Лансо - вождь Сиу

Глава 1

- «Видимо, свою жизнь, по понятиям Бога, я прожил хреново, если после смерти возродился в облике обезьяны», - в который уже раз со вчерашнего дня, горестно вздыхал я, разглядывая своё отражение в воде.

Вернее, не совсем обезьяны, а некоего человекообразного существа, сильно смахивающего на... Да что там, «на». Горилла, - она и в Африке горилла. Только не особо волосатая.

Сидя в воде по мощную грудь, я пытался поймать рыбу. Сложив не очень длинные ноги «по-турецки» и положив на колени локти, непропорционально, по человеческим меркам, длинных рук, покрытых от локтей золотистым «пушком», я расслабленно ждал жертвы.

Рыбы было много, но мелкой, и она охотно приплывала на приманку – шарик глины, перемешанной со здешними дождевыми червяками, но я ждал подходящего для моих бамбуковых копей размера жертвы.

Бамбук был не совсем бамбук, как и черви – не совсем черви, и рыба – не совсем рыба. Да и горилла, в моём обличии, – не совсем горилла.

Моё новое тело имело скорее коричневую, чем чёрную пигментацию, похожую больше на загар, прямую, но слегка сутулую спину, крепкую шею и развитый торс. Длинные, русые, вьющиеся волосы на голове, слегка украшали моё тяжёлое суровое лицо со слабо выраженной нижней челюстью, выдающимися надбровными дугами и скулами, и носом с короткой переносицей.

Вода в этом месте реки стояла, закрытая от основного течения отмелью, и образовывала заводь. Каменистое дно почти не давало мути, если не сильно тревожить донные камешки, слегка припорошенные илом.

Солнце светило со спины и в тени своей мощной фигуры я хорошо мог рассмотреть своё новое отражение и то, что происходило в воде. Шарик прикормки был крупным и плотным, примерно с теннисный мяч, и «рыбья» мелочь не могла раздерибанить его своими передними плавниками, больше похожими на лапки, и клювастыми мордами.

Крупные «рыбины» прятались в ближайших кустах водорослей и наблюдали за мной и мелочёвкой. Видя, что та мирно кормится, выковыривая из глины маленькие кусочки «червячков», предусмотрительно разрезанных мной на много мелких частей, одна из рыбин подплыла к приманке, попутно лениво пытаясь поймать кого-нибудь из мелких сородичей.

Только двойной удар двух копей гарантированно должен был привести к насаживанию рыбы на импровизированные «гарпуны». Первым било копьё со стороны головы, а вторым, то, что к хвосту. «Рыба», прижатая к камню первым копьём, двигаясь назад, сама насаживалась на второе копьё, легко проникавшее под громадную, почти с кулак ребёнка, чешую.

Первое копьё урона не наносило, скользя по чешуе, и только следующим ударом в большой плоский глаз, оно добивало рыбину.

Вчера, попав в этот мир в тело и разум здешнего аборигена, я так ничего себе на обед и не добыл, пытаясь орудовать одним деревянным копьём один конец, которого, я заточил на камне, и довольствовался корнеплодами, которые тоже добыл не я. Тоже, кстати, вполне съедобными, но не насытившими меня.

Моему новому телу этого было бы достаточно, но мой разум отказывался удовлетворяться двумя сырыми, хоть и большими, картофелинами и требовал кусок колбасы или, хотя бы, шмат сала с большим куском хлеба.

Тело и разум моего «донора» быстро справились с выкапыванием глубокой норы для ночёвки в крутом глинистом берегу реки, нарвало и наносило травы, по запаху похожей на полынь, и застелило ею пол нового жилища. Потом моё новое тело пробежалось по берегу реки и, найдя подходящий по размеру камень, докатило его до входа.

Я всё это время выступал в роли стороннего наблюдателя. Мой разум доминировал, и сначала я взялся за устройство жилища сам: пытался подыскать для житья яму, натаскав туда веток, но тело стало самопроизвольно трястись, и я понял, что от страха.

Расслабив свой разум, и отдав себя на волю хозяина тела, я и пообедал, хоть и не плотно, и поимел очень даже неплохое жилище.

Когда жилище уже было построено, а до темноты ещё оставалось время, я прошёлся по берегу и нашёл несколько крепких, гладких камней. Используя найденный «мной» валун, как наковальню, я довольно быстро расколол найденные мной камни и попытался сделать из них острое холодное оружие.

Чужие громадные руки слушали мой разум плохо. Пальцы с крепкими когтями хорошо сжимали палку, но камни правильно сжимать, в нужном направлении и под нужным углом бить, отказывались. Оставив их развитие на потом, я кое как вырубил из камней подобие наконечников и вогнал их в расщеплённые палки «бамбука». Закрепить мне его было нечем.

Забравшись в нору и закрывшись камнем, моё тело сразу уснуло. Однако мой родной разум заснуть не мог. Это было удивительное ощущение, когда тело спало, а разум нет. Разум аборигена хоть и чутко, но тоже спал, и я попытался уснуть под его храп, но услышал шуршание речного гравия.

Надо сказать, что органы чувств аборигена были более развиты, чем мои, и я ещё не мог полностью их контролировать. А абориген мог. Он принюхался, зашевелив носом, но так и не проснулся. Шуршавшие гравием существа его не насторожили. Постепенно успокоился и я, перестав раз за разом вспоминать свои последние минуты жизни в том мире и перекатывая в чужой голове одну и ту же мысль: дар - это, наказание или бред?

Проснулся я в своё первое утро в новом мире и новом теле тогда, когда мой «абориген» окунулся в воду в поисках ракушек и улиток. Я вспомнил свой вчерашний неудачный опыт, и посвятил некоторое время утра на изготовление наконечников для копей.

Сейчас, схватив наколотую на оба копья громадную рыбину, я не заметил, как порвал её когтями и жадно впился в сочное мясо. Для моего тела эта еда была явным деликатесом. Набив утробу, я повалился на спину, довольно застонав. Тело не только не ело никогда такую пищу, но и никогда не ело так много. Оно испытывало тяжёлое блаженство, а чужой разум благодарность.

Лежа на спине и глядя на летавших высоко в небе птиц, я подумал, что, то, что я не съем, «домой» тащить не надо. Попробовать «деликатес» попытаются многие, и не факт, что только птицы.

«Подумав о «чёрте», жди чёрта», говорила одна очень неприятная мне старушка, при встрече со мной.

Птицы вдруг стали резко расти в размерах.

- Чёрт побери, - сказал я сам себе, откатываясь от рыбы.

Тело выполнило незнакомую команду неохотно. Но, перевернувшись на живот, оно отпрыгнуло сразу метров на семь от места отдыха, оттолкнувшись сразу четырьмя конечностями и приземлившись на них же.

В полёте моё тело успело нанести кулаками несколько ударов близко подлетевшей «птичке». Не один-два, а сразу очередь. Прикинув, я предположил, что около восьми.

Однако, упав на «четыре точки», тело, забыв о копьях, бросилось наутёк в гущу леса. Сначала на четырёх, а потом, сильно оттолкнувшись передними и поставив себя на задние, на двух ногах, расчищая передними «руками» дорогу сквозь кустарник.

Прямо сказать, было от чего бежать. «Птички», вооружённые полуметровым клювом и почти такого же размера когтями на лапах со «шпорами», вызвали у «моего» тела дрожь воспоминаний, а у меня чувство озноба разума.

Остатки полутораметровой «рыбы» исчезли в прожорливых клювах мгновенно. Похожие на грифов трехметровые птицы, походив по берегу и попытавшись достать меня сквозь кусты, поднялись в воздух, едва не пригнув ветром деревья.

- Птица Рух, - попытался сказать я, но из горла вырвались нечленораздельные гортанные звуки, больше похожие на тихий рёв.

- «Понятно, - подумал я. – Значит разговаривать мы ещё не умеем! А вообще, на сколько мы разумны? Да и разумны ли?»

Разум больше проявляется в стаях, чему способствует обучение, передаваемый опыт, речь и другие виды коммуникации, а существо, в которое вселился мой разум, явно вело одиночный образ жизни.

Пока я размышлял, моё тело вышло из кустов на берег и побрело в сторону высокой, почти вертикальной скалы, стоявшей у самой воды метрах в ста справа вниз по течению реки, а подойдя к ней село возле кучи больших камней и по-детски заскулило.

Из-под завала торчали части тел погибших, точно таких же, как и он существ. Посмотрев на свои содранные в кровь пальцы рук, я понял, что «я» пытался откопать тела, но не смог. В груди сгустилась тёплая тупая боль, заломило скулы, а глаза наполнились слезами.

- «Там, кто-то родной», - подумал я, и понял, почему саднит всё тело и кровит ссадина на голове.

Рядом с завалом, ближе к скале лежали не до конца объеденные зверями останки «моих» родичей. Я понял, что и моё тело лежало здесь же, брошенное племенем, посчитавшим «меня» убитым.

Останки тел были крупнее моего.

- «А! Да ты, то есть я, - детёныш», - подумал я. – «Фига себе! И сколько же мне?»

По размерам получалось, около десяти лет, но кто их тут разберёт?

- «А мне не по барабану?»

Подумав, я понял, что нет, не по барабану. Чем моложе, тем легче будет научить это тело моим приёмам и навыкам, подчинить разум. Физической кондиции, первобытных инстинктов для этого у него было в излишке.

Попытавшись успокоить его, я понял, что он ко мне прислушался и перестал скулить. Я принюхался и услышал чуть заметный запах, принесённый ветром. Запах моих родичей, ушедших по берегу, вниз по реке.

- «Пойти за ними?», - подумал я.

Мой зверёныш понял мою мысль и снова заскулил, но теперь уже от страха.

- «Я с тобой», - сказал я ему. – «Не бойся!»

Подавив его волю, я встал и пошёл к норе. Надо было отдохнуть после обеда и подумать. Еда была сытная, желудок полный, и заснул я быстро, проснувшись под вечер одновременно с «пасынком». Немного подумав, я решил задержаться здесь, на берегу этой «рыбной» речки, чтобы немного проникнуть в сущность своего донора и самому поднабраться опыта «выживальщика».

Походив по бережку и насобирав кремня, я принялся учиться правильно скалывать его, и после часа работы получил очень приличный наконечник для копья и несколько наконечников для дротиков. Кое-как приладив к тонким бамбуковым отросткам и испробовав дротики, я понял, что и в таком виде они годятся для охоты на «речную дичь».

Мои огромные мощные руки всаживали снаряжённые острыми и тяжёлыми наконечниками палки в тушки «рыбы» легко и ловко. Убив таким образом ещё две рыбины, и снова слегка перекусив, я успокоился. День был прожит не зря.

Слегка передохнув, я продолжил изготовление орудий труда, а именно топора. Темнело и я заметил высекаемые кремнем искры.

- «Огонь», - подумал я. – «А он мне нужен? Нужен! От хищников, да и вообще… Прогресс, опять же. Что-нибудь сварить».

Тут же захотелось чаю или кофе.

На следующий день я углубил и расширил свою нору. Копать было легко. Мои ладони точно неоднократно занимались этим трудом и без особых повреждений гребли твёрдую глину, как тяпки. А с помощью небольшой деревянной лопатки, вытесанной из куска, расколотого молнией дерева, похожего своей продольной структурой на ель или сосну, работа двигалась очень быстро.

Не то чтобы мне было плохо в норе, но представив себя придавленным тоннами глины, я понимал, что из-под такого завала не выберусь. Пробив трёхметровый «потолок» и установив в нём бамбуковые воздуховоды, я полностью успокоился и спал ночью хорошо. Моя новая комната позволила моему двухметровому телу расслабиться и отдохнуть так, как оно ещё никогда не отдыхало.

Утром я снова услышал мысленную благодарность от своего «пасынка», причём он обращался ко мне почти официально, как к старшему родственнику. Прислушавшись к нему, я стал понимать его мысли. Его звали Урт. Причем «т», произносилось, скорее, как «ф». Я долго тренировался, чтобы воспроизвести этот звук.

У места наших обедов уже паслись и не улетали грифы. Их было трое. Держась ближе к кустам, я подошел ближе и понял, что могу всадить пару дротиков в ближайшую особь, стоявшую ко мне своей задницей.

Под перо дротики вошли, как в масло, прошив тушу насквозь. Птица, не ожидавшая такой подлости от «кормильца», подпрыгнула, но тут же рухнула на землю.

- Рух, - сказал пасынок. – Пц Рух. Урф – Рух!

- «Молодец», - подумал я, и понял, что дротики метали мы вместе с Урфом.

Я побежал на оставшихся птичек сжимая в левой руке копьё, а в правой каменный топор. Оба оружия были смертельно остры. В три прыжка, я пересёк каменистую отмель и в последнем, самом высоком, всадил копьё одной из них сверху прямо вдоль шеи в межключичную ямку. Клюв щёлкнул рядом с моей рукой, перерубив пятисантиметровый бамбук.

Увернувшись от удара лапой и отпрянув от удара клювом, я резанул толстую шею третьего «грифа» топором. Шея надломилась и повисла, однако «птичка» продолжала наносить хаотичные удары лапами и крыльями, но уже лёжа на боку.

Я мысленно «отпустил» Урфа.

- Урф! – Зарычал он и застучал кулаками по груди. – Урф!

Он приник к ране на шее Руха и стал пить пульсирующую кровь.

- Хорошо! – Сказал я и у меня получилось «Хрша!».

Сходив за ножами мы с Урфом стали разделывать добычу. Я подсказывал, Урф резал.

Аккуратно сняв шкуру и срезав с костей мясо, стараясь не повредить жилы, мы насадили его на тонкие бамбуковые палочки и развесили в лесу. Было прохладно. Мух не было. Трава и лист желтел. И я понял, что наступает зима. И ещё я понял, почему и куда уходило племя Урфа. И ещё я понял, из чего я сошью себе первую в этом мире шубу и тёплые сапоги. И ещё я понял, что без огня могу и не выжить.

Следующие три дня я пытался разжечь огонь, но у меня ничего не выходило. Искру кремень давал слабую. Сам бы я уже давно бросил, но Урф, поняв задачу «хреначил» кремнем о кремень без устали. Я только успевал менять предмет розжига, выбор которого в этом лесу был мал, и продолжал вспоминать рекомендации по добычи огня своими руками. Мха не было, трутовик не попадался. Лес, в основном, был хвойный, а грибы на таких деревьях, как я думал, не растут. И ошибался.

На четвёртые сутки, оставив попытки «поженить» два кремня, я пошёл вдоль берега реки за «проклятую скалу». Дискомфорта от холода я не ощущал и переправлялся через водные преграды, возникающие на левых поворотах реки, легко, хотя пар изо рта уже шёл. За пятым поворотом я увидел его. Жёлто-коричневый гриб. Громадный гриб-трутовик на стволе хвойного дерева.

Я стал чувствовать к этому миру благодарность.

Перекусив и насадив гриб на оба дротика, я отправился обратно, не забывая смотреть себе под ноги, ища что-нибудь с металлическим блеском, и у самой скалы я увидел окаменевшую спиралевидную раковину какого-то здешнего моллюска, имеющую явно стальной блеск.

Так бывает, когда один минерал замещается другим. Так объясняют учёные, но как это происходит, по-моему, и они не знают. Но, факт остаётся фактом. У меня был кусок сульфидного железа, называемый пиритом проявившийся в «амоните ». А вечером у меня был огонь.

Мы так долго высекали его, дули на зародившуюся искру, поэтому пламя, появившееся из неё, Урф воспринял, как нечто рождённое им лично. Он снова зарычал:

- У-у-у-у-рф!

Я переложил огонь в специальный глиняный горшок с небольшими отверстиями в стенках и занёс его в «нору».

Утром я очнулся от паники, обуявшей Урфа. Он метался с горшком по берегу реки, пытаясь разжечь, раздуть, загасший за ночь, огонь.

Взяв его волю под контроль, я некоторое время успокаивал его, потом, разозлившись, «плюнул», и разжёг огонь снова. Получилось быстро.

Практически отключив Урфа, я занялся лепкой различных глиняных емкостей. К вечеру у меня получилась большая ванна для замачивания кож, несколько кувшинов и кружек.

Лепкой я занимался четыре дня. Пока подсохли, растянутые на палках птичьи шкуры. Выделкой шкур я не занимался никогда, что-то смутно помня про использование в этом процессе мочи и очистки кожи от соединительной ткани и жира. Я скрёб кремневыми скребками и мял одну шкуру до вечера, практически добившись её чистоты. Потом положил её в ванну для замочки, пером вверх и оставил до утра. Утром снова растянул на палках и оставил сохнуть. Попутно, отрубил, психанув, мешающие процессу, крылья и повырывал перья, оставив только пух. Без своего перьевого богатства шкура стала значительно легче. В каждую я мог бы завернуться два раза.

На оставшиеся шкуры я потратил ещё три дня, периодически включая Урфа для мездрения. Урф понимал меня с полуслова и выполнял команды беспрекословно. Я даже успевал немного вздремнуть, пока он шкрябал и мял.

Первую шкуру высушив и промыв в реке от мочи, высушили, снова размяли руками и ногами и положили в «нору» на пол пухом вверх. Эта ночь была ночью блаженства, и для меня, и для Урфа.

Холодало быстро. Дней через десять налетел ветер с дождём и сорвал лист с немногих лиственных деревьев, повалив несколько сухостоев, обеспечив меня дровами на зиму.

Осознав необходимость, я отрыл ещё два помещения. Одно для пищевых запасов, другое для дров. Я же не знал, какие здесь зимы и снега.

Вход в мою «нору» так и оставался круглым, но запирался теперь большой, овальной, глиняной дверью-пробкой, запиравшей лаз снаружи. Выходя, я выдавливал «пробку» и закатывал её в боковую нишу.

Нора моя была очень сухой, с гладкими обожжёнными полом и стенами, в которых я вырезал полки для посуды и сухих запасов: кореньев, травяных сборов, сушёных ягод.

В своей свежей моче я засолил и мясо птицы, чтобы оно не испортилось. Его было очень много. Вывялил его, закоптил и оставил на экстренный случай. Как говориться: «Случай бывает разный». Пробовать «засоленное» мясо я пока не стал, хотя Урф так и порывался продегустировать.

О таком способе засолки я слышал от чукчей. И помню их хвалебные отзывы о качестве получаемого продукта, но оставил дегустацию на чрезвычайный случай.

Река стала дымиться туманом и однажды утром, выйдя из «норы» я увидел застывшую воду реки. А я как-то ночью мороза и не заметил. Течение у реки было спокойным, поэтому река «встала» вдруг.

Пройдясь по берегу босыми ногами, я холода не почувствовал. Наоборот, тело горело внутренним теплом.

- «Неужели обойдусь без шубы и чёботов?», - подумал я, однако за шитьё обуви сел. Скроив из трёх частей что-то типа валенок, я стал сшивать шкуры дратвой из хорошо выделанных птичьих кишок парусным швом, стык в стык, который не оставляет ненужной для обуви кромки. Потом я сшил для них непромокаемые сапоги из «рыбьей» шкуры.

Сапоги получились такие, что я не постеснялся бы надеть их и в том, своём мире. Толстая рыбья кожа, лишённая чешуи серебрилась. Швы, промазанные рыбьим клеем, вываренным из рыбьих голов и тех же шкур, не протекали.

Однако Урфу мои унты не понравились. Когда я надел их он запаниковал и мне пришлось их быстро снять.

Урфом всё порывался забежать на неокрепший лёд, но я его останавливал несколько раз, а потом просто кинул камень на лёд, предварительно высоко его подкинув вверх. Камень почти отвесно ударился о поверхность реки и исчез, оставив отверстие, из которого выплеснулась вода. Урф обалдел.

- Вода, - сказал я. – Лёд.

У меня уже очень хорошо получалось управлять своим речевым аппаратом. Я зашёл в реку, взломав тонкий лёд и дал его потрогать Урфу руками. Процесс таяния льда в его горячей ладони Урфа завораживал. Он снова и снова брал лёд в ладонь и говорил:

- Лёд. Вода. Лёд. Вода.

Опасаясь за своё здоровье, я вывел его из ледяной воды и заставил надеть унты. Но, как не странно, он принял их спокойно и с интересом наблюдал за своими ощущениями, но потом всё же снял.

- Огонь, - сказал он.

А ночью начал падать снег. Днём мы с Урфом побегали босыми ногами по чистому покрывалу. Холодно не было. Снег падал до вечера, а потом вдоль реки задул ветер и началась метель.

Закрыв наружный вход «дверью-пробкой» изнутри, а внутренний, как обычно, я лёг спать, поручив Урфу вынюхивать угарный газ. Дымовые и вентиляционные трубы были вынесены далеко, но в метель снегом может забить что угодно.

Я проснулся от вдруг наступившей тишины и понял, что все отверстия залеплены снегом. Пошевелив специально вложенной в вентиляционную трубу палкой я пробил снежную пробку и снова услышал шум вьюги.

Холода я не чувствовал даже голым и видя, что огонь в моём «тандыре» затухает, подбрасывать дров не стал. И расшевелил дымовую трубу, из которой посыпался снег.

- «Лучше накроюсь пуховой кожей. Не хочется угореть.», - подумал я, подождал пока погаснут все угли и уснул.

Проснулся я снова от тишины и от холода. Из вентиляционной трубы бил луч света. Я машинально сунул ноги в унты, накинул тулупчик на «птичьем меху» и выполз из «норы», прокопав в снегу проход около двух метров.

Снег лежал чуть ниже моих вентиляционных труб.

- «А это больше двух метров», - подумал я. – «И это только первая метель. Ай-яй-яй!»

В воздухе висел морозный туман.

- Градусов двадцать, не меньше, - прорычал я вслух.

Я подумал, что, раз получается, надо разговаривать. Пусть «малыш» учится русскому языку.

- Ну как, малыш, тепло? Огонь?

- Нет огонь, - сказал Урф. – Тепло. Хорошо. Хорошо-хорошо.

- Ну вот, а ты не хотел. Хотя… Всему своё время. Вот и для шубы время пришло.

Морозы стояли суровые и если бы не шубейка до земли и не пуховые штаны то я бы «дал дуба». Мой организм хорошо вырабатывал необходимое тепло, если был сыт, но его явно не хватило бы для спасения от сорокоградусных морозов.

С забивкой труб снегом я порешал просто, выдвинув конец палки-прочищалки наружу, сантиметров на двадцать и прикрепив к нему пучок перьев. На ветру она крутилась и колотилась по трубе, счищая снег.

С дымоотводными трубами я поступил точно так же, хотя придумал закрывалку от ветра, тоже основанную на принципе флюгера. Но для воплощения изобретения в материальную форму нужно было ждать весны. Трёхметровый конец дымовой трубы едва торчал из-под снега.

Однако, дел у меня особых не было, и я принялся расчищать свой «двор». Попробовал кидать его своей маленькой лопаткой, которой ковырял стены, и понял, что лучше грести снег руками. Я откопал доски, заготовленные загодя из притащенных из леса брёвен, и из одной сделал большую лопату. Махать ею Урфу очень понравилось. Ему вообще нравилось всё новое, что бы я ни придумал. А мне всё больше нравился мой «пасынок».

Потратив день на расчистку прилегающей к «норе» территории, я с чувством самоудовлетворения лёг спать. Прямо в шубе и унтах. Урф не возражал.

Проведя в борьбе со снегом, который шёл каждую ночь, около недели, я подумал, что надо бы озаботиться о пополнении продуктовых запасов, и отвёл один день для рыбалки.

Лёд на реке встал крепко. Проверив у береговой кромки его толщину, и убедившись, что она точно не менее десяти сантиметров, я, взяв лопату, копья, «удочку» и приманку, пошёл на рыбалку.

Расчистив снег на «прикормленном» месте в лагуне, я увидел «пасущиеся» стайки мелких рыбёшек. Крупной рыбы видно не было.

Расчистив замёрзшую лагуну до самой реки, я увидел и крупную рыбу, стоящую на водостоке ближе к речному течению.

- Понятно, - рыкнул я. – Рыба тут есть.

На входе в лагуну глубина была меньше полуметра, и я решил «задолбиться» здесь. Раздолбив своим большим копьём приличную лунку и забросив несколько комьев глины, перемешанных с мелко нарезанным подпорченным мясом, я стал ждать.

Рыба, распуганная долблением льда, к приманке не приходила, и я решил пройтись по расчищенному от снега льду лагуны. Каково же было моё удивление, когда на «прикормленном месте» я обнаружил три крупные рыбьих особи, мирно кормящиеся в водорослях.

Я решил «задолбиться» и здесь. Распугав рыбу и пробив лунку диаметром около полуметра, я пошёл дальше по лагуне, и снова увидел ту же «троицу». Вспугнув их топаньем ног, и пройдя по направлению их бегства, я вернулся к первой лунке. Беглецы были там.

Аккуратно и осторожно подкравшись к лунке я поднял копьё и со всей силы ударил им чуть выше рыбины, учитывая угол преломления. Копьё вонзилось точно в спину добычи и пригвоздило её ко дну.

- Рыба! – Закричал я.

- Рыба! – Застонал от восторга Урф.

Рыба билась, прижатая копьём, пробившим её на сквозь. Я взял «удочку», и накинул верёвочную петлю, сплетённую из скрученных полосок рыбьей шкуры ей на голову за передние лапы-плавники, которыми она сучила не переставая. Через минуту большая рыбина лежала на льду.

Ходя по реке и топая ногами, я сгонял рыбу к моей лунке и бил её. После второй, добытой мной рыбины, я отключил себя и позволил «порыбачить» Урфу, у которого, надо сознаться, рыбалка получилась даже лучше моей. Он делал всё гораздо быстрее. Движения у него были чётче и экономичнее.

После каждой добытой рыбины он вскидывал руки вверх и кричал:

- Рыба! Урф!

Съев половину одной, самой маленькой рыбины, я подвесил остальные девять штук на деревья, чтобы они вымерзлись. Хотелось строганины.

Урфу понравилась охота на рыбу, и я не стал лишать его маленькой радости. Мне интересно было наблюдать за «своим» телом, которое выполняло работу самопроизвольно, как бы – машинально. Такое бывает, когда ведёшь машину и о чём-то думаешь, а потом замечаешь, что, и тормозишь, и поворачиваешь руль, не включая разум.

То же происходит во время боя, драки, когда разум отключается, а включается что-то внутреннее, глубинное. Твоя сущность.

Жизнь меня била и кидала, как говориться, и я переживал такое неоднократно, поэтому сейчас просто испытывал кайф, как бы переводя сознательно свой разум в «изменённое состояние».

Урф «рыбачил» самозабвенно и на следующий день добыл двадцать две крупные рыбины и пять поменьше.

Каждый день нам приходилось начинать свой день с откапывания «норы» и зачистки территории от снега. Если бы мы не стали его чистить с первого дня…

* * *

Верёвка, изготовленная из рыбьей кожи, скрученная из пяти жгутов, была, на мой взгляд, самой прочной для использования её в качестве тетивы для арбалета. Верёвки из птичьих кишок тоже были ничего себе, но быстро высыхали. У меня не получалось сделать её эластичной. Попытка сделать верёвку из птичьих сухожилий, успехом не увенчалась.

Заготовив несколько образцов арбалетных «плеч» из трёх видов деревьев, я выдержал их в «жёлтой воде» и слегка выгнул. Над плечами я работал долго и усердно. Гладкие и приятные на ощупь они блестели, как известные причиндалы.

Когда я их уложил в пазах, закрепил через сквозные отверстия круглыми колышками в ложе, я притянул плечи снизу друг к другу за специальные крючья распаренной птичьей кожей и высушил её на огне. Кожа задубела и плечи застыли на арбалетном ложе «мёртво».

Использовав колышки, вбитые в доску, я чуть согнул плечи и прикрепил к ним тетиву.

- Не уж-то всё?! – Прорычал я, натянул руками тетиву и вложил «ясеневый» «двупёрый » болт в «половинный паз» , прижав его сверху гибким сучком.

Наведя на входную «дверь» арбалет, я спустил тетиву. С приятным и знакомым мне звуком тетива «тункнула» и заострённый деревянный болт впился в дверь.

- Урф! – Закричал Урф. – Ура!

После этого я попробовал стрелу с кремневым наконечником. Стрела вошла в дерево глубоко и когда я её аккуратно вытащил, увидел, что она не расколота. Бандаж из распаренной и высушенной кожи удержал наконечник. И вот это уже была настоящая победа.

Глава 2

Прошло три месяца, как я жил в этом мире. Три раза по тридцать суток. Я вёл и другие наблюдения за солнцем, но кроме того, что полуденная тень стала укорачиваться, что говорило о том, что скоро будет таять снег, я ничего не замечал.

Ещё через тридцать дней Урф попросил снять шубу и унты. На берегу днём стояла жара, но с реки тянуло холодом.

Вспомнив, что я хотел сделать погреб-ледник, я принялся за работу, пробив из провизионной камеры ход-туннель под углом сорок пять градусов вниз и вырыв погреб в виде куба два на два метра. Выморозив свою нору, я наколол и натаскал в ледник льда и присыпал его речной галькой. Туда же я перетаскал мороженную рыбу, остатки копчёностей и наш НЗ.

Через пять дней река затрещала. На солнечной стороне берега расцвели бело-голубые цветы, похожие на наши подснежники. А я подумал, что нас может смыть паводком и стал рыть из моей норы аварийный выход вверх в сторону леса. Моя нора была вырыта в глиняном откосе, начинавшемся метрах в двух от уровня воды, но паводок ожидался, судя по выпавшему снегу, большой.

Я торопился, поэтому использовал для выноса глины одну из птичьих шкур. Пух на шкурах держался крепко и мне её не было жалко. Будем живы, добудем ещё.

Я успел.

Однажды ночью, проснувшись от ощущения сырости, ступив на пол, я нащупал воду. Моя глиняная кровать с пуховой периной возвышалась над полом «норы» примерно на полметра, а на полу под подошвами хлюпала вода. Со стороны «дверной пробки» слышалось тихое журчание. Подхватив свою перину, я шагнул в туннель аварийного выхода.

Выбравшись наружу, я увидел ближайшие стволы деревьев, белый снег и понял, что рассветает.

Аварийный выход был окружён небольшим строением из жердей, обмазанных глиной, с крышей и подобием двери, а строение окружено чем-то похожим на засеку из уложенных вокруг деревьев. Волки и медведи пролезть не могли, думал я. Урф в надёжности укрепления сильно сомневался. Он не любил, как я спать под открытым небом.

Речной поток шумел и шумел. Осторожно ступая по очищенной площадке, я дошёл до её огороженного брёвнами края.

- Мама дорогая! – Вырвалось у меня.

В неуверенных лучах солнца противоположный берег не просматривался.

- «Хорошо, что река равнинная и её уровень поднимался медленно», - подумал я.

- Река! Вода! – Восхищённо сказал Урф и запрыгал, ухая, с ноги на ногу. Я бы и сам запрыгал от увиденного, если бы додумался.

- «Там болотина… Понятно, почему там и тростник – «бамбук» растёт», - подумал я. – «Сезонный разлив реки».

Рассвело и я спустился в «нору». Воды там было по мою кровать. Двери-пробки надёжно сдерживали воду. А кладовые были тоже заперты. За них я был спокоен.

- Когда река спадёт вода сама уйдёт, - пропел я. – А пока будем спать наверху.

Ночь в «хижине» прошла бессонно. Урф не спал и своим ужасом будил меня. Постоянно принюхиваясь, прислушиваясь и вздрагивая, он порыкивал, и я просыпался.

- Ну чего ты боишься? – Сонно спросил я.

- Гр-р-р! – Рычал он, держа в одной руке топор, в другой копьё.

Я тоже принюхался и уловил пряный запах кошачьей мочи. У меня зашевелились волосы на загривке.

- Тигр? – Спросил я и, почувствовав опасность, вышел из хижины.

Ночь была лунная и тихая. Вода спадавшей реки тихо журчала. Тень облака неожиданно закрыла луну, и я, упав на землю, перекатился через левое плечо в сторону завала. Там была небольшая нора. Но я туда не успел. И слава всевышнему…

Чёрная тень в лунную ночь на чёрном фоне, это всё равно чёрная тень. Кошка была чёрной и большой.

- «Что ж я не разжёг огонь?», - подумал я.

Кошка прыгнула на меня, а я, выставив оба оружия, нырнул вперёд под неё, падая на спину.

Копьё и топор лишь скользнули по её телу, а она зацепила меня когтями левой передней лапы.

Перевернувшись, я вскочил на ноги и увидел перед собой, на фоне реки громадную чёрную тень. Мне захотелось метнуться в нору, но я не успевал.

Кошка стояла, приподняв, чуть согнутую, правую лапу.

- «Задел», - подумал я и точнее направил копьё с большим острым кремневым наконечником на силуэт, отведя правую руку с топором чуть назад, и шагнул вперёд.

Сделав ложный выпад вправо, и чуть присев на правую ногу, я оттолкнулся, взлетев высоко вверх и упал на зверя, вонзив в него копьё. Он не ждал этого от «добычи».

Отпустив копьё, воткнувшееся ему в шею, я вцепился ему в загривок и ударил топором по голове. Кот… Я почему-то понял, что это – кот, а не кошка… Кот упал на спину и кости мои хрустнули. Я сильно стукнулся головой о ствол какого-то дерева, но хватку не отпустил, держась за шерсть возле самой кожи.

Кот катался по поляне, но достать меня не мог, а я, когда оказывался сверху наносил и наносил удары ему по голове, пытаясь попасть, почему-то, в висок. Иногда, когда моё тело свисало от него сбоку, он задевал меня своими задними лапами, и я чувствовал, что истекаю кровью.

Очнулся я от крика:

- Урф!

Кот лежал посреди поляны, а Урф, то есть – я, стоял на нём, опираясь на копьё, торчавшее между его левой лопаткой и позвоночником, и держа в залитой кровью правой руке кроваво-красный топор. Я понял, что именно копьё не давало мне сваливаться под кота, а ему плотно прижать меня к земле. Падая на спину, он всё больше вгонял копьё себе в тело, пока не пробил им сердце.

- У-у-у-рф! – Раздался мой рык.

* * *

Вода сошла через пять дней, но я не стал этого ждать, так как дни стояли жаркие, и, вычерпав воду из «норы», перенёс мясо кота в ледник. За пять дней мы с Урфом очень хорошо зачистили шкуру и растянули её сушиться.

Что это была за шкура!

Короткошёрстный чёрный кот походил на тигра. У него была такая же крупная «щекастая» голова и такие же крупные лапы. Если бы не ночь… Драться бы с ним сейчас я бы, наверное, не решился.

Когти и клыки его были огромны. Он располосовал мне бёдра в семи местах так, что их пришлось зашивать. Благо, кривых игл из рыбьих рёбер у меня было предостаточно, а нити из птичьих жил, бесполезные для вязания тетивы, для шитья ран пригодились. И благо, что взошла травка, которую нашёл Урф и, разжевав смазал, её «кашицей» раны.

Раны кровили, и я больше лежал под солнышком на шкуре кота, чем утруждал себя делами.

Его кости я выварил, получив великолепный холодец, который разлил по горшкам и заложил в ледник. Кости были развешены мной на ближайших деревьях, а череп насажен на кол над моей «норой».

Раны мои ещё не зажили, как появились гости.

Мы услышали их вой и рёв возле «проклятой скалы» и Урф кинулся было в ту сторону, жадно вдыхая запах родичей, но я остановил его. Племя шло по нашей стороне реки и не могло нас миновать.

Я сидел, скрестив ноги, на верхушке глиняного холма, и ждал.

Только через полчаса, я отметил время по солнечным часам, племя подошло к холму.

Первым шёл вождь Хры – громадный самец почти трёхметрового роста. Он шёл, опираясь на дубину из цельного ствола небольшого дерева. За ним шла группа из пяти самцов совсем чуть-чуть поменьше ростом. Дальше шли самцы и самки ещё ниже и значительно хуже выглядевшие.

И проблема роста, и здоровья в племени была, как понимал я, в том, что вся добытая пища съедалась вождём и лишь остатки передавались далее по статусу. Именно поэтому я и остановил Урфа в его порыве, понимая, что ему в племени будут не особо и рады.

А ещё я подумал, что вожак, наверное, справился бы с котом легче меня.

Увидев сидящего на холме Урфа, вожак взревел и стукнул себя по груди. Пятёрка воинов выскочила вперёд и несколько присев стали втягивать воздух, медленно подбираясь к холму.

Я сидел.

Подойдя к «норе», закупоренной пробкой, «пятёрка отважных» обнюхала территорию и особенно чан для вымачивания кож.

- Урф! – Вдруг зарычал один, и его рык подхватили остальные. – Урф! Урф!

Они стали ухать и топтаться с ноги на ногу.

