Лис казался не островом-тюрьмой, а мирно дремлющим зверем. Бирюза океана, тёмная зелень хвойных лесов, ядовито-рыжие полосы застывшей лавы. Всё это сливалось в картину, от которой захватывало дух, и над общим великолепием парил исполинский дымящийся купол — напоминание о том, что под тонкой коркой нашего благополучия всегда бурлит огненная бездна.

Прошёл уже месяц. Тридцать дней. Семьсот с лишним часов. Вечность, вместившая в себя целую новую жизнь.

Я сидела, прижав колени к груди, и смотрела, как холодное северное солнце клонится к горизонту, окрашивая гладкие конусы в нежные розовые тона. Месяц. Всего месяц. Но теперь мы были уже не теми испуганными аристократическими щенками, что высадились на этом берегу. Мы стали стаей.

Первый шок быстро прошёл. Теперь мы просыпались ещё до побудки, не открывая глаз нащупывали обувь и бежали в мыльню. Мы входили на плац, когда первые волны утреннего прилива ещё только катились на берег, и наши тела быстро включались в ритм ежедневной пробежки. Мы научились есть за пять минут, проглатывая густую сытную похлёбку, и чувствовать благодарность за каждую крошку хлеба.

Ночные работы стали нашей второй академией. Мы до зеркального блеска чистили медные котлы на монастырской кухне, и под шёпот воды я узнавала от молчаливых послушников истории их жизней. Сироты, бывшие воры, младшие дети нищих дворянских родов и разорившихся ремесленников. Плечом к плечу с ними мы драили плац гигантскими щётками, и в скрипе щетины по камню слышался скрип судеб, сломленных и заново выкованных здесь, в Обители. Мы мыли крупы в ледяной воде, и пальцами, покрасневшими от холода, учились чувствовать каждое зёрнышко, знать его цену.

Именно здесь, в полумраке подсобок, стирались сословные грани. Ядвига Огинская чистила картошку рядом с девушкой-сироткой, чьи руки были покрыты шрамами. Дмитрий Мухин, привыкший повелевать, молча таскал мешки с мукой, и пот стирал с его лица маску надменности. Мы все были здесь просто трудниками. Голодными, уставшими, но… повзрослевшими.

Отличная школа для золотой молодёжи.

А ещё мы учились. Ростовский и другие преподаватели беспощадно вбивали в нас теоретические азы, словно гвозди под череп. Мы зубрили руны, заучивали законы потоков, магическую теорию стихий. Это была не магия, а высшая математика нового мироздания. И я, учёный из другого мира, жадно глотала эти знания, находя в стройных формулах и аксиомах каркас мне привычной стабильности.

В нашей «валдайской» группе тоже сформировались прочные связи. Кира, с её острым умом и твёрдой волей, стала главным тактиком. Сонечка, с её неистребимым оптимизмом и умением находить общий язык с кем угодно, — душой и дипломатом. Алексей… Алексей стал нашим стержнем. Его спокойная сила и неизменная улыбка в самый тяжёлый момент поддерживали даже самых отчаявшихся.

И наши с ним отношения… Они перестали быть просто игрой. Притворство стало странной формой правды. Моя ладонь в его руке во время пробежек, его быстрая улыбка, украденная мной в коридоре, его молчаливая поддержка всегда и везде — всё это стало частью моей новой жизни. Я ловила себя на том, что ищу его взгляд в столовой, что прислушиваюсь к звуку его шагов. Это было одновременно сладко и невероятно тревожно. Я, опытная и взрослая женщина, прожившая долгую жизнь, рядом с ним чувствовала себя глупой девочкой-подростком, и это пугало и восхищало одновременно.

Шорох шагов неожиданно вывел меня из раздумий. Я узнала его походку, не глядя и даже не оборачиваясь.

— Генерал, принимай мой доклад, — раздался Лешкин голос. — Вот, принёс провиант.

Он устроился рядом, притеревшись горячим плечом. В руках он держал две дымящиеся кружки из толстой глины.

Пахнуло не привычным всем нам монастырским травяным отваром, а настоящим крепким чёрным чаем.

— Как ты умудряешься? — Я с благодарностью приняла кружку, чувствуя, как тепло разливается по ладоням.

— О, у меня много талантов! — Он лукаво улыбнулся. — Особенно я хорош в бытовой дипломатии. Ну чего ты смеёшься, клянусь! В переговорах с братьями-поварами я незаменим! Кто ещё сможет выслушать их бесконечные истории о правилах кваски капусты? Только я!

— Хвастунишка…

Потом мы ещё долго молча сидели, попивая горячий чай и любуясь бескрайним океаном. За этот месяц мы достигли уровня взаимопонимания, при котором слова стали лишними. Эта тишина была куда глубже любых разговоров.

— Ростовский, — наконец произнёс Алексей, глядя куда-то в даль, — снова просил передать, что ждёт тебя на дополнительные занятия. После вечерних пар.

Чай вдруг показался мне горьким. Я поставила кружку на камень и тихо вздохнула.

— Тварь… — ответила коротко. — Видеть его не могу.

— Я так и знал, — Лешка кивнул, не глядя на меня. — Пойдёшь?

В его голосе прозвучала тревога.

— Нет, — проговорила я с силой. — Сам же знаешь.

Он обернулся, и его серо-голубые глаза были серьёзными.

— Знаю. Но он не отстаёт, Лась, точно тебе говорю. Ростовский глядит на тебя, как… — Алексей запнулся, подбирая слово.

— Как на добычу, — горько закончила я.

— Хуже, — тихо сказал он. — Как на собственность, которую он потерял и теперь нашёл. И намерен вернуть. Это уже все заметили.

От его слов я похолодела. Он был прав. Этот настойчивый, неуклонный интерес был больше, чем просто внимание педагога к способной студентке. В нём была знакомая мне до боли собственническая нота. Тем более что особенно выдающейся я и не была. Старательной — да, но не более.

— Разберёмся… — я тихо вздохнула, произнеся это больше для самой себя. — У нас сегодня ещё впереди его пары. Идём?

Алексей коротко усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнули озорные искорки.

— А куда мы денемся. С острова-то?

⤟⤛⥈⤜⤠

Аудитория встретила нас гулом голосов. Мы с Алексеем заняли свои места рядом со всеми «валдайцами и примкнувшими». Я тут же почувствовала на себе взгляды и сквозь ресницы увидела, чьи именно: Ядвиги — едкий и почему-то злорадный, и Гавриила Волынского — сложный и нечитаемый.

Ростовский вошёл как обычно, стремительно. Его появление тут же заставило аудиторию замолчать.

— Добрый вечер, — его низкий бархатный голос заполнил зал. — Рад видеть вас всех в добром здравии. Спешу всем напомнить, что на прошлых занятиях мы разбирали теоретические основы стихийной магии. Сегодня же мы наконец подошли к тому, чтобы… визуализировать их.

По залу пронёсся взволнованный шёпот. Ну наконец-то!

— У каждого из вас есть предрасположенность к определённой стихии, полученная при рождении и по праву крови, — продолжил Ростовский, медленно прохаживаясь перед рядами. — Всего их известно нам семь: огонь, вода, земля, воздух, жизнь, смерть и дух. И явить её вовсе не сложно. Правда, стоит заметить, что речь идёт ещё не о магии как таковой, а всего лишь о её видимом проявлении. В среде образованных магов этот жест считается знаком вежливости. Подобно рукопожатию посвящённых.

Ростовский остановился и медленно поднял руку, демонстрируя свою холёную ладонь. В тот же миг на ней совершенно бесшумно возникла крошечная угольно-чёрная молния, мгновенье спустя с тихим шелестом соскользнувшая в дым.

— Магия смерти выглядит так. Ничего страшного, согласитесь, — произнёс он, переводя взгляд на меня, и в его серых глазах на мгновение мелькнуло нечто такое, от чего я замерла. Предупреждение?

Ну конечно, — подумала с горькой иронией. — Смерть. Какая стихия могла достаться человеку, который в прошлом мастерски разрушал чужие судьбы, карьеры и сердца? Не стихия, а исчерпывающая автобиография. Снова насмешка судьбы!

— Вы просто должны захотеть показать себя, — коротко усмехнувшись, Ростовский опёрся бедром о край кафедры. — Воля. Концентрация. Образ. Кто первый?

Первой вызвалась Зоя Воронецкая. Сосредоточившись, она сдула с ладони сквозняк, сорвавший несколько листков с моей тетради. Потом Арсений Юсупов легко вызвал струйку воды, изящно соскользнувшую с его пальцев. Сонечка, покраснев от напряжения, заставила пару ростков мха прорасти прямо на каменном полу. Даже Ядвига выдавила из себя бледную искру.

Алексей же решительно встал и спустился к Ростовскому. Развернувшись к нам лицом, он закрыл глаза, и на его раскрытой ладони вырос прекрасный кристалл. Изумрудно-зелёный, совершенной формы, под светом магических сфер он сверкал ровными гранями.

— Иллюзия, конечно, — тут же прокомментировал Ростовский, но в его голосе прозвучало явное одобрение. — Но мастерски выполненная. В вас чувствуется очень серьёзный потенциал.

Я сидела, сжимая руки в замок под партой. Ладони были влажными. Пакость, дремавшая в тени, встревоженно пошевелилась, чувствуя мой страх.

— Ласкина, — голос Ростовского прозвучал прямо надо мной. Я вздрогнула. Он неожиданно оказался рядом.

— Продолжим?

Все взгляды теперь были прикованы ко мне. Сделать шаг вперёд и выйти к кафедре оказалось невыносимо сложно. Я ощущала, как ноги дрожат и колени предательски подгибаются.

Соберись, — сурово приказала себе. — Ты ведь не девочка. Ты учёный. Это просто эксперимент.

Я — огонь. Уж так вышло. Огонь — это тепло и свет. Язычки пламени в нашем камине, руки отца, искры гнева, что жили во мне с тех пор, как я увидела расколотый алтарь. Для меня моя магия так же естественна, как дыхание. Этому даже не нужно учиться. Просто быть.

Поймав это чувство, я сконцентрировалась на нём и направила в руку, прямо в центр раскрытой ладони.

И у меня получилось! Крошечное, бледное, трепетное пламя. Как светлячок в южной ночи. Все наши громко и с облегчением выдохнули. Я сама чуть не расплакалась от напряжения.

Но тут произошло именно то, чего я опасалась и в глубине души ожидала. Огонь вдруг рассыпался. С тихим сухим шуршанием он превратился в тонкую струйку мелкого бледно-жёлтого песка, проскользнувшего между пальцами и осыпавшегося на пол.

В аудитории воцарилась пронзительная тишина. Мгновенье спустя её разорвал сдавленный смешок Ядвиги. К нему присоединились другие. Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на песок как на доказательство собственной ущербности. Это было противоестественно. Противно всем законам науки.

Подняв взгляд, я тут же встретилась с глазами Ростовского. В них не было ни насмешки, ни удивления, только холодное торжество. Как у хищника, наконец-то поймавшего давно выслеживаемую добычу.

— Любопытно, — произнёс он так тихо, что слышала только я, и сделал шаг вперёд. — Очень любопытно. Продемонстрируйте-ка ещё раз.

Я послушно раскрыла ладонь, подчиняясь приказу. Мысленно представила огонь, и через мгновение с моих пальцев с тихим шелестом посыпался песок.

Снова.

Ростовский не сводил с меня глаз. Затем он медленно протянул руку и подставил ладонь под мою. Его длинные пальцы коснулись моей кожи.

И мой мир рухнул.

Стена, которую я так старательно возводила на протяжении этого месяца, — стена из разума, воли и памяти — рухнула в одно мгновение от одного только его лёгкого прикосновения. Само существо, самая главная суть Агаты Андреевны Ласкиной узнала его. Узнала на клеточном уровне всю ту боль, страсть, то предательство.

Его тьма обрушилась на меня, как волна. Я не успела даже вскрикнуть. Последнее, что я увидела перед тем, как потеряла сознание, — это глаза Игоря. Взгляд человека, который не просто вернулся. Глаза человека, который совершенно точно знал, кто я такая. И я в этом больше не сомневалась…

⤟⤛⥈⤜⤠

Я пришла в себя от острого запаха нашатыря.

— …совершенно очевидно, что у девушки переутомление и нервный срыв. Ей требуются интенсивные индивидуальные занятия. Под моим наблюдением.

Голос Ростовского был гладким, как шёлк. Умеет он убеждать…

Осторожно приоткрыв глаза, я поняла, что лежу на узкой кушетке в лазарете. Надо мной склонились три фигуры: Ростовский, почему-то державший в руке стакан воды; Сестра Синклитикия, чьи тонкие пальцы осторожно касались моих висков, наполняя разум прохладой и ясностью; и Брат Онуфрий, вцепившийся грубой тёплой ладонью мне в руку. От него исходил странный звук.

Ничего себе! Это была его Тень, невидимая, но вполне осязаемая! Она крупно и громко вибрировала, создавая барьер между мной и профессором.

А вот Пакости я совершенно не чувствовала. Что ужасно нервировало.

— Индивидуальные занятия, профессор? — голос сестры Синклитикии звенел раздражением. — Мне кажется, Вы забываете, что находитесь в обители. Здесь вопросы благополучия трудников определяем даже не мы с вами, и уж тем более не Академия. В этих стенах всем ведает воля Создателя и Устав.

Прикрыв глаза, я себе очень ясно представила, как её ледяной взгляд буравит Ростовского, словно говоря ему: «Я вижу вас насквозь. Я вижу вашу игру».

— Как вам будет угодно, сестра… — профессор ответил ей мягко. Его шёлковый голос как будто потускнел, обнажив серость подкладки. — Но Академия не оставит своего интереса.

Послышался шорох одежды — он развернулся, и его трость сухо цокнула по каменному полу. Потом Игорь фыркнул и вышел, нарочито громко хлопнув массивной дверью в палату. Звук отозвался в тишине лазарета долгим зловещим эхом.

Только тогда я смогла по-настоящему выдохнуть и открыть глаза. Напряжение быстро рассеялось.

Сестра Синклитикия внимательно посмотрела на меня, её тонкие пальцы переместились на моё запястье, вымеряя пульс.

— Дитя, что это было? Что он сделал? — её голос был тихим, но тон очень твёрдым.

Я нервно сглотнула, пытаясь привести в порядок мысли.

— Ничего… Он ничего не сделал. Просто… попросил продемонстрировать стихию. Огонь. А у меня… — я снова почувствовала тот странный сдвиг в реальности, — у меня получился песок. А потом… он коснулся моей руки.

Я не стала углубляться в детали, вспомнив опять тот леденящий ужас узнавания, что хлынул из глубины памяти. Но, кажется, им обоим и не нужно было больше объяснений.

Синклитикия и Онуфрий переглянулись. Взгляд, которым они обменялись, был красноречивее любых слов — тяжёлым, понимающим.

— Песок… — тихо произнесла монахиня, и в её голосе отчётливо прозвучало невольное уважение, густо смешанное с тревогой. — Он нашёл-таки дуалиста…

— Помни, дитя, — произнёс Онуфрий, и его голос звучал с непривычной отеческой мягкостью, — ты всегда можешь найти защиту в стенах обители. У братии. Алексей твой… — он сделал многозначительную паузу, — …ещё мальчик. Пылкий. Сильный духом. Но против настоящих волков его силы и пыла пока недостаточно. Пока.

«Мой Алексей… — с горькой нежностью подумала я, спуская ноги с кушетки. — Какая же ты у меня ещё девочка, Агата Андреевна, если до сих пор веришь в простые решения». Он и не мой вовсе.

Но я не стала спорить. Коротко кивнула, чувствуя на своих плечах груз нового знания. Они видели не просто мой обморок. Они видели бой с Ростовским. Сражение, которое ещё только начиналось. Проводив взглядом монахов, я посидела ещё пару минут, подождав, пока в ушах не перестанет звучать тот гулкий и зловещий хлопок двери. Потом медленно встала и вышла в коридор.

И моё сердце снова ёкнуло, но на этот раз — от неожиданной радости. Прямо за дверью меня ожидала вся наша «валдайская» ватага. С трудом сдерживающая слёзы Сонечка, Кира, поджавшая губы, Юсупов, Воронецкие и… Алексей. Он стоял впереди всех, и лицо его было белым.

Довела парня, Агата Андреевна Ласкина.

Увидев меня и не говоря ни слова, Лешка шагнул вперёд и легко подхватил меня на руки.

— Лёш, нет… — слабо запротестовала я.

— Молчи, — коротко бросил он, уже неся меня по коридору. В его голосе прозвучала мне пока ещё непривычная сталь. — Обед уже заканчивается. Не хочешь же ты, чтобы из-за капризов нашей Ласкиной голодала целая дружина?

Возражать было бесполезно. Я вздохнула, обвила его шею руками и прижалась к тёплому твёрдому плечу, позволяя себе эту минутку слабости.

Мы вышли из корпуса на залитую закатным светом площадку и буквально наткнулись на него. Игорь Валерьевич Ростовский стоял, прислонившись к стене, и нервно жевал соломинку, наблюдая за нами. Казалось, он вовсе не уходил, а только вышел, чтобы затаиться и ждать. Его взгляд был насмешливым.

— Что это вы несёте, княжич Сапега? — голос звучал ядовито. Или мне так казалось? — Раненую птичку? Так нежно.

Не замедляя хода, Алексей шагал мимо Ростовского. Но ответ его прозвучал с удивившей меня надменностью:

— Не птичку, профессор, а трудницу, следующую на обед строго по расписанию. А вы разве не готовитесь к лекции? Или ваши профессиональные интересы сместились в сторону наблюдения за девицами?

Шагавшая рядом молодёжь сдержанно захихикала. Ростовский выпрямился. Его лицо на мгновение исказила такая ничем не прикрытая злоба, что мне стало не по себе. Не проронив ни звука, тёмный колдун развернулся и исчез за углом.

Я прижалась к Алексею, чувствуя, как сильно и часто бьётся его сердце. Он тоже был напуган. Всё, что только что произошло, было лишь первой их стычкой. Опаснейший враг уже стоял у ворот. Он знал мою тайну. И он не отступит.

Игорь совершенно точно вернулся, но на этот раз я не собираюсь позволять ему меня сломить. Теперь у меня есть то, что я не могу потерять.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Месяц и три дня на Скалистом Лисе.

Наконец-то. Я не могла начать эту тетрадь раньше. Ждала знака. И он пришёл — в виде потрёпанного почтового пакета с замысловатыми саркельскими штемпелями.

Письмо от мамы. Саркел. Невероятное, щемящее облегчение, от которого по щекам сами потекли слёзы. Они добрались. Миша… жив. Дышит. Стабилен. Это сухое медицинское слово никогда не звучало для меня такой музыкой. Близнецы — «много лучше», как пишет мама, старый алтарь их быстро восстанавливает. Это лучшая новость. Но дед… Неизвестный мне дед очень плох. И Вася остался на Валдае, присматривать за руинами и хранить очаг. А ещё… у Андрея родилась дочь. Ксения. С чем мама и поздравляет нас всех. Новая жизнь, пришедшая на смену потерям. Простое, дивное чудо.

К письму были приложены маленькие, но бесценные для меня безделушки: крохотный флакончик духов «Фиалка и Снег», пахнущий мамой; изящная подвеска-секретник, чтобы прятать у сердца самое сокровенное; и ещё несколько прелестных мелочей, говорящих: «Мы помним, что ты — девушка, а не только воин».

Но отцовский подарок оказался куда как весомым. Родовой охранный амулет с Саркела. Маленькая, искусно вырезанная из огненного янтаря ласка, застывшая в гибком прыжке. И несколько слов, нацарапанных его твёрдым почерком на крохотном свитке: «Любим. Верим. Молимся». Три слова. Так мало. И так бесконечно много.