- Ух-ух-ух-ух…

Однако, вожак что-то рыкнул, и они умолкли, остановив свой танец. Вожак подошёл ближе. Всё остальное племя осталось на месте, хотя несколько молодых особей обоего пола, попытались подбежать ближе, но одного из них вожак пристукнул дубиной, нисколько не озаботившись последствиями.

Двухметровому малышу досталось изрядно. Он кувыркнулся через спину и, поднявшись, с трудом захромал к матери.

- Урф! – Грозно зарычал Хры и стукнул дубиной по земле.

Я понял, что Урфа, то есть меня, зовут к ноге вождя. Я «помнил», что вождь делал, со своими подданными, особенно с теми, кто в чём-то провинился или преуспевал: мочился на них, забирал еду, лупил. В общем, всеми своими поступками, доказывал, «кто в доме хозяин».

Мой мозг быстро работал.

- «Одному – скучно», - думал я, - «А в племени не безопасно и могут в любой момент «трахнуть». И не один раз. Ещё можно запросто получить дубиной по башке и сдохнуть. С шестью такими бугаями мне не справиться».

Однако Урф скулил и просился в стаю, и я отпустил вожжи.

Урф скатился с пятиметрового склона и, подбежав к вождю, упал на спину. Он катался вокруг вождя, как колобок, подползал, и на спине, и на карачках, трогал его за ноги и, даже за гениталии.

Меня это несколько коробило, но я терпел, понимая, что в «чужой монастырь со своим уставом не суются».

Короче, получив несильный тычок дубиной вбок, я был допущен к телу. Вождь с интересом рассмотрел мои шрамы и даже плюнул мне на бедро, растерев плевок пальцем, что означало его заботу о моём здоровье, понял я.

Рыкнув, он спросил, кто это сделал?

Урф показал на череп, торчащий на колу.

- Брас! – Вскрикнул вождь, вздрагивая телом и отступая назад.

- Урф! – Гордо сказал Урф.

- Урф! – Охнуло племя.

- Урф! – Грозно сказал вождь и треснул меня по плечу дубиной. Я упал.

- «Сука!», - подумал я. – «Как больно!»

Он мне очень не нравился.

- «Может убить его?»

Но Урф снова повалился на спину и что-то захныкал.

Хры слегка ссыкнул в мою сторону, приподняв ногу, и успокоился.

- «Если бы попал, я бы тебя убил», - подумал я, всё больше наливаясь яростью и присматривая удобный осколок кремня среди разбросанных вокруг «отходов производства».

Но надо было входить в здешнее «человеческое общество». Такие у них тут правила.

- «Хотел я вас, родственнички, накормить, от пуза, а вот теперь хрен вам!» - Подумал я, подавляя Урфа в его патриотическом порыве.

Не обращая больше на меня никакого внимания, вождь повёл племя вперёд, а я попал в самый конец каравана, растянувшегося на сотню метров из-за моего хромавшего друга.

У Сора было вывихнуто колено правой ноги. Я понимал, что надорвана внутренняя коленная связка. Голень смотрела наружу.

Подождав, когда вождь и пятёрка его приближённых зайдёт за очередной поворот реки, я уложил друга на спину, прихватив его кисть и надавив на локтевой сгиб. Без правой ноги он завалился, не успев охнуть. Я сложил его ногу в колене, аккуратно введя голень вовнутрь, и вставив колено в сустав, выпрямил. Дальше мы шли быстрее.

Как оказалось, стоянка моего племени была совсем недалеко, буквально метрах в пятистах от моей. Норы были выкопаны в почти таком же холме, что и мой, только немного побольше и повыше от уровня реки.

Иерархия соблюдалась и выборе жилища относительно жилища вождя.

Вождь жил в центре горы, его приближённые - рядом с ним, а дальше в обе стороны по убыванию значимости.

Мой статус был самым крайним, если не считать трёх ещё меньших собратьев, оставшихся без родителей. Двое из них были младше меня не на много, а один, вернее – одна, находилась под опекой мамаши, которая кормить её видимо совсем не собиралась.

Пока шли, кормились тем, что попадётся: улитки, раки, земноводные. Первым попадалось всё, последним или ничего, или самое мелкое.

Аборигены опасались глубокой воды, а я нет, поэтому шёл по глубине. Наколов прихваченным мной дротиком пару громадных омаров, я накормил ими Сора и его мать. Потом, увидя «беспризорную» малышню, достал и им по омару.

Видя, что я раздаю еду, что в племени не только е одобрялось вождём, но и в принципе не было нормой, ко мне стали стягиваться слабые и немощные. Я кормил их, пока не видели лидеры, скрывавшиеся время от времени за поворотами.

Накормив всех страждущих, я, наколов очередную рыбину, идущую вслед за мной по мутной воде, вышел на берег и побежал к голове отряда.

Увернувшись от пытавшихся перехватить меня двух помощников вождя, я споткнулся и упал на колени перед вождём выронив рыбу к его ногам.

Хры, увидев бьющуюся рыбу, стукнул её по голове дубиной и, подхватив её громадной ладонью, как ни в чём не бывало, даже не удостоив меня вниманием, продолжил путь. Однако приблизившихся ко мне «лидеров» он, почти не глядя, отпихнул дубиной.

Я стал вторым в стае. Я шёл гордо, но не долго. Уже через десяток шагов лидеры приблизились ко мне и, угрожающе скаля зубы, оттеснили сначала в сторону, а потом и себе за спину. Потом меня оттеснили следующие и следующие. Пока я не дошёл до моей немощной группы.

Но и там я не стал лидером. Немощные взрослые, которых я кормил, посчитали, что лидеры – это они, а я их раб и стали требовать себе кормёжки. Пришлось двоих отогнать, кольнув дротиком, а одного пнуть пару раз ниже спины.

Безусловным лидером я стал для малышни. Самая маленькая убежала от опекунши и схватила меня за руку, преданно глядя в глаза. Ей по здешним меркам было лет пять. Я не отогнал её, сказав опекунше: «Мой!», и она поняла. Поняла и малышка.

Звали её Игра. Она была, как я знал от Урфа, моей сестрой и желание «удочерить» её было нашим с Урфом обоюдным.

Так вот… Прибыв к новому жилищу я спокойно выбрал самый крайний «дом». Нора была просторной. В том году в ней жила одна из мамаш со своими двумя малышами, но один из них зиму не пережил.

Она с удовольствием отдала мне своё жилище, передвинувшись на несколько шагов ближе к лидеру, а значит, ближе к еде.

Если на переходах питались самостоятельно, что поймаешь, то на стоянках всю добытую и собранную еду приносили вождю.

Племя разбивалось на пять отрядов: три отряда женщин и слабых мужиков – собиратели, два отряда – охотники. Охотники загоняли мелких животных в засеки, они падали в ловчие ямы. Их забивали дубьём и лежащими специально там камнями. На крупную дичь племя не охотилось.

Собиратели – копали и собирали, складывая добычу в корзины. Да, в племени были плетёные корзины и глиняная посуда. И не только глиняная. Использовались рыбьи пузыри и сшитые кожаные сумки.

Я обрадовался. Не такими уж были мои «родичи» дикарями.

Ходили они, как я вспомнил, всё больше проникая в разум и память Урфа, к берегу моря, где зима была мягче, и можно питаться морской живностью. Но летом еды там было меньше, чем здесь, и они возвращались, по пути обирая сопутствующие территории. Это была их река, и называли её Мара, по имени их племени. И вождя звали Мар Хры. Всех вождей нашего племени звали Мар, что означало – «сильный».

Оставив имущество и младенцев, заперев в норах, племя разбрелось в поисках пропитания, а меня к себе подозвал вождь, и прохрипел для меня непередаваемое, но понятное.

- Иди-ка, Урф, к реке и налови-ка мне рыбки!

- Принял в работу, Хрымар! – Прорычал я, прикидывая руку к голове.

Так я научил отвечать мне Урфа, чтобы знать, что задание понятно правильно и будет исполнено. Вот он и ответил, услышав приказ.

Вождь чуть не подавился каким-то корнеплодом и настороженно привстал.

Вид у меня, вероятно, был такой тупой и молодцеватый, что он потрепал меня по щеке и дал мне остаток чего-то, напоминающего дайкон, подтолкнув одобрительно в сторону реки дубиной.

В этом месте у реки был перекат с огромными валунами, по которым охотники переходили на другую сторону. Лагуны, подобной моей не было, и я пошёл к камням.

Уже возле берега глубина реки меня не порадовала. Слишком глубоко… Надев на руку кожаную петлю страховочной верёвки, я всмотрелся в воду. Рыба тут водилась. Прицелившись, я метнул дротик. Мимо. Но стрела в воду вошла глубоко. Выбрав верёвку, я повторил бросок. Мимо. Прошёл до противоположного берега. Везде было одинаково глубоко.

Я услышал мысленную просьбу Урфа: «Дай я!»

- Лови сам, - сказал я, передав ему управление телом.

Урф был решительней и настойчивей меня. Там, где я делал один бросок, он делал три. Без устали метая дротик, он, наконец-то добился хорошего попадания и вытащил, дернув верёвку в сторону берега, крупную рыбину.

- У-у-у-рф! – Крикнул пасынок. – Рыба!

Он прямо с гарпуном принёс рыбу к жилищу вождя.

- Рыба, Хрымар! – Сказал Урф.

Полутораметровая рыба продолжала дёргаться на копье, а вождь смотрел именно на каменный, острый, как бритва наконечник, торчащий из добычи.

- Что это? - Спросил, что-то прорычав, Хрымар.

- Копьё, - сказал я по-русски, и вынул его из жертвы.

Наконечник имел острые бородки, «крылышки», не позволявшие добыче срываться и очень острый наконечник с бритвенными гранями. Он был плотно примотан пропитанной клеем лентой из рыбьей шкуры к хорошо обструганному и полированному древку из прочного дерева. Дротик был красив своей опасной красотой.

- Грап-и-о… - Повторил вождь, взяв дротик.

Повертев его в руке, он ткнул им одному из помощников в ногу. Тот взвыв от боли, подпрыгнул на месте и бросился бежать. Вождь рыкнул: «к ноге» и беглец понуро вернулся. Хрымар нагнулся к нему и сунул палец в рану. Раненый взвыл снова и дёрнулся, но вождь держал его другой рукой за шею и не дал ему сдвинутся с места.

- Охренеть, - сказал вождь, прохрипев эти слова по-своему, в переводе на русский, покачал головой и, посмотрев на толстую рыбину, повторил: – Охренеть!

Вернув мне копьё и разорвав рыбину руками и зубами, он раздал её своим помощникам. Раненному и мне он дал куски побольше.

Достав из кожаных ножен, висящих у меня на шее на ремешке, каменный нож, я передал его вождю.

- Урф дарит Хрымару.

Нож с обмотанной кожей рукоятью в моих руках смотрелся изящно и хищно.

Хрымар взял нож и ножны. Рукоять утонула в его руке, и лезвие, в сравнении с кулаком, выглядело скромно, но Хрымар выразил своё восхищение в третий раз, с очень понятными мне интонациями.

Но несмотря на подарок жить с собой рядом вождь не предложил. Да и не распределял, похоже, вождь рядом с собой ранговые места. Место зарабатывалось кровью в битвах с конкурентами. Вождь мог высказать только своё расположение, а не приблизить

Мне драться не хотелось. Не дорос пока до настоящих мужских разборок.

Свой кусок рыбы я почти полностью целым принёс «малышам». Взрослых решил не кормить, пока сами не попросят. Почти вся добытая сегодня еда досталась рядовым членам племени. Вождь и его подручные были сыты.

* * *

Следующий день и последующие мало чем отличались друг от друга. Я добывал рыбу, племя, под надзором «помощников» вождя, охотилось и собирало пропитание.

Рыбы в реке было много, но на каждую я тратил десять, а то и больше, бросков копья. Это меня раздражало, но пять-шесть рыбин я племени приносил ежедневно. Одну рыбину вождь всегда оставлял мне. Не думаю, что он делал это, видя, что я кормлю малышей. Похоже, его не волновало, как питаются его соплеменники и их самочувствие.

Как-то утром, после «развода на работы», я подошёл к Хрымару и сказал:

- Река. Рыба. Мало. Пойду туда.

Я махнул рукой вниз по течению. Вождь, не глядя на меня, одной рукой почесал себе зад, а другой лениво и небрежно, но явно одобрительно, махнул.

- Тыфр, Срок, Урф - рыба, - сказал я, показывая на «малышей», и снова делая отмашку в сторону моего бывшего дома.

Вождь всё же соизволил на меня глянуть и поднял дубину. Он явно размышлял, прикидывая, где от «малышей» будет больше пользы: на сборе корнеплодов или на рыбалке. Приняв правильное решение, он махнул на меня рукой, закинул толстый конец дубины за спину и со сладострастием принялся чесать им свою волосатую спину.

Получив одобрение покинуть расположение племени, я свистнул своих помощников и побежал вниз по реке, пока начальство не передумало. Свист у меня ещё получался не очень, но я работал над его совершенством.

«Расконсервировав» склад в моей норе и достав из него боевое копьё, топор, шесть дротиков, арбалет и птичью шкуру, я снова закупорил его, замазав глиной. Не знающие, что в норе есть дополнительные помещения, их, а полагал, не найдут. Разве, что «провизионку» по запаху?

Выдав два дротика подчинённым, я отправился к лагуне. В реку пацаны лезть пока боялись. Похоже, плавать в племени не мог никто.

Не впустив молодёжь в лагуну, я показал, как осторожно надо идти по воде, чтобы не поднимать донную взвесь и подкрадываться к добыче. То есть, сначала я выбил всю имеющуюся там крупную рыбу, а потом запустил в лагуну детишек. Цирк с конями – это фигня, по сравнению с тем представлением, которое предстало перед моими глазами.

Каждый из них, не обращая внимание на дротик, пытался поймать рыбу руками. Ненужный дротик болтался у них на руке, прикреплённый верёвкой с петлёй и Тырф чуть было не напоролся на копьё Срока.

Я остановил «оргию», почувствовав опасность членовредительства. Положив одну, пойманную мной, уже «уснувшую» рыбину в воду, проткнув ей воздушный пузырь, я заставил «детёнышей» метать в неё дротики.

Надо сказать, что, по своим повадкам и координации, они очень походили на обычных детей, и, если бы не мой контроль тела Урфа, он бы тоже учился обращаться с оружием гораздо дольше, чем со мной.

Первым в цель попал Срок. Я постоянно рычал: «Выше, выше», - имея ввиду, поправку на преломление, я показал им что это и как выглядит, сунув копьё в воду, и они вроде бы поняли, и Срок попал. Когда он же попал ещё один раз, я вытащил рыбу с его стрелой и отдал ему.

- Ешь, - сказал я.

Срок испуганно посмотрел на меня, добычу есть было категорически запрещено без благословления вождя, но посмотрев на моё уверенное лицо, Срок радостно выбежал из воды и стал рвать добычу зубами.

Положив другую рыбину в воду и похлопав Тырфа по плечу, я тоже вышел на берег и присел на бережке.

Тырф захлёбывался слюной и больше смотрел не на рыбу в воде, а на рыбу в руках Срока.

- Тырф! – Позвал я его.

Он с трудом оторвался от зрелища, пирующего и иногда сытно отрыгивающего Срока, и посмотрел на меня. Я показал двумя руками на свои глаза, потом теми же пальцами на Тырфа, а потом на цель под водой.

Тырф обречённо продолжил кидать дротик и вдруг попал. Его удивлению не было границ. Он смотрел на торчавший из воды дротик с верёвкой с таким изумлением, что я не выдержал и громко рассмеялся. От моего неожиданного рыка Тырф подпрыгнул, но поняв, что опасности нет, заорал:

- Рыба!

Это было первое русское слово, сказанное в этом мире аборигенами.

- Рыба. Тырф. Есть, - сказал я, повторив слова, которые я говорил Сроку.

Тырф не позволил себя уговаривать. Вытащив свою добычу, он прямо в воде впился в неё зубами.

Сытые и довольные, мы возвращались вечером с богатой добычей. После обеда и сонного часа, я растолкал подопечных и заставил их охотиться, чего они делать никак не хотели. Получив по паре затрещин, они неохотно пошли в лагуну, где муть уже осела и заплыли новые жертвы.

Однако, когда Срок насадил на копьё свою первую в жизни законно добытую рыбину, азарт охоты захватил даже ленивого, как я понимал, Тырфа. До вечера Срок добыл ещё две, а Тырф – три. Тырф имел вид праздничного самовара.

Он насадил на бамбук свою добычу отдельно и нёс её горделиво, хотя, ему явно это было неудобно, так как приходилось нести ещё и толстый «кукан», на котором болталась наша общая добыча, связанная рыбьей кожей попарно за хвосты, в количестве двенадцати тушек, каждая килограмм по десять.

Лагерь нас встретил «гуканьем» и рёвом. Даже вождь приветливо помахал нам рукой со сжатой в кулаке дубиной.

Тырф свою добычу передал вождю персонально и получил от него дружеское постукивание рукой по спине.

В племени было всего около восьмидесяти особей, из них - сорок семь взрослых и восемнадцать грудничков. Остальные - в разной степени юношества и детства.

В одной из взятых нами с собой корзин было две шкуры птицы «Рух», а в другой: ножи, острия, арбалет и дротики.

Когда я достал шкуру и расстелил её перед вождём, он даже слегка отпрянул от неё. Я раскинул руки, покачал ими, словно лечу, и показал на небо.

- Кли? – Спросил вождь.

- Кли, - согласился я, вспомнив, как кричали эти птицы, пытаясь меня убить.

- Урф? – Спросил вождь.

- Урф, - скромно сказал я, потупив глаза, и получив одобрительный удар кулаком в плечо.

Моя другая рука непроизвольно дёрнулась, выбросив кулак, но до цели не достала. Руки ещё был коротки. Однако вождь посмотрел на меня с интересом и стукнул кулаком в плечо ещё раз, но послабее. Я стоял, глядя исподлобья на вождя.

Тот оставил игру в «гляделки», потрогал ступнёй мягкий пух и зафыркал от удовольствия. Эффект от щекочущих подошву пёрышек был непередаваемо приятным и мне знаком. Я улыбнулся. Вождь прошёлся по пуховому ковру и резко завалился на него телом.

И тут я увидел, как один из «приближённых» достал из корзины другую шкуру и, с понятной целью прижав её к своей груди, потихоньку отходит в сторону. Не подумав о последствиях, я, схватив воткнутое в землю копьё, подпрыгнул, резко приблизившись к нему, и всадил остриё копья ему в ступню, пригвоздив её к земле.

От боли вор взревел и выронил шкуру.

Пробив ему «троечку» сильно ниже пояса, я выдернул копьё и саданул ему тупым концом древка снизу под челюсть. Раскрытая в рёве пасть клацнула так, что левый клык выскочил и упал бы на землю, если бы я не поймал его рукой.

Грозно рыча, я оглядел племя и стоящих рядом остальных «приближённых» особ. Вместе с моим взглядом двигалось и острие моего копья. Все не отрывали от него своих глаз, а если и отрывали, то сразу прятали их от меня.

Я услышал рык вождя, но, как оказалось, он предназначался не мне. Обернувшись я увидел, что вождь стучит ладонью по шкуре возле себя.

- Урф! – Позвал он.

- «Твою же Родину Мать! - Мысленно сказал я себе. – Избавь нас боже от барской любви!»

Но Хрымар прихватил другой рукой рыбину, взял в руки подаренный мною нож, ловко, тремя движениями, располосовал тушку от хвоста до головы, сняв филе, и передал его мне. Я прифигел.

Хрымар лукаво глянул мне в глаза и вытащил из сумки, висевшей у него на плече, каменный нож размером побольше моего, не такой изящный и острый, как мой, без кожи на рукояти, но всё же - нож.

- Возьми, - проурчал он. – Урф хороший. Урф Мара.

Я не понял, что он имел ввиду, и он догадался.

- Урф – Мара! – Прорычал вождь, обращаясь ко всем, и ткнул дубиной возле моей ноги.

Всё племя двинулось на «коленопреклонение». Я, памятуя, поведение вождя, одаривал некоторых ударами тупого конца древка. Я не верил вождю, и воспринял его назначение меня вождём, как шутку, и по окончании королевской трапезы пошёл в свою нору, предварительно упав ниц перед вождём.

И это был правильный ход. Вождь искренне и громко, но не злобно, смеялся, порыкивая. Он действительно пошутил надо мной, но с дальним прицелом, и я раскусил его замысел. Проверка на алчность и глупость мной была пройдена.

Глава 3

Сытая рыбная жизнь племени закончилась вдруг.

Дня через три вождь задержал меня на утренней «разнарядке» и посмотрев мне в глаза своими почти чёрными глазами, сказал:

- Иди с Крэком.

Крэк был главным охотником стаи. Этот взрослый и сильный самец очень походил на Хрымара и размерами, и внешне. Я бы сказал, что они были «близнецами», но, честно говоря, все мужские особи племени для меня были похожи.

Засечный край находился на противоположном берегу реки километрах в десяти от деревни. Крэк сразу взял хороший темп бега и не сбавлял его до самой засеки. Мы с Крэком остановились, а загонщики побежали дальше.

Показав мне рукой, чтобы я не отходил от него, Крэк прошёл в сторону другого края засеки метров триста, разглядывая землю. Увидев искомое, он подозвал меня и ткнул пальцем в следы парных копыт. Я кивнул головой и показал руками «рога». Крэк хмыкнул и кивнул, что-то добавив жестами и пальцами. Язык жестов я не понял и Крэк, догадавшись об этом, показал рукой над землёй рост животного и потом развёл руки в сторону и к лицу.

По его мнению, там были низкорослые и толстые животные не только с рогами на голове, но и с рогом на носу.

Я кивнул, а Крэк, дойдя до противоположного края засеки показал мне моё место, а сам вернулся назад. Я понял свою задачу, - не выпускать загнанных животных из ловушки.

Примерно минут через тридцать со стороны загонщиков послышался рёв и шум. Кроме тяжёлого боевого копья, со мной была связка дротиков в «рыбьей» сумке на плечевой лямке, торчащими из неё остриями вверх, чтобы можно было использовать их для защиты от нападения, «тупо» выставив перед собой.

Внимательно всматриваясь в расчищенное от валежника и кустарника пространство ловушки, я прозевал появление с противоположной стороны, со стороны загонщиков, кабана. Почти такой же, по виду, как известный мне: с пятаком и клыками, поднимающимися вверх, хряк тихо подкрался ко мне справа и едва не пропорол бедро. Только хороший нюх и слух Урфа спас нам обоим жизнь. Ещё толком не видя опасность, Урф подпрыгнул, как испуганный кот. Что-что, а прыгал я здорово.

Опешивший кабан, не увидев меня, резко остановился всеми четырьмя копытами, а я упал на него сверху, вонзив копьё, приколов добычу к земле. Хряк попытался взвизгнуть, но умер.

И тут я увидел ещё троих, гораздо меньших по размеру животных, наблюдавших процесс убийства их собрата.

Тихо соскользнув с лохматой туши зверя и понимая, что остался только с полутораметровыми дротиками, я осторожно достал один из них и попытался замахнуться, но дикие свиньи с визгом кинулись от меня в сторону ловушки.

- «И хрен с вами», - подумал я. – «Свою норму я уже на сегодня выполнил».

«Тушка» убитого мной кабанчика, возвышавшаяся небольшой горой, тешила моё самолюбие.

Я видел, как в ловушку пробежали ещё несколько небольших животных, а потом появились загонщики. Появился и Крэк. Подойдя к мне, он уставился на кабанью тушу и покачав головой, прорычал:

- Урф убил Буста!

Пробегавшие мимо нас охотники-загонщики оторопело поглядывали в нашу сторону.

Крэк, продолжая покачивать из стороны в сторону головой, пошёл за загонщиками в ловушку, из которой уже слышались визг и рёв, как охотников, так и добычи.

- Не убивай больше никого, - крикнул мне Крэк и вовремя.

Из ловушки мне навстречу бежали давешние кабанчики. А нет! Это были свинки с детёнышами. И я не удержался, метнув дротик в одного поросёнка. Слишком уж хорошо я представил его запечённым в углях. Рука дрогнула сама в сторону метрового поросятки и выпустила дротик. Я ничего не мог с собой поделать. Пусть меня наругают, подумал я.

* * *

Как тащили целиком Буста, известнейшего в племени кабана-производителя – это отдельная песня, но отряд с этой задачей справился. Кроме хряка у нас было много мелкой дичи: козочки, кролики и несколько птиц.

Вождь осмотрел Буста со всех сторон и показал на его боках три отметины.

- Хры! – Гордо сказал он, но посмотрев на меня, посуровел.

- Урф убил Буста. Делай еда.

Я понял. Показав вождю поросёнка, я спросил:

- Урф?

Вождь, прищурив левый глаз, махнул рукой и согласился.

- Урф!

Отдав поросёнка сестре и запретив его есть, я скомандовал охотникам, и мы все вместе оттащили кабана ближе к воде.

Достав, подаренный мне вождем, и слегка доработанный мной, кремневый нож, и достав из норы каменный топор, я легко разделал тушу, раскладывая её порционно по корзинам. Шкуру я выпросил себе, хотя вождь и не хотел мне её отдавать. Пришлось задабривать его несколькими перьями из крыла птицы Рух.

В шевелюре Хрымара уже имелось несколько перьев, но почти метровые перья Руха, или как он называл её – Кли, смотрелись великолепно. Я благостно сложил перед собой ладони, закатил глаза и заахал.

- Красиво! – Сказал я.

- Красиво, - вдруг сказал Крэк.

Кабанью шкуру я притащил к норе и показал детишкам, как её скоблить кремневыми скребками. Сала на ней осталось предостаточно, а кое-где попадалось и мясо, которое я специально оставил на ней, и поэтому детишки с удовольствием скребли её, совмещая полезное с ужином. До сумерек шкура изнутри была натуральным образом вылизана и сияла чистотой.

Внутри моей норы имелось три, кроме основного, помещения, одно из которых я определил, как скорняжное. В нём была выкопана большая ванна для вымачивания кож и стоял глиняный «стол» на четырёх ножках для её обработки. Я не хотел показывать своё творчество племени раньше времени.

Ещё одним помещением была кухня с очагом, где я сейчас и разжёг огонь.

Сюда, когда горел очаг, я не впускал никого, даже сестру. Я несколько раз пёк здесь рыбу, дичь и другое мясо, полученные от вождя, заваривал травы и варил компот из ягод.

Я пользовался своей кухней уже месяц и пока без эксцессов. Печка у меня была двухконтурная, типа двойного тандыра. Если нужно просто что-то сварить, я разжигал огонь во внутренней емкости и ставил на неё кастрюлю, если запечь, как сейчас поросёнка, то внутренняя емкость становилась духовкой, и огонь горел вокруг неё.

Поросёнок висел в тандыре на скрещенных деревянных спицах. Его шкурка начинала запекаться. Прозрачный жир шкварча, капал и вытекал в отверстие по «жиростоку» в подставленную глиняную кружку.

Пока поросёнок готовился, я вылез из норы и присел возле входа. Игра пристроилась рядом. Она уже слегка перекусила и поэтому терпеливо ждала ужина. В племени ели один раз в сутки. Перед сном.

Я сидел и смотрел на реку, на проступающие на небе звёзды и взошедшую луну, такую знакомую и, даже, можно сказать, родную, но такую далёкую.

Я подумал, что Создатель не «прикололся» надо мной, не подшутил, и не наказал, а дал мне то, что я просил. А просил я, немощный, лежащий на больничной койке хотя бы одним глазком увидеть речку, лес, рыбалку, охоту и внуков, которым можно передавать свои знания и навыки.

Осознав это, я прослезился. Вроде бы всё так, если не учитывать птичек Рух, диких котов и других диких зверушек, желающих мной перекусить.

Бойтесь своих желаний…. Вот уж воистину! Но режим игры – «хардкор»! Сказав Создателю искреннее спасибо, я вернулся на «кухню» и вытащил свинку из «духовки». Сдобренный диким чесноком и другими травами, поросёнок благоухал. Его тонкая золотистая кожица в некоторых местах лопнула и сочилась соком. Я понюхал его и сглотнул слюну.

Уже все забрались в норы, когда мы с Игрой ужинали, тихо урча, как дикие коты, шутливо огрызаясь и борясь за лучшие куски.

* * *

После нескольких, на мой взгляд, удачных «охот» вождь, вдруг отправил меня с женщинами на «корнёвку». В качестве охранника и надзирателя. Похоже, вождь не испытывал к моим «бытовым подвигам» пиетета, а даже наоборот. При виде изобилия добытой дичи, вождь нервно почёсывался, глядя, как большая её часть раздаётся сородичам.

Бредя по лесу среди женщин, которые от меня, от своего защитника, далеко не отходили, я вдруг понял, что он, вождь, считает всю добычу и, соответственно, всё лесное зверьё, и корешки-ягоды, лично своим. А посему, «разбазаривание» данного ресурса стерпеть не мог, и перевёл меня на работу, не связанную с его истреблением.

Поражённый тем, что его поведение является своего рода «предтечей» концепции любой государственной системы, я всё понял. Понял, что этого вождя не интересует развитие его племени, ни в количественном, ни в качественном виде. «Нас и тут (так) неплохо кормят».

Опираясь на своих «приближённых», он терроризировал племя, держа его в полуголодном состоянии, и тут возник я, весь в таком белом.

Я понял, что следующим шагом вождя, если я не успокоюсь, будет «шаг конём по голове», в смысле дубиной по моей «маковке».

Как я уже видел, и с ножом, и с дубиной, он обращается ловко, а взгляд его, то и дело останавливаемый на мне, был, ну очень разумным и озабоченным.

В первый день моей охраны, я «совершенно случайно» метнул в кусты дротик и убил, здорового такого, зайца.

Вернувшись в деревню и сдавая, добытое непосильным трудом, я увидел хмурый взгляд вождя и развёл извинительно руками, мол: «Не знаю, как вышло. Больше не буду», и получил бы дубиной по голове, если бы не увернулся, отпрыгнув в сторону.

Прыгал я.… Ну очень круто! Как пружина. И реакция… Видимо во мне совместились мои и реципиента качества. Я вообще не заметил тот момент, с которого я перестал разделять Урфа и себя.

Отскочив от удара, я, поняв свой «косяк», снова развёл руки и, пожав плечами, приблизил своё тело к вождю, чтобы он смог достать меня дубиной. Но не по голове.

В глазах вождя мелькнула тень, и он махнул на меня рукой.

Мне не хотелось вносить в племя раскол и затевать противостояние с главой, но к этому шло. Я слишком отличался от всех своим гуманизмом и жалостью к ближним. Я видел, на чём зиждется единовластие, и мне это не нравилось. Но изменить эти отношения я не мог.

Я понимал, что если вдруг я убью вождя, то чтобы остаться у власти, мне нужно будет убить ещё «человек» десять мужского пола, прежде чем мои соплеменники станут мне подчиняться. И всё начнётся сначала. А пока не будет вождя, все «мужики» передерутся между собой.

Я видел на фактическом примере, как более сильные заставляют работать более слабых, в основном, мужчины - женщин. Мне такой «вождизм» претил, но он являлся основой основ этого и, наверное, любого асоциального общества.

Теперь я понимал, что Хрымар намеренно не давал развиваться эффективным технологиям. Каменный нож у него одного болтался на шее в ножнах, на всякий случай, но пока, чтобы справиться с конкурентами, ему вполне хватало клыков, когтей и дубины.

* * *

Мы с сестрой ушли из племени этой же ночью. С нами ушёл и Срок. Я так понял, что из-за Игры. Что-то уже между ними было, какая-то детская симпатия. Когда я ему сказал вечером: «Мы с Игрой уходим», он сказал: «И Срок».

Стояла середина лета. Всё цвело и пахло. У нас с собой было три корзины. У каждого, даже у Игры, копья и сумки. Она была хоть и меньше меня в полтора раза, но такая же крепкая.

Мы перетащили все мои вещи в «Мою Нору» и взяли с собой в поход минимум - оружие. Но я хотел, как можно быстрее попасть на побережье, а это можно было сделать только водой. Поэтому, переночевав в «норе», я срубил в лагуне и скрепил тонким ремнём несколько брёвен «бамбука», получившимся из кабаньей кожи, перепревшей в земле и сбросившей щетину.

Ремень я резал по спирали из центра шкуры, и он получился очень длинным. Разделив его на несколько частей, я сделал крепкие соединительные манжеты, стягиваемые колышками. Поэтому плот получился надёжный, лёгкий и плавучий, с поперечинами из досок, за которые можно было держаться ногами, сидя на крайнем бревне.

Но мои детки отказались на нём плыть. Игра, глядя на меня всё же уселась на плот, а Срок, как я его ни уговаривал – ни в какую.

Пожав плечами и махнув на Срока рукой, я вывел плот из лагуны, уселся и оттолкнулся от берега.

Не очень быстрое течение реки позволяло Сроку бежать с нами вровень, что он и делал километров пятнадцать, но потом стал сдавать. Остановившись на песчаном мысу, мы с Игрой поохотились на рыбу, дождались уставшего Срока и вместе с ним пообедали.

Игра настолько освоилась на воде, что бегала по плоту, аки посуху, чего я не одобрял, порыкивая на неё.

- Опасно, - сказал я. – Вода. Враг.

- Вода – друг, - возразила Игра.

- Вода и друг, и враг, - сказал я, прыгнул с плота и, взмахнув руками, погрузился под воду с головой.

Я поплыл под водой в сторону противоположного берега, отстоявшего от нас метрах в двухстах. Не выныривая больше минуты, я потихоньку всплыл, и увидел, как Игра и Срок мечутся по берегу, а плот уплывает вниз по реке.

Я замахал руками, делая широкие гребки, и через какое-то время догнал плот, забрался на него и причалил напротив небольшого острова. Испуганные детишки, догнавшие меня по берегу, смотрели на меня, как на воскресшего. Игра смеялась, а Срок похлопывал меня по плечу.

- Видишь, - сказал я Игре. – Вода – враг. Учись плавать, потом вода друг.

Как-то само собой получилось, что Срок уселся в центр плота на доски, и мы уже решили плыть снова, как я передумал. Солнце садилось, а лучшего места для ночёвки я не видел.

Завалив высокий ствол бамбука на нижней оконечности острова, мы прикрепили его к его же пню, а к его тонкому концу привязали плот. Таким образом, я рассчитывал уберечься от хищников.

Нарубив ещё бамбуковых брёвен, мы уложили их на плот, закрыв дыры. И получили прекрасную площадку для ночлега. Однако эту ночь спать нам не пришлось.

Едва зашло солнце, на ближайшем к острову берегу реки появились тени. Я не мог разглядеть и понять, что это за звери, но Урф сказал мне: «Волки». Назвал он их, конечно по-другому, но понял я его именно так: хищные стайные животные. Я сказал по-русски:

- Волки, - и Урф со мной согласился.

- Волки!

С некоторых пор у меня включилось ночное зрение. Вернее, не ночное, а сумеречное. Вроде как ПНВ с ИК подсветкой, но только от естественных световых источников. Как бы включалась функция «яркость» на сто процентов. В кромешной тьме данная способность не работала.

В рассеянном свете зашедшего солнца, я видел этих тварей, и мне не хотелось иметь с ними дело.

Что-то волчье, или собачье у них в облике, безусловно, присутствовало, поэтому: «пусть останутся волками», - подумал я.

Низкорослые и прыгучие существа заполнили берег и стали переправляться на остров, а некоторые, которых снесло течением, поплыли прямо к плоту.

Вооружившись дубиной, я встретил первую особь ударом по голове и всплывшее вверх пузом тело поплыло по реке.

- Бейте, - крикнул я, и отдал своё тело Урфу, он всё же был ловчее меня.

Переправившиеся на остров… крысы. Какие, нахрен, волки?! Это - крысы! Это были крысы, большие, как волки, но – крысы. С такими же ловкими цепкими когтями и безволосыми чешуйчатыми хвостами. Они уверенно ползли по соединяющему плот с островом бревну, и если бы не Срок, быстро и сильно сбивающий их в воду, они бы нас сожрали за пять минут.

Иногда ему не удавалось сбить, вцепившуюся в бревно крысу далеко, и она падала в воду рядом и пыталась вылезти на плот.

Игра стояла слева от Срока, а я справа и мы со всей «дури» стучали по крысиным головам.

- «Как в какой-то детской игрушке», - подумал я.

Пока телом владел Урф, я мог анализировать обстановку и лучше контролировать наше общее поле зрения.

Видя, что Срок сдаёт, я встал не его место и заорудовал дубиной в горизонтальной плоскости.

Иногда, как я замечал раньше, что в бою устаёт даже не тело, а мозг, который отключается, или сразу от большого страха, или после некоего времени, примерно в минут двадцать в моём случае.

Нам с Урфом сейчас было проще. Почувствовав его умственную усталость, я взял управление на себя, и дубина продолжила свои круговые и восьмеркообразные движения. Я экономил силы, используя инерцию тела.

Плотность крысиного потока стала настолько плотной, что «туда-сюда» махать уже было не достаточно, и я стал вращать дубиной правой рукой по «часовой стрелке». Так было легче и продуктивней.

Когда устала правая рука, я переложил дубину в левую, и стал вращать против «часовой стрелки».

Стемнело, а крысы всё пёрли и пёрли. Мелькнула мысль: «Сколько же по реке плывёт трупов?», но было не до размышлений.

И вдруг всё закончилось.

Последняя крыса улетела далеко в реку, дубина сделала ещё два оборота, не встречая сопротивления, как ложка в стакане, размешавшая весь сахар, и я опустился на плот. Мы всматривались в темноту.

Измождённый, я с трудом высек искру, зажёг масляный фитиль и поставил глиняную лампаду на край плота. Потом зажёг ещё одну и ещё.

Игра и Срок от усталости не обратили на это внимание, хотя огонь видели впервые.

- Спите, - сказал я, и они мгновенно заснули.

Урф тоже заснул, но с открытыми глазами. Я просто отключил его разум. Первым дежурил я.

* * *

Утром, не завтракая, у аборигенов это не принято, мы тронулись в путь.

К моему удивлению, скопища мертвых крыс на берегах реки не наблюдалось. Причина загадки лежала на поверхности. Их попросту сожрали хищники-падальщики, или выжившие товарки. Видели мы на берегу, и тех, и других, и третьих, высоко парящих в небе.

Как не странно, птицы Рух, попыток напасть на нас не предпринимали, хотя я сильно опасался именно этого. Наверное, трое «хуманов» для них представляли опасность. А может быть, они опасались меня. Я замечал, что рухи, как-то по-особому стали на меня смотреть. Как-то очень разумно и даже осуждающе.

Река виляла меж невысоких, пологих гор и лишь изредка сжималась крутыми утёсами. Один такой мне понравился своим зелёным цветом.

В геологии я «два по пять», но зелень меди, как и красноту оксида железа, грех не узнать. Прижавшись к берегу ниже скалы, я, побродив по берегу, нашёл, что и искал, - медный самородок, слегка побитый зеленью окисла.

Показав его детишкам, и попросив их не отходить от меня далеко, и опасаться «птичек», продолжил поиски и нашёл ещё один похожий камень размером с два моих кулака. Детишки тоже нашли самородок. Поколотив найденное камнем и увидев, что «камень» от удара сминается, я убедился, что это медь.

- «Прекрасно! Надо смотреть под ноги», - подумал я, и мы поплыли дальше.

Острова, вытянутые отмели или глиняные откосы на реке встречались часто, поэтому наши ночёвки проходили относительно безопасно. Нет, желающие нас сожрать были, но мы, либо отбивались от них, как от крыс, либо отсиживались в глубине убежища, отстреливаясь из арбалета через узкую щель выхода из норы.

Мы не торопились, сдирали с добычи шкуры и кожи, варили рыбий клей и вытапливали жир, и вскоре нам пришлось делать ещё два плота, которыми управляли поодиночке.

Река петляла так, что понять, где, по отношению «север-юг», находится её устье, я не мог. Считал-считал повороты и запутался. Река текла, то по долинам, то по взгорьям. Крупные притоки пока не попадались. Но на каждом ручье мы останавливались и искали на берегах следы жизнедеятельности «человека».

Пока мы плыли, я раздумывал о причинах миграции моего племени. Далеко на юг, так, чтобы стало значительно теплее зимой, они уйти не могли. Максимум тридцать вёрст в сутки давали две тысячи, что явно мало, для попадания в тропики. Значит там должно быть море, а в море тёплое течение.

На небе ночью я чётко видел оба северных созвездия с «Полярной» звездой. Значит, это была моя родная планета. Это меня несколько успокаивало. Хоть ориентироваться можно. Но какой здесь век? Судя по расположению звёзд в ковше Большой Медведицы это не было слишком давно от нашего времени.

Ручка ковша имела некоторый излом, а сам «ковш» чёткую, трапециевидную расширяющуюся «вверх» форму. Я немного интересовался астрономией и раньше видел «реконструкции» созвездий. В далёком прошлом «ручка выпрямлялась, а «альфа», - правая, верхняя в ковше звезда, смещалась влево.

Выходило, что я попал в «новое время», но где, на каком материке, жили такие «человеки», как я, я даже и представить себе не мог.

Вспомнив карту морских течений, я мог предположить, что устье нашей реки находится где-то рядом с Гольфстримом во времена ледникового периода. Тогда, действительно, имело смысл «пендюрить» с континента две тысячи километров к берегу моря. А без Гольфстрима зимнее море не особо то и теплее.

На шестые сутки мы вышли к первому большому притоку справа и на берегу нашли следы естественных «человеческих» отправлений, свернувшего на него весной племени. Шли они после паводка, и я понял, что стояло племя здесь минимум сутки. Судя по оставленным «следам», племя по размеру было не меньше нашего.

В ходе обследования берега притока я обнаружил большой самородок золота, по форме похожий на рыбу. Примерно с три ногтя моего большого пальца в длину (около девяти сантиметров) и один в ширину.

Привязав «рыбу» тонким кожаным шнурком за «хвост» и повесив самородок на шею, я продолжил исследование чужой реки, но ничего интересного больше не нашёл.

На сливе двух рек стоял высокий утёс с узкой полоской песка. На ней мы и решили переночевать.

День перевалил полдень, но до заката ещё было далеко. Я разжёг огонь, и «детишки» стали готовить ужин: рыбу и ракушки, запечённые в костре, а я продолжил заниматься доделыванием своих первых медных орудий.

Если самородки отжечь в огне и полить водой, то медь становилась мягкой и самородки легко ковались «холодной ковкой». Таким образом, я сделал подобие шара с отверстием для рукояти. Попробовал сделать нож, но он мне не понравился, и я выковал наконечник для копья. Но, честно говоря, медь, по сравнению с кремнем по колюще-режущим показателям и рядом не стояла.

Но сегодня я делал рыболовные крючки. Раскатав между двух камней кусочек меди, и загнув её в виде крючка, я обстучал его, вытянув жало, надкусил зубильцем, сделав бородку, потом расплющил лапоток и полюбовался на изделие. Оценив его прочность, я удовлетворённо хмыкнул и приступил к плетению лесы.

На одной остановке я нашёл на берегу клочья шерсти и комки довольно длинного толстого волоса, похожего на конский, возможно - буйволовый.

Я зажал три волоса медной самокатанной проволокой и, ведя деревянным плоским бруском с наклеенной на него рыбьей кожей по такому же бруску, стал их скручивать. Три волоса свивались между собой в трёхжильную нить. Добавляя время от времени в нить волос, я сплёл из того, что у меня было четыре метра лески-плетёнки.

С чувством полного удовлетворения от результатов своего труда я поглощал ракушки рьяно и едва не поломал о жемчужину зуб. Я научил Игру добавлять в раковины жир, ещё имевшийся у нас в запасах, и моллюски получались - объеденье. К отсутствию соли я уже совершенно привык.

Мы не первый раз готовили речные мидии, и у нас скопилось достаточное количество жемчужин. В деревне весь жемчуг забирал вождь. Я удивлялся, зачем он ему, ведь украшения из жемчуга ни он, ни соплеменники, не носили. Отделившись от племени, мы стали собирать жемчуг, хотя я не знал, что с ним делать. Но раз собирал вождь, значит, эти драгоценности кому-то нужны. Жемчужных раковин в реке было много. Каждый пятый крупный моллюск хранил в себе перламутровый шарик. Не выбрасывать же его?

Сверлить его я пока не пробовал, хотя, в принципе, был на это способен. Но для чего?

Переночевали без происшествий. Так же без происшествий ещё через шесть дней добрались до дельты, и тут начались приключения. На развилке мы свернули в русло, закончившееся дровяным завалом.

Плоты были слишком тяжелы для переноски, и нам пришлось выводить их из тупикового рукава вручную. Благо, что течения практически не было. И так случалось восемь раз, пока мы не вышли к морю.

Вернее, мне показалось, что это море, но это оказалась большая-большая лагуна, отделявшая дельту от моря грядой островов.

Прежде чем выйти из реки, мы прижались к берегу и затаились. Берега тут были топкие, кишащие земноводными, змеями и крокодилами.

Опасаясь малярии, мы уже давно пьём только кипячёную воду, а опасаясь крокодилов, уже три дня не опускаем ноги в воду.

- «Вот почему здесь не остаются жить мои родичи», - подумал я. – «Зимой эта земноводная «дрянь» засыпает, а летом выше по реке значительно комфортнее и безопаснее».

Понаблюдав за лагуной часа два, мы стали искать место для ночлега. При наличии крокодилов и гигантских змей проблема ночлега стояла очень остро. Уже три ночи нам не удавалось спокойно поспать даже с большим костром на берегу. Зверьё огня почти не боялось и нам всю ночь приходилось от него «отмахиваться», а спать днём урывками и по очереди.

Мне казалось, что на каком-нибудь маленьком островке, отделяющем лагуну от моря, крокодилов должно быть поменьше.

Конца лагуны справа видно не было. Левый берег реки переходил в полуостров около километра длинной. Потом шёл пролив метров триста и маленький островок. На нём мы и высадились.

Оказалось, что я поторопился. За островом оказалось не море, а ещё одна лагуна, а за ней гряда островов. И остров отнюдь не был полностью безопасным. Крокодилы безмятежно грелись на солнышке, раскрыв зубастые пасти.

Мы не стали искушать судьбу и проплыв пролив, к вечеру достигли края земли. Здесь бушевал океан.

Как оказалось, племя Урфа никогда на берегу моря и не было, а обитало на берегах лагуны, собирая в илистом дне моллюсков и сладкие корни растения, похожего на рогоз. Ещё здесь обитала больше бегающая, чем летающая птица, размером с курицу. Вот на этом рационе племена и жили.

В общей сложности, как я прикинул, численность собиравшихся здесь аборигенов должна была составлять около пятисот человек. Это для «общежития» много.

Судя по моему племени, не имевшему нормального языка, они не могли друг с другом коммуницироваться, а посему, тут не должно быть слишком мирно.

Управление первого уровня, основанное на родственных связях, то есть на авторитете лидера, допускает коллектив до пятидесяти человек.

Свыше этой численности, необходимо обладать навыками первичной коммуникации: привлекать на свою сторону сторонников из крепких самцов и авторитетных самок. Что я и наблюдал в нашем племени.

Численность коллектива в пятьсот особей можно было удержать в каких-то рамках только с помощью какой-то идеи, или общего закона. Но, судя по моим соплеменникам, до понятия «закон» им было ещё очень далеко.

Я сидел на острове напротив бушующего океана и думал. Игра и Скор сидели рядом, глядя ошалелыми глазами на бьющиеся о круто уходящий в воду песок волны.

Я не мог понять, как коррелируются настоящее время с развитием моего племени. Отсутствие простейших каменных орудий предполагало время около миллиона лет до нашей эры. А звёзды «медведицы» показывали максимум – сто тысяч. И то… Я сильно сомневался и в этом.

Да, мои сородичи были неприхотливы и всеядны. Слегка выпирающий живот намекал на наличие у меня длинного кишечника, готового переваривать сырую пищу и растительную клетчатку. Я видел, как собирательницы выедали почти все цветы и многие, очень многие травы. Может быть поэтому?

Но тогда, если предположить, что я член ограниченного сообщества каким-то образом сохранившихся ископаемых человекообразных, можно предположить и наличие более продвинутых «хомо сапиенс».

В памяти Урфа мелькали отрывочные сюжеты об одетых людях с копьями, но отделить его сны от реальности я не мог. Он уже и сам ходил в одежде, мог и надумать. Хотя в его видениях люди были в тёплых одеждах с капюшонами и маленького роста. Гораздо меньше Урфа.

Налюбовавшись на разбушевавшуюся водную стихию, я поднялся и повёл свою ватагу по берегу.

- В шторм часто выбрасывает моллюски и рыбу на берег, - сказал я. – Ищите.

- Шторм! – Сказала Игра.

- Шторм! – Повторил Срок, перекатывая слово по языку и зубам.

Мы насобирали достаточное количество еды и хорошо перекусили. Сырая рыба утолила не только голод, но и жажду. Запасы воды у нас были в кожаных бурдюках, но мне, как и моим соратникам, хватало влаги, находящейся в мясе.

Пройдя по берегу острова километров пять, до его края мы не дошли. Морская береговая линия была почти прямой, а со стороны лагуны изобиловала бухточками и затонами.

Шириной этот «остров», в чём я уже начинал сомневаться, был около пятисот-шестисот метров, и лишь кое-где шире. Мы шли не по берегу, а по его средней верхней части, скорее всего, надутой ветром песчаной дюне, заросшей травой, и видели его обе стороны.

Со стороны лагуны имелись широколиственные деревья с некоторым количеством высоких пальм. Ничего интересного на нём мы не нашли. Песок, немного травы и небольшие рощицы.

В голове появилась мысль о том, что это может быть искусственное сооружение. Появилось слово «мол», а потом и «лонг бич».

Всё сходилось. Я видел на картах Северной Америки на восточном побережье такие длинные береговые образования, возникшие от столкновения Гольфстрима и течения рек. По-моему, я находился в Америке. С очень большой долей вероятности.

Переночевав под открытым небом на тёплом песочке, мы двинулись дальше вдоль «острова» в сторону юга и за этот день прошли ещё десять километров, но края не достигли.

«Остров» то расширялся до нескольких километров, то сужался до своих пятисот метров. Хоть дармовая еда от моря и закончилась вместе со штормом, но в лагуне еды было полно, особенно птицы и рыбы. Так мы шли по песчаным дюнам семь дней и наконец-то вышли к проливу, соединяющему лагуну с морем. А в проливе я увидел парусник.

Вернее, паруса эта груда дерева, скорее всего, когда-то имела, так как её высокие борта, торчавшие из песка, не предназначались для «вёсельной тяги».

Судно, сидевшее на песчаной отмели ближе к противоположному краю пролива, лежало на правом борту носом в направлении на выход из лагуны.

- Не справилось с отливом, - сказал я. – Или с приливом.

Судить о типе судна я не мог, потому что оно лежало ко мне килем, но это было и не важно. Главное - корабль имел не маленький размер. Мне очень захотелось попасть на него.

Пролив «на глаз» достигал метров четыреста, не больше, и я легко мог бы его переплыть, но мои «детёныши»? И вдруг акулы? Плоты остались далеко.

- Надо строить лодку, - сказал я сам себе, - а это долго. Так и мои сородичи на зимовку припрутся. Со всеми вытекающими…

Можно было бы соорудить плот, но вода в проливе постоянно текла, то в одну, то в другую сторону. Плохо управляемый плот могло вынести в открытое море: «и тогда нам «крындец», - подумал я.

Попытаться попасть между течениями? Проблематично. Заходить в пролив со стороны моря опасно, - сильная волна, может перевернуть.

А нужен ли мне этот корабль? Он наверняка пустой. Команда сняла с него всё ценное на берег. А если не на берег? Вдруг они пересели на другой корабль? Тогда они не могли, а наверняка оставили… Да много чего они тогда оставили, например: чугунный балласт, металлическую посуду, канаты, паруса, бочки с водой. Я вздохнул, поперхнулся набежавшей слюной и закашлялся.

Но.… Зачем мне это? Я и так неплохо приспособлен к жизни. И тут я понял, почему мои сородичи технологически не развиты. Зачем? Никто ни с кем не воюет. Более технологически продвинутые здешние народы, вроде индейцев, значительно слабее нас и на нашу реку не заходят. Европейцы, вероятно до нас ещё не добрались.

- «Вот кого надо опасаться!», - подумал я. – «Европейцев. Но как с ними бороться? Поднимать здешнюю технологию? Херня всё это! Выше головы не прыгнешь. Истребят нас пушками и вся недолга».

Глава 4

Вернувшись к оставленным плотам бегом, мы глубоко прикопали нажитое на сплаве добро: шкуры, золотые самородки, медь, и двинулись в обратный путь посуху. Урф вспомнил, где находится выход тропы, по которой приходили сюда родичи, и мы затопали вдоль реки по зелёному многолесью.

Я понял, что для подвигов я не созрел. Бороться с, хоть и средневековой, но цивилизацией, я был не готов. Да и кто мог бы быть готов? Судя по тому, что дикий народ ещё был жив и спокойно перемещался по сложившимся веками маршрутам, цивилизаторы либо пока не имели интереса к этим территориям, либо существовали с дикарями в некотором симбиозе. Недаром вождь собирал жемчуг, ох недаром. То ли племена откупались, то ли торговали.

Главное, я понимал, что выйди я к «цивилизованным людям», максимум, что меня ожидало, - это клетка в зоопарке и возгласы: «О! Оно ещё и разговаривает!». Поэтому я решил держаться как можно дальше от берега моря.

Однако, возвращаться в племя, – однозначно вступать в конфликт с вождём и его свитой. С приближёнными к «телу» наверняка придётся драться. Это – сто процентов. Они и так постоянно задирали меня, а если вождь махнёт дубиной в мою сторону….. Полетят от меня клочки по закоулочкам.

Тропа шла по левому берегу реки, часто «срезая» многочисленные излучины. Я понимал, что, скорее всего, к зиме мы вряд ли успеем добраться до моей норы, со знакомыми мне местами охоты, и я слегка нервничал.

Нервничал я и от того, что мы стали предметом охоты, какого-то котообразного зверя. Он отличался от той чёрной кошки, которой мне посчастливилось убить в верховьях, и буро-красной раскраской и размерами.

Кот видом напоминал крупную росомаху или муравьеда и шёл за нами третьи сутки. Почему я подумал, что это кот? Да потому, что он шёл за нами, в основном, по деревьям.

Тут надо сказать, что деревья в этом мире были большие. Вероятно, здесь давно не случались пожары, хотя грозы с молниями здесь гремели. Может потому, что дикари обходились без огня?

А мои «детёныши» уже стали привыкать к приготовлению еды на огне. Особенно им нравился компот из фруктов и ягод. Да и травяной взвар тоже уходил на ура. Я не мог обходиться без чая. Мне с ним лучше думалось. Самое забавное, что и Урф нет-нет, да и тянулся к чайнику с заваркой, когда я погружался в раздумья, или сон.

Ночевать мы предпочитали на берегу реки и поэтому рассчитывали дневные переходы таким образом, чтобы не остаться ненароком в лесу. Мы с утра делали рывок, фактически пробегая большую часть пути, и ночевали у очередной излучины. Долина раскинулась широко, и река петляла изрядно.

Через некоторое время я понял, что за многие годы племя натоптало оптимальный суточные переходы, и мы перестали бегать. Спокойный шаг за сутки приводил нас к берегу реки, где мы находили, и укрытие, и пищу.

Кот меня сначала просто раздражал и когда я понял, что он не один, и их даже не два, мы решили начать на них охоту. То, что их несколько, мне сообщила Игра.

- Кот! – Как-то сказала она, и ткнула пальцами обеих рук в разные стороны. И я тоже увидел.

Как оказалось, мы видели самых маленьких, скорее всего детёнышей, а их мамашу я увидел чуть позже, когда стал внимательнее всматриваться в заросли леса.

Полностью я её так и не увидел, но судя по тем частям тела, что я смог разглядеть, зверушка была большой, чуть меньше убитого мной кота.

Несколько раз мы пытались напасть на неё с копьями, но она просто ускользала, сливаясь своим камуфляжем среди кустов и деревьев. Её «серо-буро-малиновое» полосатое тело легко растворялось в многоцветии леса.

Во время примерно пятой попытки, я обратил внимание, что кошка среагировала на наши рывки в её сторону не так быстро, но всё же в чаще исчезла.

Выйдя на берег, мы увидели почти посередине реки небольшой остров, на котором и переночевали, наловив рыбы и зажарив убитого по дороге кабанчика.

Когда на утро мы переправились обратно и двинулись дальше, я увидел, оглянувшись, что котята переплыли на остров, а кошка осталась лежать на берегу.

- Вперёд! - Скомандовал я Игре и Сроку и мы метнулись обратно, вскинув руки с копьями.

Естественно, я вырвался вперёд и уже был готов воткнуть копьё в тело кошки, как увидел её взгляд. Она смотрела на меня спокойно и обречённо. Уже почти опустившаяся в броске рука вдруг встала колом, когда я увидел на берегу кровавые пятна.

- Стоять! – Крикнул я, и сам остановился как вкопанный.

Детишки, прервав охотничий ор, ударились в мои расставленные руки, и затихли. Мы остановились перед кошкой в трёх-четырёх метрах. Она какое-то время посмотрела на нас и отвернулась в сторону острова, положив голову на передние лапы.

Я понял, что она кормила своих котят нашими объедками, поэтому и шла за нами. Мы были слишком расточительны в своих кулинарных изысках: рыба, мясо птица. Я тренировал детишек в стрельбе из арбалета, лука и пращи, и мы били всё, что нам попадалось. Некоторых птиц мы даже не подбирали, если они падали куда-нибудь в заросли.

А кошка и сама кормилась, так как охотиться не могла, и своих недорослей, уже отказавшихся от материнского молока, кормила.

Срок снова замахнулся копьём, но я рыкнул на него так, что даже кошка дрогнула. По её телу пробежала судорога, и она глубоко вздохнула и выдохнула.

Я быстро достал из мешка кожаные ремни, сделал из них двойные петли и раздал Игре и Сроку, каждому по ремню. Игре я показал на передние лапы кошки, Сроку - на задние.

- Вяжем! – Шепнул я, и кинулся к голове.

Морда у кошки была слегка вытянутая, как у пумы, и мне удалось легко накинуть петлю и стянул ею пасть. Лежавшее без сознания животное не сопротивлялось. Обвязав ремнём челюсти, я закрепил его концы на затылке, помог Игре, так как передние лапы были спрятаны под телом кошки.

Мы перевернули кошку на бок и быстро связали. И тут мы увидели, что грудь хищника была распорота.

Быстро поняв свою ошибку, я схватил зверя под плечо и потянул к деревьям. Игра и Срок подхватили её под другое плечо. Мы развязали передние лапы и растянули их между деревьев, задние прикрепили к третьему дереву, а голову к четвёртому.

Вытащив большую кривую иглу из кожаного мешочка с заправленной в неё волосяной нитью, я быстро зашил рану парусным швом, предварительно промыв её своей мочой. Игра и Срок удивлённо наблюдали за моими действиями и удовлетворённо зарычали, увидев, как я промываю рану.

Иглы из рыбьих рёбер получались великолепные. Разных размеров и толщины, они были прочны, почти как сталь. Иглы были мной заранее прокипены и хранились в чистой сумке, поэтому я надеялся на относительную стерильность операции.

Стянутая плотно, рана практически перестала кровоточить. Хотя, может быть, у зверушки кончилась кровь, подумал я. Промокнув шов сухим мхом, обильно свисающим с веток деревьев, я смазал его густым рыбьим клеем.

Мы развязали мамашу и перевернули её на бок. Котята уже перекусили чем «Бог послал» и крутились рядом, поскуливая и порыкивая.

Я понял, что торопиться нам не надо, и мы устроились неподалёку на днёвку: выкопали две ямки для костров с поддувом, установили на огонь котелки для чая и для варева. Игра и Срок ушли на рыбалку, я остался на берегу.

Кошка пришла в себя, когда я уже потерял надежду. Вернувшиеся с добычей мои детишки забавлялись в реке, а я хлебал травяной отвар, когда кошка сначала шевельнула хвостом, а потом попыталась приподнять голову.

Не справившись с усилиями, она обречённо положила голову на бок и закрыла глаза.

- Ты лежи, - сказал я, - отдыхай. Мы присмотрим за твоими ребятами.

Шипящие и звонкие звуки мне удавались с трудом, а вот рычащие и хрипящие из горла извлекались легко. Когда я произносил привычные для меня слова, они звучали чёрте как, но я старался. Я даже позволял себе петь что-нибудь протяжное, типа, «Ой мороз-мороз», или «Ой ты степь широкая».

Я зарычал «Мороз». На мой рык откликнулись детишки. Они уже знали эту песню. Потом стали подрыкивать котята. Вряд ли – подпевать. Скорее всего, они беспокоились за мамашу.

Мамаша тоже начала поскуливать. Она делала глубокий вдох, а потом долгий сиплый выдох.

Когда закончилась песня, я перешёл на воспроизведение протяжных звуков, подобных буддийским мантрам, встал и начал ходить, сначала вокруг костра, потом туда-сюда, вдоль берега, то приближаясь, то отдаляясь от кошки.

Она сначала делала попытки приподняться, когда я подходил ближе, но даже не смогла подтянуть под себя лапы и перевернуться на живот. После третьей попытки подняться, она снова потеряла сознание.

Я продолжал «камлание», помахивая горшком с углями, хранимыми нами «на всякий случай», как кадилом. Я положил в него сырую, приятно пахнущую траву, типа полыни, и зачем-то окуривал раненое животное.

Детишки перестали подпевать, это стало невозможным, так как мои гортанные звуки мало походили на песню, кончили резвиться и внимательно наблюдали за мной. Они и так слушались меня беспрекословно и повторяли за мной все мои движения, а тут….. Я зачем-то вместо того, чтобы убить, сшил раненое животное, а теперь окуривал его дымом, что-то мыча.

В племени шамана не было, и я не знал, были ли вообще в этом мире врачеватели. Полученные раны дикари ничем, кроме слюны, не обрабатывали. Они, или сами вылизывали себе рану, или это делал им младший по рангу собрат.

Мои аккуратные шрамы от когтей дикого кота вызвали в племени удивление. Они, зашитые тонкими полосками рыбьей кожи, там, где я смог дотянуться, и проклеенные поверх швов рыбьим клеем, были гладкими. Но предлагать вождю свои услуги врачевателя я не рискнул.

Сейчас я «потренировался на кошке», как советовал незабвенный телегерой из фильма «Операция «Ы»», и вроде бы получилось неплохо.

Закончив мною выдуманный «ритуал», я присел возле костра и мы с детишками перекусили. Печёной на глиняной решётке рыбой и корнеплодом, типа картофеля, но не картофелем.

Я, ещё будучи «отшельником», вылепил и обжёг почти метровую решётку, «армированную» тонкими и лёгкими косточками из крыльев птицы Рух. На ней было очень удобно печь мясо и овощи.

Выкопав небольшие ямки, я установил в них две большие глиняные миски возле морды кошки. Я сказал детишкам в одну из них налить воду, в другую, - положил очищенное от косточек и отваренное «рыбье мясо».

Мы расположились у костра метрах в десяти от кошки и вскоре к ней подползли и котята.

Меж тем смеркалось, а убежища у нас на этом берегу ещё не было. Но мне почему-то казалось, что пока кошка жива, с нами ничего не случится. Однако детишки мои начали паниковать, и их паника усиливалась тем сильнее, чем ниже опускалось солнце.

- Идите туда, - показал я на остров. – Я приду.

Игра и Срок шустро переправились на остров, а я остался с кошкой. Я обошёл её тело, подошёл к ней со стороны спины и присел рядом с ней на корточки, готовый моментально подпрыгнуть. А прыгал я высоко.

Котята тоже оббежали мать вокруг, и, тихо порыкивая, пристроились со стороны живота. Один из котят подошёл к мискам, обнюхал их, но отошёл и пристроился к собратьям.

Кошка была без сознания, и я стал поглаживать её по спине и почёсывать за правым ухом. Проведя ладонью по шее, я почувствовал, как слабо билась на шее, наполняемая кровью артерия.

Разделывая убитых животных, я обратил внимание, что они не отличаются от виденных мной раньше. Системы жизнеобеспечения у здешних организмов были идентичны мне известным, и опорно-двигательный аппарат, кстати, тоже.

От моего очередного прикосновения по телу кошки пробежала дрожь, и я понял, что она очнулась.

Теперь каждое моё прикосновение сопровождалось рефлекторным подёргиванием её мышц, но я, убедившись, что сил напасть на меня у кошки нет, осмелел, и усилил нажатие своей ладони. Я расчёсывал её спутавшуюся полную травяного мусора шерсть своими пальцами и мычал какие-то песни, пока не услышал её мерное дыхание. А вскоре уснул и сам, привалившись на её большое горячее тело.

Урф проснулся на мгновение раньше меня и отпрыгнул в сторону. Уже рассвело. Я увидел, что кошка с большим трудом перевернулась на живот, приподнялась на дрожащих лапах и пыталась дотянуться мордой до чашки с водой.

Чашка была почти пуста. Да и рыбы во второй чашке не осталось ни кусочка. Я обошёл четырёхметровую зверушку и сходил к реке с горшком для воды. Осторожно подойдя к поилке, я наполнил её, но кошка стояла, раскачиваясь, и не могла сделать нужный шаг. Тогда этот шаг сделал я.

Я почему-то был совершенно уверен, что зверь понимает, что я хочу сделать, и вытянула свою морду к моей ёмкости с водой.

Вода из горшка полилась на морду зверя, и кошка, загнув язык этаким литровым корытцем, стала забрасывать её в пасть.

Я много раз видел, как пьют кошки, эта пила не как кошка, а как собака. Кошки пьют, цепляя воду чешуйками на языке и поэтому изгибают язык к нижней челюсти. Собаки складывают язык «ложкой». Может быть, и это была не кошка, а большое подобие лисицы? От них и произошли некоторые виды собак.

Я пригляделся к зверю. Её морда, действительно, была узковата для кошачьей. Я на это обратил внимание еще, когда обвязывал её ремнём.

- Ах ты моя собачка, - проговорил я, когда она допила остаток воды, и пошёл пополнить кувшин.

Возвратившись, я захватил остаток свежей рыбы и бросил её к кошке, но она не обратила на еду внимание, потянувшись к воде.

Вылакав всю воду, практически не пролив ни капли, «кошка» снова завалилась на бок и потеряла сознание. Но я уже, почему-то, за неё был спокоен.

Вернувшись к кострищу, я увидел своих детишек, стоящих на берегу острова и рассматривающих картину «напоить зверя».

Срок первым перешёл протоку и подойдя стал тыкать меня кулаком в грудь, что означало в племени высшую степень одобрения. Я отмахнулся от него и, сунув ему копьё, развернул его к реке и легонько пнул его под зад коленом.

На что Срок отреагировал весело и прихватив второе копьё для Игры, запрыгал к острову. Рыба ловилась там.

* * *

Мы пробыли на этом месте восемь дней. Именно столько понадобилось Рыси, как я назвал «кошку», чтобы принести первую дичь. Вставать и ходить она начала на третий день, но лишь на восьмой она вышла из зарослей с подобием енота. Может быть, это и был енот, но морда его, попорченная клыками, идентификации не поддавалась. Видимо Рысь схватила добычу, вылезавшую из норы.

Рысь поднесла добычу мне, положила к ногам и, вернувшись на «своё место», похлебала воды и устало легла.

Котята ходили на охоту вместе с матерью и сейчас, поскуливая, крутились возле меня, выпрашивая еду.

- Благодарю, Рысь - прорычал я, поднял енота, понюхал его и отдал самому смелому щенку.

Всё-таки по всем повадкам это были звери из семейства псовых, а не кошачьих. И это вселяло в меня надежду. Меня переполняла надежда приручения Рыси и её детёнышей и связанные с этим перспективы. Но я не торопил события. К Рыси с ласками я не приставал. Щенята меня сторонились, но еду из рук уже брали. Однако перспективы радовали.

Глава 5

Мы прошли, по моим прикидкам, половину пути, когда увидели тот правый приток, вверх по течению которого ушло другое племя. Приток вытекал из-за не очень высокой горной гряды, которая в месте слияния возвышалась тремя скалами метров по двадцать высотой, с небольшой относительно плоской «лысой» макушкой.

Три скалы напоминали трёх стоящих в полный рост рыцарей, держащих перед собой большие прямоугольные щиты. Это сравнение пришло мне на ум, когда мы проплыли мимо на плотах, и три богатыря встали во всей своей природной красе.

Сейчас мы подошли к этому месту снизу по течению со стороны противоположного левого берега, и природная красота этого места снова предстала издалека. Настоящее искусство, как говорят, «не нюхают», а рассматривают издали. И издали было, да, красиво.

Я подумал, что именно здесь мы сможем переждать проход к морю сородичей, а может быть и остаться зимовать.

В этом месте река выходила на долину и разливалась. Нам надо было как-то переправиться на другой берег, а для этого – подняться чуть выше по реке и построить плот, что мы и сделали.

Вид на долину реки, открывшийся с площадки скалы, впечатлял. Я любил горы и вид на воду с высоты. Детишки мои тоже не жались в кустах, а смело стояли у обрыва, вдыхая, дующий со стороны моря, ветерок. Вдыхала воздух и Рысь, широко раздувая ноздри и вслушиваясь в запахи леса. Щенята жались к матери со стороны хвоста.

Я представил картину со стороны и усмехнулся. Наша с Рысью «дружба» незаметно крепла с каждым днём. Я откладывал ей и её щенятам пищу ежедневно, даже если их рядом и не было. А может, и были….. Кто же их в зарослях разглядит?

И сейчас, явно поняв наше намерение переправиться, Рысь со щенятами убежали ещё выше по реке и, когда мы причалились к противоположному берегу, она вышла из кустов.

Подъем на скалу был относительно пологим и, к моему удивлению, на вершину вела неплохо утоптанная тропа. Мои детишки принюхались, и начали недовольно фыркать, учуяв чужаков.

Рысь тоже, прежде чем ступить, обнюхала тропу и посмотрела на меня.

- Чужой, - сказал я.

Рысь пренебрежительно фыркнула и побежала по тропе наверх. Я всё больше и больше замечал, что она читает мои мысли и ей не нужны мои слова.

На вершине мы обнаружили стойбище, или, я бы сказал, «городище»: почти квадратная площадка с выкопанной серединой и насыпанным по краям валом со вставленными в него цельными стволами деревьев.

Деревья, скорее всего, были подкопаны, подрублены и завалены наружу. И, судя по всему, деревьев когда-то здесь было много. На вал были уложены обломанные или обрубленные со стволов ветки, и получалось, что стволы деревьев возвышаются наружу ещё на высоту пять, восемь метров.

По стволам можно было забраться изнутри и что-нибудь в кого-нибудь кинуть. Пробраться снаружи в городище было не возможно, если чем-нибудь завалить узкий проход. Хотя, зачем «чем-нибудь»? По обеим сторонам прохода были заготовлены не очень толстые брёвна, которыми и перекрывался вход. Со стороны скалы деревьев не было, и открывался замечательный вид.

- Дом, - сказал я и сбросил с плеч лямки здоровущего и тяжелющего, но не промокаемого вещевого мешка, сшитого из четырёх «рыбьих» шкур, со швом, промазанным рыбьим клеем. Мне очень нравились наши мешки.

Наш поход подтвердил правильность сделанного мной выбора материала. Мы неоднократно переворачивались на плотах и мокли, но мешки доказали свою водонепроницаемость.

Что интересно, мешки были большие, и при необходимости, его можно было надеть на себя. Просто, рыбью кожу хорошо выделать у меня не получалось, но это и хорошо. Я как-то видел, какой падает сверху град, и подумал, что лучше вывалить всё из мешка и надеть его на себя, чем быть избитым градинами размером с кулак. Мешок периодически высыхал и превращался в толстостенный лёгкий, но прочный короб.

Всю рыбу мы обесшкуривали, и у нас скопилось много сырья для кожаного производства.

Отправив детишек резвиться, отдыхать они не захотели, а сам завалился на спину. Мешок у меня был очень тяжёлым, а ремни не очень удачные.

Рысь подошла ко мне и прилегла рядом. Когда со мной были другие люди, она не позволяла себе щенячьи нежности, а вот в отсутствии оных….

Рысь подползла ко мне на животе и лизнула меня в плечо.

- Щекотно, - шутливо возмутился я, и перевернулся на бок, дотягиваясь рукой до её живота.

Рысь подползла почти в плотную ко мне, и тоже перевернулась на бок, подставляя под мою руку свежий, едва зарубцевавшийся шов. Я, слегка касаясь пальцами, погладил его, а «кошка» застонала от наслаждения.

Было дело, она пыталась чесать заживающую рану своими задними лапами, но когти разорвали «нити», и швы разошлись. Увидев кровь, я обрушился на Рысь с такой гневной тирадой, что она поджала уши и добровольно дала себя зашить снова.

После этого, едва увидев, что она садится в удобную позу, чтобы почесаться, я кричал на неё, подходил и нежно почёсывал шрам. В первый раз она попыталась меня куснуть, но получила от меня по морде ладошкой, чему сильно удивилась. Мы посмотрели друг другу в глаза и поняли друг друга.