Теперь я готова писать. Закрыть розовую тетрадь, открывая сиреневую, с надеждой.

Наблюдение №1: Ростовский не просто узнал меня. Он опознал непонятный мне феномен. Мой «песок», аномалия, которую он, как учёный, намерен изучить. Его интерес перешёл из личной плоскости в экспериментальную. Я очень на это надеюсь.

Наблюдение №2: Семья держится. Это главный фундамент, на котором я стою. Весть о Ксении — как свежий ветер, сметающий пепел нашей общей трагедии. Жизнь продолжается. Наша родовая магия жива и исцеляет своих. Но Вася, оставшийся на Валдае… Его одиночество очень тревожит.

Наблюдение №3: Обитель для трудников — не просто школа. Это крепость, у которой есть свои стражи. И братья готовы вступиться за нас. Их защита — не сентиментальность, а стратегический расчёт. Я становлюсь их активом.

Личная нота: Сегодня я впервые за месяц уснула без страха под сердцем. Пахнущий мамой флакончик стоит на тумбочке, а янтарная ласка греет кожу под рубашкой. Я не одна. И пока у меня есть эта опора, я смогу смотреть в глаза даже призракам из прошлого.

План:

Углубиться в теорию стихий, особенно дуалов. Узнать всё, что можно об этом.Написать Васе. Он не должен оставаться в изоляции.Укрепить альянс с братией. Как? Вот вопрос…

P.S. Иногда, чтобы сделать следующий шаг, нужно получить посылку из дома. Сегодня я закрыла первую книгу своей жизни здесь и открыла вторую. Посмотрим, о чём она будет.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

*! Все рецепты из вымышленного сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки» являются художественным вымыслом и частью мира фэнтези. Автор не несёт ответственности за возможные последствия попыток их применения в реальной жизни.

© Нани Кроноцкая 2025-2026 специально для author.today

Глава 2. Утренние ритуалы

«Воскресный мёд: В небольшую медную кастрюлю влить целую кружку свежего мёда, добавить щепоть листьев сушёной мяты, чабреца, мелко нарубленного свежего корня имбиря и несколько долек подвяленного красного яблока. Воды не добавлять! Топить на малом огне, не давая закипеть, пока мёд не станет жидким, как вода. Разлить по фаянсовым чашкам. Прогоняет накопившуюся за неделю усталость и проясняет мысли. Важно: не добавлять имбирь в полнолуние — может вызвать излишнюю горячность». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки, приложение I: Средства на каждый день».

Моё утро теперь начинается с ритуала.

Сегодня я снова проснулась за четверть часа до побудки. Тело, привыкшее к строгому распорядку, стало моим хронометром. В предутренней тишине кельи стоял ровный гул девичьего дыхания, перемежающийся мелодичной трелью тихого храпа Сонечки. За прошедший месяц этот звук стал таким же привычным, как шум прибоя за окном.

Бесшумно сползла с койки, нащупала босыми ногами шершавый холодный пол и, сделав пару шагов, тут же устроилась на своём новом плацдарме — узком каменном подоконнике.

В руке уже лежал мой талисман. Янтарная ласка. В полумраке белой ночи камень выглядел тёмным комочком, но стоило сжать его в ладони, как внутри загоралось яркое, тёплое, мерно пульсирующее в такт сердцебиению пламя. Мой огонь.

Я закрыла глаза, носом втягивая воздух. Пахло морем, мылом и… едва уловимыми нотами «Фиалки и Снега». Мой маленький, ежеутренний саботаж. Бунт в виде капли духов, подаренных мамой, против суровой действительности. Пахнуть цветами и зимой, когда вокруг только камень и солёная вода, — это была моя личная декларация независимости. Даже в роли трудницы Агата Ласкина ещё сохраняет свою индивидуальность.

Пальцы сжали амулет крепче. Пламя в нём отозвалось. Время дорого.

Раньше эти утренние минуты были посвящены исключительно тревожным размышлениям. Бесполезному, изматывающему прокручиванию всех возможных и невозможных страхов. Теперь — ритуалу обретения почвы под ногами. Я заставляла себя вспоминать не обиды и беды, а только хорошее. Словно чётки, перебирала тусклые, выцветшие картинки из прошлого, которое сама же пыталась похоронить.

Друзья… те, что были когда-то. Длинная череда разных лиц. Половина навечно забыта, память сохранила лишь очень немногих. Смешной, вечно попадавший в нелепые истории Артём. Навязчивая Лера, которой непременно нужно было знать все детали моей личной жизни. Глупенькая, но беззлобная Ира. Куда они все подевались? А никуда. Я их просто вычеркнула. Твёрдой рукой, будто скальпелем, провела черту и отсекла. Когда я начала выносить людям эти суровые, не подлежащие обжалованию приговоры? Как давно превратилась в чудовище? И была ли Агата Андреевна другой?

Конечно, проще всего было свалить всё на Игоря. Моего рокового учителя, моего личного Мефистофеля. Это он подавал мне пример того самого снисходительно-ироничного отношения к окружающим. Его язвительная ухмылка была заразительна, как чума. Но… Врать себе я запретила давно, глядя в уставшие отцовские глаза ещё там, на Валдае.

Ядовитый червячок обыкновенной гордыни жил и во мне. Да, в каждом юном существе это есть, я уверена. Пока за плечами нет груза настоящих, фатальных ошибок, кажется, что ты-то уж точно умен и силён, совершенно безгрешен. Не то что все эти… стадо. Понимание приходит много позже. С годами. С опытом падений. Или не приходит. И тогда риск оказаться в кромешной тьме одиночества, в холодной ноябрьской квартире, с каждым днём возрастает всё больше.

Печальный сюжет. И повторять его я не собираюсь. Ни за что. Только по этой причине я каждое утро взбиралась на подоконник и, сжимая в руке амулет, заставляла себя вспоминать.

Наш дом на Валдае. Место, где я заново научилась по-настоящему улыбаться. Где впервые за много лет я почувствовала, что значит быть любимой. Не за что-то, а просто так. Именно там я узнала, что есть любовь. Когда любящие тебя люди мчатся через пол-империи, чтобы не пропустить твой выпускной бал. Когда прикрывают собой взрыв алтаря, чтобы у тебя было будущее. А потом… отпускают, благословляя любовью. Это тоже нельзя забывать. Я не забуду.

Тепло амулета растекалось по руке, добиралось до самого сердца. Тревога, застывшая комом в желудке, понемногу отступала, сменяясь чем-то другим. Не привычной уверенностью — нет, до неё было ещё далеко. Тихой, упрямой решимостью. Опорой.

В этот момент раздался пронзительный гудок. Мгновенье спустя казарма взорвалась звуками: зевки, стук дверей, шарканье ног, вздохи, стоны, ворчание. Я спрыгнула с подоконника, набросив на шею шнурок с амулетом.

Утренний ритуал завершён. Можно жить дальше.

⤟⤛⥈⤜⤠

Расписание врезалось в память, как бесконечная мантра. Подъём с первой волной утреннего прилива. Обязательная пробежка. Первый завтрак. Утренние пары. Ровно в полдень — обед. Час Безмолвной Беседы. Вторая тренировка. Вечерние пары. Протяжка. Труды. Ужин. Вечернее Обращение. Общий отбой.

Пробежка. Когда-то давно… Целую вечность назад этот маршрут вдоль кромки прилива казался нам всем адской пыткой. Лёгкие рвались на части, ноги горели, до финиша мы доползали едва ли не на четвереньках. Сегодня же наша группа обогнула уже почти половину острова и лишь запыхалась немного. Расстояние увеличилось вдвое. А усталость… она тоже стала другой. Не выматывающей, а приятной, тягучей, живой. Мы все здесь научились чувствовать свою силу.

«Остров Скалистый Лис, дети мои, — всплыл в памяти гулкий голос Онуфрия. — Не просто вулкан в Северном океане… Он живой. И всегда помогает тем, кто его принимает…»

Процесс утреннего омовения стал простым и забавным. Мы, как стая испуганных рыбок, ныряли в бассейн с водой и тут же выскакивали обратно, хватаясь за грубые полотенца. За эти секунды мы словно бы заряжались. Горячая вода из недр острова смывала не только наш пот, но и остатки усталости.

«Молниеносно» — это слово стало применимо ко многим вещам. К пробежке, к омовению, к еде, к разговорам, к учёбе… даже к заживлению мелких ссадин и ран. Казалось, что остров нас поглощал, перемалывал своим чёрным базальтовым жерновом. Но на выходе получалась совсем не мука… Скорее уж — крепкая, гладкая галька.

⤟⤛⥈⤜⤠

Столовая встретила нас привычным гулом голосов и запахом пшённой каши. Я, не раздумывая, направилась к нашему, «валдайскому» краю стола, как вдруг мой нос уловил новый, пока ещё не знакомый запах. Густой, пряный и сладкий аромат.

— Сбитень, мой генерал, — Алексей, сидевший напротив, подмигнул мне, его глаза весело блестели. — Настоящий, на меду, с имбирём. Да не кривись так, попробуй!

Он сиял так, как будто добыл не глиняный кувшин с напитком, а золотое руно. Лешкины «дипломатические таланты» — умение очень вовремя пошутить, вызвать симпатию у кого надо, — на кухне работали безотказно. Маленькая, почти ничтожная в своём масштабе победа. Но именно такие победы и сплачивают целые армии.

Вокруг кувшина со сбитнем собралась наша маленькая группа: я, Алексей, неизменно серьёзная Кира, ехидный Волынский, вечно взъерошенная, милая Сонечка, смешливый Арсений Юсупов и трогательная Оленька Фомина, та самая, что попала сюда вместе с братом — Олежкой. Сашка Демидов и Воронецкие… Мы чувствовали себя не кучкой безымянных трудников, а почти что семьёй.

— Спасибо, Лёш, — я приняла в руки налитую Сонечкой кружку янтарного напитка, ощущая дразнящий аромат. — Ты настоящий волшебник.

— Волшебник у нас брат Парфений, это его личный рецепт, — легко улыбнулся мне Алексей, но было видно, что моя похвала ему очень приятна.

Потом вдруг его лицо стало серьёзным. Он медленно наклонился ко мне, делая вид, что поправляет выбившуюся из косы прядь, и быстрым движением сунул в ладонь крошечный, туго свёрнутый клочок бумаги.

— Маленькая оказия с Валдая… — шепнул тихо на ухо и тут же поднял голову, широко улыбнувшись пристально изучающей нас Ядвиге.

Сердце ёкнуло. Не глядя, спрятала записку в кулак, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Завтрак прошёл как в тумане. Я механически ела кашу, поддерживала разговор, смеялась шуткам Алексея, но мысли вились вокруг маленького комочка бумаги в руке.

Только когда мы вышли из столовой и у меня появилось несколько минут до первой пары, я отстала от всех, прижалась к холодной стене в нише коридора и развернула записку. Почерк был мне знаком — угловатый, с резкими линиями. Почерк человека, знающего цену времени. Брат. Ласкин Василий.

«Дом стоит. Ремонтируется. Следствие Волкова топчется на месте. Скучаю. Держись».

Вот и всё. Ни одного лишнего слова. Сухой рапорт. Но за этим «Держись» я видела его лицо — суровое, с неизменной короткой щетиной, с глазами, в которых читалась братская нежность. Эта скупая поддержка вызвала странную смесь чувств: накатившие слёзы и одновременно улыбку. Василий был там, на Валдае. Он стал моим тылом. Стеной моей крепости.

⤟⤛⥈⤜⤠

Письма. Не архаичная абстракция, не что-то из прошлой жизни, а насущная необходимость. Улучив минутку перед парой у Ростовского, я устроилась на подоконнике в медленно заполнявшейся аудитории, вырвала листок бумаги из тетради и достала свой верный химический карандаш.

Маме. Княгиня Ольга Ласкина, буквально за несколько дней успевшая стать мне близким, родным человеком. У неё это получилось. Даже если всё дело лишь в моей «старой» памяти, хранящей образ другой Ольги Ласкиной, перед которой мне до сих пор стыдно.

С чего начать ей письмо? «Дорогая мама, здесь всё хорошо, нас не бьют, кормят много и вкусно»? Смешно. Нужно иначе. Собравшись с мыслями, я написала лаконичное, тёплое, полное надежды послание. Расспрашивала о Ксении, о том, как всё прошло, и как поживает неведомый мне брат Андрей. Потом принялась описывать свою жизнь. Не упоминала изматывающие пробежки, чудовищные нагрузки и тонкие игры Ростовского. Вместо этого написала о красоте океанских рассветов, о монастыре. Даже о сбитне, который мы сегодня пили. О Сонечке, которая вечно путает свои носки. В своём письме я рисовала картину пусть трудной, но полной романтики жизни трудника. Ольга должна была видеть не жертву, а сильную дочь. Она в меня верила. И я не могла её подвести.

Василию. С ним было намного сложнее. Написать просто «скучаю»? От такой девичьей сентиментальности он наверняка только поморщится. Моё письмо к нему было сдержанным, как его записка. Немного подумав, я выразила благодарность за весточку. Написала ему, что держусь. Спросила о наших делах. Как поживает наш дом и, кстати, куда дели козу? Нужно было начать разговор. А достучаться до брата проще не через эмоции, а через наше с ним общее дело. Посмотрим, что выйдет…

Закончив, я отложила свой карандаш и уставилась на третий, чистый лист.

Отец. Что я могу написать ему? Человеку, который слова не тратил понапрасну, чья любовь выражалась в поступках? В том, что он отпустил меня сюда, благословив. Долго сидела, пытаясь хоть что-то придумать, а потом быстро вывела: «Подарок твой греет. Учусь. Очень скучаю и очень люблю». Больше ему ничего и не требовалось. Я поняла, что это именно те слова, которых и ждал мой отец. Отчёт и весомое подтверждение того, что его дар работает, что его дочь не сломана и что помнит о главном.

Тщательно складывая странички письма, я почувствовала странное облегчение.

Все дни, проведённые на острове, я получала поддержку семьи. В этом была моя сила. Перед вечерней протяжкой отдам их Онуфрию, пусть отправляет. Может, даже прочтёт… Пусть.

⤟⤛⥈⤜⤠

Аудитория Ростовского была, как всегда, переполнена. К нему на занятия приходили не только послушники (обязанные это делать) и мы, трудники, но и вольные слушатели из братьев, и даже некоторые преподаватели. Атмосфера здесь была иной, нежели на других парах. Не учебной, скорее боевой. Остро-дискуссионной.

Сам он стоял у кафедры, безупречно-невозмутимый, в идеально пошитом тёмном камзоле, и его холодные глаза медленно скользили по нашим рядам.

Тема сегодняшней лекции была мелом записана на доске:

«Дуальность стихийных проявлений: легенда, уникальность или… эволюция?»

— Магия, — начал он, и его тихий голос нас всех заставил — как и всё в этом мире, стремится к равновесию. Единство и борьба противоположностей. Огонь и вода, земля и воздух. Истина, аксиома, незыблемая, как устои мироздания. Но… — тут он сделал театральную паузу, давая нам прочувствовать это весомое «но», — что, если это не догма, а лишь гипотетически подтверждённая стадия? Что, если дуальность — не просто некоторая досадная случайность, а шаг на пути к чему-то более сложному, более… адаптивному?

Все его лекции были выстроены как изящнейшие провокации, и сегодняшняя не была исключением. Он сыпал историческими примерами, цитировал полузабытых мистиков, говорил о теориях, которые Академия давно отвергла как маргинальные.

Сегодня он не смотрел на меня, но каждая приведённая им гипотетическая ситуация, каждый пример «аномалии», проявившей неожиданную стабильность, были адресованы именно мне. Он говорил о тени, способной поглощать не просто магию, а саму суть стихий, и моё собственное существо сжималось в комок. Пакость, дремавшая где-то на периферии сознания, шевельнулась, почуяв моё напряжение.

Наконец, его ледяной и пронзительный взгляд остановился на мне.

— Агата Ласкина, — произнёс он самым вкрадчивым тоном, и взгляды всей аудитории сфокусировались на мне. Все помнили нашу историю. Все ждали её продолжения. — Вы, как человек с безусловно прогрессивным образованием, — тут Ростовский язвительно усмехнулся, явным образом намекая на общеизвестные проблемы женского обучения, — несомненно знакомы с трудами Архимага Симона о равновесии. Как вы полагаете, — он слегка склонил голову, изображая академический интерес, — может ли аномалия, демонстрирующая бо́льшую, чем у классических проявлений, адаптивность и стабильность, со временем стать новой нормой? Или её удел — вечно быть лишь погрешностью?

Вопрос был капканом. Согласиться — значит признать свою «инаковость», поставить себя вне системы. Хорошее слово «погрешность». Но мне оно не подходит. Бездоказательно всё отрицать — проявить свою недальновидность. На это он, по всей видимости, и рассчитывал.

Почувствовала, как по спине бежит мне знакомый злой холодок. Гнев, горячий и ядовитый, подкатил к горлу. Ростовский хотел меня вывести на эмоции. Хотел, чтобы я вспылила и начала оправдываться. Но не для того я каждое утро забиралась на подоконник и сжимала в руке амулет, чтобы так просто сломаться сейчас.

Сделала глубокий вдох, собрала всю свою волю в кулак, заставила голос звучать холодно, ровно, бесстрастно. Отвечала ему не Агаточка Ласкина, юная трудница, слабенький огненный маг, а Агата-учёный. Та самая, что прожила без него десять лет. И собиралась жить дальше.

— Теория Магиуса Симона, безусловно, является краеугольным камнем современной теоретической магии, — глядя ему прямо в глаза, я медленно поднялась с места. — Однако, если мы обратимся к его же более поздним работам, в частности, к «Трактату о метамагических флуктуациях», мы увидим, что он сам допускал возможность эволюции магических парадигм под воздействием внешних, в том числе и общепланетарных, факторов. Таким образом, аномалия, о которой вы говорите, с научной точки зрения, не может рассматриваться как «погрешность», и её потенциальный переход в категорию «нормы» — вопрос не морали, а исключительно опыта, времени и… — я сделала паузу, — способности научного сообщества отказаться от устаревших догм.

В аудитории стояла такая тишина, что был слышен скрип ручки кого-то из задних рядов. Ростовский не дрогнул. Но в уголках его глаз заплясали те самые знакомые мне до тошноты чертики охотничьего азарта. Мой мучитель был доволен. Я сыграла в его игру.

— Блестяще сформулировано, Агата, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала явно слышимая всем похвала. — Надеюсь, ваши практические навыки когда-нибудь сравнятся с теоретическими познаниями. Переходим к следующему пункту.

Интеллектуальный поединок был окончен. Ничья в первом бою. Но наша война ещё только начиналась.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Наблюдение №1: Моя «тыловая база» укрепляется. Ответные письма домой — стратегический шаг по восстановлению и укреплению опор.

Наблюдение №2: Ростовский продолжает свой эксперимент. Его лекция-провокация была попыткой вывести меня в публичное поле диалога и проследить мои реакции. Партия закончилась ничьей, но Игорь доволен — он получил новые данные. Игра продолжается, и правила в ней устанавливает он.

Личная нота: Утренний ритуал и тепло амулета творят чудеса. Бремя тревоги если и не исчезло, то стало меньше. Я не просто цепляюсь за прошлое — я строю из его обломков фундамент для чего-то нового. И первый камень — это твёрдое осознание того, что я не одна.

План:

Держать оборону против Ростовского, отвечая холодной логикой.Не давать эмоциям затмить разум. Помнить: я здесь, чтобы выжить, получить необходимую подготовку и с победой вернуться домой.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 3. Узлы и связки

«Для мочения шикши¹: на ведро ягод взять большую охапку дубовых листьев, горсть ржаной муки и столько же соли. Листья уложить на дно кадки, сверху — шикшу, пересыпая мукой с солью. Залить ключевой водой, чтобы покрыло. Положить гнёт из вываренного булыжника. Держать в подполе до первых морозов. Употреблять с красной дичью. Предостережение: не заливать кипятком — тогда ягода горчит». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Ежедневный Час Безмолвной Беседы, монастырский аналог тихого часа, стал для нас не просто временем для отдыха, а настоящим ритуалом. Правила были просты и незыблемы: можно спать, гулять, медитировать. Что угодно, но строжайше запрещалось нарушать тишину. Никаких слов, только безмолвие, нарушаемая шумом прибоя, шелестом ветра и криком чаек. Наказание за болтовню (обычно в виде дополнительных ночных работ) было суровым и незамедлительным.

В первую пару недель я уставала настолько, что в этот час просто падала в койку и проваливалась в глубокий сон без сновидений. Немного окрепнув, я смогла иначе использовать это время, обычно предпочитая уединяться на стене, гулять по берегу у пристани (нам уже разрешили туда выходить) или, как сегодня…

Пристроившись на низенькой, грубо сколоченной лавочке под раскидистым клёном, что прятался в одном из внутренних двориков, я смотрела, как редкие облака цепляются за конус вулкана. И думала. К величайшему моему сожалению, мысли постоянно возвращались к Ростовскому. К человеку-загадке. К проблеме.

Как вообще так случилось, что он стал проблемой и после смерти? Почему даже тогда я не смогла стать собой? Казалось бы, вот он, долгожданный шанс. Тот, кто годами укладывал меня в жёсткие рамки своего понимания о «правильном» и о «прекрасном», исчез. Мне было всего тридцать пять — возраст начала осознанной зрелости. Ещё ничего не было поздно. Вставай и иди. А я… не смогла. Не смогла даже сдвинуться с места. Привычка десятилетиями оставаться на вторых ролях, быть «мозгом» и «рабочей лошадкой» при гении придавила меня, как каменная плита. Все эти годы мне казалось, что это Игорь меня душит, отодвигает, нещадно эксплуатирует мой интеллект. И всё остальное. Так, оно, в сущности, и было. Но в результате после его загадочной гибели всё оказалось ещё хуже: я обнаружила, что не могу даже шагу ступить без него.

Чтобы уверенно двигаться вперёд, необходимо развиваться самостоятельно. Не стоит полагаться на чью-то помощь, которая, как оказалось, не только ограничивала меня, но и защищала от суровой реальности…

Расти нужно само́й. Другого нам не дано — или ты сам становишься этим щитом для кого-то, или вечно играешь вторые роли. Правильно же? Или нет? Мог ли рядом со мной в этой жизни оказаться некто достаточно сильный, готовый подставить плечо, но не стать ни моей тенью, ни моей клеткой? Как сложно всё это… И как всё запутанно.

Одно я могла сказать однозначно: нынешнее положение вещей мне нравилось куда больше. Да, здесь были враги, опасности и заговоры. Но были и родные, друзья, союзники. Даже самые строгие, как отец, Онуфрий или Рэм Лазарев, оставляли мне право быть собой. Не стирали мою личность, как волны стирают надписи на песке. И как это когда-то сделал со мной Ростовский…

Невесёлые размышления прервал оглушительный гудок монастырского горна, ставший привычным. Час Безмолвия закончился.

Близилось время вечерней тренировки, но едва мы, немного помятые и сонные, начали выползать из келий и закоулков, как нас снова собрали на плацу. В центре его возвышался брат Онуфрий. На чеканном лице его замерла едва заметная улыбка, а в глазах искрилось азартное оживление. Как у рыбака, предвкушающего удачный улов.

— Мир вам, чада мои трудолюбивые, — его глубокий и густой голос легко перекрыл лёгкий гул толпы. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули в безмолвии, ибо сил вам потребуется немало. Промедление в делах наших — подобно греху. Итак, слушайте моё слово.

Стало тревожно. Мы по опыту уже знали: если Онуфрий так пафосен и многословен, это верный признак грядущих перемен. Или, возможно, наказаний, и даже не знаю, что из этого хуже.

Он обвёл нас взглядом, в котором читалась и отеческая забота. Тоже не лучшая из примет.

— Пребывание ваше в стенах обители, изучение книг и рун — это благо. Но сколь бы ни была сладка книжная премудрость, вечно ученику в келье не сидеть. Магия, вверенная вам Создателем, — не чернила на пергаменте. Она грозовая туча за окном, дрожь земли под ногами, первозданный огонь. И познать её можно, лишь только открыв свою душу и сердце стихиям. А потому, с сего дня и до времени, определённого уставом, начинаем полевые выходы. Дабы теория ваша обрела суть, а Тени — узнали вкус настоящей силы.

По шеренге пронёсся сдержанный гул одобрения.

Наконец-то! Серьёзное дело, а не отработка шагов на плацу или зубрёжка теорий.

— Место вашего первого патрулирования — подножие нашего беспокойного Лиса, — Онуфрий кивнул в сторону вулкана. — Геомагическая активность там высока, фон всегда нестабилен. Идеальный полигон для первых учений. Задача патруля — самая простая. — Его взгляд скользнул по шеренге юношей. — Отроки. Тени дают вам силу для защиты и разведки. Ваша функция — физическая безопасность пары, обнаружение нестабильных узловых точек и их первичная разметка. — Он перевёл взгляд на меня. — Девицы, ваш фронт работ — магический. Наблюдение за фоном, распознавание типа аномалии, при необходимости — прикрытие. И помните все: в патруле вы единый организм. Выход и возврат — только в паре. Ответственность за напарника — ваша главная задача.

Он сделал паузу, давая словам усвоиться в наших головах.

— Первый выход все пары группы совершат под наблюдением старших послушников. Всё… кроме тандема Сапега-Ласкина. — В его голосе прозвучала едва читаемая нотка уважения. Или мне показалось? — Считаю, что при наличии двух проявленных Теней, они в состоянии справиться с маршрутом самостоятельно.

По шеренге прошёл взволнованный шёпот. Наши друзья с гордостью и беспокойством наблюдали за нами. Ядвига Огинская — с едкой насмешкой. Дмитрий Мухин — оценивающе и задумчиво, его взгляд скользнул с Алексея на меня, будто взвешивая наши шансы.

Онуфрий развернул принесённый свёрток из грубой ткани — карту, испещрённую руническими знаками, — и детализировал нашу задачу: найти и пометить специальными маячками геомагические аномалии, «узлы». Места, где потоки силы сплетаются в тугой, нестабильный клубок, грозящий разрывом.

— Ласкина и Сапега! Вам выпадает доля испытать себя в секторе пятнадцать. — Он ткнул в карту пальцем, толщиной с добрую шпекачку. — В прошлый раз тут отыскали три узла на скалах над серным источником. И постарайтесь не заставлять меня к вам карабкаться по осыпям, как юного послушника. Это портит мне аппетит.

Я лишь кивнула, чувствуя, как где-то в животе зашевелилось чувство азарта. Ура! Выход в поле. Знакомое мне, настоящее дело.

⤟⤛⥈⤜⤠

Ноги предательски погружались в рыхлый шлак, каждый шаг давался с усилием. Мы шли след в след, Алексей впереди, прокладывая путь, я — сзади, стараясь не отставать.

— Ну что, генерал, — бросил он через плечо, его голос звучал немного приглушённо в этой пугающей тишине, — готовься к бою. Говорят, местные аберранты — те ещё забияки. Огненные еврашки², например. Драчливы, как дикие кошки.

— Огненные… кто? — тихо переспросила я.

— Ну… зверюшки такие. Размером с очень крупную крысу. Мелочь пузатая, но прожорливая как… студенты. Могут и в ногу вцепиться, если почуют что-то съедобное. Любят они всё такое.

Я покачала головой, с трудом представляя себе чудо-юдо. Фауна, новые горизонты. Этот мир никогда не переставал меня удивлять.

Мы добрались до указанного сектора. Отвесные скалы, покрытые ядовито-жёлтыми и ржаво-красными налётами, нависали над узким ущельем, со дна которого поднимался густой пар.

— Ладно, приступим, — Алексей сбросил с плеча брезентовый рюкзак. — Я готовлю маячки. Как только найдёшь узел — дай знать. Ты зоркий глаз, я меткая рука. Теорию помнишь?

— Ну да… — я громко вздохнула. — Вектор собственной силы пересекаю с потоком геомагического горизонта и мысленно вижу следы возмущений. Ещё бы понять, где он есть… Кстати, постой, — я остановила его. — А где твой Буян? Для разведки пара глаз и проворность калана были бы очень кстати.

Алексей с виноватым видом развёл руками.

— Не выходит. Он наотрез отказывается появляться. Близость огненных потоков его угнетает.

Странно... Ни с «огненной» мной, ни с Пакостью, дискомфорта Буян не почувствовал. Даже наоборот. Или это другое? И вообще... Почему у Алексея, с его, казалось бы, «земельной» натурой, Тень — явный морской обитатель? Хотя... Если так рассуждать, то и ласка к огню не имеет ни малейшего отношения. Глупость. Подумаю после.

— Ладно, — вздохнула я. — Значит, план такой: я занимаюсь осмотром и нахожу узлы, ты — их разметкой. Опасности здесь вроде бы нет, зона на карте зелёная. Но от меня далеко не отходим.

Он кивнул, и мы приступили. Я закрыла глаза, пытаясь сделать то, что у меня так плохо получалось на лекциях Ростовского — почувствовать. Не стихию, а землю. Её пульс. Я представляла себе не огонь и не воду, а те самые геомагические потоки, которые видела в ночь спасения Михаила. Тонкие, серебристые нити, пронизывающие камень.

Ничего. Лишь гул в ушах и едкий запах серы. Самка собаки, да что я за человек-то такой бестолковый?! Закусив крепко губу, я сосредоточилась, сжав висящий на шее амулет. И тогда… самым краем сознания я уловила какое-то… завихрение. Точку, где пространство как будто выпячивалось плотным узлом.

— Вот, — выдохнула я, указывая на неприметный выступ скалы. — Здесь.

Алексей, не задавая лишних вопросов, тут же достал из рюкзака крепкую кирку, чугунную скобу и небольшой бронзовый диск с рунами. Прикрывая глаза, я встала на четвереньки и, осторожно ощупывая руками подножные камни, продвинулась вперёд ещё на несколько шагов. Вот оно. Пресловутый геомагический горизонт ощущался как… тускло мерцающий полог. Никаких «векторов» я не видела, но возмущения чувствовала как… тревогу? Как царапающее, тянущее предчувствие. Второй узел обнаружился быстро, в узкой расщелине у самого края обрыва. Я чувствовала себя всё увереннее, уже даже не было особой нужды ползать на четвереньках вслепую.

И тут произошло то, чего я никак не ожидала.

Пока я подбиралась к третьему узлу, из-под камня вдруг выскочило нечто довольно увесистое, размером не с крысу, а с мелкую кошку, круглое и фосфоресцирующе-маркерно-рыжее. Существо испуганно зашипело, и из его пасти вырвался крошечный язычок пламени. Огненная еврашка. Лёшка не шутил.

Прежде чем я успела сообразить что-либо, из тени у моих ног выскочила всё это время безмятежно дремавшая Пакость и вспышкой метнулась вперёд. Раздался испуганный визг, громкий хруст, ослепительно-белое пятно на мгновение сомкнулось вокруг ярко мерцающего пламени и затем отступило. От еврашки осталось… пятно. Тёмная подпалина. А Пакость, раздутая и довольная, словно пиявка, вернулась ко мне. Мгновение спустя мне в сознание вдруг хлынул… образ.

Чёткий, ясный, как будто чертёж. Теперь я увидела не просто узел, а целую сеть тончайших, почти невидимых нитей, сплетающихся в сложный клубок прямо под моими ногами. И одна из этих нитей, самая яркая, уходила вглубь скалы, к мощному, скрытому от глаз потоку силы.

— Алексей! — крикнула я. — Здесь! Но не только узел… Здесь источник! Скрытый поток!

Он подбежал, глаза расширились от удивления. — Ты уверена? Маячки настроены только на аномалии, на разрывы. Источники — это совсем другая история.

— Я уверена, — сказала я твёрдо, всё ещё чувствуя послевкусие того видения. — Пакость… она показала мне.

Мы пометили и узел, и место, где, по моим ощущениям, скрывался источник. Алексей смотрел на меня с новым, незнакомым выражением, мне непонятным и странным.

Хотела было спросить, даже рот приоткрыла, и тут до меня, наконец, дошло. Еврашка. Внезапное появление аберранта. Я так увлеклась поисками, что напрочь забыла об элементарных правилах. Ладно, Лёшка, — мысленно я сурово отчитала себя, — он в своём первом настоящем патруле. А я-то чем думала? Кровью писанная техника безопасности при работе в зонах вулканической активности — держать напарника в поле зрения, не соваться в расщелины без страховки — как вся эта азбука вылетела из моей головы? И ничего не влетело обратно! Я просто позволила себе расслабиться, опьянённая новыми сверхспособностями. Неуд, Агата Андреевна Ласкина. Жду вас на пересдачу.

— Слушай, — резко оборвала я свои мысли, глядя на Алексея. — Давай-ка теперь вот как… С этого момента — ни шага в сторону. Я буду тебя прикрывать, пока ты работаешь с маячками. Ты меня — когда я ищу узелки. Закончили — двинулись дальше. Вместе. Ты понял?

Лёшка молча кивнул, но я увидела, как он, наконец, осознал, как мы только что рисковали. Его взгляд скользнул к камню, из-под которого выскочила еврашка.

— Ох… Ласенька, — наконец он вздохнул, подойдя ближе и осторожно притягивая меня за плечи. — Тут я, конечно, сглупил, но… Что делать-то будем с источником? Боюсь, что о твоих новых талантах он уже очень скоро узнает.

Я не стала спрашивать, кто «он». Мы оба понимали, о ком речь.

— Расскажем Онуфрию и попросим не говорить всяким… лишним. Брат нормальный мужик, всё поймёт. Кстати… прости. — Тихо добавила я, смягчая резкость своих слов. — Это я должна была сообразить сразу. Ты как?

— Да я-то что… — он гулко сглотнул и сделал вид, что поправляет ремешок рюкзака, но я заметила лёгкую дрожь в его пальцах. — Просто... не думал, что они такие внезапные.

— Никто не думает, пока не столкнётся, — вздохнула я. — Пойдём. Нам осталось немного.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Наблюдение №1: Пакость эволюционирует. Она действует как анализатор и интерпретатор магической информации, преобразуя её в форму, доступную моему восприятию.

Наблюдение №2: Профессиональная деформация — штука коварная. Я так увлеклась исследовательским азартом, что пренебрегла базовыми правилами безопасности, за что чуть не поплатилась. Старые навыки полевого географа должны работать в тандеме с новой реальностью, а не вытесняться ею. Отчитала себя за это по всей строгости.

Наблюдение №3: Решение скрыть от Ростовского полный масштаб способностей Пакости — верное. Доверить эту информацию Онуфрию — стратегически правильный ход. Обитель становится не просто школой, а крепостью, внутри которой можно выстроить оборону.

Личная нота: Осознание своей ответственности за напарника — тяжёлый, но необходимый груз. Лёшка — не просто друг или «прикрытие». Он — партнёр. И его страх был не за себя, а за меня и за последствия моего открытия. Эта взаимная ответственность из абстрактной концепции стала осязаемой реальностью. Это та самая опора, которой мне не хватало в прошлой жизни. Теперь нужно её не потерять.

План:

1. Детально проанализировать и зафиксировать все новые проявления Пакости. Попытаться установить с ней более осознанный контакт, не только в моменты опасности.

2. Составить и выучить как «Отче наш» свод правил полевой безопасности в магически активных зонах. Больше никаких провалов.

3. Поговорить с Онуфрием наедине. Чем больше старших и сильных союзников будет знать мою истинную ценность, тем сложнее будет Ростовскому действовать втихаря.

4. Поблагодарить Алексея за трезвую оценку ситуации и своевременное предупреждение.

P.S. Иногда путь вперёд лежит через признание своих ошибок. Сегодня я чуть не споткнулась о собственную легкомысленность, но успела вовремя подставить плечо тому, кто стал мне опорой. И это, пожалуй, главный результат дня.

⤟⤛⥈⤜⤠

¹ Шикша (водяника, вороника) — ягода, распространена в тундровой и северной лесной зоне.

² Еврашка — местное обиходное название мелких аберрантов вулканического происхождения. В нашем мире: евражка, (также еврашка и овражка) — вид грызунов рода трансберингийских сусликов. Принадлежит к наиболее крупным сусликам

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 4. Проводники

«Для вечернего ритуала очищения и укрепления духа после тяжёлого дня: возьмите столовую ложку крупной морской соли, растолките в ступке с сушёными лепестками 5 цветков дикого шиповника и щепоткой золы. Разведите в медном тазу с тёплой водой до полного растворения соли. Опустите в воду ступни, закройте глаза и представьте, как усталость и тяжесть уходят в землю, а соль и зола впитывают в себя все ваши беды. Сидите, пока не остынет. После — ополосните ноги чистой проточной водой. Не рекомендуется проводить ритуал в новолуние». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

После насыщенного дня практических занятий вечерние пары сегодня казались всем чем-то обыденным. И если территория у подножия вулкана была царством хаоса первозданных сил, то аудитория монахини Синклитикии являла собой полную противоположность. Предмет официально именовался «Основания прикладной артефакторики», но в нашей среде прижилось куда более простое и точное название — «Быт». Эти занятия стали самыми популярными среди девушек, тогда как у большинства юношей вызывали лишь скуку. Причина оставалась для меня загадкой.

Потому что Синклитикия, худая и прямая, как трость Ростовского, с иконописным лицом, на котором особенно ярко выделялись пронзительно-голубые глаза, была в своей области безоговорочным гением. Она не читала нам скучных лекций. Она их творила. Её тихий, чистый голос был слышен в самом дальнем углу просторной аудитории.

— Магия, — начала она сегодняшнюю пару, положив на кафедру ладони с длинными, удивительно изящными пальцами, — это не только мечи и щиты, коими вас, отроки, так манят академические учебники. Это, в первую очередь, мысль. Мысль, облечённая в форму. А форма эта… — она подняла слегка обшарпанный глиняный горшок, в котором сиротливо ютился жалкий, пыльный росток чего-то зелёного, — …не имеет границ. В отличие от всего остального.

Она коснулась сосуда кончиком указательного пальца. По грубой керамике пробежала мелкая дрожь, словно по поверхности воды от брошенной горсти песка. И росток вдруг… ожил. Стебель выпрямился, налился явно видимой упругой силой, бледные листья расправились, обрели сочный, изумрудный оттенок, а на макушке тут же лопнул туго свёрнутый бутон, развернувшись к нам белой воронкой цветка и выпустив в воздух тончайший, сладковато-терпкий аромат.

— Видите? — Синклитикия развернула в ладонях горшок и поставила его на столешницу кафедры. В её глазах не было торжества, лишь удовлетворение от идеально выполненной работы. — Строго говоря, это не исцеление. И уж тем более — не воскрешение. Я не нарушила ни один из законов природы. Всего лишь… освободила. Растение это нуждалось в очистке каналов, и собственной жизненной силы ему хватило на то, что вы видите.

— А откуда взялась эта сила? — Неожиданно оживился Волынский, сидевший на заднем ряду. — Если вы не вмешались в законы природы.