Сейчас Рысь лежала, постанывая и плотно закрыв глаза, как стыдливая девушка. Я усмехался своим скабрезным мыслям, отгоняя прочь видения нимф.

- Хватит тебе, нимфоманка! – Сказал я и ткнул её легонько в морду.

Рысь открыла влюблённые глаза и лизнула меня прямо в лицо. Я потрепал её по лбу, она лизнула мне ладонь, и я поднялся на ноги.

- Надо осмотреться, - сказал я.

Обойдя «городище» я больше всего внимания уделил скалам и, оказалось, что не зря.

Скалы стояли углом. Между средней скалой и правой я нашёл расщелину с тропой к воде, а спустившись по ней метров на десять, я обнаружил хороших размеров пещеру, явно доработанную вручную.

В ней мы тоже обнаружили следы человеческой цивилизации в виде сухих экскрементов и обглоданных когда-то давно костей. Чистотой аборигены не заморачивались.

На удивление, Рысь тоже легко прошла по крутой скалистой тропинке и сейчас фыркала, и чихала, обнюхивая человеческое логово.

- Хорошая пещера, - сказал я.

Рысь недовольно фыркнула.

- Да ладно тебе! Не нравится, живи снаружи. Всё равно сюда приползёшь, когда мокро будет.

Рысь снова фыркнула.

- А мне нравится. И до воды не далеко. Пошли посмотрим.

Я спустился прямо воде, а Рысь остановилась на широкой, явно рукотворной, площадке метрах в двух от реки.

- И это в безводье, - задумчиво поскрёб бороду я. – Понятно.

Спустившись по ступенькам ещё ниже, погрузившись в саму реку, я похлебал с ладони водицы и поднялся наверх.

Щенки скулили. Детишки пекли рыбу и варили компот из сухофруктов. Фрукты-ягоды мы собирали не только специально, но и мимоходом, и на привалах вялили в тенёчке. И поэтому постоянно были с фруктово-лиственным взваром.

За поход я определил несколько приятных на вкус травок, которые с удовольствием добавлял в заварку.

Взяв на себя готовку, я погнал детишек в пещеру прибраться, четко показав, что надо сделать, а именно – зачистить самое свежее гуано. Окаменевшее решили не трогать. Да и костей там, оказалось, лежало много слоёв.

Рысь тоже времени даром не теряла и начала рыть себе под корнем большого дерева нору. Потом отошла в сторону, предоставив продолжать рытьё норы щенкам, и подсела ко мне.

Я сидел у костра на камне, а рядом со мной пристроилась то ли собака, то ли кот. Запустив пятерню в короткий подшёрсток между её лопаток, я стал сжимать и разжимать пальцы, стягивая и отпуская кожу. Рысь вытянулась и замурчала.

- Ну и кто ты после этого? – Спросил я, похлопав её по спине. – Пёсокот или котопёс?

Закат осветил розовым плывущие перед нами облака. Смеркалось.

Эту ночь мы спали под звёздным небом. Я, как обычно, на кожаном коврике прижавшись к спине Рыси. Её щенята между лап матери со стороны живота, иногда почмокивая по привычке пустыми сосками. Детишки спали на шкуре птицы Рух.

Я проснулся от храпа.

- Ну, у тебя и храп, - сказал я недовольно, но понял, что храпит не Рысь, а один из её щенят. – Это ещё что за новости? – Сказал я, и уснул снова.

Утром я поймал «храпуна» и осмотрел его. Я ошибся с первым предположением о возрасте щенков. Им было не больше года. А кормить мать их перестала, потому что у неё пропало молоко от воспаления после ранения.

Мы им оказались, как спасение, потому что у нас оставалась еда, сваренная, или прожаренная, то есть прошедшая первичное разрушение белка. И мамаша это поняла.

У храпуна морда была короче, чем у собратьев и носопырка слегка задиралась вверх.

-Этого мне ещё не хватало.

Я терпеть не мог карликовых бульдогов именно за эту «характерную» особенность. Но что ж теперь делать? Не топить же его?

- Вот тебе и имя «придумалось», - сказал я. – Будешь теперь называться Храп.

Двум другим я уже имена придумал. Один был Друг, он первый перестал бояться меня, другой был Брат. Он никогда не отходил от первого. Третий стал Храпом. Причём, я так и не мог понять, кто из них девочка, а кто – мальчик. Мне было по барабану.

Я предполагал, что племя, пришедшее по притоку, попытается здесь хотя бы переночевать, и что нам придётся выдержать осаду. Я полагал, что племя вряд ли задержится на долго, но подготовиться надо было.

Срок занялся заготовкой галечника для метания из пращи, а Игра сбором мидий. Я пошил несколько сумок для зарядов и наполнил их отборными камнями, потом выкопал несколько небольших ям и заполнил голышами и их.

Выполнив программу минимум я принялся за программу максимум, а именно, за изготовление стрел и метательных ножей из меди.

Мидии мы сложили в плетёные из расщеплённого бамбука корзины и притопили их под скалой.

Чтобы ненароком не запустить нежданных гостей в дом, мы забаррикадировали проход и занялись обустройством пещеры. Скалы из сланца относительно легко ломались, и мы накололи много тонких плит.

На полу пещеры из камней, вперемешку с глиной, выложили перегородки тягового и дымных каналов. Затем уложили на них плоские плиты сланца, а плиты покрыли толстым слоем глины. Очагов выстроили два: наружный и внутренний, а для этого сильно расширили площадку перед входом в пещеру.

На всё это благоустройство нам понадобился месяц.

Рысь тоже выкопала себе глубокую нору. Я залазил в неё. Очень приличное жилище получилось. Даже я бы там жил.

Как-то к закату мы увидели наше племя, проходящее по противоположному берегу реки. На него мне указала Рысь. Она сделала «стойку» и зарычала. Я посмотрел в сторону её взгляда и увидел медленно бредущих по берегу реки людей.

Мне почему-то подумалось, что племя могло бы никуда не уходить, а перезимовать и об этом знает вожак, но, как настоящий командир, вожак знает и то, что подчинённые не должны получать свободу выбора и понимания того, что могут выжить самостоятельно. Они должны зависеть от командира. Или, по крайней мере, у них должно возникнуть и не пропадать ощущение, что они зависят от командира.

Ведь на самом деле, это не вождь кормит народ племени, а народ кормит вождя. Однако так как вождь отбирает и распределяет добычу, то от него зависят все. Я стал опасен для вожака именно потому, что начал сам распределять еду, и сбежал совершенно вовремя, так как мог получить по голове дубиной в любой момент.

Игра и Срок замерли, увидев племя, и заскулили, пытаясь окликнуть сородичей. Игра заметалась по площадке, Срок испустил призывный клич, но я рыкнул, и они затихли.

Игра прижалась ко мне, вцепившись обеими руками в мою правую руку. Я погладил её по голове.

- Дом, - сказал я и обвёл рукой гору.

- Дом, - сказала Игра и сильнее прижалась ко мне.

- Дом, - гордо повторил Срок и сплюнул вниз со скалы.

Он научился здорово плеваться. И не помню, чтобы я его учил.

- Продолжим, - сказал я, и мы продолжили.

Мы целыми днями тренировались в стрельбе из луков и работе с пращой.

Во время нашего путешествия к морю и обратно, я нашёл несколько крепких гибких деревьев, в том числе и клён, ветки которых я поколол вдоль, и понаделал из них на привалах заготовок для луков.

Я в детстве увлекался конструированием луков, поэтому продолжил реализовывать свои давние задумки. Луки и стрелы с оперением научил меня делать дед, живший в деревне. А вот с тетивой мне пришлось экспериментировать здесь самостоятельно.

Тетива из волоса, похожего на конский, была очень неплоха, но легко намокала, что меня удивило, в отличие от тетивы из кишок наших кистеперых рыб и небольшого китообразного существа, найденного нами на берегу моря.

Я заготовил около десятка штук тетивы для лука. У каждой были сделаны петли, а к ним привязаны дополнительные кожаные петельки, чтобы сама тетива не изнашивалась от трения.

Составные луки, собранные и склеенные из заготовок, получились и изящнее, и жёстче. Для просушки изделия требовалось около месяца. Причём, из одних и тех же заготовок мог получиться и большой лук, и малый. Смотря какие составные части использовать.

И всё же рыбий клей для изготовления луков мне не понравился. Он не давал звонкой жёсткости. В детстве я клеил луки костным клеем. Надо было как-то научиться делать его, но как он делается, я не знал. Скорее всего, надо варить костную муку, но времени на это уже не было.

Стрелы делали из ореха. Его здесь было в избытке, даже вокруг городища. Тонкие прямые ветви легко обрабатывались, выравнивались и при обжиге становились крепкими и упругими.

Я предпочитал натяжение тетивы кольцом, надетым на большой палец, как делали кочевники. Стрела укладывалась в лук справа, и на пальцы нагрузка была минимальна. Стрельба получалась быстрее и безопаснее.

Ожидание «пришествия аборигенов» меня утомило, и я пошёл на разведку.

Кроме цилиндрического колчана с луком и стрелами у меня было большое копьё с медным наконечником и дубина с медным пупырчатым шишаком. Дубина висела на левом плече на кожаной петле и придерживалась за набалдашник ладонью. Копьё, с заправленным наконечником, лежало на правом плече.

А ещё со мной была Рысь. Она шла по тропе, впереди, а щенята сзади меня.

- Пошли погуляем, - сказал я Рыси, выходя утром из городища.

По своему опыту я знал, что выходить надо с утра и приходить к месту ночёвки до захода. Я предполагал встретиться с противником в районе полудня, этого, или какого-нибудь другого дня. Примерно так и вышло.

Рысь со своей очередной вылазки вперёд вернулась с вздыбленной шерстью на загривке. Пробежав по тропе мимо меня, она исчезла в зарослях леса, а через мгновение из кустов выбежало сразу несколько взрослых мужиков, вооружённых не только дубинами, но и копьями с бронзовыми наконечниками.

Я точно понял, что это даже не медь, а бронза, так как успел разглядеть промелькнувший мимо моего живота конец копья.

Я «на автомате» втянул живот и провернул тело вокруг своей вертикальной оси, когда первый дикарь ткнул в меня копьём. Но проводить взглядом наконечник я успел.

Второй злодей, не раздумывая, крутанул дубинку вокруг ладони и треснул меня навершием по голове.

* * *

Я пришёл в себя от частых ударов по голове, и сначала не понял, что происходит. Перед глазами проплывали перевёрнутые под разными углами кусты, деревья и трава. Не сразу поняв, что меня волокут за ноги, и я отсчитываю неровности тропы головой, я постарался уберечь её от соприкосновения с землёй, согнув шею.

Ноги мои были связаны верёвкой, конец которой торчал из руки впереди идущего дикаря. Он периодически продёргивал верёвку вперёд, и моё тело сильнее подпрыгивало на ухабах.

- Эй! – Крикнул я. – Дайте я сам пойду!

Впереди идущий вздрогнул и остановился как вкопанный. Меня ударили по голове. Вероятно ногой. В голове загудело.

- Чёрт! – Выругался я. – Осторожнее!

- Смотри-ка, - услышал я. – Он ещё и разговаривает. Ты понял, что он сказал? Эй, Ларг! Иди сюда! Чужак очнулся и что-то рычит!

Речь кричавшего звучала сносно, и понятно для меня. Сказать, что я был удивлён? Я был в шоке. Я вспомнил про копья с бронзовыми наконечниками и снова заволновался. Мысли метались. Я умудрился сесть и подтянуть под себя, связанные восьмёркой, как у стреноженных лошадей, ноги.

- Что я вам сделал?! За что вы меня?! – Стал «наезжать» я.

Вокруг меня стала собираться толпа. Вперёд вышел самый крупный дикарь.

- Ты кто такой?! – Спросил он.

- А ты кто такой?! – Спросил я.

- Я Ларг, и это моя земля. А ты кто?

- Я Урф из земли Хрымара.

- Люди Хрымара не говорят.

Я только сейчас понял, что он говорит на каком-то своём, рычащем языке. И я, уловив его речь, перестроился на такой же.

- Я говорю, - прорычал я.

- Ты не должен ходить по моей земле! – Рыкнул Ларг. – Чужакам смерть. Как ты здесь оказался? Хрымар и его люди уже долны пройти к большой воде.

- Я отстал. Меня смыла Мара, и я оказался на твоей земле, - соврал я.

Вождь смотрел на меня, хмурясь. Потом он протянул руку кому-то за спину и снял с его плеча колчан с луком и стрелами.

Вот ведь….. Я так и не успел им воспользоваться. Воин, млять.

- Откуда это у тебя?

- Сам сделал! – С некоторой обидой и с вызовом сказал я.

- Люди Хрымара не могут делать луки. Даже мы не можем их делать.

- Я могу!

- Но ты – из племени Хрымара, а у него лука нет.

- А у меня есть, поэтому я от него ушёл.

- Ушёл из племени?! – Удивился Ларг. – А, ты больной?

Ларг сказал слово, имеющее больше, чем одно значение. Более близким из них было – ненормальный.

- Да, - просто согласился я.

- И ты, наверное, хочешь статься здесь и не идти к большой воде? - Усмехнулся Ларг.

- Да, - снова согласился я.

Я хотел добавить, что уже зимовал один, но передумал. Зачем кому-то об этом знать?

- Развяжите этого ненормального, - приказал Ларг.

- Лук отдашь? – Спросил я.

- Нет, - просто ответил Ларг, и зашагал вперёд по тропе, пройдя расступившихся соплеменников, как нож масло, даже не обратив на них внимания.

Меня развязали так ловко, что я даже не заметил, как. Я только заметил, что толстые и большие пальцы конвоира «бегали» быстро и верно. Они потянули несколько петель, и путы опали. Я снова «охренел».

Мои пальцы всё ещё сопротивлялись мне, несмотря на год тренировки. Хорошо развитая моторика, – это хорошо развитое полушарие, отвечающее за речь. Я не помнил, какое, да и пофиг.

Мой конвойный теперь шёл за мной, а я шёл за группой приближённых к вождю мужиков.

Я теперь понял, почему у меня не повернулся язык сразу назвать их дикарями. На многих была одежда. Штанов, конечно, не было, но что-то типа платьев или длинных кожаных курток надето было на многих. В том числе и на моём конвойном.

Я словно попал в будущее на насколько тысячелетий вперёд. Это называется, – культурный шок, вспомнил я.

Мы шли до сумерек и свернули к реке, пройдя по незамеченной мной тропке. Основная дорога к реке не подходила.

Здесь я смог сосчитать племя Ларга. В нём было тридцать взрослых особей, разного пол, около десятка молодых, остальные – дети разного возраста. В платьях различить их всех по половым признакам было проблематично.

Сумка с моими припасами перекочевала от носильщика к вождю, и он с упоением в ней копался, пожирая мои съестные припасы. А там было, чему порадоваться: и мясо разное солёное и вяленное, корешки и потат, который и в сыром виде был очень даже не плох.

- Мне-то что есть?! – С тоской крикнул я, видя, как исчезают мои продукты, и получил тычок остриём копья в бок. Очень соразмеренный тычок, надо признаться.

- Вот сука! – Сказал я, и снова получил укол копья, но уже в ягодицу.

* * *

Переночевал я на голодный желудок, чего ещё ни разу в этом мире не было. К реке меня подпустили лишь напиться. Заснуть долго не получалось, и я лежал и думал, что будет дальше? Я корил себя за нетерпеливость и переживал за моих детушек.

Эти дикари совсем не были дикарями. Я с удивлением замечал существенные отличия от моего племени каждого, и взрослого, и ребёнка: порядок, самоорганизация. Они даже разожгли костры! С помощью чего они это сделали, я не видел. Приближенные к вождю сомкнулись вокруг старого кострища, и вскоре там затрепетало сначала скромное, а потом яркое пламя.

С рассветом мы тронулись в путь. До городища оставался один переход, это что-то около трёх часов, когда ко мне подошёл Ларг.

- Если ты шёл нам на встречу, значит ты хотел встретиться? – Почти утверждающе спросил он.

- В общем-то, да, - почти не соврал я.

Не стану же я говорить ему, что рассчитывал незаметно узнать численность его племени, чтобы достойно ему противостоять. А может быть и нанести ему некоторый предварительный урон, обстреляв из лука.

- Ты говоришь, что можешь сделать лук. Сделаешь мне несколько?

- Это долго, - сказал я. – Нужны внутренности животного, которое живёт в большой воде, для струны, и особое дерево, которое надо правильно выдержать на огне.

Ларг удивлённо вскинул брови и на его лице проявился «ход мысли».

- Ты был у большой воды?

- Конечно, был. Вместе с Хрымаром, - почти не соврал я.

- И ты знаком с огнём? – Продолжал удивляться он. – У большой воды никто не знает огонь.

Он сказал другое слово, имеющее ещё и значение - любит.

- Я знаю огонь. Хрымар не знает.

- Хрымар знает, - поправил он меня, - но не делает.

Теперь удивился я.

- Зачем ты шёл ко мне? – Спросил Ларг. – Если ты знаешь огонь, тогда ты можешь выжить один. И ты можешь его делать?

- Я знаю, - сказал я. – И могу.

- Как ты делаешь огонь?

Я не знал, как мне быть. Нужен ли я кому-нибудь со своим знанием? Или опасен? Сейчас мне нужно было как-то выжит здесь и сейчас. Хоть мы и разговаривали один на один, но вокруг, стояли взрослые воины с копьями. Да и Ларг был не подарок. С ним я точно не справился бы. Я был полностью в его руках, и зачем я ему со своими знаниями?

- Я шёл к тебе, Ларг, потому что Хрымару не нравилось, что я добываю для племени много еды и делаю новое оружие. Я тебе сделаю много луков. Возьми меня в племя.

Ларг ожидал что-то подобное от меня и удивление не высказал.

- Ты же хотел житьодин?

- Я могу остаться здесь и делать луки. Когда ты придёшь, луки будут готовы.

- А где ты возьмёшь струну?

- Я вспомнил про речных рыб. У них похожие внутренности.

- Я услышал тебя.

Конечно, запас слов у Ларга не был большим, но мой мозг выдавал мне разное значение одинаковых слов. Очень влияла тональность и эмоциональная окраска фразы.

Ларг снова возглавил отряд и вскоре мы подошли к подъёму, ведущему к городищу.

* * *

Срок и Игра смотрели на Рысь и не знали, что думать и что делать. Когда она прибежала вчера одна и зарычала, прося пропустить её за изгородь, они сразу поняли, что с их другом и братом случилась беда. Возможно, они вообще остались одни.

Проведя бессонную ночь и большую часть дня в состоянии приближающемуся к паническому, они, не сговариваясь, натянули струны на новые луки и встали на стену.

На самом деле сигналом для этого прозвучало утробное рычание Рыси, но они этого не поняли. И не заметили, как Рысь исчезла в своей норе.

Первых врагов, как называл, их Урф, Игра увидела в лучах заходящего солнца, которое било ей прямо в глаза.

- Враг, - сказала она и не раздумывая выдернула из колчана стрелу и запустила её в переднего воина.

Срок, дежуривший на правом крыле стены, услышал её выкрик и, развернувшись чуть левее, выпустил стрелу во второго. Сразу тренькнул второй выстрел Игры, а следом третий. Срок не отставал.

* * *

Я с опаской приближался к городищу и вдруг услышал то, чего боялся и, одновременно, ждал, - вскрики идущих впереди меня воинов Ларга.

Скосив взгляд назад, я увидел, что мой конвоир поднял острие копья вверх и с тревогой смотрит вперёд. Я сделал полшага назад и в сторону, и на задней ноге провернулся вокруг своей вертикальной оси, мгновенно оказавшись у конвоира за спиной. Мой правый локоть вошёл в соприкосновение с его затылком, а левое предплечье обхватило его за шею.

Я ударил его правой ступнёй под правое колено и резко опрокинул конвоира на спину. Перехватив копьё правой рукой, я развернул его остриём вниз и приколол тело к земле.

Бронзовый наконечник легко проколол кожаную куртку и сломал несколько грудинных костей.

Не останавливаясь, я продолжил круговое движение и, выдернув копьё из тела, описал им полукруг. Воздух вздрогнул и тут же вскрикнул второй конвойный, располосованный по животу на две половинки. Наконечник копья, длинной около тридцати сантиметров, рассёк тело на всю свою глубину.

Отскочив от заваливающегося в мою сторону тело в сторону, я спрятался за дерево от удара копья следующего противника. Копьём били наотмашь, как дубиной, и, встретившись с деревом, оно издало характерный треск, лопнув сантиметрах в тридцати у острия.

Схватив, грустно повисший кончик копья, я крутанул его, сворачивая волокна в месте разлома, и резко дёрнул. В руках у меня оказался практически меч с деревянной рукоятью.

Им я воспользовался практически сразу, отбив очередное копьё, пытавшееся приколоть меня к дереву.

Отбив копьё мечом, я перенаправил его остриё в землю и выбил его из рук противника, ударив по копью нормальным таким «лоукиком» с правой ноги.

Противник, потеряв равновесие, последовал за копьём, упал на землю на руки и, мгновенно оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, подпрыгнул и напоролся на жало моего копья, уже нависшего над ним как кобра.

Противники вдруг закончились. Люди ещё были. Противников не было.

Соплеменники Ларга, имеющие оружие, стояли, разинув рты, не знающие, что им делать со своими копьями и дубинами.

- Ну, кто ещё хочет потрогать комиссарское тело?! – Спросил я. – Ты?

Я шагнул вперёд. Ближайший ко мне мужик попятился и, наколовшись задом на выставленное кем-то копьё, вскрикнул, подпрыгнул и понёсся назад по только что пройденной ими дороге.

- Или ты?!

Я шагнул к другому. Теперь уже вся толпа, вместе с бабами и детьми понеслась вниз по склону, не разбирая, где тропа, а где заросли.

Обернувшись назад, я не увидел стоящих противников. Кто-то ещё был жив, но легко раненых я не наблюдал. Стрелы, в основном, торчали из живота, груди, из шеи, или из головы.

Не подходя близко, я добил раненых своим копьём, в том числе и Ларга.

Подойдя к нему и увидев, что стрела торчит из его шеи, я сказал:

- Ты не успел. Мне жаль.

Я был почти искренен. Я не ожидал, что сложится именно так.

- Эй, вы, там! – Крикнул я по-русски. – Встречайте папочку.

- Урф! – Заорали в дваголоса детишки.

Я замахал руками, разглядев их на «стенах» городища. И тут я увидел невнятный силуэт в наваленном под насыпью сухостое. Разглядев кошачьи глаза, я понял, что это Рысь.

- А….. Трусиха! В засаде сидишь, или драпать собралась? – Спросил я. – И тебе не стыдно?

Рысь вылезла из завала и, стыдливо опустив голову и прижав уши, подошла ко мне.

- Эх ты, - сказал я и получил удар стрелы в спину.

Глава 6

Я умирал долго и мучительно. Потеряв сознание от болевого шока, я провалился в огненную пустоту ярко красного туннеля и летел в ней, бестелесный и одинокий. Мне было так жаль себя, что я рыдал, изливая слёзы из несуществующих глаз.

Тела не было, но боль была повсюду. Я сам был пламенем и сам себя сжигал.

Мой полёт то прекращался, то возобновлялся. Меня, то несло вперёд, то кружило по сложной спирали и вокруг центра моего сознания. Это продолжалось бесконечно долго.

Нет тела – нет времени, и для меня в боли проходила вечность за вечностью. Боль становилась моей сущностью, моей оболочкой, и, наконец, моим телом. Боль сомкнулась вокруг меня и стала только моей. Внешний жар отступил и мне сразу стало легче и появились мысли. Вернее, не мысли, а образы.

Образы складывались из всплесков пламени, кипевшем в оболочке боли и пытавшемся вырваться наружу, разгореться и сжечь всё вокруг.

А что вокруг? – Мелькнула настоящая мысль.

И боль накинулась на эту мысль и порвала её на триллион кусочков. Теперь эта простая мысль существовала, но была везде, как атомы, заполнившего моё пространство вещества.

Что вокруг, что вокруг, что вокруг... Боль пульсировала, выбрасывая фонтаны огня.

- Это сердце, - подумал я.

Да, я почувствовал, что у меня где-то есть сердце. Где-то в центре меня. В центре боли. И я увидел его. Увидел огромный красный бутон цветка, медленно раскрывавший свои лепестки. Очень медленно. Бесконечно медленно.

* * *

Я валялся в пещере до первого снега.

Стрела пробила левую лопатку. Слишком хороший лук я сделал. И хорошие стрелы с тонкими шилообразными наконечниками. Судя по всему, лёгкое пробито не было. Рука стрелявшего не смогла достаточно растянуть тугую струну.

Даже после того как я очнулся, лихорадило и трясло меня долго. И это было мучительней, чем в беспамятстве. Озноб скручивал и корёжил тело. Это выматывало. Болезнь обессилила меня и высушила.

Левая рука потеряла мышечную массу, и когда я попытался, с её помощью, взобраться по ступенькам на верхнюю площадку городища, я едва не свалился в замерзающую реку, покрытую тонким ледком.

Поднявшись на верхнюю площадку лестницы, я выглянул наверх и удивился тому, что увидел. В городище жили люди. Я насчитал восемь больших «вигвамов» и около двадцати человек разного возраста, в основном женщин, детей и стариков.

- Ты куда вылез! – Вскричала, увидев меня, Игра.

Она сидела на бревне у одного из костров и плела, вместе с ещё одной девушкой, сеть. За их спинами был установлен «экран» из сшитых «рыбьих» шкур, висевших на наклонно установленных шестах. С помощью такого экрана тепло костра отражалось и согревало лучше.

Рядом на жердях висели «нити» для сети – вяленные, опять же «рыбьи», кишки, скрученные по трое. Нити из них получались очень прочные и эластичные.

Я вспомнил, что так и не доучил Игру плести сети, но, увидев лежащую у их ног ячеистую груду, радостно рассмеялся.

Увидев моё смеющееся лицо, Игра вскочила и радостно закричала:

- Срок, Урф вышел из пещеры.

Я посмотрел в сторону её взгляда и увидел Срока, разделывавшего с помощью кольев ствол дерева на тонкие доски и брусья. С ним рядом работало ещё трое крепких мужиков среднего возраста.

Срок бросил работу, подбежал ко мне и вытянул меня из расщелины, помогая выбраться на площадку городища.

Подошли и трое его «подельников». Они остановились чуть поодаль и с интересом, но с опаской, смотрели на меня. Я вынужденно, хоть и с трудом, расправил плечи и выпрямил спину.

- Это Грап, Брас и Дук. Они помогали нам с Игрой за тобой ухаживать. Ну и силён ты, брат! – Восхитился Срок. - Мы все вместе с трудом удерживали тебя. Ты был горячий, как огонь, и сильный, как стадо кабанов. Они до сих пор бояться тебя.

Я обвел мужиков взглядом. Трое потупили взгляды.

- Я не грозный, если меня слушаться. Ты же знаешь, - сказал я. – Что они тут делают?

Я указал рукой на суетящийся в работе народ и движение резко прекратилось. Все встали как вкопанные. Как услышали меня на самом дальнем конце городища, я не знаю. Я ведь не говорил громко.

- Ну что ты, Урф?! –плаксиво заныла Игра.

Она тоже встала с бревна и шла мне на встречу.

- Зачем ты так, Урф?! – Грубовато спросил Срок.

- Что они тут делают? – Переспросил я, повышая голос.

Тишина обступила меня, как до этого обступала боль. Тишина расширялась и уплотнялась.

- Кхе-кхе! – Раздалось у меня за спиной.

Я медленно обернулся.

У крайнего слева «вигвама» у костра стоял, а ранее, вероятно сидел, пожилой, даже можно сказать, старый мужик громадного роста с бронзовыми щипцами руке.

Я понял, что перед ним не костёр, а примитивный плавильный горн слепленый из глины. От неожиданности я шагнул в его сторону, но Срок схватил меня за руку.

- Не убивай его, Урф, - попросил Срок.

Я, недоумевающе посмотрел на брата.

- Зачем мне его убивать? – Спросил я. – Я спросил, «что они тут делают»?.

- Кхе-кхе! – Откашлялся «дед». – Мы попросились к вам жить и ждали твоего выздоровления.

Он снова откашлялся.

- Ты слишком долго не мог говорить, а сейчас нам некуда идти. Если ты нас выгонишь, мы все умрём.

Старик обвел рукой женщин и детей.

- Мы готовы подчиняться тебе. Не гони нас. Твои дети знают, как добыть огонь. Наши старшие покинули нас, а многих ты убил. Сами мы не выживем. Мы будем охотиться для тебя.

- Я сам могу охотиться для себя.

- Сейчас да, - как-то странно усмехнувшись, сказал старик.

- Это его травы дали тебе жизнь, - сказала Игра, тихо подойдя ко мне и обняв меня сбоку. - Ты убил двоих крепких воинов, пытавшихся удержать тебя, чтобы он обработал твою рану.

- Это были хорошие воины, - вздохнув, сказал дед.

Услышав, что сказала Игра, я как-то сразу обмяк и силы меня покинули. Срок и кто-то из его троицы подхватили меня и подвели к бревну, на котором раньше сидел старик.

Мысли исчезли и меня заполнила боль. От неожиданности я застонал, но потом вспомнил, что я и есть боль, и забыл про неё.

- Пусть остаются, - сказал я, и посмотрел на стоявшего предо мной старика. - У нас здесь не гадят. И все слушаются меня. Наказание одно. Знаешь, какое?

- Знаю, - вздохнул дед. – Я видел тебя в бою. И больше не хочу. Я знаю огонь и знаю, что он живёт в тебе. А с огнём лучше не спорить.

- Да, во мне живёт огонь. Я его видел, - подтвердил я.

- Во мне тоже живёт огонь, но другой.

- Потом поговорим об этом, дед.

Мужик удивлённо вскинул брови.

- Меня зовут Дедал. Откуда знаешь моё имя?

Я усмехнулся случайному совпадению.

- Огонь сказал.

Дедал склонил предо мной голову.

- Живите, - сказал я громко и махнул рукой.

Игра запрыгала вокруг меня, радостно хлопая в ладоши.

- «Как они быстро очеловечиваются. Передача стадного поведения и опыта» - вспомнил я. – «Это пойдёт им на пользу».

- Можно я тут прилягу? – Попросил я.

Грап, Брас и Дук быстро наносили под «тепловой щит» еловых веток и накрыли их шкурами. Я удивился их количеству и лёг на них, уставив взгляд в небо. По небу плыли облака. Тревога не покидала меня. Я не ощущал в себе лидерских качеств и не был готов к управлению племенем.

Но потом мои мысли переключились на увиденных мной женщин и скрытые под примитивной одеждой округлые формы. Воображение разыгралось, и я перевернулся на бок, дабы не смущать окружающих воспрянувшей плотью. Хотя… Чего это я? Это же по здешним понятиям, естественный сигнал самкам. И я вызывающе лёг на спину, распахнув полы куртки.

* * *

- Когда в тебя попала стрела и ты упал, - рассказывала Игра, - из леса выскочили оставшиеся в живых воины Ларга и сначала стали тебя пинать, а потом потащили в заросли, так как я успела двоих ранить стрелами. Увидев это, я спрыгнула вниз и побежала к тебе. Срок тоже спрыгнул и побежал. Но когда я подбежала, ты вдруг вскочил и стал убивать всех, кто к тебе приближался. Когда ты убил всех врагов, и я попыталась приблизиться к тебе, ты чуть не убил меня. Я вовремя отпрыгнула. Срок даже не стал к тебе приближаться.

- У тебя был такой взгляд, что…

- Потом ты упал и мы попытались оттащить тебя за ограду. Но вход был завален изнутри. Если бы не Рысь… Она появилась, и мы затащили тебя через её нору.

- А потом, когда село солнце, мы услышали вой и рёв. Это выли эти люди.

Срок показал на потолок пещеры.

- Выли и ревели звери, которые пришли пожрать трупы, - сказал Срок. – Трупоеды.

- И тут выскочила из норы Рысь и разогнала их.

- Она отогнала трупоедов от людей и охраняла их пока не встало солнце.

Детишки перебивали друг-друга, как бы продолжая оправдываться. Я улыбался, но они этого не видели. Свет огня в очаге был слаб. Я же был удовлетворён, впервые за год пребывания в этом мире выбросив своё перезревшее семя по назначению, а посему находился в расслабленном и благодушном состоянии. Я дремал.

* * *

- Эти шкуры – очень нужное приспособление, - сказал Дедал. – У нас такого не делали. Можно поставить и с других сторон. Как ты их называешь?

- Стена. Можно их делать переносные, вот так…

И я начертил на земле прутиком шалаш с треугольной вершиной и с одной, незакрытой шкурой, стороной. Его наклонные стороны снизу были скреплены горизонтальной перекладиной.

- Зачем? – Удивился старик. – Мы собираемся куда-то уходить? Теперь это наша земля и вода.

- Уходить мы будем, но будем и возвращаться. Они не для этого. Ими можно огораживать огонь, когда вокруг него собирается много людей.

Старик пожал плечами.

- Надо добыть мягкие камни и сварить из них ножи и маленькие копья.

Старик показал на стрелы.

- Это стрелы, - сказал я. – Где вы берёте мягкие камни?

- Там, - Дедал махнул рукой вверх по течению их реки. И повторил: - Там много.

- Покажи мне.

Дедал полез в свой вигвам и вынес два камня. Один я знал. Это была самородная медь. Другой «камень» был для меня не знаком. Серо-синие кристаллы, похоже, что шестигранные, срослись в единый комок.

- Что это? – Спросил я. – Этот я видел, а этот нет.

- Если сварить в огне только этот, - старик показал медный самородок, - получится мягкий… Э-э-э…

- Металл, - сказал я.

- Металл?

- Камень, который можно мять, - это металл.

- Пусть будет. И этот, - он показал на кристаллы, - мягкий. А если сварить вместе – получится твёрдый и крепкий. Сам не знаю почему так. Я давно варю… Э-э-э… Металлы. И мну их, эти хитрые камни. Другие камни – простые, в огне не текут, а эти хитрые. Я их так и зову.

- Текут все камни. Огонь только разный нужен.

- Ты видел, как текут камни?! – Удивился Дедал. – Мне рассказывал давно один беловолосый немощный брат, а ему другой, как текут огненные камни.

- Я не видел. Слышал от стариков.

Я догадывался, что спаянные вместе кристаллы, - это, вероятно, олово. Когда-то в институте мы изучали материаловедение, но я не глубоко вникал в него. Помнил только, что бронзы, - это не только сплав меди с оловом, но и с другими металлами и даже с кварцем.

- А это что? – Спросил я показывая Дедалу чёрный камень, взятый нами из сумки одного из убитых.

- Этот камень растирают в порошок и с его помощью появляется огонь. Но я не знаю, как, - развёл руками кузнец.

«Зато я знаю», - подумал я. – «Это, скорее всего, оксид марганца». Его порошок добавляли древние люди в розжиг и температура возгорания снижалась. Это при розжиге трением.

Теперь я знал, из чего мы будем лить бронзу. Сплав меди с марганцем давал отличную бронзу с неплохой ковкостью. Надо будет только правильно её состарить. Я обратил внимание, что Дедаловская бронза мягковата. Наконечники копий гнулись. Ну да ничего.

Памятуя о снежной зиме и возможном сильном ветре на возвышенности. Я помнил, как мело вдоль реки и какие наметало сугробы. Расщелину, ведущую к пещере и реке, заметёт – однозначно, но мои детишки и новые работники пробили из пещеры окно, выходящее на реку. Сланец – мягкая порода и бронзовыми инструментами рубился легко.

Заодно они расширили пещеру и сейчас, при необходимости, там можно было собраться всем людям моего племени не теснясь. Как говориться: «нет худа без добра». Мы слегка «погорячились» с обогревом пещеры и возникшее пространство без «тёплых полов» позволяло выбирать степень обогрева помещения. Хотя, самые морозы ещё впереди.

Моя придумка передвижных наклонных теплоотражающих экранов прижилась. Племя разбилось на мужскую и женскую половины. Мужики, или отдыхали после охоты, или точили заготовки для стрел, болтов и копий, насаживали наконечники. Общий трудовой порыв не давал долго разлёживаться на отдыхе. Особо ленивым, были и такие, просто совали в руку инструмент и тот вынужден был включаться в производственный процесс.

Мы с Дедалом собрали горн из туфового камня. Здесь и на ближайшей горе его валялось много. В горе я разглядел старый вулкан, решил немного покопать и нашёл серую бентонитовую глину.