— Хороший вопрос… — Синклитикия холодно улыбнулась, и эта улыбка не предвещала Гавриилу ничего хорошего. — Силу дал ком земли, огонь, подаривший свою энергию глине, когда та запекалась в печи, влага и воздух. Энергию духа дала моя мысль, сместившая равновесие жизни и смерти в сторону бытия. Кто скажет мне, что получилось?

— Трава получилась! — тут же буркнул всё ещё взъерошенный после практики Казимир.

— Забавная смелость… — глаза монахини сузились, и Воронецкий вжал голову в плечи. — Но — не похвальная. Жду вас сегодня ночью на кухне. За дерзость. Ещё будут желающие поострить?

— Артефакт! — подняла руку я.

— Докажите? — Синклитикия ободряюще улыбнулась мне. И зачем я полезла? Из жалости к Воронецкому, не иначе…

— Ну… — дисциплинированно поднявшись, я тщетно пыталась подобрать слова. Но после огненных еврашек в голове было на удивление пусто. — Воздействие всех стихий сразу… импульс духа… эээ…

— Силу мысли вам ещё явно придётся оттачивать, Ласкина, — улыбка сползла с лица преподавателя. — Впрочем, как и всем остальным… — она скорбно вздохнула, и мы хором вздрогнули, отчётливо представляя её методы совершенствования наших мыслей. — Открываем конспект и записываем определение. Итак, артефакт. Магически модифицированный предмет. Проводник между волей, силой духа мага и пассивным потенциалом материи. Развейте это определение самостоятельно, — добавила она, — даю вам на это пять минут. И напоминаю, конспекты будут мной обязательно проверяться.

Послушно зашуршали тетради, заскрипели карандаши.

Девушки писали, затаив дыхание. Моя дорогая Сонечка, на лекциях всегда немного рассеянная, сидела с выражением невероятной сосредоточенности на лице. Она не просто записывала информацию — она погружалась в неё, её пальцы до побелевших костяшек сжимали тонкий угольный карандаш. Подруга нашла своё призвание. В этом не было ни малейших сомнений.

Парни же откровенно скучали. Дмитрий Мухин, откинувшись на спинку скамьи, смотрел в высокое, узкое окно, и на его красивом лице читалось плохо скрываемое презрение к этой «бабьей науке». Богатырь Сашка, наш тихий силач, и вовсе посапывал, положив голову на сложенные на парте руки. Даже Алексей, обычно такой внимательный, сражался со сном. Он кивал, старался смотреть в конспект, но взгляд его был стеклянным, устремлённым в никуда.

Лишь Казимир Воронецкий, получивший наказание, сидел, насупившись, и яростно выводил что-то в тетради, изредка бросая на преподавательницу взгляды, полные немого вопроса: «И за что?»

— Артефакт, — продолжала между тем Синклитикия, не обращая внимания на настроение аудитории, — может быть одномоментным, а может стать постоянным инструментом. Вещью. И вот здесь мы подходим к главному. Сила, вложенная в предмет, должна найти в нём своё место. Канал. Русло. Иначе она растечётся, как вода по тарелке, или, что хуже, произвольно изменит носитель. Ваша задача — не просто вдохнуть магию в безделушку. Вам нужно понять материал. Услышать его. И правильно изменить. Глина, дерево, металл, камень — у каждого своя музыка. Ваша мысль должна стать её частью.

Синклитикия достала из складок своего простого одеяния небольшой деревянный кружок. Спил небольшого ствола или ветки. Необработанный, шершавый, с потрескавшейся корой по бокам.

— Дуб, — тихо сказала она. — Спилен прошлой осенью в заповедной роще. Он помнит землю, дождь, солнце и тяжесть прошедшего времени. Помнит, как его срезали. Это звук смерти. А теперь — все послушайте.

Синклитикия прикрыла глаза, коснувшись бруска кончиками пальцев. Сначала ничего не происходило. Потом воздух в аудитории наполнился запахами сырой земли, молодой листвы и дыма костра. А затем… я услышала. Не звук, а скорее вибрацию — низкую, глухую, идущую из самой глубины дерева. Это был голос дуба. Густой, низкий, полный тихой грусти.

Монахиня открыла глаза. Вибрация стихла, запахи растворились.

— Вот его песня. Теперь представьте, что вы хотите сделать из этого куска дерева. Не просто вырезать ложку или рукоять. Вы хотите вложить в него что-то полезное. Ваша задача — понять его предназначение. Ваша мысль, ваш замысел должны сплестись с его собственной песней. Не заглушить её, а дополнить. Создать гармонию. И тогда… тогда родится настоящий артефакт.

Она медленно положила кружочек обратно на кафедру.

— Практические занятия начнутся со следующей недели. Принесёте сюда мне свои материалы. Абсолютно любые, прошу только не слишком громоздкие. Пока же — законспектируем классификацию носителей по степени восприимчивости…

Я перевела взгляд на Соню. Она не записывала. Она смотрела на тот дубовый брусок так, словно видела в нём не кусок дерева, а целую вселенную. В её глазах горел огонь, которого так не хватало парням. Это был огонь искреннего интереса и почти благоговейного восхищения перед тайной ремесла.

А я… я тоже слушала, открыв рот. Для меня, учёного из мира, где магия была сказкой, а физика — суровой реальностью, это был потрясающий синтез. Каждый принцип, озвученный на лекциях Синклитикии, находил отклик в моём старом, добром, научном прошлом. Закон сохранения энергии? Пожалуйста: сила не создаётся, а перенаправляется. Теория резонанса? Вот она, в примере с ростком. Нанотехнологии? Да это они и есть, только на магическом уровне! Это было головокружительно прекрасно. Я видела не магию, а высшую метафизику вселенной, воплощённую в самых обыкновенных предметах.

— Запомните, трудники, — заключила монахиня, обведя острым взглядом наш ряд, — самый сложный и самый долговечный артефакт, который вам предстоит создать в жизни — это ваш собственный дом. Дом, в котором каждая вещь лежит на своём месте, каждый уголок продуман, наполнен заботой и смыслом. Такое жилище само становится источником силы, утешения и защиты для своего хозяина. Это и есть высшая цель прикладной артефакторики — защищать и поддерживать жизнь.

Вот оно. Бытовое фэнтези в его самом высшем проявлении. «Браво, — подумала я, глядя на строгий профиль Синклитикии. — Вы не просто обучаете их магии. Вы учите их быть искусными хозяйками и хозяйвами. В самом глубоком смысле этого слова. Моей маме бы точно понравилось».

Я видела, как загорелись глаза у Киры, всегда ищущей практический смысл. Как задумалась даже язвительная Ядвига. Они видели в этих знаниях не просто учебную дисциплину, а инструмент для обустройства своего будущего мира. Чтобы сделать его не только красивым и уютным, но и безопасным. И в этом была своя, особая, поражающая воображение магия.

Магия созидания. Может, и мне тоже стать артефактором? Наука ведь интересная. Работы всегда будет предостаточно… Пошла бы набивать руку сначала у Глаши. Потом бы открыла отдельную лавку: «У Ласкиной Агаты». Что за глупые мысли мне в голову лезут? Во всём виноваты еврашки…

Звонок с последней пары раздался неожиданно, словно выдернув нас из лёгкого транса. Соня вздрогнула и сразу же уткнулась в тетрадь, поспешно дописывая последние строчки. Парни оживились и с шумом захлопнули свои конспекты.

— Ласкина, — окликнула меня Синклитикия, когда я уже собиралась выйти из аудитории. — Задержитесь на минуту.

Подруги кинули на меня сочувствующий взгляд и выпорхнули в коридор. Я медленно подошла к кафедре.

Монахиня же изучала меня.

— Вы сегодня ответили первая. Из жалости к Воронецкому?

Я покраснела и молча кивнула. Врать ей было абсолютно бессмысленно.

— Жалость — не лучший советчик. И вам, как мне кажется, не хватает уверенности в собственном выборе… Поработайте над этим. И… вот.

Она протянула мне тот самый дубовый брусок.

— Возьмите. Послушайте его песню наедине с собой. Попробуйте услышать, чем именно он может стать. И не торопитесь с ответом.

Я взяла в руки дерево. Оно было тёплым и удивительно живым на ощупь.

— Спасибо, сестра Синклитикия.

Она кивнула, собирая свои нехитрые пожитки.

— Идите. И передайте Воронецкому, чтобы явился на кухню не позже десяти. Без опозданий.

Я вышла в пустой уже коридор, сжимая в ладонях шершавый брусок. Где-то впереди смеялась Соня, споря с кем-то о свойствах серебра. А я шла медленно, прислушиваясь к музыке внутри себя и тщетно пытаясь услышать…

⤟⤛⥈⤜⤠

«Протяжка». Так мы называли вечернюю магическую тренировку, и слово это, примитивное и простое, совершенно не соответствовало сути происходящего. Ежедневный и обязательный ритуал проходил на Крестовом плацу — огромной, идеально гладкой плите из чёрного базальта, в которую были искусно врезаны линии гигантского креста и знаки магических рун.

Сердце Скалистого Лиса. Место силы, аккумулятор, стабилизатор и проводник одновременно.

К вечеру мы собирались там все. Юноши — в одних только простых холщовых штанах, девушки — в широких разрезных юбках из тонкого льна и коротких безрукавках, оставляющих плечи, руки и шею полностью обнажёнными. Босые ноги чувствовали живую, накопленную за день теплоту камня, каждый нерв ступней отзывался на его шершавую поверхность.

Здесь, на севере, даже в час, который должен был бы быть ночным, небо не темнело. Солнце, скользнув за зубчатую гряду дальних островов, поджигало горизонт, превращаясь в гигантский, растянутый на полнебосвода костёр. Алые, багровые, сиреневые, нежно-розовые полосы смешивались с холодной лазурью ещё светлого неба, отражались в бескрайней свинцовой глади океана и окрашивали дымящийся конус вулкана в фантастические, инопланетные цвета.

И в этом безумном, фантасмагорическом свете, в тишине, нарушаемой лишь вечным басовитым гулом вулкана, шёпотом прибоя да редкими криками чаек, мы начинали наш танец.

Музыки не было. Вернее, она была повсюду, но созданная не человеком. Гудел вечерний ветер — упругий, солёный, гуляющий в проходах между крепостными стенами и выводящий свои низкие ноты. Ему вторил мерный рокот великого океана, разбивающегося о скалы тяжёлыми, ленивыми валами внизу, под обрывом. Вдох, выдох. Глухой, ровный, как сердцебиение спящего дракона, гул вулкана — Скалистого Лиса. И ещё — тихое, едва слышное, на грани восприятия пение рун под нашими ногами. Камень отзывался на прикосновение босых ступней, отдавая накопленную за день энергию солнца, и руны в ответ слабо светились, как будто прожилки золота в чёрном базальте.

Движения были просты. Плавные, волнообразные взмахи руками, раскрывающие грудь — словно крылья к полёту. Шаги, чётко следующие линиям креста, очерчивающие сакральную геометрию — вперёд, в сторону, назад. Скручивания корпуса, мягкие, медленные наклоны, синхронные повороты головы. Но простота эта была обманчива. Нужно было не только двигаться. Нужно было отпустить себя и почувствовать. Потерять контроль, дать свободу мысли, отпустить даже саму волю.

Чувствовать, как от камня, через босые подошвы, в тело неспешно вливается поток силы этого места. Он поднимался из раскалённого ядра земли, проходил сквозь камень, проникал в самую глубину, наполняя тело теплом и особой упругостью, струился по рукам до кончиков пальцев. Этот поток нужно было пропустить через себя, не останавливаясь, и стать чистым каналом. А затем, самое сложное, — не удерживать эту силу внутри, а отпустить. Выпустить обратно в мир через раскрытые ладони, наполняя пространство энергией и замыкая круг. Продеть через себя, как нить через игольное ушко.

Я закрыла глаза, полностью растворившись в ритме. Ветер обволакивал тело прохладными, лёгкими потоками, унося с собой остатки усталости и тревоги. Я ощущала, как мои мышцы наполняются энергией. Дыхание стало ровным, пульс замедлился. Мысли успокаивались, словно трава, пригибаемая невидимым ветром.

Алексей двигался рядом со мной, чуть позади, идеально созвучно и... правильно. Его Тень, калан по имени Буян, оставалась невидимой, но я отчётливо ощущала её присутствие.

Попыталась найти свою Пакость. Она была здесь, глубоко внутри, где-то в самой сердцевине незримого потока. И впитывала струи силы, проходящие через меня, через вибрацию камня, через каждую ноту музыки ветра. Не жадно, а с тихим, довольным урчанием, как дикий зверь у водопоя.

Не выдержав, я открыла глаза. И дыхание перехватило от нахлынувшего восторга.

На фоне полыхающего расплавленным золотом неба, тёмной массы монастырских стен и бескрайней свинцовой глади океана, в идеально отточенном ритме двигались десятки фигур. Юноши и девушки. Точные, выверенные движения, сливающиеся в единый, живой узор. Гордые, чеканные профили, одухотворённые лица. Девушки с распущенными волосами, развевающимися на ветру, как знамёна. Юноши с напряжёнными, мускулистыми спинами.

Шаг, ещё шаг, наклон, поворот, взмах руками.

Не танец в человеческом понимании. Таинство. Живая молитва, обращённая не к абстрактному божеству, а к самой Вселенной, к жизни, к магии, что текла в наших жилах, к острову, нас приютившему, и к огненному небу над нами. Красота этого зрелища была столь же щемящей и величественной, как и вид затонувшего Петербурга. Только там была смерть, застывшая в камне. А здесь — жизнь, пульсирующая в каждом вздохе, в каждом движении, в каждом ударе наших сердец.

В этот миг, стоя босиком на каменном кресте, я, наконец, поняла. Что готова бороться за это. Не только за род, за семью, за выживание. А за чувство полёта и принадлежности. За эту дикую, суровую красоту. За людей, ставших теперь моей стаей. Готова была сражаться с кем угодно — с Ростовским, с заговорщиками, со всей Империей — только бы этот миг, это чувство, эта хрупкая общность не были кем-то когда-то разрушены...

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Месяц и одна неделя на Скалистом Лисе.

Наблюдение № 1: Моя первоначальная оценка была поверхностна. Синклитикия — не просто «идеолог бытовой магии». Она — философ, работающий с самой материей. Её лекция — не об инструментах, а об отношении к миру. «Услышать песню материала» — это метафора глубже, чем кажется. Она учит не подчинению стихий, а диалогу с ними. Это подход, диаметрально противоположный тому, что демонстрирует Ростовский со своим холодным анализом и выделением «аномалий». Здесь ценят не нарушение правил, а гармонию. Интересно, где место моей Пакости в этой парадигме? Она ведь не вписывается. Но, возможно, её роль — слушать все песни сразу?

Наблюдение № 2: Полученное «задание» — дубовый брусок — это не учебное упражнение. Это тест. И не на магические способности, а на восприимчивость, на готовность к диалогу. Синклитикия уловила мою неопределённость, привычно играемую роль «отличницы», которая бросается отвечать из жалости или долга, а не из понимания. Она предлагает не найти ответ, а научиться слушать вопрос. Это может быть опаснее любой ловушки Ростовского.

Наблюдение № 3: Ритуал «протяжки» обрёл новое измерение. Раньше я видела в нём лишь психотехнику. Сегодня, после лекции о «песне материала», я ощутила его как попытку услышать «песню» самого острова, вулкана, океана. Мы не просто используем силу места — мы пытаемся резонировать с ней, стать частью её ритма. Это объясняет, почему Пакость ведёт себя так расслабленно: она не «работает», она находится в своей стихии — в самом сердце этого мощного, дикого потока. Она не анализирует его — она в нём купается. Возможно, мой путь лежит не через попытки её контролировать, а через умение следовать за её естественным состоянием.

Наблюдение № 4: Реакция группы показательна. Раскол между «мужским» и «женским» восприятием магии здесь проявляется не как социальный конструкт, а как различие в глубинных архетипах. Юношей (за редким исключением) влечёт сила, доминирование, изменение мира под себя. Девушек (и тех редких юношей, вроде Казимира, получившего нагоняй) — понимание, созидание, встраивание в существующий порядок вещей. Я, с моим «взрослым» сознанием, стою посередине. Я вижу ценность и того и другого. Но чья сторона в конечном счёте окажется сильнее в противостоянии с тем, что грядёт? Сила, ломающая алтари, или гармония, способная их восстановить?

Личная нота: Сегодняшний вечер оставил во рту странное послевкусие — смесь восторга и глубокой усталости. Восторг — от красоты «протяжки», от осознания, что я часть этого живого узора. Усталость — от постоянного внутреннего диалога, от необходимости быть одновременно учёным-наблюдателем, ученицей, дочерью, подругой и… девушкой, которая чувствует, как её рука ищет опору в другой, сильной и тёплой руке. Дубовый брусок в моём мешке кажется непомерно тяжёлым. В нём — не задача. В нём — вопрос: «Кто ты, Агата Ласкина? Проводник чужой воли, созидательница собственного мира или просто аномалия, которую нужно изучить и классифицировать?» Пока у меня нет ответа.

План: 1. Выделить время для «слушания» дубового бруска. Не пытаться сразу что-то сделать, а просто слушать. Записать все ассоциации, образы, ощущения. Подойти к этому как к полевому исследованию неизвестного феномена. 2. Проследить за Казимиром Воронецким. Его реакция на наказание была не детской обидой, а скорее яростью от непонимания. Возможно, он — тот редкий юноша, который интуитивно тянется к парадигме Синклитикии, но не находит для неё языка. Может быть, мы сможем друг друга понять. Да, мне всё ещё не хватает союзников… 3. На следующей лекции Ростовского сменить тактику. Не вступать в прямую полемику, а задавать уточняющие вопросы по его же теории, выводя его на противоречия. Пусть он говорит больше. В его монологах можно будет найти больше слабых мест, чем в моих попытках парировать.

P. S. Иногда мне кажется, что я собрала пазл из двух разных картин. Одна — строгая, логичная, с чёткими схемами и классификациями (наследие прошлой жизни и метод Ростовского). Другая — мягкая, лёгкая, образная, основанная на чувственном восприятии и тяге к гармонии (мир Синклитикии и «протяжки»). Моя задача — не выбрать одну, а найти точку, в которой они сойдутся. Или создать новую картину из обломков обеих. Дубовый брусок в моей сумке — первый кусочек этого нового пазла. Посмотрим, что из этого выйдет.

⤟⤛⥈⤜⤠

Глава 5. Классификация

«Для приготовления простейшего репеллента от летающих потусторонних паразитов: растопи на сковорде бараний жир, добавь толчёную серу в пропорции один к десяти и щепотку мелко молотой яичной скорлупы. Пока смесь горяча, обмажь ею пороги и оконные рамы снаружи. После застывания образуется незаметная плёнка, запах которой отпугивает мелкую нечисть на две-три недели. Внимание: не применять в жилых помещениях — запах серы въедлив и может вызвать мигрень.» — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду с нетерпением ждать утренней пробежки, я бы покрутила пальцем у виска. Но реальность — штука упрямая. Тело, натренированное островным распорядком, просыпалось раньше звука побудки, требуя движения, а вид бескрайнего океана в предрассветной дымке стал лучшим антидепрессантом.

Сегодня, однако, Онуфрий подготовил нам не самый приятный сюрприз.

— Мир вам, неспящие, — рявкнул он, когда мы, запыхавшиеся, выстроились на плацу. — Заскучали, отроки, в своих парах? Привычка — вторая натура, а натура ваша грешная, человеческая требует разнообразия! Потому — рокируемся!