Такие глины очень богаты алюминием и хороши для формовки. Правда, не жаропрочные. Плавятся они, если мне не изменяла память, градусов на тысяча двухстах, а медь с оловом надо доводить до тысячи ста. Но как почувствовать предел? Для тигля нужна была жаропрочная глина. Однако, если добавлять оксид марганца, температура плавки должна снизиться.

Из туфа мы выбили что-то подобие матрёшки. Нижняя ёмкость имела «г» образную кромку на которую надевалась верхняя часть – «голова». В «голове» имелось отверстие в виде крышки. И в нижней части имелось отверстие, через которое можно было выливать расплав, повернув печь на горизонтальном шарнире с помощью рычагов. Но мы собирались плавить руду в тигле, поэтому нужна была снимающаяся верхняя часть, чтобы вытащить тигель через верх.

Изнутри и снаружи печь обмазали глиной и потихоньку обожгли. Изнутри – потому что температура плавления туфа была приблизительно равна тысяча ста градусам. А снаружи, для того, чтобы туф не впитывал влагу. Слишком он гигроскопичен. В старом мире я интересовался туфом, потому, что он валялся у меня на даче в виде громадных валунов и я не знал, как их приспособить для «пользы дела».

Сначала я научил Дедала жечь древесный уголь.

Набив короткими чурочками зажжённую печь, я подвёл балку деревянного «крана» с висящей на нём крышкой и закрыл печь, потом замазал щели глиной. Через три дня я вскрыл печь и пересыпал уголь в глиняную емкость, которую мы накрыли крышкой и оставили остывать. При пересыпании уголь вспыхнул, но печь на шарнире поворачивалась легко и быстро, а ёмкость для готовой продукции была утоплена в земле.

За трое суток уголь остыл, мы освободили «тару» и загрузили следующей партией раскалённого угля.

Удобно было то, что в разогретой печи оставались угли, и засыпанная в печь древесина сразу вступала в процесс пиролиза. Да, я вспомнил это слово.

Встала река. Я отправил Срока с Грапом и тремя мужиками за медью. Я напомнил Сроку про зелёный утёс, встреченный нами на сплаве, возле которого валялось много самородной меди, руды и малахита – продукта её выветривания.

По моим расчётам до медной горы оставался один суточный переход. Вырытые летом не далеко от утёса пещеры послужат Сроку перевалочной базой. Парень набрался у меня навыков строительства жилища и добывания огня, и я не переживал за него.

Браса и Дука я отправил вверх по их реке за марганцевой рудой. Они знали где сложены Ларгом её запасы. Им будет сложнее, но обе экспедиции были обеспечены тёплой одеждой и транспортом, в виде лёгких саней с квадратным парусом.

Ветра в предгорье дули знатные и грех было не воспользоваться ими. Рулили сани корабельным рулём, окантованным медной полосой.

Сани начал строить Срок, когда я валялся в беспамятстве. По моим рисункам. Он наколол из ели длинные доски для полозьев, замочил их в мочевине и достаточно хорошо выгнул. Потом мы вместе связали раму из легкого дерева и насадили её в полозья, закрепив рыбьим клеем.

Освоив науку управления парусом, обе экспедиции отправились в путь.

Мы с Дедалом занялись плавкой имевшихся у меня медных предметов в соединении с оксидом марганца.

Разломав изделия и марганец я засыпал их в обожжённый глиняный тигель и установил тигель в печь, закрыв её крышкой. Кислород подавался кожаными мехами по керамической трубе.

Дедал, увидев меха и их работу, удивлённо «крякнул». «Кхекал» и «крякал» старик ежеминутно, наблюдая за моими манипуляциями.

Воздух меха забирали не снаружи, а из небольшой печи и это добило Дедала. Он сел на бревно и молча наблюдал за процессом, теребя бороду.

Слава интернету и моему любопытству! Я пересмотрел массу всяких, совершенно бесполезных для моей жизни в том мире, видео. Кое что из них я помнил, но больше, конечно, додумывал сам. Например, плавильная печь из туфа – моя придумка и как она будет работать я не знал.

За процессом плавки я наблюдал через смотровые оконца, закрытые керамическими пробками, иногда открывая их.

На огонь костра можно смотреть бесконечно долго, а на огонь в горне или плавильной печи долго смотреть не хотелось. Мне становилось жутковато. Я вспоминал огонь беспамятства.

Однако я заметил, что глядя на огненные всплески, я стал чувствовать, как плавится руда, как соединяются металлы, как из неё выгорает кислород. Всполохи угля и металлов имели разную интенсивность и окраску. И я почувствовал, как усиливается жар в тигле от выделяющегося из оксида марганца кислорода.

Медь поплыла быстрее, а марганец всё не хотел плавиться. Он продолжал плавать в расплаве, как чёрные сухарики. Я взволновался, а Дедал посмотрел на меня с нетерпением. Я скривился и, вздохнув, подошёл к мехам, которые качал парнишка лет десяти, перехватил рукоять и толкнул его к печи, давая возможность заглянуть во внутрь.

- Он плавиться, - тихо сказал парень.

Дедал оттолкнул его, глянул в окно и, обернувшись, оскалился.

- Течёт, - сказал он.

Я не стал смотреть. Течёт, и правильно делает. Я проверил пресс формы для отливки наконечников и кинжала вытащил их из печи для прогрева, пошёл к заднему коромыслу «стрелы крана», отягощённому привязанными к нему камнями.

Нельзя было, чтобы расплавился тигель.

Голову печи сдёрнули легко и красиво. Подмастерье даже взвизгнул, а Дедал снова кашлянул.

Аккуратно уложив верхнюю часть печи на подставку, я подошёл к печи и заглянул внутрь. В тигле ровным красно-жёлтым слоем лежала бронза.

Опустив березовую палочку в печь, я перемешал расплав.

- Жидко, - сказал я и подхватил тигель за петлю крючком медной проволоки.

«Только бы не обломился», - думал я поднимая.

Дедал подхватил тигель точно подогнанными под размер щипцами и аккуратно разлил металл по формам. Металла хватило на кинжал, шесть копьевых наконечников и на три больших рыболовных крючка.

Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается. На весь процесс плавки ушел практически весь здешний световой день. Около восьми часов: четыре часа розжиг, остальное – плавка. Слишком долго печь набирала температуру. Зима, всё-таки. Да и воздух мехами подавался обеднённый кислородом. Надобы сделать в предварительной печи трубу.

- «Надо ставить кузню», - подумал я.

Сланца из пещеры подняли кубов сто и сразу клали из него стены. Пока без какой-либо связки, но она будет нужна обязательно. Для стен более пяти метров-то. Рост у меня уже сейчас был больше двух метров, а у Дедала под три. И крышу из чего стелить?

Из мечтаний о нормальной кузне меня вывело очередное покашливание Дедала.

- Кхе-кхе.… Посмотреть бы, - сказал он, и я очнулся.

Разобрав деревянный короб, мы положили форму набок и сняли одну из сторон.

Меня, естественно, интересовал нож. Изъянов в отливке не было. Обоюдоострое лезвие длинной около четырёхсот миллиметров, шириной около семидесяти и толщиной в центре около пятнадцати, литая рукоять с мощной крестообразной гардой и шарообразной пяткой. Уже сейчас им можно было рубить врагов.

- Я считаю – получилось, - сказал я Дедалу, передавая кинжал ему в руки.

Дедал взял его сначала обеими руками, потом правой рукой за рукоять и взмахнул им. Воздух издал звук вспоротой натянутой парусины.

Найдя взглядом чурку, он вопрошающе посмотрел на меня. Я кивнул. Он подошёл и ударил. Чурка выдержала, но кинжал вошёл в древесину глубоко.

- Хорошая вещь, убойная, - сказал Дедал и подал нож мне, но я отстранился, снял кожаную рукавицу и взял наконечник для копья.

Наконечник по форме походил на кинжал, однако был менее сплюснут и вместо рукояти имел шип для насаживания на древко.

Подкинув его на ладони, я привязал к шипу лёгкую ленточку, и, примерившись, метнул наконечник во вкопанный столб «крана». Наконечник вошёл остриём и вошёл глубоко. Тут крякнул не только Дедал, но и мы с подмастерьем. Не ожидал я от себя такого броска.

Наконечник вошёл в дерево по самый шип.

Я подошёл к столбу, потрогал шип пальцем, посмотрел на Дедала, провёл пальцем себе по шее и ткнул им в старика. Потом махнул рукой. «Мохратить» столб из-за железяки не хотелось.

Непроизвольно я целил в шею взрослого воина, а это около двух с половиной метров, и шип сейчас торчал на этой высоте.

Дедал понял меня правильно. Он взял обломанную ветку и насадил её на шип. Подмастерье запрыгал от радости. Он ничего не понимал, он просто смотрел, как забавляются взрослые, и от этого ему было весело. Весело было и мне.

* * *

Назавтра я проковал каменным молотом режущую кромку кинжала и наконечников, закалил и состарил. Всё делал на ощущениях времени. Часа через четыре после закладки я вынул кинжал из плавильной печи и положил на решётку обычной печи и продержал так ещё около четырёх часов. Короче, до вечера.

Наутро я сломал второй отросток на кинжале, получившийся в результате заполнения бронзой воздушного канала, и пришёл к выводу, что кинжал «вроде как стал крепче».

Дедал долго не понимал, что я делаю. Как я ему не объяснял. Запаса местных слов не хватало, и я стал вставлять русские. Вместе с междометиями.

- Дед, смотри. Берём медь, нагреваем. Если сразу её в воду, херак! – я опустил раскалённый прут в воду. - Будет мягкая.

Я погнул прут и обстучал его.

- Проковать его – станет твёрдым и если оставить остывать на воздухе, - я покрутил вокруг руками, - тоже станет твёрдым. Понял?

Дедал слово «понял» уже знал, поэтому покачал головой.

- Млять! – Сказал я, зарычал и треснул его кулаком в душу.

Я взял мешок и засыпал его песком. Потыкал мешок пальцем.

- Мягко?

«Мягко» и «твёрдо» Дедал тоже знал.

Дедал потыкал тоже и согласился.

- Мягко.

Я скрутил мешок, побил его так, чтобы песок спрессовался, как камень, и треснул Дедала этим мешком по заднице.

- Твёрдо?

- Твёрдо. Больно.

- А так? – Я раскрутил мешок и снова треснул старика.

- Мягко.

- Вот так же и там, - я показал на бронзу. – Если побить, будет твёрдо.

Дедал удивился.

- Песок! – Воскликнул он. – Камень, песок, металл. Мять. Твёрдый. Мять – млять. Млять – твёрдый.

Он почесал грудину.

- Млять! – Выругался он совершенно по-нашенски.

Я засмеялся.

- Ну почему все иностранцы первым учат русский мат?

Глава 7

Обе экспедиции вернулись благополучно, и плавка бронзы продолжилась, но уже без меня. Я изготавливал пресс-формы. Сначала предмет вырезал из дерева, потом прессовал в бентоните. Пришлось покумекать над боевыми топорами, как их отлить с отверстием под топорище, но с этим разобрался быстро.

Долго работал над пилой. Пришлось вылепливать каждый зубчик вручную и подгонять обе стороны формы. Получилось, честно говоря, так себе, но пила пилила.

Потом отлили несколько кинжалов с пилами на обухе.

Дедал радовался каждой отливке как ребёнок.

* * *

Для того, чтобы разгрузить тело от однообразных нагрузок, я занялся тренировкой войска и досугом ребятишек.

Для ребятишек на заснеженной реке установили небольшие ворота, и я показал, как ловить мяч, который бьют ногами. Расчертили площадку под «пекаря». Это игра, типа «городков», только с наличием защитника города.

Поначалу ребятня и взрослые не понимали, для чего это нужно, но когда я показал, как на расстоянии пятидесяти метров сбиваю голову снеговику, всем всё стало ясно.

Видоизменив «лапту» я показал, как попадать в ту же голову снеговику камнем с помощью дубинки, так же из пращи.

Взрослые занимались строевой подготовкой и рукопашным боем с применением различного холодного оружия.

Сети позволили меньше уделять времени добыче пропитания и кормили племя исправно.

За рудой ходили за зиму многократно, и часто не по двое-трое, а всеми взрослыми мужами. Марганца много не надо было, а вот меди не хватало. Да и волки появились на проторенной дороге. Вдвоём-втроём не отбиться. Заодно потренировались в стрельбе из луков и запаслись шкурами.

Ребятишки тоже осваивали луки, коих наделали изрядно, охотясь на пушного зверя: белку, соболя и что-то очень рыжее и вонючее. Хорька, наверное, американского. Или как он тут называется? Я, отплёвываясь и непроизвольно отхаркиваясь от мерзкого запаха, произнёс слово «хорь».

Лопаты, и большие, и малые, заготовили загодя, и снег вычищали дружно, ежеутренне сбрасывая его со скалы на приток Ларга. В итоге к концу зимы там образовалась великолепная снежная горка, и я не удержался и спустился по ней на изготовленных наскоро лыжах. Оставались ещё неиспользованные заготовки полозьев для саней. Вполне успешно скатился, между прочим.

Когда Игра поняла моё намерение, она впилась в меня руками и едва не укатилась со мной, лишь в последний момент, отпустив меня.

Оттолкнувшись палками, я ринулся с кручи.

На лыжах я намертво прикрепил кожаные крепления, затягивающиеся и завязывающиеся сзади и сверху. Нога держалась очень прочно. Правда, уж если упадёшь, руки-ноги могут не выдержать. Имел я подобный опыт в своей прошлой жизни, поэтому тормозил в конце пробежки по заснеженной реке только лыжами.

Укатился я далеко, но на душе у меня было радостно. Отвязав крепление, прижимавшее пятку, я бодренько побежал к «трём богатырям», как я называл нашу скалу. Они и впрямь, особенно отсюда, и присыпанные снегом, были очень похожи на воинов в белых плащах.

- Не хватает ещё красных тамплиерских крестов, - подумал я, произнеся мысли вслух. И потом добавил, - Свят, свят, свят. Упаси Боже.

Я замахал палками в сторону дома. Мне впервые за всё время пребывания здесь стало по-домашнему хорошо.

- И ведь придут когда-нибудь… - Вздохнул я.

Стоял солнечный мартовский день. Я в течение года экспериментировал с солнечными часами и установил дни солнцестояния: весеннего и зимнего из расчёта - триста шестьдесят пять дней в году.

Отметив самый короткий день в году, я отсчитывал от него дни, и по этим подсчётам шли уже восьмидесятые сутки, то есть – 12 марта.

- День рождения, - вспомнил я. – Сегодня мой день рождения.

День рождения Урфа я не знал. Да и никто не знал. А мой вспомнился. И вспомнился висевший когда-то у меня вечный календарь с цифрами и месяцами, на которые надевались колечки. Какой хочешь день, такой и ставь.

Надо сделать такой же в племени и отмечать дни рождения. У нас в племени, как раз сегодня ночью народился ещё один житель. Я понял, что есть повод для веселья и поспешил в городище.

* * *

Я быстро взобрался по вырубленным в расщелине ступенькам и, на несколько минут зайдя в пещеру, поднялся в город и подойдя к кузнечному столбу, стукнул битой в висевший на бронзовой цепи бронзовый лист.

Народ вздрогнул и приблизился, побросав всё. Вождь зовёт, не хухры мухры.

- Граждане свободного города Урфа! – Прорычал я по-русски.

Я всегда так к ним обращался и они привыкли.

- У нас сегодня родился ещё один гражданин, и я предлагаю отметить этот день, чтобы его родители… - Я поперхнулся. В племени не было постоянных супружеских пар.

- Чтобы родительница, и мы все запомнили этот день и передали память о нём сыну. В честь этого я, как вождь племени дарю новому гражданину наш священный тотем – «рыбу» с символом этого дня. Отныне и далее повелеваю отмечать дни и годы рождения.

Никто ничего не понял, кроме того, что вождь решил одарить сына Огры блестящей и красивой безделицей в виде рыбы, на которой с одной стороны были выбиты непонятные для всех знаки «12.03.03».

Честно говоря, я тоже бы ничего не понял, но с завтрашнего дня решил ежедневно учить детей не только стрелять из лука и кидать камни, но и уму-разуму.

* * *

Сошёл снег, и вскрылась река. Метрах в пятидесяти ниже городища мы наметили линию ещё одного городского рва и стеновой насыпи, и за зиму вырубили там деревья. Большими топорами и несколькими удачными пилами валить деревья было значительно сподручнее.

После ледохода опробовали обтянутую шкурами рамную лодку. Сначала никто не хотел садиться в гуляющую под ногами посудину. Но когда я смело уселся, и, гребя одним веслом, прокатился туда-сюда по реке, взяла весло и села в лодку Игра.

- Ну что, сестрёнка, на «раз-два»?

- На «раз-два», - дрожащим голосом повторила она.

Я оттолкнулся веслом от причала, – уложенных на край скалы двух тёсаных «полубрёвен», уложенных на сваи, и скомандовал.

- И раз, и два, и раз, и два.

Игра послушно опускала весло. Не прошли даром зимние тренировки на бревне.

- Табань, - сказал я, и лодка послушно развернулась почти на месте. – Ну вот, а ты боялась.

- Какой ты у меня, Урф! – Прошептала Игра. – Ты самый лучший. Только я всё равно боюсь.

- Это пройдёт, - довольно сказал я.

Лодка, или как называл её я – каяк, имела толстый «киль», состоящий из двух частей: внутренней и внешней.

К внутренней части киля крепились шпангоуты, утопленные в него на четверть. По бортам от носа до кормы проходили по три гнутых бруса, тоже утопленных в шпангоуты на четверть.

То есть, кожа лежала ровно, приклеенная и привязанная к раме ремнями. На первом снизу брусе лежали скамьи: две центре и по одной спереди и сзади. Лодка получилась вместимая, с высокими, чуть загнутыми внутрь бортами.

- И раз, и два, и раз, и два, и раз….

Я ускорил темп и командовал на один такт, то есть один взмах в секунду, и лодка быстро двигалась против течения. Грести было легко.

- Умничка, - похвалил я Игру.

Мы быстро скрылись за поворотом реки и легли в дрейф. Я положил весло и стал расправлять сеть. Примерно в том месте, где ставили и зимой, я аккуратно стал опускать главный якорь сети.

- Помогай!

Я опускал сеть в воду, а Игра перебирала сеть, чтобы та не запуталась, не зацепилась за борт, и не перевернула лодку. Первый в этом мире спуск сети за борт прошёл благополучно.

Вернувшись к причалу, мы привязались. Я вылез, а Игра вопрошающе посмотрела на меня. Срок крутился рядом, как собачий хвост.

- Вы катайтесь, но не потоните и других не потопите. Помните, чему я вас учил: прежде чем входить-выходить, надо что? – Спросил я.

- Привязаться к причалу.

Я махнул рукой.

Причал у нас получился отличный. Ещё зимой вставили заточенные снизу брёвна в продолбленные во льду лунки (по два на ширину причала) и глубоко вколотили их в дно реки. На лёд положили брёвнышки поменьше и закрепили их на сваях клиньями, а на них положили широкие доски.

Мы не стали пилить брёвна с учетом возможного повышения уровня воды на следующий год. Если что, простопереместим поперечины.

Симпатично как-то становилось вокруг. Ступеньки в город облицевали серой керамической плиткой из бентонита, как только сошёл снег. Сейчас устанавливали вертикально керамические плиты, дополняющие образ трёх богатырей. Получался природно-рукотворный барельеф. Ещё зимой я поставил небольшую разборную печь для выпечки керамики и посуды.

Бентонит – глина особая. Это отличный пластификатор и эффект спекания у неё великолепный. Я домешивал в обычную глину четыре части бентонитовой, и у нас стала получиться неплохая керамика.

Забавно, что на нашей горке лежала и простая глина и бентонит.

Керамические плиты для барельефа делали «г» образными, чтобы верхней планкой плита повисала на выдолбленном для него в камне уступе, а следующая плита ложилась на нижнюю. Получалась довольно-таки крепкая конструкция.

Я хотел, чтобы моё родное племя увидело мой город, о чём я, впоследствии, не раз раскаивался. Надо было сидеть, как мыши под веником. Но гордыня и тщеславие обуяли меня.

Рысь убегала и возвращалась. На охоту я ходить перестал, и ей со мной стало не интересно. Щенята выросли за зиму вдвое, почти догнали мамашу и тоже охотились поодиночке. Но от городища они не уходили, и это уберегло нас от нашествия волков.

* * *

Я замешивал в нужной пропорции очередную партию глины для керамики, когда громко звякнуло било. Это означало, что кто-то увидел посторонних. Я встал, осмотрелся.

- Там! – Крикнул мальчишка лет десяти и ткнул рукой за реку.

Я посмотрел в указанном направлении. На противоположном берегу стояла группа людей, явно заинтересованных увиденным на нашем берегу.

Я сам неоднократно высаживался на тот берег и как художник рассматривал творение рук своих. Барельеф был закончен и он мне нравился. У воинов появились лица, мечи, опущенные в реку и руки, лежащие на гардах. Появилось ощущение, что воины выходят из воды. У среднего воина на голове была корона, и корона не была плоской. Она была вроде как надета ему на голову и возвышалась над краем скалы.

Я подошёл к краю и оперевшись правой рукой о корону, левой помахал бывшим соплеменникам. Это были они. Даже с такого расстояния я разглядел Хрымара.

Из-за реки донёсся его рык. Я ответил своим. Я долго тренировался и хорошо разработал все свои резонаторы. Это была моя территория, и я прокачал её, поэтому мой рык получился сильнее и протяжнее.

Я думаю, и Хрымар узнал меня. Он запрыгал в бешенстве по берегу, а я отошёл в сторону и продолжил свою работу. Масса подсыхала, а её ещё надо было вымешивать. Мои подмастерья застыли в нетерпении. Да и Игра с женщинами, нетерпеливо покручивали ногами гончарные круги и посмеивались, о чем-то тихо переговариваясь.

Я обратил внимание на то, что Игра покраснела, а две её товарки прыснули со смеху. Ещё я заметил, что как раз в это время в городище появился Срок, и взгляды товарок перебегали от него к Игре.

Присмотревшись к Игре, я понял, что она беременна. И тут её взгляд встретился с моим. Глаза её испуганно расширились. Я ухмыльнулся, показал пальцем на свой живот, потом на неё, а потом поднял большой палец вверх. Что означал этот знак, в городе знали все. Игра заулыбалась. Срок увидел наши перегляды и шмыгнул куда-то за вигвам.

- Процесс пошёл, - сказал я сам себе, отмеряя нужную пропорцию бентонита.

* * *

Будни любого поселения схожи: добывание пропитания, уборка территории, ремонт инвентаря и оборудования, подготовка к зимнему периоду. К последнему относились различные заготовки, изготовление и ремонт зимних вещей. Рутина.

К концу лета передвижение по реке на лодках освоили большинство мужчин. Купание в реке переросло в плавание.

Когда Игра стала «тяжёлой» она в конце «рабочего дня» спускалась с пирса в реку и лежала в воде, держась за доски или брёвна, отдыхая и разгружая, таким образом, позвоночник.

Течение, совсем слабое под скалой, растягивало, и вода приятно струилась вдоль тела. Эта процедура понравилась и другим «горожанам», сначала женщинам, а потом и мужикам.

Потом Игра и Срок научили всех плавать.

Дальше по течению при соединении реки с притоком, лежала небольшая галечная отмель, на которую и относило смельчаков от пирса. Как-то незаметно, но научились плавать все.

* * *

Пришла беда, как говориться, откуда не ждали. А не ждали мы её со стороны притока. Сначала не вернулись наши разведчики, отправившиеся вверх по притоку на двух лодках.

Они должны были дойти на вёслах до второй от города «закладки» оловянной руды, погрузить, сколько можно, в лодки, и вернуться назад.

На всё про всё им давалось семь суток. Для отсчёта времени у них был небольшой «календарь» - доска с дырочками и цифрами. С ними ушел Срок, который уже вполне сносно мог считать и понимал, что такое дни и ночи, и что они складываются в сутки, которых в году определённое количество.

В нашем первом путешествии, когда мы спускались вниз по реке, у нас было много свободного времени, и я пытался вести с «детишками» просветительскую работу.

- Вы все знаете, что светила меняются – это день и ночь - сутки, что тепло приходит и уходит – это год. Год за годом – это жизнь, которая сменяется на смерть.

Во время путешествия к морю и обратно я научил своих «детишек» считать дни. Мы делали зарубки и помечали их цифрами до тридцати.

А здесь в городе, когда мы завели календарь и стали считать дни от основания дня появления меня в этом мире, я стал проводить занятия по арифметике и не только. Я много объяснял и показывал.

Я вспомнил, как я учил иностранные языки, так стал учить свой народ. Начали со слов, обозначающих действие, их было легко показать. Как известно, глаголы – это производные от существительных: стол – столоваться, шаг – шагать, лёт – летать, бросок – бросать. Особенно в английском. Добавил «ту» перед существительным, вот тебе и глагол. В русском сложнее, конечно. Да и слишком уж русский язык богат. Много в нём заимствованных слов.

Я же пошёл от обратного. Показывал действие и называл слово. Мне было важно, чтобы понимали мои команды. Так, наверное и возник английский язык. Язык – коротких команд.

С одной стороны, если бы я попал в развитое общество, можно было бы общаться на равных, а с другой стороны, кто бы меня там стал слушать? Горожане слушали меня с раскрытым ртом, и выполняли все мои приказания. Поговаривали, что в меня вселился дух огня. Были у местных такие понятия.

Они одухотворяли всё предметы и явления вокруг. Особенно природные. Не обожествляли, но обращались как к равным себе.

Так вот… Экспедиция Срока не вернулась ни через пять дней, ни через десять. По реке не проплыли запасные поплавки, а значит лодки не переворачивались. Не проплывали перевёрнутые лодки, и значит беда случилась на берегу и сразу со всеми.

Я не склонен был отправляться туда же и выяснять, что с ними случилось. Если виной гибели людей звери, то хоть один из воинов должен был вернуться, а если люди, то посылать другую экспедицию в специально расставленную засаду глупо.

Наверное, глупо было оставлять своих горожан одних, но нам нужна была медная руда, а самородки вокруг «медной горы» закончились, и нужно было искать залежи выше по реке. Туда я и поплыл, взяв с собой лишь Браса. В городе за старшего остался Дук.

* * *

Обойдя окрестности «медной горы», я убедился, что малахит здесь закончился, но нашёл несколько крупных самородков золота и пирита.

Мы поднялись на лодке выше по реке и тут я увидел знакомые норы в глиняном холме. Я точно помнил, что, когда мы спускались с Игрой и Сроком на плотах, жилищ не было.

Убедившись, что людей вокруг нет, мы подплыли ближе и вылезли на берег. Стоянка пустовала давно. Запахи, характерные для поселения не цивилизованных людей, почти отсутствовали. Мусорные кучи ещё пованивали, а вот отхожие места, коими являлась вся стоянка, уже нет.

Осмотревшись я заметил, что относительно свежие следы многих ног уходили не вниз по реке, а вверх. Меня это и удивило, и насторожило. Близятся холода и Хрымару пора спускаться к океану, а он почему-то повёл племя в глубь материка в горы.

И тут я вспомнил, что выше этого места на реке есть перекат, через который мы перетягивали плоты вручную. Хрымар перевёл племя на нашу сторону реки, понял я.

Окинув взором горы, я увидел ложбину, по которой можно перейти в долину реки Ларга.

Мы поднялись вверх по течению и на противоположном берегу увидели старые следы, уходящие в направлении ложбины. Я всё понял. Мы срочно поплыли обратно.

Не останавливаясь на ночлег, и непрерывно работая вёслами к середине следующего дня мы увидели нашу скалу. Ещё издали было понятно, что что-то с нашим городом не так.

Нас не встречали ни рыбаки на лодках, ни дымы от костров. На стенах не было некоторых плит барельефа и короны на голове центрального «витязя». Приблизившись я понял, что город пуст.

Мы спешили, но мы не успели. Мы отсутствовали всего четверо суток, но за это время кто-то разрушил город, убил или взял в плен жителей.

То, что в городе шла нешуточная битва, мы определили по обильным следам крови и нескольким телам, лежавшим на отмели, вероятно, сброшенными со скал в реку.

Я сел на бревно и заплакал. Стоял и плакал, поскуливая словно щенок, Брас. Я вскочил и зарычал, раздирая лицо когтями. Я жаждал крови. Хоть чьей-нибудь.

Скулёж усилился.

- Брас, прекрати, - крикнул я, но вдруг понял, что это скулит не человек.

Я огляделся. У норы Рыси сидел маленький щенок и скулил, а за ним, закрывая телом вход, лежала его мать. Даже издали было понятно, что она мертва.

Я подошёл ближе. Щенок взвыл и попытался убежать, но передние лапы его не удержали, и он ударился мордочкой о землю. Я подхватил его левой рукой, а правой потянул Рысь за лапу и перевернул её на спину. Рой мух взмыл в воздух. Стеклянный взгляд кото-пса упрямо уставился мимо меня.

В норе многократно пискнуло.

Я сунул щенка в сумку, оттащил Рысь от входа и полез в нору, пробуксовывая и руками, и ногами в луже застоявшейся крови.

* * *

Я предал Рысь земле с почестью, а в холм воткнул обломок деревянного копья, которым её убили. Хоть она и не стала домашней собакой, но она поверила мне и мы стали с ней приятелями. Теперь надо как-то не дать погибнуть её новорожденным щенкам.

- Нужна коза с молоком, - сказал я Брасу, делая сложный выбор: или идти выручать оставшихся в живых жителей города, или заниматься щенками. Если первое, то щенки погибнут. Я выбрал второе, тем более, что пленникам, по-моему, ничего не угрожало кроме голода.

Быстро сделав загон из кольев и вплетённых в них веток для будущей добычи, мы с Брасом пошли на охоту.

Мы освободили проход в «бутылочном горле» охотничьей засеки и, перебравшись каждый на свою сторону, пошли к основанию ловушки.

Я уныло брёл вдоль правой стороны засеки, когда вдруг услышал угрожающее рычание. Поведя в сторону рыка копьём, я увидел «серо-буро-малиновую» шкуру. В сумке заскулили щенки.

«Брат» снова зарычал. Похоже, это был он. Я заметил его рваное ухо. Хоть пёс и прижал их к голове, что означало явную агрессию, он стоял ко мне правым боком и изъян был виден.

- Ты чего? - Спросил я, отступая спиной к завалу. – Мамку твою убили, а это её дети.

Я поставил сумку на землю и приоткрыл её, стараясь, чтобы кутята не расползлись.

- На, посмотри на брательников. Иди ко мне, - позвал я пса.

Пёс нерешительно, максимально вытянувшись мордой вперёд, подошёл ближе и обнюхал сумку, потом завилял хвостом, подошёл ближе и лизнул ближайшего к нему щенка.

- Так-то лучше. Пойдёшь с нами на охоту? - Спросил я. – Где твой Друг?

Брат оглянулся в чащу, и я увидел сливающийся с осенним лесом силуэт большого кота. За год они сильно выросли и уже давно жили отдельно от мамаши, а значит и от города, но охотились с нами сообща всегда с удовольствием.

- Молоко нужно. Коза нужна с молоком. Загон! – Скомандовал я.

Брат вскинулся. Уши его встали торчком, но он вдруг заскулил.

- Ну, что поделать? Иди ко мне, - подозвал я.

Кото-пёс подошёл без опаски и потёрся о мою ногу. Шерсть у него была короткая, и оттого тело казалось горячим. Я любил спать в обнимку с Рысью. Почухав его за ухом и потрепав холку, я толкнул его.

- Вперёд!

Брат и Друг исчезли в лесу.

- Как-то стало веселей, - сказал я, приободрившись и доставая из нашейного мешочка бронзовый собачий свисток. Я отлил его с пятой попытки. У меня был такой дома, и я точно помнил его размеры. Он был очень маленький, и потому отлить его долго не получалось. Я даже сначала плюнул, отлил гильзу как от «мелкашечного» патрона, и дул в неё, управляя псами, но потом собрался и придумал, как отлить длинную тонкую трубку, переходящую в «улитку». Терпенье и труд, как говориться…

Я зашагал веселее.

Когда я дошёл до входа в засеку, вся троица была в сборе и ждала меня.

- Загнали? – Спросил я.

Братья замотали хвостами.

Я трижды свистнул. Псы разбежались по загону. Свистнул ещё трижды и пошёл в сторону ловушки.

Наша с Брасом миссия упростилась, поэтому встретившись с ним у «бутылочного горлышка», я похлопал его по плечу.

- Псы с нами, - показал я, двигая двумя руками вперёд, сжимая и разжимая пальцы.

- Видел, - ответил он, показывая двумя пальцами правой руки на свои глаза и направляя пальцы вперёд.

Этот русский язык жестов освоили все взрослые воины нашего племени, и я горделиво ухмыльнулся, а потом с горечью сплюнул.

В загоне можно и пошуметь, но привычка – вторая натура. Если можно не шуметь, то зачем? А вдруг кто ещё здесь есть? Мы охотимся на коз, а кто-то на нас?

Впереди рыкнул Брат. Я заметил, что псы четко понимают, кто из них старший. Вернее, кого я назначил старшим. Обычно это был Друг, но сегодня я назначил Брата, и все слушаются его. Псы меня удивляли своим разумом.

Поняв, что братья «поставили» добычу, я свистнул два раза, что означало – «ждать», и поспешил вперёд.

Не сказать, что нам повезло, просто я знал, что в наших «охотугодьях» проживает шесть маток оленей, каждая с двумя-тремя телятами. Я запретил их убивать, и мы постоянно их выпускаем после загона.

«Матухи» уже даже перестали бояться не только нас, но и Рыси с псами и теперь стояли в ловушке, спокойно обгладывая кору деревьев. Они косились на «братьев» и прядали ушами, но не выказывали беспокойства.

- Не угадали, девоньки, - вроде, как сожалея, сказал я, разводя руками и одновременно сбрасывая волосяной аркан с плеча.

Сделав полуоборот телом я выбросил петлю в сторону ближайшей козочки и она задёргалась, упираясь копытами в землю. Остальные скакнули в сторону, но тут же встали. И эта процедура была им знакома. Мы иногда доили самок, подкармливая детишек. Было дело, мамки и тут теряли молоко. Так было, когда они пришли к нам в город. Вероятно от голода. А потом, как-то привыкли. Да и сыр я очень люблю.

Оленье молоко очень густое и пить его неразбавленным трудно, а вот творог и сыр из него получались отменные, хоть и немного. «Надаивается» молока с оленя намного меньше, чем с коровы. Мы даже приводили олених в город и содержали в загоне, но потом оставили затею. Хлопотно. Проще их каждый день доить прямо здесь. Чем мы и занялись с Брасом немедленно, предварительно их стреножив.

Не выдаивая их «досуха», мы наполнили кожаные бурдюки и отпустили кормилиц из плена.

Забив трёх кабанчиков, мы вытащили их из ловушки через ближайший к городу проход, и там я отдал их братьям, персонально подзывая каждого. У нас с Брасом еда была, а лишнего нам не надо. Да и готовить совершенно не хотелось.

Одну матуху с одним олененком мы всё же привели в город, даже не определив в загон, а оставили бродить так. Чтобы привыкала.

Ночевали в пещере. Вход в неё захватчики не обнаружили. Старый вход, находившийся со стороны тропы-лестницы, мы замуровали, слишком уж через него задувал снег, а пробили новый, защищённый от ветра гладким скальным выступом и не видимый со стороны реки.

В пещере было всё так же уютно и пахло хорошо просоленной и прокопчёной рыбой. В речках водилась небольшая, по здешним меркам, рыбка, типа хариуса, отлично шедшая в рыбные плетёные из лозы ловушки.

Сорвав по нескольку рыбин с вешалок и раскупорив кувшин с молодым ягодным вином, мы с Брасом поужинали и завалились спать.

Только положив голову на подушку из мягкой кожи, я уснул.

* * *

Зима прошла штатно, естественно, без веселья, но мы не впали в уныние, так как нам было, чем заняться. Потом сошёл снег и пришли гости.

Хотя, гостями их назвать можно с большой натяжкой.

* * *

Игра шла в караване последней. Её трое детей не позволяли ей разогнаться. Но она уже не голодала несколько суток, как не голодали и её товарки, шедшие чуть впереди. На протяжении нескольких десятков километров тропы мы с Брасом установили кормушки, какие-то в дуплах деревьев, какие-то в деревянных колодах, какие-то в больших глиняных горшках.

Еда в кормушках была простой: рыба, мясо, ягоды, коренья. Всё хорошо высушенное и уложенное в мешки и мешочки.

- Игра, там знак! - Вдруг вскрикнула Ласта.