По шеренге пробежал недоуменный гул. «Рокируемся» на языке Онуфрия означало одно: сейчас он будет менять состав патрулей. Мое сердце не то чтобы упало, а сделало странный кульбит, зависнув где-то в районе диафрагмы. Я бросила быстрый взгляд на Алексея. Он стоял неподвижно, сохраняя невозмутимое выражение лица, но уголки его губ слегка напряглись.

— Сапега! — голос Онуфрия прозвучал неожиданно-громко. — Ты сегодня с Фоминой. Помоги ей освоиться, обучи основам. И будь осторожен, она сильная, но знаний ей не хватает. Сектор двадцать четыре. Зеленый.

Через неделю после начала совместного патрулирования фраза «обучи основам» прозвучала… довольно странно. Мы с Лёшкой обменялись недоуменными взглядами и… промолчали.

— Ласкина! — Мой взгляд встретился с ледяными глазами Онуфрия. — А ты… с Мухиным. Дмитрием. Пусть поучится у тебя, как смиренно работать в паре. Да и ты поучись у него дисциплине. Сектор девятнадцать. Оранжевый.

С Дмитрием. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Ядвига фыркнула. Кира встревоженно нахмурилась. Алексей… я не видела его выражения, а смотреть было как-то неловко. Просто кивнула, стараясь, чтобы на лице не отразилась вся гамма чувств — от раздражения до вполне закономерного любопытства...

Спустя четверть часа мы уже перестроились и приступили к пробежке. С Дмитрием Мухиным она была совершенно иной. Не лучше и не хуже — просто другой. Он не болтал, не подбадривал, не сбавлял темп, чтобы подстроиться. Он просто бежал. Его дыхание было ровным, взгляд — устремлённым вперёд. Только редкие, едва заметные взгляды, брошенные в мою сторону, выдавали в нём живой интерес. Эти взгляды были не проявлением заботы, а скорее способом оценить мои силы. Удивительно, но в этой отстранённости было что-то… искреннее. Притворяться и лгать мне он и не пытался, что было отрадно.

⤟⤛⥈⤜⤠

После душа, когда я, промокшая и взъерошенная, вышла из купальни в прохладный коридор, меня там уже ждали. Не Дмитрий, конечно же. Алексей. Это вошло в привычку. С тех самых пор, как мы однажды столкнулись с ним здесь, так и повелось. Каждое утро вот уже больше месяца он «совершенно случайно» оказывался под дверью в узком переходе с каменными стенами, по которым струился конденсат. Стоял, плечом опираясь о стену, тоже ещё весь мокрый, с волосами, потемневшими от влаги. На нём были простые серые брюки, насквозь пропитанные запахом монастырского елового мыла и чем-то… сугубо его личным. И полотенце, наброшенное на плечи.

И каждый раз его взгляд, встречая меня, проделывал один и тот же путь: от встревоженного вопроса в глазах («Всё в порядке?») до медленного скольжения по мокрым прядям волос, открытой шее, контуру тела под грубым холстом тренировочной одежды. Взгляд Лешки темнел, становился тягучим и жадным. И мне это нравилось. Нравилось безумно, нелепо, непристойно. Не той наивной девочке, прошлой себе, а именно мне. Агате Андреевне. Сорокапятилетней, усталой, разочарованной женщине, которая вдруг поняла, что способна вызывать простой, искренний и откровенный мужской интерес у красивого парня.

Сегодня я снова ловила себя на мысли, что уже плохо представляю, где проходит граница между «той» Агатой и «этой». Они сплавились, как два куска раскалённого металла, и теперь это была просто я. Круг замкнулся.

— Ну как пробежалось с возможным супругом? — спросил он, оттолкнувшись от стены. Голос был лёгким, но в нём прозвучала натянутость.

— Прекрасно, — пожала я плечами, проходя мимо. Он развернулся и пошёл рядом, его плечо почти касалось моего. — Ни слова лишнего, ни лишнего вздоха. Он отличный бегун.

— Он вообще идеален во всём, по мнению нашего отца, — Алексей фыркнул. — И, кажется, не оставил своих планов. Он регулярно о тебе спрашивает.

Я остановилась, ошарашенно хлопнув глазами.

— Обо мне? У кого?

— У меня. У Волынского. У Юсупова. Вежливо, ненавязчиво. «Как ваша напарница? Осваивается? Не перегружают ли её?» — Алексей передразнил сухую и вежливую интонацию Дмитрия. — Здесь, на Лисе, он словно отошёл в тень, перестал давить. Но это не отступление, Лась. Это перегруппировка сил. Он наблюдает. И его интерес… он не угас. После всего, что он здесь видел и слышал, после моих слов в твой адрес тогда, на плацу… это выглядит ещё более странным.

Я задумалась. Действительно, этот пристальный, задумчивый взгляд, который я ловила на себе в столовой или на лекциях… Я списывала его на вполне объяснимую настороженность Мухина по отношению ко мне. Особенно после того, что сказал Алексей в первый день нашего пребывания здесь. Но если подумать… Казалось бы, брачные планы Мухина-старшего должны были развеяться, как дым, после разрушения нашего алтаря. Род обескровлен, княжна — просто девушка с приданым, да ещё и замешана в какой-то тёмной истории с гибелью алтарной. Потом мой бал, Лазарев. Я не выглядела выгодной партией. Значит, его интерес — не в прямой выгоде? Или выгода теперь видится ему в чём-то ином?

— Спасибо, что предупредил, — тихо сказала я, возобновляя движение. — Буду осторожна. Насколько это вообще возможно в условиях патруля и с человеком, который явно умеет ждать.

— Именно, — Алексей аккуратно придержал меня за локоть, заставив снова остановиться. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. — Он умеет ждать. И просчитывать на десять шагов вперёд. Не играй с ним. Если что — кричи. Я прибегу. Даже если буду на другом конце острова.

Я с недоумением посмотрела на него. В его взгляде не было и намёка на шутку. Читалась та самая твёрдая решимость, которую я начинала различать.

— Обещаю, — кивнула я. Потом, чтобы разрядить обстановку, добавила: — А ты, кстати, Оленьку не удочеряй, с тебя станется. Девочка она тихая. Он наконец улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Постараюсь. Хотя с Фомиными история тёмная… Но это потом. Иди, переодевайся. Завтрак ждать нас не будет.

⤟⤛⥈⤜⤠

Завтрак прошёл в привычном гвалте, но теперь я чувствовала на себе тот самый «задумчивый взгляд» через весь зал. Дмитрий сидел рядом с Арсением Юсуповым и Воронецкими, тихо переговариваясь. Его взгляд время от времени останавливался на мне, но в нём не было ничего вызывающего. Наоборот, он был изучающим, словно я была сложной, но интересной задачей из учебника.

Наши утренние пары традиционно должен был вести Ростовский. Но когда мы ввалились в аудиторию, у кафедры стоял не он.

Нас встретил… настоящий гном. Речь идет вовсе не о сказочном персонаже, а о представителе антропологического типа.Невысокий, коренастый мужчина лет пятидесяти, с массивным торсом, напоминающим бочонок, и мощными руками, похожими на молоты. Его лицо, казалось, было грубо высечено из гранита. Его густые седые брови почти срастались на переносице, а под ними горели маленькие, необычайно живые и проницательные глаза цвета базальта. На нем был практичный, изрядно поношенный замшевый камзол с множеством карманов и петель, из которых торчали разнообразные инструменты: щипцы, лупы и скрученные в трубочки пергаменты.

— Садитесь, пожалуйста! — прогремел незнакомец. Его голос совершенно не соответствовал росту. Это был густой бас, рождённый где-то в глубине объёмной груди и наполнивший аудиторию.

— Меня зовут Тихон Селиванович Гранин. Для вас — Мастер Тихон или просто Гранит. Буду вести у вас «Введение в основы аберрантологии» трижды в неделю, чередуясь с уважаемым господином… эээ…

— Ростовским! — радостно сообщила аудитория.

— Пусть так, пусть так… Итак, что вы знаете об аберрантах, милейшие юные существа?

— Это чудища! — пискнула тоненьким голосом Сонечка.

— Чудища — это вы, когда голодные! — громко фыркнул Гранит. — А мы с вами, милейшие, будем изучать фауну. Просто фауну. Только более… энергичную.

Он говорил быстро, отрывисто, жестикулируя так, будто вбивал гвозди в воздух. Ростовский с его бархатными интонациями и холодной иронией казался теперь существом с другой планеты. Гранит был груб, ярок, пахуч (от него пахло дымом, металлом и каким-то резким бальзамом) и невероятно убедителен.

— Итак, классификация! — Он хлопнул ладонью по кафедре, и мы все вздрогнули. — Основной постулат современной классификации аберрантов, принятой в нашей Великой Империи, — поведенческая характеристика. Первое: хищники. Те, кто рассматривает вас, вашу домашнюю живность или вашу магию исключительно с гастрономической точки зрения. От мелких огненных еврашек, что подпалят вам штаны, до тварей вроде пещерного щупа — те могут и проглотить всех вас разом и с сапогами. Второе: паразиты. Делим на физических (вроде каменной пиявки, что присасывается к коже и пьёт кровь вместе с костями и мышцами) и энергетических (те, что питаются чистой силой, физической или магической). Третье: синантропы. Те, что живут рядом с человеком, пользуются его отходами, магией, теплом. Не обязательно опасны. Иногда даже полезны. Но чаще — вредны.

Он вытащил из какого-то кармана кусок чёрного, пористого камня и швырнул его в сторону Ядвиги. Та инстинктивно поймала.

— Это что? — рявкнул Гранит.

— П… пемза? — неуверенно сказала Ядвига.

— Окаменевшее гнездо пылевого клеща-синантропа! — торжествующе прогремел он. — Они питаются отшелушенной кожей и остатками чар в жилищах. Не слишком опасны, но если их разведётся много — начинают кусаться, вызывая зуд и мелкие галлюцинации. Держите в чистоте углы!

Аудитория замерла, заворожённая. Даже Дмитрий перестал смотреть в окно. Гранит сыпал примерами, историями из личного опыта («А вот я на Кунгуре как-то…»), стремительно рисовал на доске невероятно талантливые, точные изображения тварей. Он объяснил классификацию по размерам (от микроскопических до колоссов), по стихийной привязке и, что самое важное, по степени опасности для человека и экосистемы.

— Почему на Лисе больше всего огненных тварей? — спросил кто-то с задних рядов.

— Потому, юнец, что здесь не остров, а гнойник! — не моргнув глазом, ответил Гранит. — Тонкая кора, под ней — океан огня. Местами кора трескается. Вот эти трещины, разрывы — они и есть ворота, откуда просачивается потусторонняя материя и кристаллизуется в знакомых вам еврашек, огнедышащих змей и прочую нечисть. Аберранты всегда приурочены к геомагическим разломам. Где тонко, там и рвётся. И лезет.

Мой мозг, уже настроенный на повествовательный стиль Синклитикии, жадно впитывал информацию. Это была не магия, а биология. Экология аномальных зон. И тут меня осенило. Пакость. Под какую категорию она подпадает? Хищник? Безусловно. Паразит энергетический? Тоже да, судя по способности поглощать порчу и магию. Синантроп? О да. Она явно привязалась ко мне, к моей силе, к моему эмоциональному состоянию. Получается, она — мелкий хищник-синантроп с паразитическими наклонностями. Комбо. Я мысленно поставила ей галочку во всех графах и чуть не фыркнула. Поздравляю, Агата. Твоя вторая душа — это магический зверь-обормот, который ест всё подряд и живёт у тебя за пазухой. Грандиозно.

Лекция завершилась на вдохновляющей ноте. На следующем занятии Гранит пообещал показать нам законсервированные образцы и что-то живое, совершенно безобидное. Мы вышли из аудитории, ошеломлённые потоком информации, но с горящими глазами. Даже я, со своим опытом в науке, была под сильным впечатлением. Этот человек знал своё дело. Как и все здесь.

⤟⤛⥈⤜⤠

Обед в тот день прошёл для меня как в тумане. Я механически ела густую рыбную уху с ячневой крупой, зачем-то запивая её клюквенным морсом, но мысли витали вокруг классификаций Гранита и тяжёлого взгляда Дмитрия Мухина. Я замечала, что рассматриваю его поступки с той же методичностью, с какой Тихон Селиванович разбирал абберантов. Объект: мужчина, аристократ, старший сын. Цели: установление контроля, укрепление статуса, возможно, получение доступа к уникальному ресурсу (это я). Методы: наблюдение, оценка, выжидание, намеренная демонстрация силы (в прошлом) с последующим тактическим отступлением для переоценки обстановки. Опасность: высокая. Не из-за агрессии, а из-за расчётливости и терпения. Приятного аппетита, Агата Андреевна.

Меня выдернул из раздумий резкий свисток Онуфрия на построении перед вторым патрулём. Погода портилась, с океана наползал туман, и он, покосившись на хмурое небо, сократил маршруты, но пары оставил прежними.

— Ласкина, Мухин! Сектор девятнадцать, оранжевый! Напоминаю: четыре раскрытых узла, последний — у подножия старого оползня. Не геройствуйте, туман — не ваш друг. При первых признаках потери видимости — возвращайтесь.

Я заняла место рядом с Дмитрием. Он кивнул мне всё с той же вежливой холодностью. И в этот момент я неожиданно для самой себя оглянулась и поймала взгляд Алексея. Он стоял со своей Оленькой, девочка робко жалась к его плечу, но его внимание было всецело приковано ко мне. Его лицо было непроницаемо, но в глазах бушевала настоящая буря: тревога, предупреждение, ревность и беспомощная ярость. Он смотрел на меня, как будто видел, как я добровольно шагаю в клетку.

Медленно, едва заметно покачала ему головой. Не надо. Я сама. Я разберусь.

Он замер. Потом так же медленно отвёл взгляд, повернулся к своей напарнице и что-то сказал ей, заставляя её улыбнуться. Но его спина была неестественно прямой.

— Готовы, княжна? — раздался у меня над ухом ровный, низкий голос Дмитрия. Медленно обернулась, встретившись с его нечитаемым, безмятежным взглядом.

— На Лисе нет титулов, Дмитрий, — ответила я. — Странно, что вы к этому до сих пор не привыкли… Дмитрий коротко мне усмехнулся. И с ним мы шагнули вперёд, растворяясь в надвигающемся с океана молочно-белом тумане.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Месяц и две недели на Скалистом Лисе.

Наблюдение №1: Мастер Гранит — явление. Его подход — не магический, а естественнонаучный. Аберранты как часть экосистемы аномальных зон — эта парадигма ложится на подготовленную почву моего старого сознания идеально. Это тот язык, на котором я могу не только понимать, но и мыслить о происходящем. Его классификация — мощный инструмент.

*Наблюдение №2: Пакость, согласно Граниту, — хищник-синантроп с элементами энергетического паразитизма. Утешает мало. Но это знание даёт основу для анализа её поведения. Нужно отслеживать, что именно является для неё «пищей» высшего порядка (порча, сложные заклинания, узлы?), а что — просто перекусом (мелкие аберранты).*

Наблюдение №3: Дмитрий Мухин — новая старая угроза. Его тактика изменилась. Открытое давление сменилось на наблюдение и, возможно, вербовку. Он выжидает, собирает данные. Я для него — уже не просто девушка с приданым, а сложный актив с неизученными свойствами. Это опаснее. С активом не ссорятся — его стараются приобрести или нейтрализовать.

Наблюдение №4: Алексей… Наши утренние ритуалы вышли за рамки товарищества. Его ревность и тревога сегодня были откровенными и сильными. Это не игра. И мне самой это небезразлично. Более чем. Приходится это признать…

Личная нота: Сегодня я особенно чётко ощутила, как во мне говорят сразу два голоса. Голос учёного, который с интересом систематизирует аберрантов и раскладывает по полочкам угрозы. И голос женщины, которая смущена, польщена и встревожена вниманием Алексея. Они не спорят. Они существуют параллельно, создавая странную, диссонирующую мелодию моей новой жизни. Интересно, какой из них в итоге окажется громче?

План: 1. Внимательно изучить материалы Гранита. Попытаться найти в монастырской библиотеке более глубокие труды по аберрантологии, особенно о синантропах. 2. Поговорить с Алексеем. Чётко обозначить границы: мы — напарники и друзья. Мои чувства к нему… их нужно или признать, или задавить в зародыше. Пока я не знаю, что выбрать. И это пугает больше всего. 3. Уделить время Сонечке и Кире. «Женский совет» сейчас необходим как глоток воздуха.

P.S. Туман за стенами — не только погодное явление. Это метафора. Я зашла в зону плохой видимости, где контуры угроз размыты, а привычные ориентиры исчезли. Теперь нужно идти наощупь, полагаясь на чутьё, холодный разум и, как ни странно, на тепло чужой руки, которая мне так нужна в этой белой мгле.

Глава 6. Неучтенный фактор

«Для согревающего компресса после ушиба: возьмите две крупные луковицы, испеките в золе до мягкости, разомните в густое пюре. Добавьте столовую ложку гусиного жира, чайную ложку горчичного порошка и щепотку молотого имбиря. Тёплую массу выложите на льняную салфетку, приложите к больному месту, укутайте шерстяным платком. Держать, пока не остынет. Предостережение: не использовать при открытых ранах — имбирь вызовет нестерпимое жжение. Зато синяки сходят наутро, будто их и не было». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Туман — частый гость на Скалистом Лисе. Едва ли не каждую белую ночь он наползал с океана плотными, молочно-белыми валами, проглатывая скалы, растворяя границы между землёй, небом и водой, глуша звуки, заволакивая мир мягким, влажным саваном. Видимость сокращалась до пары десятков шагов. Сегодняшний туман не был просто погодным явлением. Это была живая, пульсирующая, дышащая субстанция. Он не стелился, а полз нам навстречу. В нём глохли звуки, терялись ориентиры, а воображение начинало рисовать в его пульсирующей толще тени несуществующих чудовищ. Идеальные условия для того, чтобы что-нибудь потерять. Или же самому быть потерянным.

Девятнадцатый сектор — зона нестабильных фумарол и активных оползней. Повышенная опасность. Отличненько.

Дмитрий ждал меня у выхода на тропу, прислонившись к грубо отёсанному камню сторожевой башни. В полном снаряжении «ловца» он выглядел ещё более внушительно: мягкие кожаные штаны и косоворотка тёмно-серого цвета, высокие сапоги, на поясе — небольшие ножны и сумка через плечо. Выражение лица — абсолютно спокойное, отрешённое.

Я подошла, кивнула. Сегодня мы с ним уже неоднократно встречались, и необходимости в дополнительных церемониях не было. В ответ Дмитрий медленно, не отводя от меня взгляда, закатал левый рукав. Небрежным движением он расстегнул и снял тонкий кожаный наруч, скрывавший его запястье. Под ним, на смуглой коже, лежала руна. Не простая метка, а сложное, законченное произведение искусства: живая, пульсирующая слабым голубоватым светом вязь. Идеальный круг, внутри которого был вписан древний, угловатый символ, похожий на трезубец, а в него — изящная морская птица с распростёртыми острыми, как клинки, крыльями. Линии были чёткими, серебристо-синими, и казалось, будто под кожей медленно пульсирует холодный свет.

Я видела руны на руках отца и Василия. Но, как правило, они были сокрыты под одеждой. Часть интимного, личного пространства мага. Выставлять их напоказ считалось дурным тоном. Но здесь, в поле, это был рабочий инструмент. Его взгляд был предупреждающим. Жёсткая констатация факта: у него есть это. У меня — нет. Я молча отвела глаза, делая вид, что поправляю прядь волос, выбившуюся из косы. Ни у кого из парней в нашей группе таких проявленных рун точно не было. Алексей, Гавриил, Воронецкий, даже Демидов — всё ещё «чистые». Не говоря уже о милашке Юсупове. Дмитрий был старше всех нас. Знак посвящённого, воина, а не вчерашнего школяра. Ладно, пусть думает, что я испугалась или смутилась. Иногда выгоднее казаться проще, чем ты есть…

Первую часть пути в сектор мы молчали. Дмитрий Мухин шёл на полшага впереди, его спина — прямая и неприступная, как монастырская стена. Я старалась не отставать, сугубо из тактических соображений. Не хотелось с ним спорить. Мой напарник и так был сегодня похож на натянутую тетиву.