После того, как они увидели первый знак «рыбы» на дереве, а в дупле дерева обнаружили «подарок» Урфа, Игра и сама стала лучше всматриваться в заросли и подруг надоумила.

У них с Урфом уже давно сложился свой набор знаков, оповещающий о намерениях или событиях. Например, сломанное или поваленное дерево, ветка, указывали направление внимания, а зарубки на стволе в виде когтей бера – место тайника. Так Игра и находила схроны. Чему-чему, а внимательности Урф её научил.

- Покажи! Это стрела. Две стрелы и лодка. Нам надо будет уходить. Передай всем, бежим в направлении реки. По моему крику. Все разом. Будет ещё знак. И пусть все ищут на реке лодки.

Они прошли уже много выше нашего города и напротив города их окружили воины Хрымара и даже не дали посмотреть в его сторону. Племя прошло город рано утром.

Но Игра не падала духом. Она знала, что Урф что-то придумал. Одного ребёнка Игра держала за спиной, другого на груди, систему придумал и подсказал ей Урф, третьего несла Ласта, идя чуть впереди.

Первым в караване, как обычно, шел вождь. За ним шли его ближайшие подручные.

«Дукнул» первый арбалет. Три толстые ясеневые стрелы впились в тело Хрымара. Одновременно первому сработали ещё пять самострелов, и заверещало ещё пять глоток. Орали не только от боли, но и от ужаса. Не каждый день прилетает что-то и впивается тебе в живот.

В караване возникла паника. Следовавшие за ведущей группой, попрятались по кустам, а задние выли от непонимания происходящего.

- Вперёд! – Скомандовала Игра и нырнула в кусты.

* * *

Мы с Брасом этого не видели, но слышали. Сидя у себя на скале в великолепных плетёных креслах, мыкак раз пили травяной взвар, когда всё началось.

- Кирдык Хрымару, - сказал Брас, откусывая от брикета прессованные ягоды, заготовленные нами из отжатого винного материала, слегка сдобренные мёдом и молотым орехом.

У меня был винтовой пресс, которым я отжимал вино и сыр. Винт я вырезал вручную. Бронзовые плотницкие инструменты получались едва не крепче стальных и вырезать винт не составило сложности.

- Кирдык, - согласился я, отпивая из кружки.

* * *

Уложив детей на дно лодки, и дождавшись пока Ласта усядется и возьмёт весло, Игра оттолкнулась шестом раз, другой, третий и положила шест.

- И раз, и два, и раз, и два - задала ритм Игра.

Сердце её билось ещё быстрее, и восторг готов был выплеснуться в крик, но она сдерживала себя. Этому тоже учил её Урф. Когда она убила свою первую дичь, она завизжала, как свинка, но Урф просто приложил палец к губам и сказал: «Тс-с-с…».

Потом он выставил вперёд ладонь и развернув к ней кисть тыльной стороной, одновременно чуть направив её вверх. Это был знак – «враг». К нему он добавил жесты «слышит и видит» и снова прижал палец к своим губам.

Это было так давно, вздохнула Игра. Она была ещё маленькой девочкой. Сейчас она стала матерью троих малышей. Восторг пересилил её.

- Йо-хо! – Не выдержала она.

- Йо-хо! – Поддержали её подруги.

Четыре лодки скользили посередине реки. Ещё несколько смельчаков переплывали реку вплавь. Среди смельчаков был и Срок.

Игра обернулась и помахала ему рукой. Срок помахал ей. Игра, увидев сзади под кормовым сиденьем верёвку, выбросила её вводу.

* * *

- Йо-хо! – Закричал я, увидев лодки.

- Йо-хо! – Ответила река.

Глава 8

Прошло пять лет. Наш город продолжал мирно существовать и расширяться. Имея бронзовые инструменты, мы относительно легко справлялись с деревьями, хотя попадались гиганты даже в три наших обхвата (в пять человеческих), но большие топоры в руках гигантов валили и их.

Клиньями разных размеров стволы распускались на брус и доски, из которых мы собрали деревянное жилище. Это был такой огромный сарай, что в нём разместилось всё наше разросшееся племя.

Мужчины племени Хрымара, после его гибели, передрались из-за женщин и власти, и, в конце концов, оставшиеся вынуждены были примкнуть к нам.

Не обошлось без драк и в городе, но тут пришлые столкнулись с нашими порядками.

Я женщин не бью в принципе, а в этом мире вожак всячески и ежеминутно должен показывать свою силу. Даже при соитии с самкой на неё предполагалось силовое воздействие. Я же действовал без принуждений, то есть «по согласию», и это вызывало, по меньшей мере, непонимание и со стороны женщин, и со стороны мужчин.

Те женщины, которые не вызывали интерес у вожака, вызывали интерес у других самцов. Самцы начинали «ухаживать» за женщинами с помощью зуботычин, а я не выношу женский плач.

Я несколько раз прерывал «сексуальный порыв» страждущего женской ласки и каждый раз нарывался на его агрессию. В первый раз меня фактически спасли Игра и потерпевшая, повиснув на здоровом возбудившемся бугае. Мне пришлось его убить, иначе он убил бы нас троих.

Надо помнить, что я держал власть только за счёт отличного владения оружием. Я даже умышленно не раскрывал воинам некоторые личные секреты. Я помнил сказку, как кошка учила тигра охотиться, а тот проголодался.

Второго «возбудившегося» я просто огрел дубиной по голове, подойдя со спины, как и третьего, и четвёртого.

Пятый и шестой решили «овладеть» женщиной вдвоём, по очереди, причём, один из них стоял на «стрёме». Я, не долго думая, зарубил обоих бронзовым палашом.

Седьмой отреагировал на мой рык и ретировался.

Стычки происходили не одномоментно, а в промежутке двух месяцев и потом прекратились.

Новички стали брать пример с меня, а я не подходил к женщине без цветов, или хотя бы пустякового подарка. Меня так с детства воспитала мама. Даже если я сейчас не хотел близости, я на всякий случай дарил цветы. На будущее. Ну не мог я насильничать.

Это отрицательно повлияло на женщин. В них сразу проявились все качества, жутко нелюбимые мужчинами.

Во-первых, они вдруг все стали краситься. Откуда это взялось, я не знаю. Некоторые пытались чернить зубы. И это всё было направлено на меня. Соплеменницы пытались меня соблазнить. Вот она, цена галантности.

Дело в том, что после моего первого секса в этом мире, когда я просто как вожак продемонстрировал своё возбуждение, женщины стали «подкатывать» ко мне, пытаясь сохранить здоровье и получить вкусную еду, но я «хотел» не всегда и вынужден был им отказывать.

Потом они поняли, что я женщин не бью, а за еду можно не напрягаться, - все едят одинаково, и от меня отстали. Тогда я задумался. Секса мне хотелось. Я стал чесать голову и в интимных местах, думать, как привлечь самок, и придумал подарки и галантное отношение.

Потом две подруги Игры стали ублажать меня, очень стараясь, и не только сексуально. Они приносили мне чай, еду, взбивали постель, но больше ничего не делали. Они сами целыми днями валялись на шкурах и пытались меня привлечь на любовное ложе, пили чай, жевалиеду и командовали другими.

Я немного потерпел жён-самозванок, а потом выгнал работать. Они сильно расстроились. Мне они нравились обе, но поощрять бездельниц, как и бездельников, мне не хотелось.

Да-да, многие новички мужского пола тоже пытались прижиться рядом с вождём, предлагая всевозможные услуги: почесать спину, или какую другую часть тела. «Старички» давно поняли бессмысленность и невозможность таких потуг, и я видел в их глазах лукавство и даже иногда слышал смех, чего я абсолютно не видел ранее, когда сам находился в племени Хрымара. Я с интересом наблюдал за тем, как формируется человеческое общество.

За пять прошедших лет отношения в городе «устаканились». Взаимоотношения выстроились. Старшим среди мужчин был Срок, старшей у женщин была Игра. И этот порядок уже никем не оспаривался.

Причём, если в племени Хрымара и Ларга за лидерство боролись и побеждал сильнейший, то у меня побеждал умнейший, и я лично встревал в попытки узурпации власти.

Я самоуправно выделил старших по, так сказать, сферам жизнедеятельности города. Дедал руководил «металлоделателями», Брас – рыбаками, Бур – лесорубами-плотниками, Срок, ко всему прочему, заведовал охотой.

Жизнь в поселении текла размеренно и планомерно. Радиус города увеличился ещё на пятьдесят метров, расчищенных от леса. Третья стена более всего походила на «обычный» средневековый частокол с башнями, причём не округлой формы, а звездообразной. В вершинах лучей стояли площадки, получившиеся от срубленных на высоте восьми метров деревьев.

Это была та ещё задача! Но мы справились с ней, надстроив на ветвях сосен крепкие круговые площадки, с которых и рубили деревья. Площадки потом так и остались смотровыми.

Положение вождя позволяло мне самому выбрать, чем я буду заниматься, и я не скучал. Я любил охоту и давно мечтал научиться охотиться с луком и арбалетом. И на тебе! Я, таки, охочусь с луком и арбалетом. Я любил рыбу и рыбалку острогой. Так на тебе и рыбу, и острогу.

Я интересовался выплавкой металлов и кузнечным делом, изготовлением кирпича и керамики. Я, в конце концов, писал книги про «попаданцев», и вот, я сам «попаданец». Да… Попаданец в такую… глушь, что другим «попаданцам» и не снилась. Но мне эта глушь уже нравилась.

Несколько раз сюда поднимались племена, но мы понаставили на тропах столько разных указателей и идолов, что к нашим «погранпостам» на обоих берегах реки. Племена подходили смирные и растерянные.

Погранпост представлял собой небольшую крепостицу, срубленную из нетолстых деревьев из подлеска, перекрывавшую тропу воротами. Одна стена крепостицы оканчивалась в реке, другая уходила в лес, где через каждые десять метров торчали на кольях черепа, и висели на ветках кости, причём не только людей, но и животных.

Да и сам лес мы засорили колючими ветками и вбили маленькие острые колышки, смазанные особым варом. С учётом того, что аборигены не носили обувь, как и наши, кстати, потери у прошедших вокруг пограничников составляли около ста процентов. Воевать они уже физически не могли.

Колышки вбивались сначала редко, потом чаще и чаще. Это была непреодолимая преграда. Вой стоял такой, что у меня слёзы выступали от жалости. Но пограничники предупреждали всех: «туда пойдёшь, ноги потеряешь»

Дедал с плавкой и ковкой справлялся сам. Мы с ним пытались плавить железо, но получалось плохо. Да и зачем? Бронза выходила прочная и ковкая. Видимо в рудах присутствовали какие-то легирующие компоненты.

Посудой мы обеспечили себя на много лет вперёд и стали жечь тонкий кирпич и вымостили им верхний город. Не складировать же? Кирпичные дома я строить не собирался, а вот получить навык его изготовления я хотел и получил.

Зато, с появлением керамической плитки в городе исчезла грязь. Выкопав колодец-водосборник сразу за первой стеной, и проложив к нему водостоки, мы получили небольшое резервное водохранилище. Дно водосборника уплотнили бентонитовой глиной, а выход из него сделали из керамической трубы на уровне его дна. Вода из колодца в нижний город поступала с помощью вентиля и проходила по отхожим ямам, вымывая из них излишки дерьма.

Канализационные стоки п-образной формы накрывались съемной верхней крышкой и вскрывались при засорении. Ведь в клозеты выбрасывались и пищевые отходы, как я с этим не боролся.

* * *

Я шел по «соболиной тропе», собирая попавшихся в ловушки зверьков, попутно охотясь на них же из лука. Я заготавливал пушнину. Если она есть, то что бы её не заготавливать? Почему бы нам всем не ходить в соболях, если они тут, оказывается водятся? Да и должны же здесь появиться европейцы, раз на море стоит заброшенный парусник?

Я удивился, когда самолично увидел соболя, вытащившего из дупла белку. Раньше я думал, что на юге Северной Америки куньих не было, а соболя не было вообще до прихода европейцы. И понял, что мне повезло. Охотиться на белок с помощью лука – занятие утомительное, а вот на соболя с помощью ловушек, гораздо легче. Положил в домик кусок мяса и приходи завтра. Соболя в лесу было очень много. Попадалась и норка, и какой-то другой зверёк.

Не сказать, что я охотился в одиночку. Стая собак сопровождала меня. И если старше братья убегали далеко, пропадая порой на несколько дней, молодая троица от меня отходила лишь по команде «загон».

Собачки охотились на всё, что попадётся. В основном они приносили мне мелких зверушек для приманки соболя: мышву, белку, кроликов. Если добыча была крупная, например, как-то они выгнали на меня лося, я стрелял, а собачки добирали.

Я ушёл далеко от нашего поселения. Возле города я перешёл приток и не пошёл в горы, а пошёл на запад по долине.

За пять дней я перешёл два правых притока нашей реки и четыре невысоких перевала. Это был пятый, и я понял, что последний. Я сейчас стоял на вершине распадка и смотрел на белую скатерть безлесья. Что это? Болота? Степь? Я видел реку, текущую по долине параллельно нашей реке на юг. Далеко на западе виднелись вершины настоящих гор. Там и брала, вероятно, начало чужая река.

«Не уж-то Скалистые горы?», - подумал я, а в слух сказал:

- Это уже не наша долина. Домой, - сказал я. – Пора домой. Переночуем и… - Герда! – Позвал я. – Ищи!

Я показал на отверстие пещеры.

Скала возвышалась совсем рядом и казалась мощной.

Горы здесь были старые, и я старался к ним близко не приближаться, но замёрзший ручей привёл меня в ущелье, стены которого почти смыкались. Ручей, вероятно, вытекал из пещеры, потому что наледь выступала оттуда.

Вряд ли медведь залёг там, но вдруг барс или какая другая большая кошка забрались попить водички, продолжающей вытекать из пещеры и стекать по наледи.

Герда спокойно вбежала в зев скалы и выбежала из него довольно быстро.

- Что? Пусто? – Спросил я. – Что там?

Герда виляла хвостом требуя плату за проделанную работу. Я покачал головой, но рукой в сумку нырнул и маленький кусок вяленой лосятины её просил. Проглотив вкусняшку на лету, Герда благодарно произнесла: «Ау!» и отбежала в сторону.

Эти «друзья человека» выполняли команды только если потом их поощрять. Если вдруг забудешь дать вкусненького, потом будет долго смотреть на тебя и думать, выполнять команду или нет? Как у меня так получилось их «выдрессировать»? Не знаю.

Пещера была не глубокой. Метрах в десяти от входа возвышалась ледяная гора, с которой и стекала вода. Для ночёвки место было так себе. На льду спать почему-то было хуже, чем на снегу. Да и снег можно убрать, если он не глубокий и развести на земле костёр, а потом сдвинуть его в сторону и уложить лапник и шкуры на место кострища.

Я уже хотел уходить и двинулся обратно, когда увидел на высоте человеческого роста слева от выхода отверстие, имевшее, на мой взгляд, рукотворные следы. Его края имели округлые и почти прямолинейные формы.

Пещеры мне попадались и раньше. Почти во всех присутствовали следы человеческой жизнедеятельности, например кострища и каменные орудия, поэтому я не удивился, а обрадовался – можно разжечь костёр и нормально переночевать, просушив одежду.

Свистнув собак, я полез наверх и обнаружил пещеру с ровным полом, выложенным мелкими камнями. Кое где виднелись поломанные и колотые кости животных – остатки давнего пиршества.

Я пристроил горящий факел из смолистой сосны в сложенном из камня очаге и уложил на него сухие дровишки добытые из моего объёмного рюкзака.

Скинув свою верхнюю шкуру на треногу, носимую мной постоянно с собой, я выскочил наружу в нательном белье и стал собирать дрова. Солнце садилось, и я залюбовался розово-снежной гладью чужой долины. Морозец пощипывал меня, влажная одежда парила и я метнулся в пещеру в радостном расположении духа.

Собаки тоже смогли забраться за мной, и мы славно расположились на ночлег. Набрав воду в рыбий пузырь я подвесил его на малой треноге над огнём и, пока вода закипала, разложил вещи для просушки. От костра исходило достаточно тепла, и я разделся полностью.

Залив кипятком муку из клубней, которые я считал бататом, я подождал её набухания и с удовольствием поел «кашки», закусывая свежесушёным мясом лосятины. В остаток кипятка я заранее бросил щепотку «чая» и выпил его с наслаждением.

В эту ночь во мне снова, как в первые дни моего пребывания в этом мире, проснулся Урф. Поначалу я воспринял это как сон.

Продолжая спать я встал, осмотрелся и подкинул в едва тлеющие угли дров. Кто-то из псов недовольно спросонок фыркнул. Только выйдя из пещеры, я понял, что я сплю, и я уже не я, а Урф.

- Ты чего? - Спросил я Урфа, но он мне не ответил. – Пошли спать. Завтра обратно. Вниз будет сложнее топать. На лыжах не получится.

Меня одолевало беспокойство. Почти пять лет разум Урфа не тревожил меня и мне казалось, что наши души «срослись».

Я попытался перехватить управление, но Урф меня проигнорировал и направился к перевалу. Над долиной висела полная луна. Урф некоторое время смотрел на неё, а потом глубоко вздохнул издал протяжный вой. У меня пробежал по коже мороз. По коже Урфа.

Урф волнообразно дрогнул мышцами тела, сбрасывая чужие ощущения, и заглянул в себя, вроде бы как только сейчас почувствовав меня. Он вступил в свой взрослый период. Урфу исполнилось семнадцать лет. Урф побежал вниз в долину.

- Млять! Урф, что с тобой?! – Вскричал я, пытаясь заставить себя остановиться.

Урф меня не слышал. Или не слушал? Он бежал по глубокому снегу без лыж, как вездеход на гусеницах. Думаю, снег за ним так же клубился. Я не мог его остановить и мысли его мной не читались, как раньше.

Я бежал по пологому распадку не чувствуя ни тела, ни холода, ни запаха, ни вкуса. Я не чувствовал ничего. Я сидел в теле Урфа, как в клетке, и в конце концов, я перестал видеть. Это было ужасно.

Чтобы хоть как-то унять пляшущие мысли, я стал считать секунды. Когда-то давно я учился музыке. Сначала в музыкальной школе по классу аккордеона и фоно, потом в музыкальном училище по классу ударных инструментов. Потом играл в военном оркестре, ансамбле. И уже на пенсии я порой подрабатывал, стуча в барабан или в литавры. Так что счёт в меня заложен крепко. Я бы даже сказал, вбит.

В большом произведении, исполняемом оркестром, удар в литавры не част, поэтому приходилось включать свой внутренний секундомер, чтобы прозвучать в нужное время. Я даже читал в промежутках книжку.

Умение вести мысленный подсчёт времени пригодилось и развилось в бытность моего пребывания в спец роте осназа, где я прослужил восемь лет, переезжая с одной войны на другую, где и нахватался свинца и осколков, кои и прервали мою жизнь в «моём времени».

Ведя счёт и размышляя, я подумал, что может быть всё это время я провалялся в коме? Очень уж была похожа на кому пустота и темнота, окружающая меня.

Воспоминания о той вечности, проведённой мной в коме, укреплению моего духа не способствовали. Я внутренне зарыдал и сбился со счёта. Моя душа металась и билась в стены, как птица, но ничего не происходило. Очень долго ничего не происходило.

* * *

Игра вместе с другими женщинами собирала первую зелень и корнеплоды батата, когда вдруг увидела знакомый силуэт.

- Флора!? – Вскрикнула она. – Ко мне!

Собака подбежала, и чуть вильнув хвостом, остановилась в нескольких метрах от девушки. Собаки так и не шли к людям. Игра вынула из сумки специально взятую с собой «вкусняшку» и попыталась приманить собаку к себе, но мясо и в этот раз пришлось бросить.

После того, как собаки вернулись без Урфа, Игра горевала долго. Да и сейчас после второй зимы без брата, сердце при виде собаки сжалось и в глазах выступили слёзы. Без Урфа всё было не так.

Урфа ещё ждали, но город постепенно привыкал к правлению Срока. Но эта зима далась тяжело. Появились те, кто не желал работать, но требовал себе еду. Срок не смог им воспрепятствовать. Наконец, когда сошёл снег и лёд на реке стал хрупким, а рыбалка из-за этого прекратилась, группа из восьми самцов отобрала бронзовое оружие у других, захватила хранилище с запасами еды и фактически узурпировала власть.

Игра задумавшись впилась зубами в корнеплод.

- Эй, женщина! Положи еду в корзину. Или будешь наказана, - вскрикнул смотрящий.

У Игры слёзы хлынули из глаз.

Глава 9

Я выпал из небытия резко. Только что меня окружала темнота и тишина, и вдруг в голову ворвалось всё. Казалось, весь мир хлынул в меня и наполнил ощущениями. Я снова видел, слышал, обонял и чувствовал боль в теле. Такую сильную боль, что я закричал.

Кто-то вскрикнул, кто-то заговорил на непонятном для меня языке. Я открыл глаза, обернулся на крик и ничего не понял. Вокруг меня горел огонь. Я сидел, скрестив ноги и прислонившись к чему-то спиной, а вокруг меня мирно горели маленькие костерки. За костерками сквозь пламя угадывались какие-то люди. Было сильно жарко, если не сказать, горячо. Сильнее всего болела грудная клетка и голова. Я снова застонал и захотел лечь, но было негде.

Пошевелив головой и ощупав руками землю, я попытался опереться на левую руку и оттолкнувшись встать, но рука подломилась, и я едва не упал лицом в костёр. Однако тело моё и лицо упали на брошенную на костёр кожу.

Костры вокруг меня вдруг погасли, разом накрытые шкурами. Вокруг меня вдруг радостно загомонили. То, что радостно - я понял, а вот, что гомонили – нет. Что за хрень? Кто я? Где я? Мелькнул анекдот: «могу ли я – магнолия». Я рассмеялся и закашлялся, вдохнув дым.

Меня подхватили и куда-то понесли. Не далеко. Мелькнули звёзды. Я вдохнул чистый морозный воздух, снова закашлялся, и подумал: «Мне ещё пневмонии не хватало… А она будет».

Сильно болела грудь. Словно мне попало в «броник» из «стечкина». Отрабатывали мы такое, помнится. Но когда это было? В какой жизни? В моей голове переплелись мысли и воспоминания. Я не понимал, какие из них мои, какие – чужие, какие - просто придуманные, прочитанные или рассказанные кем-то.

Голова болела. Мое радостное настроение снова улетучилось. Было очень больно и я заорал:

- А-а-а! Господи! За что мне это?!

Мне смочили губы. Окружающие меня люди снова разом заговорили, что-то единообразное и напевное. Превозмогая боль, я попытался расслабиться. Через некоторое время боль съёжилась и отступила, а я заснул.

* * *

Меня разбудило солнце, ярко и жарко ласкающее моё лицо. Откинув покрывало из мягких шкур, я подставил себя его лучам и ощупал пальцами обеих рук проломленную Урфом грудину. Зажила и чесалась страшно.

Зима закончилась давно. За эти несколько месяцев я освоил язык индейцев на уровне понимания, но говорить ещё не умел.

Моя душа вселилась в тело вождя племени, погибшего от рук Урфа. Тот, в свою очередь, получив от взбесившегося гиганта смертельные удары по голове и груди, успел наколоть Урфа на длинное копьё. Они оба испустили дух одновременно.

Шаман племени, призывая богов во спасение вождя, случайно призвал мою душу в его тело. Случайно ли? Не знаю, но добили подручные шамана ещё живого Урфа именно в момент призыва к богам.

Сам шаман мне всё это рассказывал много-много раз, пока я не стал понимать его слова. Я молчал, опасаясь напугать окружающих меня индейцев, нескольких женщин и мужчин, постоянно ухаживающих за мной. Они ежедневно переворачивали меня, хотя мне это было невыносимо больно, смазывали моё тело топлёным маслом и скребками собирали с тела грязь. Они массировали мои мышцы на ногах и руках, и моё тело не теряло мышечную массу.

Наконец, я сам стал поднимать глиняный узкогорлый кувшин, подкачивая свои руки и приподнимать ноги, укрепляя пресс и ножную четырёхглавую.

Голова ещё иногда кружилась. Вставал и ходил я аккуратно.

За прошедшие месяцы, а судя по солнцу, стояла середина лета, я разобрался в своих «я», отсеяв зёрна от плевел, понял, что в этом теле я один и возрадовался такому подарку.

Тело имело превосходные формы тридцатилетнего воина индейца сиуа, неиспорченного ездой на лошади, а передвигавшегося только на «своих двоих».

Я потянулся и перевернулся на бок, отталкиваясь правой рукой и вставая на ноги. Тело слушалось великолепно. Это было нормальное человеческое тело, без всяких излишеств и отклонений. Оно, конечно, было слабее тела Урфа, но для меня было привычнее, как и моим прошлым навыкам.

Например, раньше у меня плохо получалось уйти в «перекат», или сделать подъём ножницами. Ноги Урфа были коротковаты и легки, по сравнению с массивным верхом. Ну и всевозможные «па» ногами были бессмысленны по той же причине. Ноги коротки.

Плеснув в лицо воды из глиняного тазика, и протерев глаза, я закрепил вокруг талии перевязь из шкурок соболя и накинул на плечи жилет, связанный мной самолично из тонких полосок кожи обычной прямой вязкой.

Ниток индейцы не знали, так как ни конопля, ни лён, на этой земле не росли, а крапиву они употребляли только как пищу, да и зверья водилось много и всякого. Вот я и нарезал тонких полосок из соболиных шкурок и связал себе жилет. Тонко нарезанные полоски шкуры скручивались и превращались в меховую нить. Сидеть я уже мог давно, а вот ходить недавно. Скучно было, вот я и занялся развитием мелкой моторики.

Жилет состоял из трёх частей: спинки и двух половинок переда, которые я соединил, связав встречным бесшовным способом. Поучилось прилично. Мех был и снаружи, и изнутри. Спереди я навязал петли и пуговицы из палочек.

На мои манипуляции внимательно, но испуганно, смотрела моя жена. Шаман отнёсся к моим чудачествам благосклонно и приказал жене учиться вязать.

Вообще-то, со мной постоянно находились люди: и мужчины, и женщины, которые не только ухаживали за мной, но и приглядывали за моим поведением. Когда входил шаман, все шептались, явно обсуждая меня. Но я вёл себя адекватно. Только не разговаривал.

Отдельные услышанные мной слова я пытался произносить, но только на тридцать второй день стал делать это более-менее осмысленно.

Первыми, естественно, мной были поняты и произнесены слова: пить, есть, спать, ну и так далее. Это значительно улучшило настроение окружающих, и они стали обращаться ко мне с вопросами, на которые ответы я не имел. Поэтому я долго претворялся немощным. Пока мой разум не разобрался с разумом вождя.

Меня называли Вихо, и я подумал, что это моё имя. Однако оказалось, что это слово означает – главный, или по-нашему – вождь. Жена меня называла то Кохэн, то Лэнса, пока я не понял, что это означает – Быстрое Копьё.

Шамана за глаза называли Охэнзи, то есть – тень. Жену называли – Чувайо, и я пока не знал, что это означает.

Своих детей у нас с женой не было. Не выживали пока. Детей в племени вообще выживало немного. Да и племя, как я посчитал, начав выходить, сейчас составляло всего тридцать восемь больших «вигвамов» и около ста человек разного возраста.

После нападения Урфа племя сократилось на половину, и я продолжал рефлексировать по этому поводу, виня себя в совершённом Урфом избиении. По-другому, то, что сделал Урф, назвать было нельзя.

Представьте себе ворвавшегося в спящее стойбище почти трёхметрового монстра. Я не просто представлял, я помнил, так как сам лично видел. Глазами Лэнса, конечно, но в памяти-то осталось виденное.

После первых криков, Лэнса голый, но с копьём, выскочил из жилища и пытался догнать, поймать чудовище, но гигант скакал по посёлку, как заяц, просто сметая на своём пути вигвамы, разрывая и давя сиу, не разбирая на мужчин, женщин и детей.

Увидев, наконец, голого индейца с копьём, Урф кинулся на него не обращая внимание на оружие в его руках, и недооценил противника, который при сближении всадил копьё в грудь гиганта.

Однако Урф даже не заметил укола. Он ударил правой рукой в грудь, а левым хуком в голову. Так учил его я. Добавив ещё и правым прямым в голову, Урф упал умирать.

К тому времени уже все сиу племени Лэнса выскочили из вигвамов и были готовы сразиться с монстром. И все видели подвиг вождя, отдавшего жизнь за смерть. Но вождь выжил. Его с проломленной грудной клеткой отнесли в вигвам шамана, и через день я очнулся в теле Лэнса, а душа Урфа наконец-то упокоилась, как и душа вождя.

Сиуи ходили в лёгких набедренных повязках, типа трусов, прятавших гениталии. Меня же продолжало морозить. Я привык к теплу в теле Урфа, имевшего температуру около 39 градусов, и сейчас без одежды мёрз.

- Лэнса, ты готов идти с нами на охоту? – Услышал я со спины голос.

Оглянувшись, я увидел группу воинов, сидящих под навесом, защищавшим их от солнца, и занимающихся подгонкой снаряжения и оружия. Я подошёл к ним.

- Куда пойдёте? – Спросил я.

- Пройдёмся по ручью на восход, поищем тапиров.

Хитрый лис показал в сторону холмов, с которых спустился Урф.

- Готов, пожалуй, и пройтись. Можно подняться и на холмы.

- Хочешь пройти по следам большеногого?

- У него там должна быть нора.

- Мы там были много раз. И ты был. Нет там норы. Он пришел с Той реки, ты же знаешь.

- Посмотрим. Может они уже свили там гнездо.

- Давай сходим и посмотрим, зачем долго говорить, - согласился Белый Медведь.

- Тогда сначала сходим на холм, а потом пройдём по ручью, - предложил Быстрый Заяц. – Тапиры никуда не денутся.

- Ну, так пошли? – Предложил Лис. – Солнце уходит.

Я посмотрел на свои босые ноги.

- Мокасины надену…

Я вернулся в вигвам и снял с решётки кожаные сапоги, сшитые из шкуры оленя, снятой с передних ног как чулки. Спереди голенища стягивались шнурками, продетыми в приклеенные кожаные петли. Петли придумал я сам. Раньше голенища просто обматывались ремнём.

Я же связал тесёмку в кольцо, сложил пополам и обернул вокруг голенища, приклеив сзади и по бокам. Спереди образовались петли. И так четыре раза. Продев шнурок в четыре пары петель, я стянул шнурком голенища так, что задняя часть облегала ногу, а спереди получилась двойная складка, как в хороших непромокаемых «берцах».

За счет складки мокасины сидели на ноге плотно и не сползали с ноги при быстром беге.

Накинув на плечи рюкзак, и прихватив спереди лямки, чтобы не соскальзывали, я вышел из своего жилища. Подхватив сумку с дротиками и копьё, я оглядел воинов и увидел в их взглядах растерянность. Вероятно, я мало походил на бывшего Лэнса.

Охотники, обутые в куски шкур, обвязанных вокруг ступней, выглядели оборванцами.

Я ухмыльнулся и расправил плечи. Я представлял, как выгляжу со стороны, и я себе нравился.

- Вперёд бегом, - сказал я.

* * *

До холмов мы не сделали ни одной остановки. Я дышал ровно. Эти восемь километров я пробегал без отдыха туда и обратно каждую ночь, когда стойбище спало. Только моя жена и шаман знали об этом. И понимали меня. Сам шаман убедил жену, что мне нужно возвращать себе силы и власть в племени, которая едва-едва держалась.

После своего выздоровления, я вынужден буду доказать, что я, по-прежнему, самый сильный, самый ловкий в племени воин и охотник, и соответствую своему имени и должности.

Да-да… В случае несоответствия, могли отобрать не только должность, но и имя. Вернее, - характеристику имени. Я мог стать, например, «мягким копьём», или «дрянным копьём».

В нашем мире редко кого чтут за прошлые заслуги, а в этом люди жили здесь и сейчас. Не можешь? Не хочешь? Никто не будет ни учить, ни заставлять. Выгонят из племени и всё. Даже старики, если не могли охотиться, или изготавливать оружие, пытались делать хоть что-то. Некоторые начинали заниматься женской работой. Их, конечно, не изгоняли, но питались они значительно хуже молодых и сильных.

Вбежав на знакомый мне распадок, я перешёл на шаг. Здесь сложно было бежать. Ручей вытекал из горы слева. Там, где была пещера. Но отсюда её не было видно. Только чуть перевалив невысокий хребет, мы увидели вход в скалу.

Заметив моё намерение войти в пещеру Лис крикнул:

- Там глубокая вода, Копьё.

Лис ещё ни разу не назвал меня вождём, и я подумал, что прозвища так просто не даются. Уж если человек Лис – значит себе на уме, а если Копьё, то человек прямой, как палка. Хоть и острая, но – палка. У нас говорили: «прямой и твёрдый, как карандаш ТТ». Потом сократили до «прямой как ТТ».

Я шагнул в знакомую мне пещеру, перейдя вытекающую из него воду, и заглянул вовнутрь. Пещеру, где лежали вещи Урфа, от входа видно не было. Вся основная пещера была заполнена водой, и дно в кристально-чистой воде не просматривалось.

Я шагнул чуть правее, прошел вдоль стенки и с глаз охотников исчез.

- Вихо, вернись, - не выдержав крикнул Кролик, но получил затрещину от Лиса.

- Что там, Копьё? – Спросил нарочито заинтересованно Лис.

Вещи Урфа лежали там, где я их оставил зимой. Меня главным образом интересовали шкурки. Эту зиму я не охотился, а пушнина и здесь считалась денежным эквивалентом. Воин, не имеющий солидного капитала, не имел права быть вождём.

На выборах вождя претенденты демонстрировали шкурки, привязав их к шесту.

Когда зимой я «соболевал», то вечером обязательно снимал шкурку, а тушку на следующий день использовал для приманки. И прибегал я сюда не зря. Зимой то шкуркам ничего не сделается, а вот в тепле не обработанная шкурка сгниёт на раз-два.

Вытащив мешок Урфа, колчан с луком и стрелами, шкуры и одежду я спокойно посмотрел на напарников и усмехнулся, доставая ворох шкурок.

- Моя охота уже удалась. Жаль, что никто из вас не пошёл со мной. Но я выделю из своей добычи по две куницы тому, кто поможет мне отнести добычу в мой типи (дом из шкур).

Замешательство было очень коротким. Тапиров можно было пострелять и завтра, а вот у соболя шкурка летом никудышная, это знал каждый индеец, и получить летом две шкурки – это стоит отмены охоты на тапиров.

Я отдал сумку с пушниной Кролику, спальные шкуры, связав, Медведю. И тот и другой были даже чуть крупнее меня. Одежду Урфа понес Лис, не желавший терять заработок ради амбиций. Колчан со стрелами и лук понёс я.

Надо понимать, что этот лук очень сильно отличался от нормального индейского, то есть короткого, лука. Это он для Урфа был коротким, а для теперешнего меня он стал длинным. Но я примерялся к нему, когда прибегал сюда, натягивал на него тетиву и тренировался в стрельбе.

Сейчас я легко могу растянуть лук на всю длину стрелы, что вряд ли сможет сделать кто-либо из воинов племени.

В стойбище мы вернулись на закате. Собаки залаяли, учуяв чужой запах. И я чувствовал запах, отличный от нашего, индейского. От пропахших потом шкур и одежды Урфа, несмотря на то, что они проветривались уже около полугода, проистекало такое звериное амбре, что сдыхал на подлёте гнус.

И это я ещё часто мылся. Хотя в тайге, на пятидневном переходе, какое мытьё? Никакого. Поэтому шкуры и одежда пахли. Индейцы кривились, отворачивали носы, но, подогретые достойной оплатой, терпели.

На лай собак с оружием в руках из вигвамов повыскакивали сиуи, и сильно удивились нашей банде, нагруженной хабаром.

Я шёл, гордо неся перед собой большой лук с большими стрелами. К тому времени на одном из привалов я накинул тетиву, и лук предстал перед соплеменниками во всей его идеальной форме.

Я расплатился с помощниками принципиально при всех, окруживших нас жителях стойбища, выдав каждому носильщику по две шкурки. Я намеренно выворачивал мездрёные шкурки мехом наружу, долго выбирал, рассматривая их в заходящем солнце, и отдавал самые лучшие.

Шкуры и одежду Урфа я оставил возле вигвама, с противоположной от входа стороны.

- Зачем ты принёс эту гадость? – Возмущённо спросила жена.

- Молчи женщина! Ты не понимаешь! – Огрызнулся я.

Она меня раздражала. Как я вскоре понял, её имя Чувайо означало - Антилопа, но на антилопу она не походила, даже если поставить её на четыре точки. И в моём понимании антилопа, это кроткое и пугливое животное, но Чувайо ни кротостью, ни пугливостью не страдала.