От скуки я принялась громко декламировать свод правил, который запомнила наизусть после инцидента с еврашкой. — Правило первое патруля, — сказала я ему в спину, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито, без тени эмоций. — Напарники всегда в зоне видимости. Никаких самостоятельных вылазок. Правило второе: перед входом в потенциально опасную зону — взаимная проверка снаряжения. Правило третье…

Дмитрий всё-таки обернулся и медленно поднял бровь. В его взгляде мелькнула насмешка. — Вообще-то это должен был сказать я, — произнёс он ровно. — Откуда, княжна, в вас манера хвататься за неподъёмное? Забудьте. Ваша задача — прикрывать тыл и не мешать. Всё остальное — моя забота. И, — он сделал шаг назад, и его тень накрыла меня, — не вздумайте даже высовывать свой хорошенький носик из-за моей спины. Вам понятно?

Гнев, обжигающий и острый, мгновенно вспыхнул в моей груди. Ах ты самодовольный щенок… Но вслед за ним холодной волной накатил здравый смысл. А ведь он прав. Совершенно, абсолютно прав. С точки зрения логики, тактики и всего святого — я лезу не в своё дело. Я пытаюсь контролировать ситуацию, в которой он — опытный специалист, а я — новичок. Это моя старая болезнь: брать на себя неподъёмное, чтобы потом героически падать. Но сейчас-то зачем? Чтобы доказать что-то этому Мухину? Да ему всё равно. И эта мысль была как ушат ледяной воды. Отлично. Если он хочет быть героем-одиночкой, пусть будет. Мне только на руку. Сяду, отдохну, понаблюдаю за ним. А если что — всегда успею вмешаться. Или не успею. Но это уже будет его проблема.

Я подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и… сделала реверанс. Тот самый, безупречный, глубокий, придворный, которому меня так упорно учили накануне гимназических испытаний. В грубых штанах, в изрядно потрёпанной куртке это выглядело дико и нелепо. — Как будет угодно, господин Мухин, — произнесла я сладчайшим тоном. — Ваша воля для меня — закон.

Он смотрел на меня секунду, две. Его взгляд был совершенно нечитаемым. Потом он просто фыркнул, развернулся и жестом, каким подгоняют непослушную собаку, указал мне моё место — в трёх шагах позади — и молча шагнул в туман. Я, стиснув зубы, последовала за ним. Война войной, а субординацию в поле никто не отменял. Особенно когда у одного в паре на руке красуется боевая руна, а у другого — только парочка бутербродов в сумке и невидимая привередливая Тень.

Поначалу всё шло на удивление рутинно и даже скучно. Дмитрий двигался уверенно, сверяясь с картой. Он с поразительной скоростью и безошибочно находил узлы — места, где геомагический фон пульсировал тревожным, неровным светом. Я лишь фиксировала их в полевом журнале, пока он, пройдя одному ему ведомый маршрут, медленно приседал, касался ладонью камня, и его руна на запястье вспыхивала чуть ярче. Потом он доставал бронзовый диск, нашептывал что-то, и диск, зависнув в воздухе, сам ввинчивался в камень, начиная мерцать ровным жёлтым светом. Маяк установлен. Дальше.

Я наблюдала, затаив дыхание. Это была магия не как вспышка эмоций или интуитивный порыв, а как точная наука. Как высшая математика. В отличие от меня Дмитрий не «чувствовал» потоки — он их вычислял. Его магия ощущалась остро — холодная, сдержанная, мощная, как глубоководное течение. ⤟⤛⥈⤜⤠

И в этот момент туман прямо передо мной вздыбился. Из белой пелены вытянулось нечто. Щупальце. Толстое, как моё бедро, полупрозрачное, сотканное из самого тумана. Оно колыхалось в воздухе, и внутри его студенистой массы мерцали тусклые, желтоватые вспышки, как далёкие молнии. На конце щупальца не было ни присосок, ни жал — лишь размытый, пульсирующий контур.

Оно медленно потянулось ко мне.

Я отпрыгнула назад, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Туманный столб внезапно дёрнулся и втянулся под нависшую глыбу оползня. В разрыве белой пелены я на мгновение увидела Дмитрия. Он лежал на земле, его грудь обвивало полупрозрачное тело. Его лицо исказилось от немого усилия, глаза были широко раскрыты, а рука с ярко пылающей руной прижата к боку. Он явно пытался сопротивляться, но существо парализовало его, высасывая силы и волю.

Меня охватил липкий, нечеловеческий ужас. Если это чудовище затянет его под пласт земли, то всё кончено.

Руки сами потянулись в пустоту — у меня не было руны, не было оружия, ничего! Только…

Пакость. Тень у моих ног взорвалась. Не милое облезлое создание, а сгусток багрово-желтого пламени, лютого и ненасытного. Она выросла до размеров крупной собаки и вцепилась в туманное щупальце чуть выше того места, где оно обвивало Дмитрия. Раздался звук, не поддающийся описанию — нечто среднее между шипением раскалённого железа в воде и рёвом раненого зверя.

Место, куда впились огненные клыки моей Тени, почернело и стало стремительно испаряться. Щупальце дёрнулось, пытаясь стряхнуть её, но Пакость висела на нём мёртвой хваткой, и её пламя расползалось по нему, пожирая туманную субстанцию.

Дмитрия надо оттуда вытаскивать. Но как? Ударить его «огнём»? Сжечь вместе с тварью? Я толком еще ничего не умею! Руна. Мне нужна руна, как у него. Концентрированный удар. Беспомощность жгла. Я вспомнила тот песок на ладони. А если иначе?

Подняла руку, развернув ладонь к тому месту, где туманное щупальце уходило в землю. Закрыла глаза, отчаянно отгоняя панику. Представила не просто огонь. Представила отцовскую руну. Тот сложный узор, что горел на его руке. Символ защиты, семьи, знак несокрушимой воли. Я вложила в этот образ всю свою ярость, весь страх и всю любовь к этому удивительному миру, который стал моим домом. Магия — это сила мысли и воля. Воля! С криком, который неожиданно вырвался у меня из груди, я метнула этот воображаемый образ вперёд.

И почувствовала её. Волну жара, сухого и раскалённого, что рванула от моей ладони. Воздух затрещал. Раздался визг — высокий, жуткий, пронзительный, не принадлежащий этому миру. Туманный столб резко сжался, выпустив Дмитрия, и рванулся под землю, пытаясь уйти.

Но Пакость уже не отпускала. С торжествующим воплем она впилась глубже и, совершив невероятное усилие, поволокла. Вся в клубах испаряющегося тумана, с яростью терьера, вытаскивающего крысу из норы, рванула на себя.

И вытащила.

Это было нечто, напоминающее гигантскую раздувшуюся пиявку из сгущенного тумана и теней. Бесформенное, пульсирующее, испещренное изнутри теми же желтоватыми вспышками. Оно билось в огненных челюстях Пакости, пытаясь вырваться, но моя Тень только шире раззявила пасть, раздувшись до невероятных размеров, обхватила её своими огненными лапами и… проглотила его. Целиком. Туман вокруг тут же рассеялся на несколько метров, будто его вымели. На земле осталась лишь влажная, дымящаяся впадина.

Я стояла, дрожа всем телом, а ладонь, которой я бросила руну, пылала, как обожжённая. Пакость, вновь уменьшившись до размеров кошки, робко подошла ко мне и уткнулась пылающим носом в ботинок, мурлыча от удовольствия. Я чуть не разрыдалась от облегчения. Потом вспомнила и о Дмитрии.

⤟⤛⥈⤜⤠

Он лежал неподвижно, но глаза его были открыты. И смотрели прямо на меня. Взгляд был абсолютно ясным, сознательным. Он всё видел. Всё понимал.

Я опустилась на колени рядом с ним, нащупала пульс на шее — сильный, частый. Мухин парализован, но жив.

— Можешь пошевелиться? — спросила я, пытаясь вложить в голос уверенность.

Он медленно, с явным усилием опустил веки.

— Держись, — прошептала я, хватая его под мышки. — Надо выбираться.

Нужно было тащить. До точки выхода — километра полтора по сложному рельефу. Я, девушка, и он, здоровенный, мускулистый парень. Как там говорил нам Онуфрий? Хоть в зубах, хоть на закорках. Чуть в голос не засмеялась от нелепости ситуации. Но выбора не оставалось.

Дмитрий Мухин оказался невероятно тяжелым. Поднять я его не смогла. Но адреналин жарко пульсировал в моих венах, словно расплавленный металл. Сжав зубы, схватила под мышки напарника и потащила волоком по влажному шлаку. Пакость, уменьшившись до обычных размеров, но всё ещё пышущая жаром, побежала впереди, показывая путь и с азартом гоняя всех встречных еврашек, поглощала их мелкие огоньки.

Я же ползла, спотыкаясь, чувствуя, как ноет каждая мышца, как сводит плечи под непосильным весом. И думала. Лихорадочно, отчаянно. Что говорить? Как объяснить? Девушка без руны, без должной подготовки, в одиночку отбившая старшего Мухина у матёрого аберранта класса… какого, чёрт возьми, класса?.. с помощью одной только тени-ласки? В это не поверит даже Онуфрий. Меня затребуют на ковёр, начнут изучать, как аномалию. Ростовский получит все козыри и будет в полнейшем восторге. Какая удача! И Дмитрий…

Шаг. Ещё шаг. Дыхание сбивалось, спина горела, ноги подкашивались. Я усиленно думала, чтобы не сойти с ума от усталости и отчаяния. Мой взгляд упал на бледное, напряжённое лицо Мухина. На его плотно сжатые губы.

Гордый, безупречный старший Мухин, будущий глава рода, почти выпускник «мореходки»… спасённый девчонкой? Это был удар по его репутации, по его самолюбию, по всему, на чём держался его мир. Насмешки. Потеря лица.

Внезапно меня осенило. Осознание пришло с такой жестокой, циничной ясностью, что внутри всё похолодело.

— Ладно, — тихо сказала я, больше себе, чем ему. — Значит, так.

Я остановилась, едва не падая от усталости, и склонилась к его уху.

— Мухин, — хрипло выдохнула я. — Вы меня слышите? Кивайте, если да.

Когда я так напугана, то всегда норовлю обращаться со всеми на «вы». Он медленно кивнул. Прогресс.

— Отлично. Сейчас я буду нести вам чушь, а вы слушайте. Потом вы либо согласитесь, либо нет. Но подумайте о последствиях. Для вас.

Я снова поползла вперёд, говоря быстро и отрывисто.

— Вот наша с вами история, — продолжила я, тут же споткнувшись о камень. — Вы обнаружили не просто аномалию, а матёрого туманного ползуна, редкого и крайне опасного. Вступили с ним в бой, чтобы прикрыть меня. Ваша магия воды его ранила, но в последний момент он успел ударить вас парализующим холодом. Вы пали, но перед этим уничтожили его. Я, как подобает напарнице, оказала вам первую помощь и дотащила до базы. Ваша репутация безупречна. Моя… останется в тени, где ей и место. Вы — герой, спасший подопечную. Я — расторопная помощница, выполнившая долг. Ко мне не возникнет лишних вопросов. Все довольны.

На мгновение остановилась, переводя дух и прислушиваясь к его дыханию. Живой.

Шаг. Ещё. Пакость впереди с громким хрустом расправилась с парой огненных еврашек, снова решивших, что мы — лёгкая добыча.

— Вы спасли мне жизнь, — добавила я уже тише. — Меня бы эта тварь слопала за минуту. Я сейчас возвращаю свой долг. И предпочла бы, чтобы об этом не узнали посторонние. Это в наших общих интересах.

Замолчала. Тащить его было адски тяжело.

— Альтернатива, — продолжила я спустя пару минут, — реальность. Которая ставит под сомнение вашу компетентность и превращает меня в… заманчивую цель. Что выберет разумный человек, Дмитрий Мухин? Особенно если он всё ещё думает претендовать на руку этой самой цели?

Он молчал. Только его взгляд, устремлённый на меня, выдавал внутреннюю бурю. Я не была уверена, что он услышал и понял всё, что я хотела сказать. Но большего я сделать не могла. Мы продолжали двигаться вперёд в тишине, нарушаемой лишь урчанием Пакости и моим тяжёлым дыханием. Время, казалось, тянулось бесконечно.

Впереди, на горизонте, возникли очертания монастырской стены и знакомый путь к воротам. Туман становился всё реже. Внезапно из белой дымки вынырнула фигура. Это был Алексей.

Спасибо, Создатель, теперь-то мы точно выживем.

— Лась! Дима!! Что случилось?!

— Аберрант, — хрипло выдохнула я, с трудом удерживая нахлынувшие вдруг слёзы. — Большой. Туманный. Дмитрий его уничтожил, но получил дозу яда. Помоги!

Алексей мгновенно взвалил Мухина на себя с такой лёгкостью, будто тот был тюком с сеном. Его лицо стало каменным, отрешённым. Когда мы уже почти дошли до безопасной зоны, Дмитрий повернул ко мне голову. Его губы дрогнули. Он посмотрел прямо на меня и хрипло, но совершенно чётко выдохнул:

— Да.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Конец второго месяца на Скалистом Лисе. После инцидента в секторе 19.

Наблюдение №1: Пакость — не просто хищник-синантроп. Она — катализатор и усилитель. В момент крайней опасности наш контакт перешёл на качественно иной уровень. Я не приказывала — я захотела, а она это желание материализовала с ужасающей эффективностью.

Наблюдение №2: Моя «магия». То, что я сделала, не было ни стихией, ни руной в классическом понимании. Это была чистая проекция воли, облечённая в мощный эмоционально-ментальный образ (отцовская руна). Я не управляла энергией — я бросила в противника сгусток собственного intent’а, своего рода магический «снаряд идентичности». Пакость выступила прицелом и усилителем.

Наблюдение №3: Дмитрий Мухин. Сделка заключена. Он — мой заложник, я — его. Он знает мою тайну, я знаю его уязвимость (потребность в безупречном фасаде). Это хрупкий, опасный баланс. Его «Да» было не благодарностью, а холодным признанием нового status quo.

Наблюдение №4: Алексей. Его реакция была красноречивее любых слов. За мгновенной помощью и каменным лицом я увидела не ревность, а страх. Не за себя, а за меня. Он понял масштаб произошедшего, даже не зная деталей. Наши отношения перешли из плоскости тактического флирта в область глубокой личной вовлеченности и ответственности. Он больше не играет. И я не могу продолжать играть. Это стало реально. И это пугает больше, чем туманный ползун.

Личная нота: Сегодня я впервые не просто использовала магию, а применила её как оружие. И оружие это оказалось двуручным. Оно спасло жизнь, но и навсегда изменило расстановку сил вокруг меня. Я чувствую себя как после того лукового компресса из маминого рецепта: снаружи — будто и не было синяка, внутри — всё ещё горит, напоминая об ушибе. Дмитрий — этот ушиб. Алексей — тёплый платок, который это греет. А Пакость… Пакость — это новое, странное тепло в собственной крови, которое одновременно лечит и жжёт. Я больше не наблюдатель. Я — активный участник, сделавший свой ход на доске, где ставки — жизни. И противники уже не скрываются в тумане. Они сидят со мной в одной аудитории.

План:

Пакость: Начать вести детальный дневник её состояний. Попробовать установить осознанный контакт в безопасных условиях, не доводя до кризиса. Цель — не контроль, а диалог. Нужно понять её «мотивацию».Магия: Тайно опробовать метод проекции на малых объектах (камень, вода). Без эмоционального накала, чисто волевым усилием. Зафиксировать, что получается. Обратиться к трудам по теории симпатической и проективной магии в библиотеке. Искать научную базу под интуитивные озарения.Дмитрий Мухин: Держать дистанцию. Не избегать, но и не искать контакта. Взаимодействовать с холодной вежливостью коллеги по несчастью. Быть готовой к тому, что он сделает следующий ход. Его интерес теперь — моя главная угроза после Ростовского.Алексей: Поговорить. Честно. Не о чувствах (они слишком сложны и запутанны), а о ситуации. Сделать его своим стратегическим союзником официально, доверив часть информации (о Ростовском, о природе угрозы). Он заслужил это своим поступком и своей тревогой. Одиночество — роскошь, которую я больше не могу себе позволить.Окружение: Усилить взаимодействие с «Валдайской» группой. Наша сила — в сплочённости. Кира, Соня, даже Волынский — каждый может стать ключом к решению будущих проблем. Нельзя замыкаться в своей драме.P.S. Иногда, чтобы выжить, нужно не просто отразить удар, а принять в себя его часть. Сегодня я и Пакость поглотили туманного ползуна. А завтра мне предстоит переварить последствия этого — страх Алексея, расчёт Дмитрия, собственный внезапно открывшийся потенциал, который больше похож на пропасть. Я стою на краю и смотрю вниз. И самое странное — мне не страшно. Мне… интересно. Вот что по-настоящему пугает.

Глава 7. Далека от народа

«Для восстановления душевных сил после сильного испуга: вскипятите полтора стакана молока, снимите пенку. Положите в глиняную кружку щепотку мускатного ореха, сушеный бутон гвоздики и столовую ложку мёда. Залейте горячим молоком, дайте настояться под льняной салфеткой семь минут и перемешайте коричной палочкой. Пейте медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается от горла к самым кончикам пальцев. Не торопитесь. Дайте страху раствориться, а разуму — собрать осколки мысли воедино». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Меня отвели в сторону и посадили на твердую скамейку у входа в лазарет. Я тряслась от волнения и монотонно, словно на допросе, рассказывала свою версию событий.

Дмитрий — настоящий герой. Я же — свидетель, почти жертва обстоятельств, которая выполнила свой долг. Всё это звучало логично и правдоподобно.

Онуфрий слушал меня, скрестив руки на могучей груди. Его цепкий взгляд, казалось, бурил меня насквозь, но я не отводила глаз.

Да, я лгала. И делала это мастерски, потому что в моих словах звучала неподдельная, нечеловеческая усталость, а в глазах отражался пережитый кошмар, который и был моей правдой. Просто не всей.

Когда меня наконец отпустили, солнце уже заливало алым и золотым дальние острова, видневшиеся на зубчатом горизонте. Оно нежно освещало монастырские стены. Я медленно брела к казарме, чувствуя себя опустошённой и грязной, как старая тряпка, когда из дверей лазарета вышел он.

— Лась, — голос Алексея раздался прямо у меня над ухом. Он в два шага догнал меня и взял за локоть. Его пальцы были тёплыми, но очень твёрдыми. Я нервно поежилась. — Давай встретимся на стене. Через час. Нам надо поговорить.

В его глазах ясно виделась плохо сдерживаемая тревога. И что-то ещё, нечитаемое. Сложное. Лешка хмурился и упорно отводил взгляд, что не предвещало ничего хорошего.

— Ладно, — кивнула я, не в силах с ним спорить.

Он разжал руку, коротко кивнул и направился обратно, вероятно, к Дмитрию. Я выдохнула и поплелась мыться и переодеваться. Меньше всего мне хотелось сейчас выяснять отношения. Но кому было дело до этого?