В вигвам вошёл шаман.

- Это ты хорошо придумал Вихо, что нашёл вещи большеногого. Покажи, - приказал шаман.

Я внутренне усмехнулся. Я знал, что кроме шкурок в сумке ничего нет. Кремень, огниво, топор, инструменты и оружие я перепрятал давно. Кроме ножа и маленького рабочего топорика я брал с собой на охоту маленькие ножницы и бронзовые хирургические инструменты: скальпель, пинцет, зажим.

Маленькие эти предметы были для меня, когда я существовал в теле Урфа, а для теперешнего меня, в теле Лэнса, они были в самый раз. Ножницы, например, мне пригодились при вырезании лент из шкурок соболя, использованных мной для вязания жилета.

Я вывалил хабар под ноги жене и передал сумку шаману. Тот обыскал её и подозрительно уставился на меня, хитро прищурив левый глаз и при этом скривив лицо.

- Духи подсказывают мне, что здесь находились и другие вещи. Большеногий прибежал сюда без вещей, значит, они должны были оставаться в мешке. Где они?

Я понял, что жена нашла инструменты и «настучала» шаману. Я подумал, усмехнулся и достал из-под изголовья своего спального места топорик и ножницы. Охэнзи протянул к ним руки, но в руки шаману я их не дал.

- Ты же не собираешься забрать их у меня, шаман? – Спросил я.

- Эти вещи принадлежали большеногому, а значит, в них живут их злобные духи. Надо долго заговаривать их, чтобы ими пользоваться.

- Не заговаривай мне зубы, Охэнзи. Эти вещи мои. И ты знаешь об этом. Были мои и будут мои. – Я сделал нажим на слово «были». - Ты понимаешь?

Я смотрел на него беззлобно. Даже добродушно.

- Мы с тобой – одно целое. И я благодарен тебе за то, что ты для меня сделал. Хочешь, возьми половину хабара. - Я пнул ногой кучу меховой рухляди. - Но эти вещи пока побудут у меня. Я ещё такие отолью, но потом. И другие. За холмами много меди.

- Ты хочешь пойти за холмы? – Изумился шаман. – Но там же большеногие!

- Их там осталось мало и они уже не поднимаются в верховья рек. По крайней мере, про две реки, берущие начало с этих холмов, я знаю точно.

- Нас тоже осталось мало. Слишком много погибло нашего народа в тех битвах, о которых рассказывали деды, а дети перестали родиться и выживать. В скалистых горах ещё можно набрать воинов, но они уже перестали быть нашими братьями.

- А скажи, шаман, кто-нибудь ходил по нашей реке до большой воды?

Шаман «вскинул» на меня глаза.

- Откуда ты знаешь про Большую Воду? – Спросил он. – Никто не говорит про Большую Воду. Это табу.

- Я там был и видел.

- Расскажи, - попросил шаман.

Я посмотрел на жену.

- Уйди, - приказал я.

Жена фыркнула, мотнула головой и, скривившись, вышла из жилища.

- Я хочу её выгнать. Она мне надоела. И детей она больше не рожает. Придумай что-нибудь.

- Это легко сделать, - сказал шаман. – Рассказывай.

Я рассказал всё. Не всё, а - Всё. От начала и до конца.

Рассказывая, я разглядывал его. Шаман слушал внимательно и спокойно. Он сидел, чуть сомкнув веки и положив ладони на скрещенные колени. В отсветах огня небольшой масляной лампы, висевшей над нашими головами, его морщины двигались, и лицо казалось ожившей маской идола.

Орлиные перья индейцы не носили. Лишь изредка, в торжественных случаях, например при встречах «на высшем уровне», т.е., между племенами, вожди надевали свои регалии. У шамана же в волосах имелись вплетённые в косицы косточки и пёрышки разных мелких птиц: голубей, ворон, синиц и т.п.

- Такое нельзя придумать, - сказал шаман, обдумав мной сказанное и не раскрывая глаз. - Нашим людям повезло, что ты пришёл к нам. Духи предков призвали потомка. Такого ещё не происходило в нашем роду. Было когда-то давно, рассказывали старики, когда в ребёнка вселился его предок. Со всеми своими знаниями. Тогда у наших людей появились печи для плавки красного камня, и мы стали делать из него острия для копей и стрел. Раньше мы получали их у людей, живущих далеко на Холоде. Они приносили нам пушнину и медь, а мы им давали мясо бизонов и бобы.

- Я принес вам секрет изготовления из красного камня жёлтого. Не такого, - я показал на золотой кулон Урфа, висевший на шее шамана, - а такого.

Я показал ножницы, взял в левую руку небольшую толстую кожицу и легко надрезал её вдоль.

- Это хорошо, что ты выгнал из жилища жену, и она не слышала твоего рассказа. Береги себя. И я буду просить духов за тебя. А пушнины мне твоей не надо. Мне ничего не надо. У меня всё есть.

Шаман встал и вышел, скользнув между двух шкур, висевших в дверном проёме внахлёст. Сразу за ним вошла жена. Её сжатые губы и сведённые брови, и так достаточно сросшиеся на переносице, обозначали гнев.

- Ты что удумал?! Меня выгнать? Я всё слышала.

- Что ты слышала? – Спросил я.

- Что ты хочешь меня выгнать! Я потратила на тебя свои лучшие годы. Я рожала тебе детей.

«У-у-у-у»… Что-то мне это напоминает», - подумал я.

- Ложись спать! – Сказал я. – А если будешь орать, уйдёшь прямо сейчас.

Я самолично собрал шкурки в сумку Урфа, крепко стянул её ремнями и поставил рядом своей постелью. С момента ранения я спал отдельно.

Я проснулся от дуновения свежего ветра. В жилище было темно, но сквозь восточное окно, прикрытое наружным клапаном, пробивался слабый луч света. Я приподнял рукой клапан, и в вигваме стало светлее.

Жены на кровати не было. Сумка Урфа стояла на половину пустая. Я понял, это, хлопнув по ней ладонью. Потянув на себя сумку, я увидел в ней отверстие, сделанное острым предметом, вероятно ножом.

- Хорошо, не по горлу, - сказал я, судорожно сглотнув. – Баба с возу - вознице раздолье…

Сон прошёл. Лежанка уже не казалась мягкой и удобной. Я встал, накинул было перевязь из шкурок, но передумал и, не надевая её, вышел. Ходить голым не возбранялось и не считалось зазорным. Как и справление нужды на глазах соплеменников. Я присел возле ямы с деревянным ведром и задумался.

* * *

Я зря опасался своей отставки. Ни Лис, никто-либо ещё, не осмелились поставить под сомнение мое соответствие занимаемому положению. Я хорошо показал себя и как охотник, и как организатор.

В племени осталось пятьдесят два взрослых воина-охотника возрастом от шестнадцати до сорока лет. Не достигших возраста посвящения в носители оружия возрастом от двенадцати до пятнадцати лет – восемнадцать человек.

Вот этим восемнадцати я и посвятил всё своё внимание. Они не имели права самостоятельно охотиться и включались по два три человека в охотничьи команды, чаще с отцами. Остальные оставались в лагере и помогали по хозяйству.

На охоту ежедневно в разные стороны уходили все воины, кто не занимался починкой оружия или снаряжения, разделяясь на группы по пять-шесть человек.

Я решил «сбить» свою охотничью команду.

Глава 10

- Как у тебя получается? – Спросил Белый Медведь с раздражением в голосе. Он в очередной раз не дострелил до цели.

Вернув мне мой большой лук и взяв свой, он пустил стрелу навесом и в мишень попал.

Я наложил тетиву на перстень, натянул и сразу отвёл большой палец в сторону. Стрела, со свистом пролетев сто пятьдесят шагов, вошла в соломенное чучело, пробив насквозь.

- Ну как?! – Развёл руками Медведь.

Я сам не понимал, как во мне восстанавливается кондиция Урфа.

Раньше, живя в том мире, я замечал, что даже если я не тренируюсь несколько лет, то стоит мне начать нагружать тело, как оно принимает прежнюю форму. И это происходило не только в молодости, но и в зрелом возрасте.

В теле Лэнса я стал быстро набирать мышечную массу, как только стал «качаться». Вероятно, сознание даёт какие-то команды телу, перенося в него параметры имеющейся матрицы. Это происходило и с телом Урфа, когда я в него вселился. Разум управлял моторикой и настраивал организм. Тяжелее было с растяжками, но и их мой разум проецировал на тело, и я, постепенно, входил в нужную мне форму.

- Терпенье и труд, всё перетрут. Я вынужден был растягивать свою грудь, пробитую большеногим, чтобы она выправилась. Позанимайся с моё, и у тебя получится. Хотя, зачем это тебе?

- Бизонов стало сложно подстрелить. Они не подпускают на выстрел. А ты, как не пойдёшь на охоту, без бычка не возвращаешься.

Бизоны паслись огромными стадами. Они медленно мигрировали по долине с севера на юг и с юга на север. В конце лета бизоны начинали движение к Большой Воде и проходили мимо нашего поселения.

Моё племя вело оседлый образ жизни. Выращивало тыквы, подсолнухи и бобы. Охотилось на тапиров, кроликов, равнинных косуль, фазанов и других птиц. Рыбу ловили гарпунным методом, сетей племя не знало. Здесь, на безлесье не водился хвостатый лось, из волос которого, свил верёвки я.

Моё сознание отделилось от племени Урфа окончательно. Я уже даже мысленно называл их «они». Вот, что значит, - «бытие определяет сознание». И меня мало волновала судьба Игры и Срока. Как это не прискорбно. Да и что мог, я им дал. Я так себя утешал.

Наша детвора на моё предложение собраться в охотничью команду отреагировала, в основном, положительно. Тут надо сказать, что вождь не имел авторитарных полномочий даже во время войны. А в мирное время его функции были минимальны.

Племя представляло собой добровольную общину. В любой индеец мог выйти из племени, когда угодно, один или с сообщниками. Особенно, если вождь терял уважение. Если вождь оставался в абсолютном меньшинстве, он уходил сам.

Равнины были пустынны, и племя переходило на другое место через два сезона. Переходило не очень далеко. Я видел эти, оставленные отдыхать, поля. На них с удовольствием паслись тапиры, дикие козы и бизоны. Кое-где взошедшие семена бобов и подсолнуха, давали им неплохой прикорм.

Племя располагалось на невысоких возвышенностях в месте слияния неширокого ручья с рекой, но не рядом с берегом. В отличие от реки Урфа, которая долгое время протекала меж небольших холмов и лишь своей третью текла по равнине, эта река текла по долине более двух третей и основные её притоки брали своё начало, как я догадывался, со Скалистых гор.

Я точно не помнил, но мне казалось, что в моём мире в Северной Америке здесь текла только одна река со множеством притоков – Миссисипи, и все реки, текущие со Скалистых гор, впадали в неё. А здесь протекало, похоже, две, и эта река была намного больше «той».

Как-то на охоте, когда я обучал детишек стрельбе из лука, мы расположились на одной из возвышенностей, на которой два года назад стояло индейское стойбище.

- Вихо, смотри, что я нашёл, - сказал малыш Шикобо (Перо), протянув мне медную пластину. – Это не наше. Мы ведь такие не делаем?

У меня в руках была неровная тонкая медная пластина размером с большой смартфон. На ней, через прилипшую землю, угадывались вычеканенные изображения. Что-то древнее.

- Где взял?

Шикобо показал на русло ручейка, вытекающего из-под возвышенности.

- Пошли, посмотрим.

Как говориться, «водичка дырочку найдёт». Вот и вода от дождей находила себе водосток из-под этой небольшой, явно искусственной возвышенности.

Я спустился к «руслу» ручья внимательно осмотрев его. В том месте, куда ткнул стрелой Шикобо, я поковырял копьём, и мне показалось, что кусочки земли на что-то похожи. Разломав их, я обнаружил несколько изделий из меди: пару колец и один браслет.

- Дай-ка лопату, - попросил я.

Мы с собой брали небольшие деревянные лопаты. Я показывал ребятне, как окапываться, как строить крепостцы и ловушки для врагов и животных.

Ковырнув сильнее и обвалив ком земли побольше, я увидел явно человеческие останки.

- Предки. Их нельзя тревожить. Давайте прикопаем землёй, - сказал я, и тут земля подо мной провалилась.

Я пролетел не так много, но ударился о что-то твёрдое, неровное и едва не поломал ноги. Кряхтя, стеная и потирая ушибы, я осмотрелся. Неровный свет заходящего солнца плохо освещал подземелье.

Во-первых, я разглядел то, на что упал. Это были камни арочной кладки потолка и части стены. Массивные, такие, камни. Рядом виднелась сама стена, а дальше в темноте угадывались колонны, поддерживающие свод потолка, до которого было не менее пяти метров.

- Вихо! – Прокричали сверху.

Я отошёл в сторону и поднял голову. Сверху сыпалась земля, и могли обвалиться камни.

- Всё в порядке, - сказал я. – Не свалитесь вниз.

Эхо разошлось далеко. Помещение пропадало в темноте.

- Киньте мне мою сумку, - попросил я, и через некоторое время сумка упала на камни.

Достав из сумки короткое смолистое поленце для розжига костра, я вогнал в него копьё и поджёг с одного конца.

Высокий потолок позволил передвигаться с поднятым копьём и насаженным на него факелом свободно.

- Что там, Вихо? Нам страшно! – Прокричали сверху.

- Ждите меня!

Я пошёл вдоль ближайшей стены, поражаясь качеству кладки и обработки камня. До угла оказалось не больше десяти метров. Следующая стена откланялась от этой под прямым углом. Примерно в её середине имелся очень низкий арочный проём, ведший в другое помещение.

Я шагнул в него и оказался в похожем зале, такого же, примерно, размера - двадцать на двадцать метров. В каждой стене имелись проходы в похожие помещения. Потолок поддерживался колоннами, стоящими друг от друга на расстоянии чуть больше двух метров.

Опасаясь заплутать в лабиринте, я решил вернуться и быстро нашёл выход.

- Спустите мне моё копьё! Только не кидайте! – Крикнул я, увидев, свисающее остриём вниз копьё.

Я развернул алебарду остриём вверх и, забравшись на камни, зацепился крюком за край «колодца» и, подтягиваясь на руках, выбрался наверх.

- Что там, Вихо? – Спросил меня Суни, Сын Медведя.

- Там? Там можно жить, - сказал я. – Там большой вигвам. Очень большой вигвам.

Я пересчитал пацанов.

- Всем собраться и проверить свои сумки и снаряжение. Построиться. Налево бегом!

Самые маленькие всегда бежали первыми.

* * *

Вернувшись в поселение, я нашёл шамана за «камланием», и решив его не тревожить, отправился домой. С тех пор, как ушла жена я жил один.

С женой вышла та ещё история. Её семья в ту же ночь снялась из табора и исчезла в неизвестном направлении. Утром я объявил о побеге жены, вытащил из вигвама сумку Урфа, показал всем дыру, и сколько в ней осталось пушнины. Сколько в ней было, видели все, и им было с чем сравнить. Я объявил о том, что жена и её семья исчезли.

Сородичи, пообсуждав ситуацию, пришли к заключению, что нас ограбили, что по индейским понятиям считалось последним делом. Богатство каждой семьи, являлось частью богатства племени. Племя, по сути, являлось сообществом, связанным родственными узами.

Жену я брал из другого племени. Туда беглецы и убежали. Там их, наверняка, приняли с распростёртыми, как говориться, объятиями.

Я посылал гонца и заявлял о претензии на возврат жены, и о том, что имею право востребовать с племени компенсацию. Община, из которой я брал жену, имела больше воинов, чем наша, и моего гонца послали «лесом».

Теперь я имел все права на возмездие, и стал готовить подростков. Потому что и племя жены имело право на упреждающее нападение. Хитрость и коварство у индейцев, я знал из книжек, были традиционными национальными чертами. Хотя… Почему были? Есть! Я же здесь!

* * *

Шаман пришёл затемно.

- Слышал, ты нашёл старый большой вигвам? – Спросил он.

- Нашёл, - вздохнул я.

- Это плохой знак.

- Плохой, - согласился я и снова вздохнул.

- Нужны жертвоприношения. Ты потревожил могилы предков.

- Ты предлагаешь напасть на соседей?

- Да. Или они нападут на нас. И тогда предки будут на их стороне.

- Ну, да… У нападающих преимущество, - сказал я. – Наше поселение совсем не защищено. Даже не огорожено.

- Защищаются трусы.

- Ты считаешь предков трусами? – Удивился я.

- И они не всегда поступали правильно. Их большие вигвамы всё равно не сдержали большеногих.

- Не знаю, как раньше, а сейчас нас можно убить запросто. Ночью прийти и вырезать.

- А дозорные? Они предупредят.

- Не уверен, - сказал я.

Мы помолчали.

- Что в вигваме предков? – Прервал молчание шаман.

- Я далеко не ходил. Большой. Можно потеряться. Сходим вместе посмотрим? Там жить можно.

- Там могила предков…

- Нет, - перебил я, - кости были наверху. Может быть это воин, которого настигли большеногие у стен города.

- Города… Интересное слово. У нас поля огорожены от коз.

- Так и вигвамы огораживали. От врагов. Предки строили стены.

- Стены… Ты, Вихо, так много новых слов говоришь. И вроде они похожие на наши.

Я занялся словообразованием сразу. Мне не хватало слов, и я стал их составлять из тех, что знал мой реципиент. Например, слово стена я составил из слов стоять, камень, много. Получалось громоздко, но понятно всем. Я полагал, что когда-нибудь «лишние» звуки «отшелушатся». Главное, что меня понимали.

- Мы же защищаем свои поля от коз, почему мы не должны защищать наши семена от врагов? Я имею ввиду наших детей. Враги нападут тогда, когда воинов не будет, и убьют их.

Шаман почесал затылок и покачал головой.

- Мне нечего тебе возразить, Вихо. Ты мудр. Что ты хочешь?

- Я хочу узнать, есть ли под нашими типи (жилище) вигвам предков. Это раз. И два – это пройти по старому вигваму.

- Вот это ещё… Мы никогда не знали, как поделить бобы. Ты взял и предложил «меру», и, как ты говоришь, «счёт». Там, откуда пришла твоя наги, (свободная душа) все такие?

- Не все, но ваши потомки получат разные знания и станут другими. Не такими, как вы. Мы с тобой ещё не говорили об этом. Давай потом. Зачем тебе знать про твоих потомков. Нам надо жить здесь и сейчас.

- Правильно говоришь. Мудро. Я дам тебе один амулет… Дело в том, - сказал шаман, - что наги шаманов не уплывает к Песчаным Холмам, как наги простых людей, а перемещается шаманом в какой-нибудь предмет. И это очень важно, потому что Ваканка (Вечная Женщина) охотится на них и если поймает, то съедает, выделяя из себя нагийю (ложная душа). Ваканка вселяет нагийю в предметы или людей, которые вредят обычным людям и приводят их души к Ваканке.

А так как шаманы имеют свою силу и способности, то такие предметы: камни, деревья или животные, могут сильно навредить, потому что Ваканка усиливает их силу своей.

Поэтому почти каждый шаман, выбирая путь для души, добровольно направляет свою душу в амулет. Я дам тебе посох, который выведет тебя из подземного вигвама.

- Ты сказал – «почти каждый шаман».

- Есть те, кто направляет свою душу Ваканке, и тогда амулеты из этих душ становятся почти всесильными. Они служат людям, в которых вселились нагийи. Иногда Ваканка делает из них своих шаманов, но это бывает редко.

Шаман с помощью своей силы может освободиться от Ваканки и прожить ещё одну жизнь, а потом отправить душу в амулет или в сторону Песчанных Холмов.

- Эти амулеты, наверное, очень сильные?

- Очень. Но так бывает не часто. Сложно обмануть Ваканку, - шаман рассмеялся и продолжил.

- Я почему тебе это рассказываю? То, что твоя душа дважды перешла из тела в тело, говорит о том, что ты сам шаман, а душа твоя ещё не нашла свой путь. Да, я помог тебе войти в тело Кохэна Лэнса, но ты и так бы переселился в другую душу. Я так думаю. Поэтому я предупреждаю тебя о том, что вещи предков могут иметь свои души, а какие они, сразу понять сложно. Будь осторожен. Не раскрывайся им. И посоху не раскрывайся. Думай только о том, что он покажет тебе обратный путь. Возле входа стукнешь по земле рукоятью, и когда обратно пойдёшь, тоже стукнешь рукоятью. Путь тебе и откроется.

- Спасибо, Охэнзи.

Глаза у меня слипались, спина требовала горизонтального положения. Шаман это понял.

- Пойду я, - сказал он.

* * *

В эту ночь мне приснился странный сон. Я шел по песчаным холмам, взбираясь с одного холма на другой. Шел, опираясь на подаренный мне Охэнзи посох. С ним идти было легко. Посох не проваливался в песок, как мои ноги, и я сожалел, что у меня не два посоха, чтобы я мог опираться на них обеими руками, как на лыжные палки.

Я упорно шёл всё выше и выше, но песчаные холмы не заканчивались. Сразу за вершиной одного холма начинался другой и, в конце концов, я остановился, чтобы отдышаться.

Но едва я опёрся на посох обеими руками, я услышал чей-то голос:

- Кто стоит на месте, тот движется назад.

Я оглянулся, но ничего, кроме песка не увидел. Даже сзади, откуда я пришел, виднелись только верхушки песчаных холмов. Зато я почувствовал, как, действительно, скольжу вместе с осыпающимся холмом. Сначала едва заметно, потом чуть быстрее, быстрее.

Я испуганно шагнул вверх раз, другой, и снова, теперь уже несколько торопливо, зашагал к вершине очередного холма.

- Ты кто? – Спросил я устало. – Я хотел только отдохнуть.

- Ты устал идти вверх? Тогда иди вниз. Промежуточного положения нет.

- Ты кто? – Повторил я вопрос.

- Наги, - сказал посох.

- Дух шамана?

- Я не помню, кем я был в твоём мире, и вряд ли я наги одной сущности. Я многолик.

Голос, как я его ощущал, исходил точно из посоха.

- Мне сказали, что наги нашего шамана перешла в посох, который указывает правильный путь.

- Путь? – «Голос» наги показался мне удивлённым. – Показать правильный путь? Всего-то? И ты не побоишься пойти путём, который я тебе укажу? Ты мне поверишь?

- Наги, переместившаяся в посох, принадлежала телу моего деда.

- Принадлежала телу? Это не верно. Тело принадлежит наги, а не наоборот. Не обольщайся смертный.

Теперь в интонациях наги слышались сарказм и высокомерие.

- Я вот вижу, что твоя наги меняет не первое тело. Но ты, наверное, этого не понимаешь.

- Не знаю, сколько моих тел ты видишь? Я вижу их несколько.

Посох замолчал, и я шёл на холм некоторое время в тишине.

- Значит ты – свободный наги? – Спросил меня посох, когда я стал взбираться на очередной холм.

Холмы как-то так переходили один в другой, что я не мог остановиться на вершине предыдущего.

- И ты ощущаешь своё тело? Ты видишь материальный мир?

- Ты, наверное, удивишься, но я даже понимаю, что я сейчас сплю, - сказал я смеясь. – И ты мне снишься.

- Я не понимаю, о чём ты говоришь. Но я понимаю, что ты свободный наги. И очень сильный наги. В тебе сильно светлое начало, и ты бы мог свободно уйти к Вакан Усака (светлая восьмёрка). Поэтому ты легко перемещаешься между материальным и не материальным мирами, не опасаясь тёмных сил.

- А ты?

- Во мне много наги, не нашедших свой путь, но не желающих идти в сторону тьмы.

- Так идите к свету.

- Если бы это было так легко, - почти вздохнул посох. – Я же говорю: «не нашедших свой путь».

Мы снова помолчали. Моя усталость куда-то делась. Может быть потому, что я перестал обращать внимание на своё тело, а просто шёл, и пытался почувствовать свою душу.

- А ты говоришь: «укажет правильный путь».

- Я говорил про путь в нашем, материальном мире, не среди душ.

- Не среди душ? Это как?

- Мне сказали: «Стукнешь по земле в начале пути и иди. Потом, когда захочешь вернуться, стукнешь по земле, и проявиться путь».

- И всё?! – Обиженно спросил посох.

- Что, всё?

- И это всё, что ты хотел взять от меня?

- Да.

Посох помолчал.

- Это как-то даже… оскорбительно.

Теперь удивился я.

- Почему?

- Получается, я сижу в этой оболочке только для того, чтобы указывать обратный путь? Не правильный, а обратный. То есть, - путь назад. Не вперёд, а назад! Не вверх, а вниз! О, Боги! Стоило-ли копить столько сил и запирать себя в… ?! Я даже не могу представить этот предмет!

- А что ты ещё умеешь? – Спросил я.

- Я не умею! – Воскликнул посох. – Я сила! С моей помощью ты сможешь многое. Откройся мне и поймёшь.

Я отвлёкся от созерцания себя изнутри, в котором продвинулся достаточно, для того, чтобы начать видеть свою внутреннюю сущность, и потерял из своего внутреннего взора уже почти проявившийся образ.

- Открыться? Тебе? – Переспросил я. – Наш шаман предостерегал меня от этого. Он сказал, что ты можешь поглотить меня.

- Тебе это не угрожает. Ты нашёл свой путь.

Я этого не чувствовал, но удержался от того, чтобы начать на эту тему рассуждать. Скорее всего, мы говорили о разных вещах.

* * *

В подвале замка, а по-иному назвать то, где я был, не поворачивается язык, ничего интересного не обнаружилось. И не потому, что там ничего не было. Глиняно-земляные наносы покрыли подвал где-то на полтора метра.

Я провел раскопки рядом с проломом после того, как обошёл сто сорок восемь комнат, и ни в одной не нашёл ничего, лежащего на полу. Зато я наткнулся на кое-где торчащие из «пола» изделия: некие металлические и деревянные конструкции. В некоторых из них я узнал повозки, в некоторых что-то подобие пушечных лафетов.

Раскопки показали, что на глубине около полутора метров имеется каменный пол и множество различных предметов. Проверив глину на пластичность и содержание песка, я понял, что она прекрасно подходит для изготовления кирпича.

Полтора метра отличной глины и каменные помещения грех было не использовать для организации в одной из комнат кирпичного производства.

Индейцам я сказал, что будем строить новую медеплавильную печь. Местный «кузнец-металлург» подтвердил, что в подземелье печь станет плавить лучше. И за глиной для форм далеко ходить не надо. На том и порешали.

Мы начали обкапывать стену снаружи и освобождать помещение от глины внутри. И вот тут-то нам и стали открываться вещи древних. Странные вещи. Они были большие. Все: и инструменты, и оружие, и одежда, и доспехи. Стальные, между прочим, доспехи. И оружие стальное. Они не корродировали и были готовы к использованию, но они были очень большие. Примерно для Урфа.

Большие кувшины стояли плотно закупоренные и наполненные зерном, овсом и, вероятно, пшеницей, или рожью. Я в этом не разбираюсь.

Вода прошла по всем помещениям и повалила многое, стоявшее в них. И это «многое» теперь лежало погребённое глиной, перемешанной с песком.

Мы нашли проём, ведший наружу, откопали его с обеих сторон, и получили нормальный вход и даже с деревянными дубовыми дверями. Двери во время наводнения были открыты нараспашку и прикреплены к стенам большими крючками. Таким же образом были найдены и откопаны ещё несколько наружных дверей.

- Если поставить наверху стены, то можно вообще плевать на врагов, которые подойдут нас грабить. А со стрел метать в них камни и стрелы.

Мы с шаманом сидели на верхней площадке кургана и курили его трубку. Шаман нажевался с утра пежуты и наконец-то увидел посланника Вакан Танка (Великий Единый Дух). Посланник посоветовал ему слушаться меня и раскурить со мной чанупу (священную трубку). И вот мы сидели у костра и курили чинчушу (лыко красной ивы).

Как известно, красная ива - лекарственное растение, имеющее жаропонижающие свойства. Меня как раз познабливало, и, вероятно, Вакан Танка озаботился моим здоровьем. Я сказал это в шутливом тоне, но шаман воспринял это всерьёз и набил чанупу основательно.

- Со стрел метать стрелы? – Переспросил шаман.

- С каких стрел? Со стен. Поставить стены и метать, - прошамкал я. Язык мой перестал меня слушаться. Забористое вино предков уносило меня в даль на вертолёте. Уже улетая, я услышал.

- Со стен, так со стен. Будем строить.

* * *

Мы перенесли поселение на новое место, установив лишь несколько типи - укрытых шкурами строений, и стали обносить его кирпичами.

Кирпичи выпекались, как пирожки. Опыт кирпичного производства, полученный мной в теле Урфа, помог собрать печь очень быстро, сразу избежав первичных конструктивных ошибок. В то, случайно получившееся отверстие, мы вывели дымоход. Большие раскопки делать не стали, а выкопали в одной из комнат емкость для воды, углубившись в глине почти до пола. Здесь на холмах тоже попадался бентонит, которым мы и выложили дно и борта бассейна. Для пущей водонепроницаемости.

Холмы, из которых вытекал ручей, представляли собой остатки известняковых гор, а чуть выше на север, имелись залежи каменного угля, выходивших прямо на поверхность. Вот их заготовками мы и занимались, пока не пошёл снег. А по первому снежку санные волокуши заскользили между холмами и нашим новым стойбищем, которое, кстати, находилось значительно ближе к холмам и дальше от реки.

Известняк пережгли на известь, загасили. Известь смешали с полынной золой в пропорции три к двум, долго перемешивали и получили цемент, на который и клали кирпич. Благо, горькой полыни здесь были целые распадки и осенью мы её нажгли знатно.

Другой цемент делали из пережжённой и измельчённой глины, каменноугольной золы и извести. Из пережжённой бентонитовой глины цемент получался наиболее качественный.

Как-то незаметно росла стена, основанием которой стали развалины древнего замка или крепости.

Прокопанная до кладки траншея показала, что под землёй, примерно в полуметре, находятся руины и нам, чтобы класть кирпич, пришлось их частично разобрать и переложить. На ровных участках мы клали кирпич поверх развалин.

На санных волокушах завозили и дрова, нарубленные за холмами. С нашей стороны деревья, почему-то, не росли.

Протоптав дорожку за холмы, мы наладили ловушки на соболя. Сиу не знали такой охоты. Они били белок и соболя стрелами с тупыми наконечниками, ломающими слабые кости зверьков. Ходили по путику по очереди ежедневно по двое-трое.

* * *

- Зима – время войны, - сказал как-то шаман.

- Мы не станем выкапывать топор войны, - сказал я.

- Надо дать молодым воинам прикоснуться к врагу.

- Враги сами придут. И у молодых сиу будет возможность почувствовать себя воинами и принять дух врага. Их разведчики уже подходили к границе старого места. Скоро придут за нашими скальпами. Как встанет река, так и придут.

- Ты так уверен в своей крепости? А если они поставят здесь свои жилища и станут ждать, когда мы выйдем?

Я рассмеялся.

- Во-первых, - у нас есть запасы копчёного мяса, и мы продолжаем его коптить. У нас огромные коптильни и заполненные кладовые.

Я поднял большой палец.

- Во-вторых, - мы нашли в крепости источник воды.

Я распрямил указательный палец.

В-третьих, - у нас хорошие луки, много стрел, и мы продолжаем их изготавливать.

Я выпрямил средний палец.

- В-четвёртых, - у нас действительно крепкие стены и мы продолжаем их наращивать. Мы уже стали выкладывать первый зуб башни. Поверь мне, Охэнзи. На нашей крепости они потеряют свои зубы.

Шаман рассмеялся.

- Расскажи-ка лучше мне ещё раз про желтоволосых, которых ты видел у Большой Воды, - попросил я.

Шаман отхлебнул вина и поставил серебряный кубок на глиняную тумбу, заменяющую мне низкий столик. Вокруг неё стояли четыре низких «кресла», таких же глиняных, как и стол. Я вырубил их из «пола». Не мудрствуя, я вырубил и небольшую печь, и несколько ящиков для хранения припасов и имущества.

Увлёкшись, я начал было вылепливать из глины шкаф для посуды, наращивая комод, но понял, что это уже «излишество».

На креслах лежали шкуры, и кресла очень нравились шаману.

- Желтые лица появились у нашего берега много зим назад, когда я ещё не был шаманом. Наше племя жило у Большой Воды в месте впадения в неё Миссисипи (Большая река). Там и сейчас находятся мои сыновья.

Он вздохнул.

- Когда я впервые увидел посланника Вакан Танка, я понял, что я должен посвятить свою жизнь ему. К тому времени у меня была жена и двое сыновей. Но Охэнзи обязан отдать себя либо Вакан Усака (светлая восьмёрка), либо Вакан Инктехи (тёмная восьмёрка). Я выбрал светлую силу и ушёл в одиночество. Но перед этим я видел большие лодки с белыми крыльями и прибывших на них пахуска (жёлтые волосы – так называли европейцев). Мы приняли их как посланников Вакан Танка. Они дарили нам красивые покрывала из странной мягкой кожи. А потом я узнал, что все наши люди умерли от странной болезни. Я понял, что покрывала были амулетами, убивающими наших людей. Умерли и мои сыновья, и их мать. Мы тогда сожгли все покрывала, а я ушёл в холодные земли. К вам. Ваш шаман как раз закончил свой земной путь. Его душа и живёт в посохе, который я тебе давал.

- Вот как? – Удивился я. – Ты мне об этом не говорил.

- Должно же быть что-то новое в старой истории, рассказанной ещё раз, - сказал, рассмеявшись, шаман.

Рассмеялся и я, но только для того, чтобы шаман не заметил моей озабоченности.

Получалось, что я попал в восемнадцатый век, ведь французы пришли в устье Миссисипи именно тогда, много позже испанцев и чуть позже англичан. И сейчас здесь начнутся чудеса. Вот я попал!

- Вихо, - позвали меня от двери моих апартаментов. – Мы нашли кувшины с серой глиной.

- Просто с серой глиной? С пробкой?

- С пробкой, залитой смолой.

- Значит там что-то вкусненькое, - сказал я, вставая и потирая руки.

Во вчерашнем, найденном в заносах, кувшине лежали залитые мёдом фрукты, коими мы сейчас с шаманом и закусывали вино. Мёд, и так отличный консервант, а засыпанный порошковым бентонитом, сохранился сам и сохранил фрукты в идеальном состоянии.

- Вероятно, мы наткнулись на неприкосновенный запас предков, - сказал я, продвигаясь за «археологом».

- Вот здесь мы вчера нашли кувшины с мёдом, а этот в том вигваме, - Большой Барсук вошёл в комнату, где шли раскопки, и показал на «артефакт».

Кувшин был таким же большим, как и предыдущие, наполненные сыпучими продуктами: сухими фруктами, зерном, солью, перцем.

- Вскрывайте, - сказал я, видя нетерпение на лицах.

Одни из «археологов» стал ковырять внутри кувшина и вскоре раздался его огорчённый возглас. Он залез в кувшин рукой, вытащил сжатый кулак и, раскрыв, показал мне содержимое: чёрный порошок, похожий на уголь.

- Ё-моё! Порох, что ли?! – Не веря своим глазам, произнёс я. – А ну ка, высыпь его на пол. Только аккуратно. Горкой.

Ветер высыпал порошок.

- Отошли все! – Приказал я. – Дай-ка факел!

Барсук передал факел и отошёл на пару шагов. Я прикоснулся огнём к чёрной кучке, и она вспыхнула с сильным хлопком. Барсук отпрянул.

- Ё-моё! Порох! – Вскрикнул я. - Быстро засыпайте его порошковой глиной. Ай-яй-яй! Вот это предки!

Я потеребил бороду и возбуждённо заходил по ещё не раскопанной глиняной поверхности.

- Где-то рядом должны лежать ружья. Возможно, в том углу.

- Что такое «ружья»? – Спросил Ветер.

- Это медные палки с дырками, куда засыпают порох.

Комнату только-только начали раскапывать, вынося глину в помещение, где выпекали керамику и кирпичи. Мы продолжали кирпичное производство и некоторых иных вещей. При добавлении серой глины выходили неплохие керамические изделия. Например, я себе сделал стульчак, в который вставлялся ночной горшок. Очень удобная вещь, особенно там, где ночью темно и можно что-нибудь нечаянно перевернуть.

- Это очень полезная находка. Ищите дальше, друзья.

Ружья нашли в тот же день. И ружья, и пушки. И ещё порох. Очень много пороха. И это было хорошо.

Глава 11

-Заряжай! - Приказал я сам себе, поднял вверх руку с факелом.

Заряжающий заложил в ствол мешок с порохом.

- Проталкивай! – Крикнул я, и первый подручный пропихнул мешок в камеру и утрамбовал его там.