⤟⤛⥈⤜⤠

К счастью для всех, вечерние пары Ростовского отменили. Наскоро сполоснувшись и переодевшись, я добралась до нашей стены, того самого места над обрывом, когда лучи солнца уже окрашивали океан в свинцово-лиловые тона. Воздух резко стал холоднее.

Алексей уже ждал меня там. Он сидел на самом краю, лицом к уходящему солнцу, и его силуэт на фоне багровеющего неба казался чеканным. Услышав мои шаги, он не обернулся, а лишь слегка наклонил голову, явно узнав их.

Я опустилась на холодный, шершавый камень. Сквозь тонкую ткань штанов ощущалось ледяное прикосновение парапета. Обхватила себя руками, тщетно пытаясь согреться, и неожиданно для самой себя заговорила.

Глядя на море внизу, тихим, срывающимся голосом я выложила Лешке всё. Не ту легенду, что была заготовлена для Онуфрия, а чистую правду. Начиная с того момента, как Дмитрий снял наручники. Как туман сгустился в живую, пульсирующую плоть. Как меня сковал ужас, а Пакость ответила яростью. Сбивчиво и торопливо я рассказывала о том огненном образе руны, что вспыхнул в сознании и был брошен в чудовище. И о сделке. О хриплом, едва слышном «да», которое прозвучало так неожиданно.

Чего я ждала? Вопросов, упрёков, может быть, даже ссоры. Но когда я замолчала, Алексей молча снял с себя свой любимый вязаный свитер и, не произнеся ни слова, накинул его мне на плечи. От него остро пахло хвойным мылом и терпким мужским потом. И мне нравился этот запах. Потом осторожно, словно боясь сломать, друг обнял меня, притянул к себе. Я не сопротивлялась, уронив голову ему на твёрдое и горячее плечо.

— Вообще-то я звал тебя не за этим, — наконец произнёс он, и его низкий голос, звучавший прямо над моим ухом, показался единственно верной реальностью в этом мире. — Твоё доверие… оно для меня драгоценно. Но я видел, что ты еле держишься на ногах. Мог бы и подождать.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по щекам скользят предательские, совершенно никчемные слёзы.

— А вот то, что мне удалось сегодня выяснить, ждать не может, — его голос стал глубже, в нём появилась та самая уверенная твёрдость, которую я замечала в нём всё чаще. — Я навёл справки, Лась. О Ростовском. Как ты просила.

Действительно. Было такое. Довольно давно, ещё в самом начале нашего пребывания в обители. Но живя здесь, на Лисе, я и подумать не могла, что Лешка каким-то образом исхитрится выполнить эту мою просьбу. И я отчётливо напряглась.

— По его словам… На Лис Игорь Валерьевич прибыл по личной и очень настойчивой просьбе самого ректора Академии. Минуя все комиссии, все распределения. Никто из братии и преподавателей его здесь не ждал. Он просто… материализовался. И это происходит с ним не впервые. На Светлорусском архипелаге он тоже объявился чуть больше десяти лет назад. Тоже из ниоткуда. Ни прошлого, ни родни. Никого. Как призрак.

По спине пробежал холодок. Так всё и есть. Десять лет. Всё сходилось с пугающей точностью.

— Его интерес к тебе… он явно выходит за рамки приличий, это видно даже слепому, — Алексей говорил тихо, но внятно. — Он до сих пор не женат, что для человека его положения и лет очень странно. Хотя, — тут друг мой не удержался и хмыкнул, — для мага смерти это, возможно, и норма. Но я думаю, всё много проще: у него на тебя свои виды. Совсем не профессорские.

Он помолчал, давая мне переварить всё услышанное, и рука на моём плече слегка сжалась.

— Откуда он взялся в вашем подвале в тот день? — спросил Лешка прямо. — Ты тогда сказала, что это старый друг отца. Но я, прости, бывал в вашем доме и раньше. Никакого «старого друга» я там не видел. Василий потом как-то обмолвился, что это он его позвал… Это правда?

— Не знаю, — честно выдохнула я, вжимаясь в его плечо, в шершавую ткань его рубахи. — Вася что-то говорил… но сбивчиво. Я тогда была не в себе. А потом… потом было не до расспросов.

— Странная история, — заключил он. — Ещё одна загадка. И все они, как ни крути, ведут к тебе.

— Ситуация с Дмитрием… — Он вздохнул, и его дыхание взъерошило мои волосы. — Она обоюдоострая, как опасная бритва. Ты всё правильно придумала. Но не забывай: брат мой тебе точно не друг. Он — человек, который теперь знает твой секрет. А девушка, способная вызвать руну без татуировки и управлять тенью, которая пожирает аберрантов… — Он сделал паузу. — Это не просто какая-то странность, Лась. Это стратегический актив. Особенно в отношении рода, чей алтарь лежит в руинах.

Я с сожалением оторвалась от плеча и посмотрела ему в лицо. Лешкины глаза казались тёмными безднами.

— Ты тоже считаешь меня активом? — спросила я, и в голосе прозвучала усталая горечь.

Он не отвёл взгляда.

— Безусловно. Неиссякаемым. — И прежде чем я успела ответить, добавил, но его голос смягчился: — Как родник в пустыне. Как домашний очаг в лютую стужу. Тогда на плацу я ведь не пошутил. Вот так-то, дружочек.

Его слова и прямой, честный взгляд без тени игры или лести меня обожгли. Пронзительное признание моей важности в его жизни…

Он отпустил мои плечи и медленно отстранился, зачем-то отряхивая штаны от невидимой пыли.

— Пожалуй, я пойду навещу нашего «героя». Посмотрю, как он, и… прощупаю почву. — Поймав мой всё ещё ошарашенный взгляд, коротко улыбнулся. В его глазах мелькнуло совершенно мальчишеское смущение, которое Лешка так тщательно хоронил за маской взрослости. — А ещё… мой генерал. Это, наверное, покажется тебе глупым… но я чуть не рехнулся сегодня, ожидая вас из патруля. Туман, время вышло… а вас нет.

— Ревнуешь? — я попыталась ему улыбнуться в ответ, но вышло неубедительно. — Так у нас в группе, кроме Дмитрия, ещё трое парней. Ты ко всем теперь будешь…

Поймав его взгляд, прикусила язык. Зря я так глупо пошутила.

Алексей не улыбнулся в ответ. Только медленно покачал головой.

— Да. Ревную. Нет. Не ко всем.

Потом легко спрыгнул с парапета на каменные плиты стены и зашагал прочь, не оглядываясь.

И что это было?

Я сидела одна, закутавшись в грубую шерсть старого мужского свитера. Снизу доносился шум океана, его тяжёлые, размеренные вздохи. Разговор получился не таким, как я ожидала. Он был… честным. Без уловок, без полутонов. Алексей видел угрозу и пытался оградить меня от неё, как умел. Видел свои чувства — и не стеснялся в них признаться, пусть и так… В нём не было ни капли той токсичной, удушающей властности, что когда-то приковала меня, глупую и наивную девочку, к Ростовскому. Здесь была ответственность. Юношеская влюблённость. И пугающая, взрослая прямота.

«Но он всё ещё совершенный ребенок, — сурово напомнила я себе, сжимая пальцами шершавую шерсть. — А ты — взрослая баба. Его могут привлекать твои знания и самоуверенность. С мальчиками такое бывает…»

Мои мысли прервал перестук лёгких быстрых шагов по каменной лестнице. На стену, запыхавшись и смеясь, взбежали Сонечка и Кира. В руках у них дымились кружки, а Сонечка несла ещё и небольшую плетёную корзинку, прикрытую клетчатой полотняной салфеткой.

— Нашли! — радостно воскликнула Сонечка, её глаза сияли. — Мы у брата Парфения выпросили! Говорим, наша Ласка геройски день прожила, надо подкрепиться! Освоили таинства кухонной дипломатии не хуже твоего Сапеги!

Она хитро мне подмигнула, и её взгляд скользнул по большому свитеру, накинутому на мои плечи. Я покраснела, но спорить не стала, только потянула воротник повыше.

Кира, присев рядом со мной, со свойственной ей аккуратностью расстелила салфетку и вручила мне тёплую кружку с ароматным тёмным напитком. Запахло мёдом, имбирём и печёными яблоками. Сонечка с торжествующим видом протянула мне корзинку. Там лежала целая груда маленьких, румяных, ещё тёплых кругленьких пирожков.

— С капустой и с земляникой! — с гордостью сообщила она. — Сами лепили.

— Не слушай её, — тихо хмыкнула Кира.

— Ну, почти сами, — не стала спорить подруга. — Стояли и долго, смиренно смотрели на то, как брат Парфений руководил процессом.

Я взяла один, откусила. Рассыпчатое тесто, вкус домашней стряпни… Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь — от благодарности за эту маленькую заботу.

— Ну, рассказывай, что там было на самом деле? — Кира, отпив из кружки, устроилась поудобнее, глядя на меня своим пронзительным, всё понимающим взглядом. — Весь монастырь гудит про подвиг Мухина. Но мы-то знаем, что наша Ласка в стороне никогда не остаётся.

Я, запивая пирожок сладким, согревающим чаем, вкратце, опуская самые жуткие детали про Пакость, повторила официальную версию. Подруги слушали, кивая, но в их глазах читался вполне ожидаемый скепсис.

— Кстати об Алексее, — задумчиво протянула Кира, когда я закончила. — Знаешь, он в принципе мог бы быть для тебя неплохой партией. Решил бы твои проблемы раз и навсегда. И… — она многозначительно подняла бровь, — чужая невеста — не самая лёгкая добыча даже для профессора.

— А если я поступлю в Академию? — возразила я, но уже без прежней горячности, больше из чувства противоречия.

— Тем более! — уверенно вступила Сонечка. — Общество благосклонно относится к тем, кто ждёт своих избранников из походов или с учёбы. Это благородно. Со всех сторон этот альянс тебе выгоден. Непонятно, почему ты так яростно сопротивляешься. — Она вдруг замолчала, её взгляд стал задумчивым и каким-то отстранённым. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону залива, где уже мигали первые, неуверенные огоньки на рыбацких лодках. — Или всё дело в Лазареве?

— Нет, — честно ответила я, отламывая ещё кусочек пирожка. — Совершенно не в нём.

Я не знала, что ответить. Врать подругам, ставшим за этот месяц почти сёстрами, не хотелось. Но и правду — всю правду — выложить не могла. Наверное, больше всего меня смущало и тревожило именно то, что с Алексеем всё было не так, как когда-то с Игорем.

Тогда это было безумие. Болезнь, лихорадка. Я горела, бредила, не могла дышать, думать, существовать без него. Я отдала ему всё — свой ум, свои амбиции, свою карьеру, свою жизнь, — а он взял это как должное, как удобный инструмент, и выбросил, когда я стала не нужна или перестала соответствовать его идеалу.

С Алексеем… Всё совершенно иначе. Нет всепоглощающей страсти, от которой теряешь рассудок и себя. Есть тепло. Тихое, глубинное счастье от того, что он рядом. Уверенность, что он прикроет спину. Мысленные разговоры с ним, когда его не было. Опора. Но любовь ли это? Та самая, о которой пишут в романах, ради которой ломают ход истории и пересекают океаны? Или это что-то другое? Более взрослое, более трезвое. Более… надёжное? И самый страшный вопрос, который грыз меня всё это время: а не обманываю ли я его? Он — юноша с первым, по-настоящему глубоким и серьёзным чувством. А я… я женщина с грузом прошлой жизни, с опытом падений и разочарований, играющая в девочку. Для таких, как он, цельных и прямых, это могло закончиться трагедией.

Вять его сердце, не будучи до конца уверенной в своём… это было бы подло. Такой поступок я не смогла бы простить себе никогда.

— Не знаю, — наконец выдохнула я, глядя на тёмную, бескрайнюю гладь океана, усеянную отражениями первых, бледных звёзд. — Просто… боюсь ошибиться. И боюсь его обмануть. С ним так точно нельзя.

Подруги переглянулись. Еще четверть часа мы просто молча сидели рядом, слушая ветер и шум волн. Они разделяли со мной тяжесть невысказанных чувств, даря утешение в тёплом дружеском общении.

— Кстати, — тихо произнесла Кира, явно не собираясь менять тему, — ты в курсе, чем вообще Сапеги занимаются?

Я покачала головой, чувствуя себя неловко от своего невежества в таких, казалось бы, базовых вещах.

— Острова у них, говорили… — неуверенно начала я.

— Так-то у всех князей острова! — подхватила Сонечка, на мгновение оживляясь. Её лицо снова озарилось азартом. — У них острова недалеко от Саркела, это правда. Но главное — у них заводы! По магической обработке кожи и меха. И ещё что-то связанное с первичной кристаллизацией руд для магических артефактов! Звучит не так романтично, как туманные кони, но, поверь, очень солидно и прибыльно!

— Заводы? — и тут я ошарашено поняла, что понятия не имела, как устроена экономика этого мира. Не на «макплейлистах» же они всё заказывали, в конце концов. «Страшно далеки они от народа», — ехидно процитировал в голове голос из прошлой жизни. Да я и сама от этого «народа» была далека, как луна от земли.

— Ну да, — Кира принялась перечислять, загибая пальцы. — У Сапег — обрабатывающая промышленность. У Строгановых — те самые туманные кони, очень статусная скотинка. У младшей ветви Волынских раньше была целая империя туманных псов, но после бунта в девяностых они разорились, вот Гавриил и здесь. Морозовы, Рябушинские — текстиль, банковское дело. Демидовы — руда и металлургия. Лазаревы — банки, торговля, политика. У Елинских — плавучие доки и судоремонт. У Мухиных — небольшой, но очень эффективный торговый флот. У вас, — она кивнула на меня, — у Ласкиных были фармацевтические предприятия. «Ласкин и сыновья». На Валдае и, кажется, где-то на Дальневосточном. До недавнего времени дела шли хорошо. Потом…

Она не стала договаривать.

Фармацевтика. Вот оно. Теперь стало понятнее, чем занимались мои неведомые старшие братья — Александр и Андрей.

— Так что, — подвела итог Кира, отхлёбывая чай, — Алексей Сапега — партия блестящая не только по титулу. И, что немаловажно, он явно не из тех, кто станет ломать тебя. Он видит в тебе человека. В отличие от некоторых.

Рационально, цинично и справедливо. И они были правы. Со всех точек зрения здравого смысла, сопротивляться этому альянсу было глупо. Это был разумный, стратегический ход в том опасном романе, куда я попала.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где жила уставшая, одинокая женщина-учёный, шевелился тихий, но твёрдый протест. Не хотелось, чтобы мои чувства, эта новая, хрупкая, только-только начинающаяся жизнь снова стала частью «стратегического альянса», разменной монетой в династических играх. Хотелось, чтобы по любви. Настоящей, какой бы она ни была — тихой или страстной, безумной или спокойной. Без расчёта. Без фона угроз и долга.

Обмануть человека, который смотрит на тебя такими ясными, честными глазами и говорит «ревную» так, будто выдаёт важнейшую государственную тайну, — самое страшное предательство из всех возможных. Даже если это предательство — во имя его же собственного спокойствия и моей иллюзорной безопасности.

Но, похоже, здесь, как и в прошлой жизни, простых решений не было. Особенно для тех, кому дан второй шанс…

Я доела пирожок, выпила последний глоток остывающего, но всё ещё вкусного чая и вздохнула, глядя на ночное солнце. Где-то внизу, в лазарете, лежал Дмитрий Мухин, знавший мою тайну. В своей келье, наверное, строил планы Игорь Ростовский. А Алексей… Алексей ревновал, наводил справки и, кажется, всерьёз решил, что я — его генерал, его неиссякаемый ресурс и, возможно, нечто большее.

И посреди этого всего мне, Агате Ласкиной, предстояло решить, кто же она на самом деле. Аномалия. Попаданка. Ресурс. Невеста. Учёный. Дочь. Сестра. Маг. Девушка. Женщина с прошлым. Кто я? И кем я ещё хочу стать.

Задача, достойная целой жизни. Но время на неспешные раздумья стремительно испарялось, как брызги на чёрных скалах Скалистого Лиса.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Конец второго месяца на Скалистом Лисе. После инцидента в секторе 19.

Наблюдение № 1: Пакость как оружие. В момент предельной опасности наш симбиоз достиг нового уровня. Она действовала не как отдельное существо, а как продолжение моей воли, усиленное эмоциональным выбросом. Фактически, я метнула в противника сгусток собственной «идентичности», облечённый в образ родовой руны, а Пакость выступила проводником и усилителем. Это не магия в классическом понимании. Это проективная психофизика. Опасная и непредсказуемая сила.

Наблюдение № 2: Алексей. Наш разговор перевернул всё. Он не просто принял мою правду — он поделился своей. Его расследование о Ростовском подтверждает мои худшие опасения. Лешка видит угрозу и пытается её купировать, действуя методами, доступными ему в этом мире: сбором информации, демонстрацией защиты (свитер, забота), готовностью к конфликту. Его «ревную» было не собственническим жестом. Признание уязвимости. Это честно. И это многого стоит.

Наблюдение № 3: Социально-экономический контекст. Моё невежество в вопросах устройства мира поразительно. Я была слепа, рассматривая лишь магическую и политическую верхушку. Но под ней существует целый пласт — производство, торговля, ресурсы. Роды держатся не только на алтарях, но и на заводах, флотах, банках. Я — Ласкина. Мой род владел фармацевтикой. Алексей — Сапега. Его род владеет передовыми производствами. Это не просто брак. Это возможный альянс ресурсов. Кира права с точки зрения холодного расчёта. Может, это меня и тревожит? Не может союз по расчёту быть искренним и счастливым. Или я всё-таки загоняюсь?

Личная нота: Сегодня я почувствовала себя одновременно очень старой и очень молодой. Старой — от груза страхов. Молодой — от простой радости при виде тёплого свитера на плечах, от вкуса домашнего пирожка, от дружеского смеха рядом. От того, как щемит сердце при мысли о чьих-то серьёзных глазах, о взъерошенном парне, сказавшем «ревную». Я стою на распутье. Одна дорога — рациональная, безопасная, выверенная. Другая — пугающая, неясная, ведущая в туман. И я, кажется, знаю, что выберу. Потому что за безопасность, купленную ценой отказа от себя, я уже заплатила однажды слишком высокую цену.

План:

1. Пакость: Начать эксперименты в контролируемых условиях. Пытаться воспроизвести состояние «проекции» без эмоционального кризиса. Вести дневник ощущений, физических и ментальных затрат.

2. Ростовский: Держать дистанцию, но не показывать страха.

3. Алексей: Продолжить разговор. Быть честной. Сказать, что ценю его заботу и прямоту, но что мне нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах. Не позволять ему взвалить на себя сразу всё, — это опасно.

4. Дмитрий: Не избегать, но и не искать контакта. Он хранит мою тайну, я — его репутацию.

5. Подруги: Укрепить этот тыл. Они — моя опора и источник неоценимой информации. Доверять им больше (стараться!). Создать внутри группы свой, неформальный «совет».

P. S. Иногда, чтобы сделать шаг вперёд, нужно признаться себе в собственной слабости. Сегодня я не нашла ответов. Зато нащупала опору в твёрдом плече и в дружеских улыбках. И поняла, что готова бороться не только за выживание, но и за право на эту слабость, на эту неопределённость, на эту тёплую, невыгодную с точки зрения стратегии, человеческую близость. Возможно, в этом и есть моя главная аномальность в этом суровом мире.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 8. Бытовая диверсия

«Для очистки помещения после обнаружения постороннего магического влияния: возьмите метелку из свежей полыни и веточек можжевельника, подмети все углы по часовой стрелке, начиная от порога. Сор вынеси за пределы жилья и сожги на камне вместе с метелкой. После этого пройдись по комнате с зажжённой свечой из чистого воска — где пламя закоптит и запляшет, там и остался сгусток чужой воли. Эти места тщательно обрызгай святой водой. Помни: чистота дома — защита рода». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Сон был не отдыхом, а мучением.

Я снова очутилась в той же проклятой ноябрьской квартире. В замке за спиной раздался щелчок ключа. Сердце, уже знакомое с этим кошмаром, сжалось от дурного предчувствия.

Дверь открылась медленно, со скрипом, пронзающим тишину. Из чёрного провала на пороге шагнул не бесформенный ужас из прошлого. На этот раз у кошмара было новое лицо. Холодное, красивое. Дмитрий Мухин.

Он смотрел на меня с яростью, искажающей его правильные черты, делающей их чужими и страшными. Губы его шевелились, он что-то говорил отрывисто, зло бросая слова. Но звука не было. Только жуткая, давящая тишина, сквозь которую его гнев выглядел совершенно убийственно. Я понимала по движению губ, по напряжению шеи, по сжатым кулакам — он кричал. Обвинял. Требовал.

Я попыталась сделать шаг назад, но ноги не слушались. Страх парализовал меня, и я могла только наблюдать, как он приближается. Его крепкая, сильная рука поднялась, готовясь к удару. Мухин замахивался не для пощечины — он собирался ударить по-настоящему, сокрушительно.

В этот момент, когда его кулак уже двигался ко мне, мир рассыпался на тысячи острых осколков.

Я проснулась от звука собственного голоса. Рука машинально легла на грудь, где под тонкой рубашкой бешено колотилось сердце. В комнате царил призрачный свет белой ночи.

Но самое пугающее бушевало где-то внутри меня.

Пакость, обычно дремавшая на краю сознания, теперь рвалась наружу, билась о внутренние барьеры, которые я возводила в последние дни. Сейчас она напоминала дикого, порядком испуганного зверя, запертого в тёмной клетке. Её тревога была острой, физически ощутимой, колючей. Тень чувствовала что-то тёмное и опасное.

Удобно. И так по-человечески. Зачем вообще я сейчас пишу этот дневник? Никому никогда не собиралась его показывать. Когда-нибудь, может быть, возьму эти тетради в руки сама, перечитаю и… сожгу. Сгорят все эти наблюдения, планы, наивные надежды. Не нужна никому эта история. Когда мне в руки попала первая… розовая тетрадь, или, вернее, книга для записей в плюшевом переплёте, добротно прошитая и обрезанная, она стала спасательным кругом. Эти записи сшивали стремительно разваливающееся на части сознание. Были чем-то привычным и нужным. Много лет там, в прошлой жизни, я вела подобные записи сухим научным языком, и это был ритуал по упорядочиванию хаоса.

А теперь? Теперь я тщательно пытаюсь в своём новом мире вырезать маленькое окошко этой самой упорядоченности. Систематизирую хаос мыслей, чувств, магии, угроз. Получается… Ну, уж как получается. Вечером, при свете магической лампы, за аккуратными строчками сиреневой тетради всё кажется ясным, логичным и правильным. А утром, после таких вот снов, реальность рассыпается, словно карточный домик, от малейшего дуновения ветра. И что мне с этим делать, скажите? Поменьше заморачиваться, я полагаю.

Я чувствовала себя откровенно плохо. Голова была тяжёлой, ватной, в висках пульсировала тупая боль. Тошнота подкатывала к горлу кислыми волнами. Последствия вчерашнего? Адреналин, выброшенный Пакостью магический «снаряд», поглощение того… туманного ползуна? Наверняка эта пища была не слишком полезна для её пищеварения. А раз она — часть меня, то и для моего тоже. Вполне разумное объяснение. Только что мне теперь с этим делать?

Осторожно, чтобы не разбудить остальных, я сползла с койки и на цыпочках направилась к столу. Ледяная вода из глиняного кувшина обожгла. Я плеснула её на лицо, глубоко вдохнула, тщетно пытаясь прогнать остатки сна и дурноту.

В тусклом оконном стекле отражалось бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Оно показалось мне совершенно чужим, будто призрак из другого мира.

Ладно. Хватит. Я решила, что Тень должна появляться исключительно с моего разрешения. Не пугать же соседок по келье её боевой ипостасью. Она вроде бы даже смирилась с этим негласным правилом. Но не сейчас. Сейчас происходило что-то, что перевешивало все наши договорённости.

Сжав в кулаке тепло янтарной ласки, я попыталась сделать глубокий вдох, как во время утреннего ритуала. Но сегодня амулет мой казался всего лишь куском камня. Мысли путались, скакали, как испуганные мыши: лицо Дмитрия из сна, его ледяные глаза, голос Ростовского, серьёзный взгляд Алексея… Всё это кружилось в голове, не складываясь в картину. Только пугало.

Хватит. Бояться… — прошептала я себе сквозь зубы. — Соберись же, Агата! Ты не девочка.

Но именно девочкой я себя сейчас и ощущала. Маленькой, потерянной и смертельно испуганной.

Пакость ответила на мою слабость новой, отчаянной попыткой прорваться. Она уже не просто металась — она билась, требуя выхода. Я почувствовала, как по коже правой руки пробежала волна жара, и тут же увидела, как в полумраке комнаты на мгновение вспыхнуло и погасло багровое зарево.

Рядом на кровати заворочалась Сонечка и тихо пробормотала что-то во сне. Этот звук, такой обыденный и тихий, стал последней каплей.

Я больше не могла терпеть. Понимала, что Пакость вырвется и сама, а в таком состоянии она может напугать или даже ранить спящих девочек. Какой там контроль? Сначала нужно дать ей то, что она хочет. Потом уже… как получится.

Я закрыла глаза, перестав ей сопротивляться, и мысленно распахнула те самые внутренние ворота, которые так тщательно от неё запирала.

Это было похоже на взрыв.

Пакость вырвалась на свободу вовсе не милым пушистым зверьком, а сгустком яростного оранжево-жёлтого пламени размером с крупную собаку. Она материализовалась в центре комнаты с громким, зловещим шипением, которое тут же перешло в низкий рык. Её шерсть (если это можно было назвать шерстью) колыхалась, как языки живого огня. А глаза полыхали отлично читаемой злостью.

Сонечка, спавшая ко мне ближе всех, буквально подпрыгнула на кровати, сбросив одеяло. Она прижалась спиной к холодной каменной стене, её пальцы впились в холст простыни, а круглые от ужаса глаза были прикованы к пылающему видению. Казалось, она даже дышать перестала.

— Лась! Что с ней? — тихо спросила Кира, не отрывая взгляда от Пакости.

Отличный вопрос. Что же с ней происходит? Новая форма была намного ярче и страшнее вчерашней. И она совершенно не вписывалась в тесную комнату, где спали мои подруги.

— Всё в порядке! — выдохнула я, но мой голос, сорвавшийся с губ, прозвучал сипло и абсолютно неубедительно.

Даже для меня.

Тем временем моя Тень нас всех полностью игнорировала. Низко и громко рыча, она вытянула длинную шею и вертела головой. Её ноздри (если их можно было так назвать) расширились, громко втягивая воздух. Пакость как будто и вовсе не видела нас.

Она неожиданно тявкнула и стремительно метнулась вдоль стены. Её огненное тело, едва касаясь пола, промчалось по периметру комнаты с невероятной скоростью. Пламя оставляло за собой светящийся шлейф. Сонечка испуганно вскрикнула и пригнулась, когда раскалённый вихрь пронёсся в нескольких сантиметрах от её койки. Кира тоже отпрянула, спасаясь от жара.

Прекрати! — закричала я уже мысленно, изо всех сил пытаясь набросить на Тень петлю своей воли. Стоять, чтоб тебе, Пакость!

Тщетно. Она не послушалась. Сделав круг по полу, она неожиданно взмыла вверх. Её пламенное тело прилипло к потолку, как саламандра к скале, и понеслось по нему, очерчивая светящийся круг прямо над нашими головами. С потолка посыпалась мелкая каменная пыль. Девочки живо пригнулись, прикрыв голову руками.

Стой! — мой мысленный крик был уже отчаянным. Теперь я действительно испугалась. Не за себя, а за них. Судорожно собрала всю свою волю, все остатки самообладания и рванула. Грубо, болезненно, резко, как дёргают за недоуздок взбрыкнувшую лошадь.

Эффект был мгновенным и ужасным. Пакость, пролетавшая над кроватью Киры, словно наткнулась на невидимую стену. Её огненный полёт прервался. Перевернувшись в воздухе и совершив головокружительный кульбит, она с громким звуком рухнула на каменный пол в центре комнаты. Пламя на мгновение погасло, но затем вспыхнуло с новой силой, став плотным и приобретя багровые прожилки.

Моя Тень замерла, припав к полу. Её круглая голова медленно повернулась ко мне. Невольно я замерла. Что теперь с нами будет?

Продолжая нас игнорировать, Пакость уставилась пылающим взглядом куда-то под мою кровать. Низкий и устрашающий рык снова ударил по нервам.

И мгновение спустя она бросилась вниз. Огненный комок метнулся в ту темноту, где лежали мой походный мешок и сброшенные ботинки.

И оттуда, из-под кровати, раздался вдруг пронзительный, противный визг, от которого кровь стыла в жилах. А затем — звуки яростной потасовки: шипение, хруст, отчаянное, булькающее урчание, скрежет когтей.

Всё это длилось не больше пяти секунд. Пяти бесконечных секунд, в течение которых мы все трое застыли, не в силах пошевельнуться, вцепившись взглядами в тёмный провал под койкой.

Не успели мы выдохнуть, как Пакость медленно выползла оттуда. В её сжатых челюстях, светящихся жаром, виднелась какая-то серая масса. Сделав несколько быстрых шагов в мою сторону, она тряхнула головой с такой силой, что послышался сухой щелчок, и бросила свою добычу к моим босым ногам.

Это была крыса. Огромная, дохлая, и почему-то явно уже окоченевшая.

Её тушка глухо ударилась о камень. Грязно-серая шкура зверька была сплошь утыкана десятками тонких чёрных булавок, образующих на теле сложный, пугающий узор. В спину грызуна, прямо между лопаток, был воткнут небольшой, изящный кинжальчик или, скорее, стилет с тёмной костяной рукоятью. И глаза крысы… Они ярко сияли фосфоресцирующе-зелёным, ядовитым светом, который мерцал в такт какому-то беззвучному ритму.

От неожиданного трофея исходила волна такого гнетущего ужаса, что мы разом вздрогнули. Это была не просто дохлая тварь. Это был артефакт. И, судя по виду, — смертельно опасный.

И зачем-то я потянулась к нему…

— Не смей! — громкий крик Киры вернул меня к реальности. Она подскочила и оттащила меня за руку назад, заслоняя собой. — Это же артефакт! Проклятый, наверняка! Тронешь его — и конец. Сонечка, быстро, беги за сестрой Синклитикией! Только не говори никому по дороге, прямо к ней, ты поняла?

Побледневшая Сонечка коротко кивнула, на ходу накидывая на ночную рубашку первый попавшийся платок, и, отперев дверь, выскочила в коридор босиком.

Пакость, удовлетворившись, наконец успокоилась. Она плюхнулась у моих ног, облизнула лапу и посмотрела на меня с выражением, которое можно было прочитать как: «Ну, я же говорила». Потом тяжко вздохнула и растворилась в тени, вернувшись ко мне, на своё законное место.

Моя Тень нашла угрозу и нейтрализовала её. Работа сделана.

А я стояла, глядя на мёртвую, утыканную булавками крысу с горящими глазами, и медленно осознавала произошедшее. Кто-то пробрался сюда. Как и когда? Кто-то подложил эту мерзость мне под кровать. Пока я спала. Пока мы все спали. Но дверь была заперта изнутри. Неужели в окно?

В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием. Через несколько минут, которые показались вечностью, в дверь ворвалась сестра Синклитикия. На ней было её обычное тёмное одеяние, волосы спрятаны под белый платок. Но по её лицу было ясно — её разбудили. Следом вбежала и Сонечка.

Пронзительный взгляд скользнул по перепуганным лицам девушек, задержался на мне, а затем упал на пол, на трофей Пакости. Тонкие ноздри сестры нервно дрогнули.

— Так, — произнесла она явно дрогнувшим голосом. — Молодцы, что не трогали. Наука моя пригодилась.

Она медленно подошла и присела на корточки, внимательно разглядывая крысу. Вытянув руки, тонкими пальцами провела несколько быстрых, коротких пассов. Зелёный свет в глазах крысы на мгновение вспыхнул ярче, затем погас совсем, и странная вибрация в воздухе исчезла. Артефакт был деактивирован. По крайней мере, теперь.

Синклитикия поднялась, отряхнула руки, хотя ни до чего не дотрагивалась.

— Вон отсюда, — её голос был холоден. — Вещи с собой не брать. Никакие. Одежда, тетради, всё — остаётся здесь. Идёте прямо в большие купальни. Я пришлю туда к вам послушниц, вам выдадут чистые одеяния от обители. Ни с кем по дороге не разговаривать. Это понятно?

Мы молча кивнули. Такие приказы не обсуждаются. Я бросила тоскливый взгляд на свою тумбочку, где в ящичке лежали драгоценные безделушки от мамы, сиреневая тетрадь, письма… К счастью, амулет-ласка был на мне, на шее, под рубашкой, согревая кожу. Это главное.

Подхватив подолы длинных ночных рубашек, мы, босые, двинулись к двери. Я шла последней, оглядывая нашу келью, ставшую вдруг чужой и опасной. У порога всё-таки обернулась. Синклитикия стояла на коленях возле крысы, что-то шепча, и вокруг её тонких пальцев начал собираться слабый, серебристый свет. Вот что значит быть мастером своего дела.

Я вышла в прохладный и полутемный коридор и неожиданно столкнулась с ним.

Дмитрий Мухин.

Он стоял, прислонившись к противоположной стене, как будто ждал меня. На нём были простые тренировочные брюки и свободная рубаха, а волосы слегка растрепались. Его лицо было бледным, а взгляд — острым, собранным. Он пристально вглядывался в меня, выходящую из кельи в одной ночной рубашке, с растрёпанными волосами и, наверное, диким выражением глаз.

Автор романа моей новой жизни остаётся верен себе. Не смог устоять перед таким искушением — подкинуть мне встречу с этим персонажем в самый неподходящий момент.

— Княжна, — произнёс он тихо, шагнув навстречу. В его голосе чувствовалась напряжённость. — Что случилось?

Невольно поймала его цепкий взгляд. И замерла. Алексей, окажись он здесь сейчас, смотрел бы на меня, полуодетую, испуганную, как… как пышущий здоровьем парень на девушку, которая ему нравится. В его глазах были бы и тревога, и искренняя забота, и откровенное восхищение. Взгляд Дмитрия был другим. Сосредоточенным. Строгим. Ни йоты личного тепла, ни намёка на то самое «мужское» внимание, которое так легко читалось у Алексея.

— Всё в порядке, Дмитрий, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Небольшой… инцидент. Сестра Синклитикия разберётся. Спасибо за беспокойство. Прошу вас, не волнуйтесь.

Он секунду смотрел на меня, будто взвешивая мои слова. Потом его губы растянулись в подобие вежливой улыбки.

— Позвольте мне самому решать, стоит ли волноваться, княжна, — произнёс он отрывисто. Его взгляд скользнул за мою спину, к приоткрытой двери кельи, где была видна фигура монахини. — Надеюсь, что с вами действительно всё благополучно.

И, коротко мне кивнув, он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь по коридору.

Я стояла одна, чувствуя, как дрожь, которую я сдерживала, начинает пробиваться наружу. Что это было? Случайность? Он правда проснулся от шума? Или… Или он знал? Ждал? Нет, это паранойя. Кошмар ещё слишком свеж в памяти, он окрашивает всё в тёмные тона.

Но холодок, пробежавший по спине от его взгляда, был реален. И крыса с зелёными глазами под моей кроватью — тоже.

Рвано выдохнув, я повернулась и кинулась догонять подруг.

И всё-таки, кто подбросил мне дохлую крысу? И, что ещё важнее, зачем?

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Следующее утро после инцидента с артефактом. Временное размещение в келье для гостей.

Наблюдение №1: Пакость… Попытки жёстко контролировать её бесполезны и вредны. Нужно не командовать, а научиться понимать её «язык»: разные виды тревоги, сытости, интереса. Диалог, а не диктат.

Наблюдение №2: Артефакт. Цель его была не убийственная (иначе я бы не проснулась), а, судя по всему, воздействующая на тонком уровне: сны, страх, подрыв психики, возможно, постепенное отравление магического потенциала. «Игла в спину» — символ предательства, скрытой атаки. Это изощрённо, тонко и очень-очень лично. Враг не хочет меня просто убить. Он хочет сломать, запугать, сделать уязвимой. Это почерк того, кто разбирается в магии, психологии и обладает извращённой фантазией.

Наблюдение №3: Дмитрий Мухин. Его появление в коридоре слишком «своевременно». Возможно, он считает, что после нашего молчаливого договора в тумане я стала его… ответственностью? Собственностью? Или же он сам причастен к атаке, а его появление — проверка результата? Пока данных мало, но он твёрдо переместился в список потенциальных угроз на второе место, сразу после Ростовского. Сон мой был не просто кошмаром. Предупреждение подсознания.

Наблюдение №4: Реакция системы. Обитель сработала быстро и эффективно. Синклитикия на месте, изоляция помещения, деактивация угрозы, эвакуация. Это доказывает, что монастырь — не просто школа, а крепость с отработанными процедурами обороны. Но это также означает, что теперь о моих «особенностях» (способность Пакости находить скрытые артефакты) будет известно узкому кругу старших. Информация утекает. Нужно быть готовой к последствиям.

Личная нота: Сегодня я впервые почувствовала себя не просто мишенью, а полем боя. Кто-то вёл атаку не на физическом уровне, а на уровне снов, страха, личного пространства. Это грязно. Это подло. И это безумно страшно. Но рядом с этим страхом родилось и нечто новое — чувство… права на гнев. На возмездие. Кто-то посмел влезть в моё убежище, подкрасться к моей кровати, ворваться в мои сны. Это переходит все границы. Но я не сломаюсь. Я буду искать. И когда найду…

План:

1. Пакость: Прекратить попытки жёсткого контроля. Просто наблюдать за её состоянием, пытаться улавливать эмоции и образы.

2. Расследование: Поговорить с Синклитикией наедине, когда позволит ситуация. Узнать, что это был за артефакт, как он мог попасть в келью, кто из братии занимается расследованием. Не требовать, а просить информации как заинтересованная сторона.

3. Дмитрий: Увеличить дистанцию до максимума. На патрулях — строгий профессионализм, ноль личных тем. Следить за его реакциями, но не провоцировать. Собирать информацию через общий круг (Кира, Юсупов)

4. Безопасность: В новой келье (пока нас расселили) немедленно провести собственный «ритуал очистки», пусть даже без магии — внимательный осмотр, перестановка кровати, возможно, попросить у Синклитикии простейшие защитные травы или соль. Довериться инстинктам Пакости.

5. Алексей: Предупредить его. Кратко, но честно. Он должен знать, что угрозы стали конкретнее и ближе. Его поддержка сейчас критически важна, но нельзя допустить, чтобы он полез в драку сломя голову.

P.S. Иногда война начинается не с грохота пушек, а с тихого шороха под кроватью. Сегодня мне подложили коварную мину. Маленькую, ядовитую, рассчитанную на медленное отравление. Но они не учли одного: у меня есть свой, личный «сапёр» с обострённым чутьём. И теперь я знаю — игра в прятки окончена. Враг вышел из тени. Значит, и мне пора перестать прятаться. Пора начинать охоту.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