- Картечь! – Крикнул я, и заряжающий вставил берестяной патрон с картечью, а первый подручный пропихнул его в ствол.

- Пыж! – Крикнул я, и заряжающий вставил пыж, а первый подручный пропихнул его в ствол и утрамбовал.

- Порох!

Заряжающий вставил воронку в отверстие запала, пробил воронкой мешок с порохом и отсыпал в неё меру пороха. Вынув воронку так, что оставшийся порох просыпался на полку, он сказал:

- Орудие к стрельбе готово, Вихо.

- Целься! – Крикнул я.

Наводчик закрутил винтами горизонтальной и вертикальной наводки.

- Есть цель! – Крикнул он.

- Огонь! – Крикнул я.

Первый подручный поднёс горящий фитиль к полке, порох вспыхнул, пушка вздрогнула, орудие скользнуло по суппорту лафета и вернулось вперёд.

Патрон вылетел из ствола и разлетелся от соприкосновения с воздухом. Картечь расширяющейся воронкой сблизилась с целью.

Палатку как ветром сдуло.

Вслед за первым, с задержкой в две-три секунды, раздалось ещё три выстрела других орудий.

- Поворачивай! Зачищай!

Первый и второй номера развернули лафет. Второй номер засунул в ствол щётку и «деранул» несколько раз канал, очищая его от горящих тряпок. Макнув щётку в емкость с густым жиром, первый номер ещё раз «деранул» ствол изнутри и крикнув: «Готово!», встал по стойке смирно, приставив комель щётки к ноге.

Я взял факел и, подняв его над головой, скомандовал:

- Заряжай!

* * *

Вместо родственников жены пришли французы. Пришли, как мы и ожидали, по замёрзшей реке.

Однажды ночью залаяли и завыли волки и просвистели стрелы со свистульками. Мы долго отрабатывали ночную стрельбу из лука в сторону лагеря, выверяя направление полёта «тупорылой» стрелы. Хоть стрела не пуля, но тоже дура.

Увидев перед собой не открытое поселение, а кирпичную стену, французы встали лагерем на расстоянии полёта стрелы, установили палатки и прислали парламентёров.

- Мы пришли к вам с миром, - сказал офицер через индейца-переводчика. – Мы принесли вам подарки. Мы хотим поговорить с вашим вождём.

Солдаты поднесли к стене мешки и достали из них несколько разноцветных одеял и небольшой ящичек со стеклянной бижутерией и зеркалами. Я заметил на лицах солдат следы оспы и сразу всё понял.

- Я вождь и не хочу с вами разговаривать, - сказал я. – Я требую уйти с наших земель! Если вы не покинете эти земли до завтра, вы будете уничтожены.

- Ты объявляешь нам войну? – Спросил офицер серьёзно.

- Нет. До завтрашнего утра. С восходом солнца вы будите считаться нашей добычей. Имейте ввиду, что добычу мы едим.

- Ты не слишком гостеприимен, вождь. Как тебя зовут?

- Меня не надо звать. Я прихожу сам, когда хочу и куда хочу. Особенно на моей земле.

- Нас по-другому встречали твои соседи, вождь. И я знаю твоё имя. Тебя зовут Кохэн Лэнса.

- Я рад, что ты знаешь моё имя. А теперь уходи и уводи своих людей.

- Если ты убьёшь нас, сюда придёт много наших друзей. Они отомстят за нас.

- Как много? – Спросил я.

- Очень много.

- Тогда мы выкопаем яму больше.

- Для чего? - Спросил офицер.

- Для ваших трупов. Мы столько не съедим.

Офицер, выслушав переводчика, усмехнулся.

- Ты слишком самоуверен, вождь.

- Я всё сказал, а ты услышал! – Бросил я и отошёл от стены.

Мы не стали дожидаться утра. Лагерь французов в свете костров просматривался со стен отлично. Место нами пристреляно. Прицел для каждого орудия выверен и подобран индивидуально.

- Огонь! – Скомандовал я.

Всего шестнадцать выстрелов потребовалось, чтобы уничтожить двести восемнадцать французских солдат. Из них четырёх офицеров. Хотя в то время такого понятия, как «офицер» ещё, кажется, не было. Или было? Не помню. Мы нашли их тела в одной палатке с тем командиром, что подходил к стене с «дарами».

Одновременно с выстрелами из боковых нижних ворот выскользнули все воины и потихоньку пошли в сторону французского лагеря. Я научил их считать на пальцах. Четыре пальца – это шестнадцать суставов, если считать и кончики пальцев.

После шестнадцатого выстрела, воины кинулись в лагерь противника. Прикоснуться к мёртвому врагу, считалось очень почётным, а к живому и подавно, поэтому раненых, но живых, сразу не добивали, а вязали их по рукам и ногам.

Я подошёл к месту побоища, когда уже всё стихло, кроме стонов раненых. Их было двадцать три человека. Офицеров среди выживших не было. Командирской палатке, стоявшей в центре, досталось больше всего.

Как не странно, я не рефлексировал на тему убийства бледнолицых. Европейцы в Америке уничтожат миллионы индейцев. Только Кортес и другие конкистадоры в центральной Америке, по самым скромным подсчётам, уничтожили около двухсот тысяч индейцев.

Я был индейцем, так и что мне оставалось делать?

Но даже если бы я был европейцем, я не хотел участвовать в геноциде коренного населения Америки.

- Ты зачем сюда пришёл? – Спросил я первого пленника по-французски.

- Нас послали, - прошептал он, не успев, видимо, удивиться. А может он не понимал, кто с ним говорит. Его глаза оставались закрыты.

- Убить индейцев? – Спросил я. – Говори правду и тебя не станут убивать.

- Они бы сами сдохли.

- От оспы?

- Да. А мы бы днём ушли. Не успели.

- Что стало с другими индейцами?

- Не знаю. Мы дали им одеяла и стекляшки и ушли сюда.

- Вам не нужны рабы?

- Индейцы – плохие рабы. Нам всем обещали здесь землю. Много земли. Мы приехали с семьями. Меня ждёт жена и дети. На берегу.

- Сколько вас там?

- Я не знаю. Много. Три пятидесятипушечных шлюпа. Каждый был забит, как бочки с солониной.

Он наконец-то открыл глаза, и они у него расширились.

- Кто ты? – Спросил он.

- Не важно, - сказал я, и ударом круглого топора раскроил ему грудь чуть левее грудинной кости. От ключицы до шестого ребра. Она лопнула, как арбуз. Я взял сердце пленника и сжал пальцами. Сердце затрепетало, дёрнулось, как живое, и остановилось.

Резко вырвав руку из груди, я показал сердце врага своим воинам. Так было нужно. Такие здесь были порядки и традиции. Кто приходил с войной, тот становился врагом. А с врагами поступали по-разному. Даже съедали. В знак уважения. Я нисколько не преувеличил свои угрозы.

Лошади, стреноженные и укрытые попонами, стояли чуть в стороне от лагеря и почти не пострадали. Лишь двух задело картечью. Одну, как я определил, прилично, другую вскользь.

- Эту, добить и освежевать. Эту… Охэнзи! – Крикнул я.

Шаман подошёл.

- Эту зверюгу отведём к тебе.

- Зачем? – Испугался шаман.

- Лечить будешь.

- Духи позволяют лечить только людей. Даже собак лечить нельзя.

- А ты не призывай духов.Просто намажь лошадь своими травами. Растолки, размочи, как ты делаешь, и намажь. Раны пустяшные, заживут и без духов.

- Без духов ничего не заживёт, - проворчал шаман.

- Да это я так, - не стал обострять я. – Ты духов не зови. Захотят помочь, помогут. И не оскорбишь ты их.

- Тратить лечебные травы не хочется, - ворчал шаман.

- Эта зверюга очень полезная и в хозяйстве, и на войне. Она много может перенести, если куда-то уходить придётся.

- Куда уходить? Зачем уходить? – Спросил, встрепенувшись, шаман.

- Пока никуда, но мало ли?

Шаман почесал затылок.

- Сейчас покажу, что это за животинка, - сказал я, и пошёл к лежащим невдалеке под брезентом сёдлам и сбруе.

Однако, потрогав заиндевевшие подседельные покрывала, я передумал седлать лошадку. Да и не делал я этого слишком давно, поэтому пыл свой я остудил, а очень хотелось.

Я снял с себя перекинутый через голову моток кожаного ремня, выделанный из шкуры бизона, достал кусок нарезанной тыквы и пошёл в сторону раненой лошадки.

- Чу-чу, - приговаривал я. – Debout, mon bon. (Стоять, моя хорошая) Regarde ce que j'ai. (Смотри, что у меня есть).

Мой французский, как и английский, когда-то был очень неплох, и лошадка это почувствовала. Она перестала всхрапывать и отпрыгивать в сторону передними спутанными ногами и, учуяв лакомство, потянулась мордой к моей руке.

Я накинул на шею лошадки незатягивающуюся петлю и повёл лошадку в нижний вигвам. Мы так называли каменные строения, потому, что вигвамами индейцы называли все стационарные жилища. Подозвав шамана, я передал ему импровизированный повод, а сам взялся за другой.

В нашем каменном жилище когда-то давно имелись конюшни. К такому выводу я пришёл, увидев деревянные кормушки, установленные вдоль стен. А ещё в стенах были вмурованы бронзовые кольца. Очень крупные кольца. - - Что ж за «лошадки» к ним привязывались? – Иногда думал я. – Да и лошадки ли?

С нашим «конным парком» и телами убитых мы провозились до самого восхода. Ещё до атаки шаман объяснил воинам, что эти враги – люди с грязными душами и прикасаться к ним руками, или любыми другими открытыми участками тела, опасно, так как душа может вселиться в воина и сожрать его душу. Было сказано, что прикасаться к поверженным врагам можно через кожаные платки, которые нужно сразу бросить на землю.

Шаман отвёл кобылку в своё каменное жилище и обработал её рану. Он постоянно повторял волшебное слово, переданное ему мной и успокаивающее животное: «Квает» (quiet – спокойно). После этого он прошёлся по полю битвы и копьём пособирал платки, накалывая их, как накалывает на гвоздь сухие листья французский дворник.

Я смотрел на него, и у меня в голове звучало попурри из французского шансона. Настроение было отличным. Мы уничтожили первый отряд оккупантов. Уничтожили подло, согласен, но и они играли с нами «краплёными картами».

К рассвету в ближайшем овражке был хорошо разожжён угольные костры. Тела и все вещи французов, кроме оружия, сожгли.

Я совершенно не «тосковал» о тканевой одежде. А заражать индейцев оспой очень не хотелось. Теперь мне ещё нужно было что-то придумать, как продезинфицировать сёдла. Они пока лежали на морозе, но я точно знал, что вирусы морозом не убиваются.

Через сутки размышлений я придумал уложить сёдла в печь для обжига кирпича и хорошенько прогреть их, что и проделал, не привлекая посторонних. Оружие и пороховницы тоже прокалили. Последние были в основном изготовлены из коровьих рогов и спокойно перенесли значительный нагрев. Порох из них я предварительно высыпал в глиняные кувшины и просушил.

Индейцы лошадей не боялись. Или они видели моё отношение к лошадям, или просто это выдумка американских баснописцев, что индейцы пугались лошадей, но это так. Мы скормили лошадкам значительное количество тыкв, пока приручили, благо, запасы этого прекрасного овоща нами были припасены огромные. Тыква, культивируемая индейцами очень долго, урождалась огромная и сладкая.

На пятые сутки прикормки понравившейся мне кобылки я надел на неё седло. Тут ещё надо понимать, что мы же не знали, какое седло для какой лошади. Приходилось примерять, а лошадям это очень не нравилось. Седло должно, во-первых – повторять изгибы тела, и во-вторых на два пальца «висеть» над ним. Возможно, и подбор седел повлиял на привыкание лошадей к своим будущим наездникам.

Каждые сутки я выводил свою Кэрол, или Каролину, на улицу на длинном поводе для выездки и гонял её по манежу – специально огороженному жердями участку. Я научился лихо хлопать кнутом, не касаясь тела лошади, подгоняя, или останавливая её. Всего мы «приобрели» у французов двести сорок восемь лошадей, двенадцать меринов и троих не оскоплённых жеребцов.

Я не питал иллюзий. Мы не могли выстоять против пришельцев из Старого Света. Даже если мы перекопаем все курганы, и везде окажутся склады с боеприпасами. Хотя нет, уже не везде. Под нашим первым стойбищем мы нашли лишь развалины отдельных жилищ и захоронения.

Шансов выжить у индейцев не было. А что делать, я не знал. Уходить в горы? Но там обитали племена других родов и, как обычно, горцы не отличались гуманизмом.

В любом случае, куда-то перебираться зимой, - плохая идея. Хотя, при наличии тягловой силы в виде лошадей, попробовать можно, но не все индейцы смогли быстро адаптироваться с ними.

Подождём до весны, решил я. И выставил дополнительные посты вдоль реки и ручья.

* * *

Малыш Аскук (Змея) сидел в норе, высунувшись почти по пояс, и наблюдал за рекой. Его меховая одежда хорошо сохраняла тепло. Он ещё раз осмотрел снег и убедился, что человеческих следов вокруг норы нет. Его снегоступы с подошвами росомахи оставляли четкие звериные следы. Он хорошо наследил, перемещаясь на четвереньках.

Аскук горделиво посмотрел на изготовленные им самолично варежки с нашитыми звериными когтями и кожаными подушками, срезанными со ступней зверюги. Снегоступы (сапоги) сшил ему отец, а варежки Аскук сшил сам.

Незнакомцы появились из-за поворота реки и Аскук сразу же натянув тетиву выстрелил свистулькой в сторону городища. Звук стрелы не могли услышать в городе, так как до него было не менее километра, но стрелу услышал другой «суслик», за ним третий пост, четвёртый, пятый.

Сделав то дело, ради которого он просидел в норе больше двух месяцев, дежуря сутки через трое, Аскук нырнул в нору глубже и спрятался в боковом ответвлении, закрыв его глиняной пробкой. Ему было просторно, уютно и тепло.

* * *

- Господин де Бьенвиль, позвольте доложить?

- Докладывайте, - устало, но с интересом бросил Бьенвиль.

Офицер авангарда, гарцуя на лошади, подъехал к саням.

- Проводник говорит, что сворачивать на берег надо здесь.

- Ну так сворачивайте. Я-то причём.

- Псы рвутся с привязи. Может здесь засада?

- Офицер, увольте меня от ваших домыслов. Вы отвечаете за безопасность нашей экспедиции, так и делайте, что требуется.

- Господин Пьер де Риго требует отметить работу его псов премией. Он говорит, что так и не договорился с вами за ту экспедицию.

Жан-Батист Ле-Муан де Бьенвиль заместитель губернатора колонии Луизиана поморщился, но махнул рукой.

- Пусть его.

Псы Пьера де Риго, англо-испанского «конкистадора», прекрасно показали себя в предыдущей индейской деревне. Индейцы накинулись на французских разведчиков неожиданно. Разведчики отправились узнать о судьбе разыскиваемого отряда и едва не погибли. Хорошо, что с ними пошёл Пьер де Риго. Индейцы, увидев огромных псов, являвшихся помесью мастифов с догами, в ужасе разбежались. Кто смог, конечно.

У оставшихся индейцев узнали, что отряд ушел вверх по реке после радушного приёма. А индейцы с тех пор все заболели и несколько человек из них умерли. Индейцы сказали, что считают французов тёмными духами.

«А раньше считали чуть ли не богами», - усмехнулся Жан-Батист.

Он уже год как находится в Новом Свете и за этот год они с братом исследовали побережье залива, устье Миссисипи и даже часть реки, поднявшись по ней на паруснике.

Они организовали столицу колонии на берегу залива и сейчас он, Жан-Батист самостоятельно исследует реку. Летом малярийное устье Миссисипи Жану-Батисту не нравилось, а вот зимой в устье пришли трёхметровые аборигены и одарили их жемчугом. Жан-Батист и теперь впадал в состояние эйфории, когда вспоминал гору жемчуга, высыпанного им под ноги.

Идею с «оспинным отрядом» Жан не одобрял, но спорить с губернатором не стал. Он сам когда-то в детстве переболел оспой в лёгкой форме, как и все его родственники, и не боялся заболеть сейчас.

Зараза всё равно проникла на корабли и часть переселенцев заболела. Вот губернатор и распорядился послать заражённых в рейд по новым территориям, пообещав выжившим лучшие земли. Однако отряд пропал.

Первыми заражать оспой дикарей придумали испанцы и не столько одеялами, сколько личным контактом заражённых с индейцами.

- Ату! Ату! - Закричали псари.

Жан-Батист привстал на остановившихся санях и увидел, как черные звери метнулись сначала по реке, а потом по пологому берегу на взгорок и вдруг, яростно залаяв, закружили на одном месте. Псари добежали до взгорка и старший закричал:

- Здесь большая нора!

- Выдра, что-ли? – Крикнул Риго.

- «Сам ты – выдра», - подумал Жан.

Ему не нравился этот полу-англ, полу-испанец, полу-француз, зазнайка и тайный масон.

«Ага… Такой тайный, что все об этом знают», - усмехнулся Жан.

- Не… - Закричали с берега. – Большая. Тут следы, похожи на медвежьи. Но поменьше. Может тут волки такие?! Здесь есть большие волки?!

- Здесь койоты, - крикнул Риго. – Если большая нора, запусти туда Брюна.

- Не пролезает. Лапы мешают!

- «Отрубите ему лапы», - рассмеялся про себя Жан.

Он с ужасом вспоминал, как Риго демонстрировал всем, как его псы запросто расправляются с дикарями, разрывая тех на части и позволял псам съедать трупы. Да и с собой их взял, нарубленные на части. Для кормёжки псов. Ехал рядом на лошади и радовался, что хорошо, что зима, и мясо не испортится.

- Сам залезь! – Крикнул Риго.

- А вдруг там волк? Или, как его, койот?

Жан вылез из повозки и стал разминать своё тело. Он махнул рукой, и слуга подвёл разогретого и отдохнувшего мерина. Жан не любил кобылок, если только они не женщины. Жан снова улыбнулся своим мыслям. В Форт Луи де ля Мобиль прибыли двадцать четыре монашки. Специально, чтобы солдаты не совокуплялись с дикарками, и не дрались между собой за чужих жён.

Эти, как их прозвали, «девушки с маленькими сумочками», прозвали за то, что у них с собой ничего не было, кроме маленьких сумочек, проживали сейчас у губернатора. И несколько из них очень приглянулись молодому Жану. Он даже причмокнул, уже сев в седло, и мерин рванул так, что наездник едва удержался в седле. Жан рассмеялся во весь голос и, наклонившись вперёд, ударил коня в бока.

* * *

Малыш Аскук слышал шум возле норы и громкий лай. Так страшно собаки индейцев не лаяли. Прирученные предками койоты не отличались ростом и громким лаем. Лисица, она и есть – лисица. Аскук подавил страх и стал просто ждать, когда враги уйдут в сторону города.

Когда вокруг всё стихло, Аскук вылез из норы и увидел уходящую вдаль колонну всадников. Он выпустил сразу две стрелы, стараясь, чтобы они не попали в кого-нибудь из пришельцев. Ему очень хотелось всадить несколько стрел в спины уходящих врагов, но он сдержал себя.

* * *

Меня бил лёгкий предбоевой озноб. Солнце уже стояло высоко, но всё ещё било в глаза, и я достал «гляделку» - простую деревянную трубку. Первый сигнал тревоги прозвучал давно, а французы всё не появлялись. Потом я услышал громкий лай и душераздирающий крик. Меня пробил холодный пот. Я с ужасом понял, что у французов имеются собаки, и они нашли кого-то из наших дозорных.

В прошлой жизни я мало интересовался историей освоения Северной Америки. Про Колумба и Кортеса читал, а про северных индейцев, кроме как у Фенимора Купера, не читал ничего. Англичане и французы не делились своими «подвигами». Но, услышав лай, про травлю собаками индейцев я вспомнил сразу и застонал от осознания своей тупости. Я понял, что дозорные стали нашей первой жертвой в войне.

- «Жертвы, жертвы, жертвы… Сколько ещё их будет?!», - подумал я. От осознания грядущих событий снова пробила мысль: «Вот я попал! И оно мне надо?! Попаданец, млять! От слова «попа». Все, млять, люди, как люди… Кто в царевича, кто в царя попадает, а ты, млять, то в обезьяну, то в индейца, которого травить собаками будут… Что там с моими младшими братьями по разуму? Как там Игра и Срок, интересно?»

- Без команды не стрелять! – Успел крикнуть я.

Французы, увидев стену из бурого кирпича со звездообразными башнями, рассредоточились. Я знал, как она выглядит со стороны. Я бы и сам рассредоточился, когда б её увидел неожиданно. Крепостица у нас получилась красивая в своей мощи.

Французы вышли к городу не со стороны реки, а со стороны ручья и поднялись из-за бугра, представ под наши внимательные очи. А со стороны ручья к нам было значительно ближе.

- Огонь! – Скомандовал я, махнув флажком и вложив тетиву в стрелу.

Громыхнуло из семи пушек сразу. Моя стрела ушла прицельно в офицера, но его там не нашла. Поторопился!

Найдя его глазами, поднявшегося из-за упавшей лошади, я, без прицеливания, пустил стрелу в его сторону и попал. Индейцы пускали стрелы навесом, и отряд французов редел быстро. Лошадок мы не жалели. Было не до того. Да и коптилка у нас была большой и работала исправно.

Я понял, что поторопился давать отмашку, когда увидел ещё один отряд, подходивший со стороны реки.

Несколько залпов из пушек и рой стрел добили первый отряд за минут тридцать. Я не особо обращал внимание на солнечные часы.

У второго отряда, численностью чуть меньше первого, желания лезть под картечь не было, и они остановились, явно не зная, что делать. В передней группе гарцевал на мерине офицер в стандартной кирасе и накинутом на плечи плащом. На его голове блестела каска, или шлем. Хрен знает, как это у них тут называется.

Расстояния вокруг городка нами были все выверены четко. И даже стояли указатели в виде «якобы идолов».

Офицер как раз крутился вокруг одного из них, отмеряющего дистанцию около трёхсот метров. Картечь на такое расстояние не летела. Зато летела мушкетная пуля. А мушкетов мы в тот раз собрали сто девяносто два штуки. Но в моих «загашниках» имелись и кремневые осадные ружья предков.

Если французские мушкеты имели длину ствола около полутора метров, то эти ружья – около двух. Рассчитаны они были явно не на обычных людей, ну очень тяжёлые, и мы изготовили для них поворотные станки.

Свинцовая овальная пуля калибра сорок миллиметров летела из этого нарезного ствола на расстояние до километра, и на пятистах метрах пробивала двухсантиметровый медный лист. Если стрелять «старым» порохом. А если французским, то пуля и на двухстах сминалась. Это была особенность, которую с трудом объясняли и наши «умники» из будущего. При определённых скоростях мягкие свинцовые пули пробивали более твёрдые препятствия.

Я подошёл к станковому ружью и навёлся, прицелясь через планку. Француз гарцевал, вероятно, специально, и я никак не мог его выцелить. Его лицо на таком расстоянии разглядеть не представлялось возможным, но чем дольше я в него целился, тем симпатичнее он мне казался.

- Вихо, разреши добить врагов, - попросил Большой Медведь.

Я поразмыслил и, надеясь на то, что вторая группа французов, увидев, что добивают первую, поскачет на выручку, разрешил.

- По сигналу сразу назад, - сказал я и крикнул. – Орудиям «товсь»!

Но французский офицер не рискнул подставить свой отряд под пушечную картечь. Он развернулся и отряд стал медленно отходить к реке.

- По коням! – Крикнул я. – Того в солнечной одежде не трогать. Он мой.

Лис и его всадники высыпались из конюшни, как горох и в полном молчании погнались за французами. Те не сразу поняли, что произошло, и только когда в них полетели стрелы, пускаемые индейцами на скаку с дистанции до ста метров, сделали попытку встретить их выстрелами из короткоствольных пистолей.

Однако расстояние не позволяло французам не только навредить индейцам, но даже попасть хотя бы в лошадей. Короткоствольное оружие предназначалось для ближнего боя.

Я сбежал со стены и, вскочив на коня, погнал его в схватку. Мой короткий лук, собранный из разных пород дерева, был очень удобен для перехвата его в правую руку, при необходимости, а его изгиб позволял вкладывать длинные стрелы.

Индейцы с моей помощью за три месяца освоили езду на лошади. А может это было у них в крови? Некоторые из них отказались от седла и стремян. Держась исключительно ногами, они прекрасно попадали стрелами в цель.

У индейцев, как и у других «диких» народов были распространены борьба и выведение из равновесия, вроде выталкивания за круг. Вероятно, эти упражнения, позволили им в короткий срок научиться филигранно управлять лошадью одними ногами.

Французы попытались догнать первых, приблизившихся к ним, смельчаков, однако те, описав дугу, сблизились с нашей крепостью. Пришельцы не рискнули пересечь условную линию в триста метров. Они знали о возможностях орудий и мушкетов. Я в очередной раз мысленно поаплодировал их командиру.

По его команде несколько всадников спешились и зарядив мушкеты, установив их на подставки, разрядили их в сторону атакующих.

Услышав просвистевшую рядом пулю, я издал боевой клич и помчался на врага. Сблизившись, я выпустил около десятка стрел одну за другой, целясь в мушкетёров. Выбив их, мы переключились на остальных, не позволяя им перевооружиться.

Французы спешились и, прикрываясь лошадьми, пытались достать свои мушкеты, но мы не давали им этой возможности, постоянно кружась и посылая стрелы в их сторону.

Лошади или падали, утыканные многими стрелами, или вырывались из рук бывших седоков и убегали.

В конце концов французские солдаты сбились в группу из, примерно, двадцати человек, прикрыв своими телами командира. Это мне понравилось, и я дал сигнал к прекращению избиения.

Мы кружили, медленно двигаясь на расстоянии около пятидесяти метров.

- У меня не осталось людей, знающих ваш язык. Вы убили всех проводников! – Крикнул офицер по-французски.

Я выехал чуть вперёд и остановился.

- Подойди ко мне жёлтый, - приказал я по-английски. – Я не убью тебя сейчас, не бойся.

Офицер, раздвинув руками закрывавших его от стрел солдат и, переступая через трупы и лежащих раненых, стал, хромая, приближаться. Когда он приблизился, я увидел, что у него в ноге торчит обломок стрелы.

- Мы не хотели вам зла, - сказал офицер.

- Да? А ваши подарки со злобными духами? – Спросил я, усмехаясь.

Мои воины нас слышали, и я хотел, чтобы они нас понимали, поэтому я повторял свои вопросы на языке сиу. Офицер опустил голову.

- Я был против.

- И против собак, которые загрызли наших людей?

- Да.

Он понурился ещё больше.

- Ты кто? – Спросил я.

- Я вице-губернатор французской колонии Луизиана лейтенант Жан-Батист Ле-Муан де Бьенвиль.

- Луизиана? Это где?

- Это здесь.

- О как! – Рассмеялся я. – Без меня, меня женили. Не спрося. А мы кто, по-твоему? Французы? Ваши подданные?

Я развернулся к индейцам.

- Они забрали все земли до Большой Воды себе и не спросили нас.

Индейцы зароптали.

- Как это? Земля ничья! – Крикнул шаман, успевший приковылять от городища.

- Никому этого не говори, - сказал я. – Раз ничья, значит, кто-то может присвоить себе. Земля наша. Вся земля наша. Запомните и передайте всем.

Я снова посмотрел на француза.

- Ты не прав, человек. Эта земля: отсюда и до Большой Воды наша. И то, что нас там нет, ничего не значит. Мы ходим туда-сюда и нас много. Очень много. Если мы все соберёмся, вам мало не будет. Тебе понятно?

- Понятно. Вы нас отпустите?

- В вас живут злые духи, и злые духи могут перейти на нас. Поэтому вас нужно убить. Не потому, что мы вас не любим, а потому, что мы можем сами стать злыми духами и, умерев, уйти не к Песчаным Холмам, а к… злым Богам. Так уже было.

- Я научу тебя, как не заболеть. То есть, как отпугнуть злых духов. У меня есть волшебная жидкость, - сказал француз.

Я удивился. Неужели у него уже есть вакцина от оспы?

- Ты не сможешь. Мы слишком разные, и у нас разные боги. Вы должны умереть.

- Мы готовы стать вашими рабами, - сказал Жан-Батист тихо.

- Ты так не хочешь умирать?! – Удивлённо спросил я.

- Мне всего двадцать лет.

- Тем мальчишкам, которых вы затравили собаками, было всего двенадцать, но дело не в этом. Сколько вас возле Большой Воды?

- Почти не осталось. Поселенцев вы, я так думаю, убили, раз у вас их лошади. А на Большой Воде стоят два фрегата с неполными командами, много умерло в переходе, и гарнизон из двенадцати человек.

У меня в голове билась мысль, но я не знал, как её воплотить. Я не хотел заражать индейцев, да и самому не хотелось умирать от оспы, или гриппа. Я и так сейчас рисковал.

- Складывайте здесь оружие. Соберите у погибших и сложите тоже здесь. Раненых добить. Трупы вон в тот овражек. Поставьте палатки и ожидайте своей участи.

Жан-Батист с ужасом смотрел на меня. Я смотрел на него.

- Могу повторить, но третьего раза не будет. Или вы рабы, или мертвецы. Да… И тех живых, у кого имеются признаки заболевания вариолой (оспой), тоже в овражек. Там уже наши костры разводят.

- Для чего? – Спросил совсем потерявшийся француз.

- Трупы жечь! – Рявкнул я. – Исполнять! Быстро!

Де Бенвиль спохватился, бросил свои пистолеты и шпагу на землю и быстро похромал к своим солдатам.

Глава 12

Французы прожили у нас до начала мая. Половина их легкораненых умерло, кто от гангрены, кто от инфекции. У них не имелось нужного им лекарства, а врачевать их раны шаман отказался наотрез. Да я и не настаивал. Кто выжил, тот выжил, как говориться.

Ни в чём другом мы французов не ограничивали: ни в еде, ни в питье.

Жан-Батист объяснил мне, как сделать вакцину для прививки от оспы. Я что-то слышал в свое время, но то, что он рассказал мне, для меня было новостью. Оказывается, в то время прививались жижей, взятой у заболевших коров или лошадей. У него даже была с собой бронзовая насечка, для нанесения «вакцины».

Сначала я испробовал «лекарство» на себе, сделав около десяти уколов насечкой в район левого предплечья. Уже наследующий день рука распухла и возникла шишка. Все мучения пересказывать не стану, но всё обошлось. На месте «вакцинации» образовалась заживающая ранка.

Постепенно привились все индейцы племени. Особенно после того, как некоторые попытались сбежать к соседям, и узнали там, что большая часть соседнего племени уже отправилась к Песчаным Холмам.

Я хотел разгромить поселение французов, но оказалось, что оно находится не в устье Миссисипи, а на побережье залива, чуть восточнее.

- Послушайте Жан, что вы скажете на то, чтобы отдать мне один фрегат, - спросил я.

- Фрегат не мой, и возможно, он уже покинул Форт Морепа. Хотя вряд ли, - поправил он себя. - Если один из них покинул форт, то другой остался. А что вы будете с ним делать, Вихо?

Я плеснул на каменку подогретой воды и пар ударил раскалёнными струями в разные стороны.

- Не я, а мы, Жан-Батист. Неужели вы посвятите свою жизнь убогому существованию на задворках мира?

Жан-Батист удивлённо посмотрел на меня, прищурившись от пара, и почесал небольшую бородку.

- Вы очень странный индеец, Вихо, - несколько растягивая слова, произнёс он. – То, что вы говорите по-английски, хоть и не совсем верно, можно объяснить вашим общением с англами. Но всё остальное: владение огневым оружием, лошадью, интерес к фрегату… Зачем вам фрегат, Вихо? Вы меня убьёте, если скажете, что сможете с ним справиться.

- Нет. Я не знаю кораблевождение.

- Боже! Зато вы знаете такие слова! Раскройте свой секрет.

Я усмехнулся, взял костяной скребок и стал счищать с себя грязь вместе с жиром.

Вообще-то мы сидели не в бане, а в чисто национальном индейском культовом помещении, предназначенном для общения с духами. Под предлогом изгнания из французов злых духов я водил их сюда «очиститься» телом.

Поначалу французов загоняли сюда насильно, едва ли не копьями, но вскоре они привыкли. А я их приучил мыться.

Каждый индеец в полную луну обязан пообщаться с духами предков, настроить свою душу на правильный путь в случае её выхода из тела, снять с себя грязь бытия, а потом натереть себя приготовленным шаманом жиром, настоянном на особых травах и чём-то ещё.

Когда шаман увидел, как я, после сидения под паром, стал хлестать себя берёзовым веником, он не сильно удивился. У него самого были связаны пучки разных трав, которыми он растирал своё тело. И берёзовый веник ему тоже понравился, но он им просто растирался.

Таких «бань», в виде небольших землянок, вдоль ручья стояло около десятка, но я ещё выстроил баню в «подвале замка» рядом с тем, первым, выкопанном нами бассейном, куда сейчас стекала лишняя вода из родникового колодца.

Вот мы и сидели с Жаном в «моей» бане и проходили очищение духа и тела.

- Вы, Жан, всё равно, не поверите. Мы с вами очень разные и верим разным богам. И вам не удастся нас заставить верить в вашего бога, - остановил я очередную попытку Жана. – Не тратьте понапрасну время и моё терпение. Наши боги рассказывают нам о прошлом и будущем. И дают много других способностей. Например, я ни разу не видел ни англов, ни франков, но знаю ваши языки. Как и ещё некоторые.

Жан уставился на меня, так как последнюю фразу я произнес на французском.

- Я, например, могу нарисовать вам большой мир и, показать, где находится ваша Франция. Или Чина, или Настоящая Индия. Ведь это, - я похлопал по деревянным брёвнам, - не Индия. И мы не индейцы, а совсем другой народ. Вы это знаете, но продолжаете называть нас так, чтобы запутать и себя, и нас.

- Вы говорите невозможные вещи. Вот вы говорите, что знаете будущее…

- Я не говорю, что знаю будущее. Я говорю, что «боги рассказывают нам о будущем».

- И что же вам рассказали ваши боги? – Усмехнулся Жан. – Я не хочу вас обидеть, Вихо, но позвольте мне вам не верить.

- Меня сложно обидеть. – Я тоже усмехнулся. - Но можно.

Я помолчал, обдумывая, свой рассказ. Я не хотел вдаваться в подробности, тем паче, я их не знал. У меня имелся свой резон.

- Вот вы рассказывали, Жан, о том, что встретили на Миссисипи англов и основали на реке несколько фортов. У вас с ними, как я понимаю, соперничество. Вы хотите удержать эти земли, а англы пассивно имитируют активность.

- Имитируют? – Удивился Жан.

- Конечно. Они не распыляются, как вы, а сосредоточились на восточном побережье. Это и ближе, и перспективнее.

- Это дело жизни моего брата Пьера. Он специально приплыл сюда во второй раз, чтобы организовать колонию. Он военно-морской королевский министр. В эту экспедицию нас отправил сам король Франции Людовик Четырнадцатый.

Жан произнёс фразу, горделиво выпрямив спину, но тут же согнулся едва не до колен, спрятавшись от скопившегося у потолка пара. Я видел, что Жан едва не теряет сознание от жары.

- Хватит, Жан, изгонять злых духов. Давайте омоемся и продолжим беседу на улице.

Выскочив из «чистилища» и окунувшись в бассейне, мы закутались в меховые шубы и уселись на скамье под стеной города.

- Пьер взял меня с собой, чтобы я возглавил поселение, но мне ещё девятнадцать лет, поэтому я пока лишь заместитель губернатора. Губернатором назначен его друг Соволь Де Ла Вилланти. На мне лежит разведка и военные действия против англичан, которые очень жаждут завладеть долиной Миссисипи. Мы уже два раза их изгоняли.

- Вам не победить англов, - сказал я, затягиваясь из трубки ивовым дымом. После прогрева лёгких было полезно обработать их противовоспалительным средством.

- Почему? – Удивился Жан-Батист. – Мы много раз их били и в Ньюфаунленде, и в Гудзоновом заливе.

- Вы, лейтенант, всё равно не поверите мне. Что бы я ни сказал.

- А вам? – Спросил Жан с вызовом. – Если они победят нас, то вы выстоите против них?

- И мы не выстоим, - с неподдельной грустью ответил я. – Почти всех нас уничтожат пришельцы. Сначала вы, потом англы.

Француз с изумлением уставился на меня, забыв выдохнуть табачный дым и поперхнувшись им, закашлялся.

- Мы, конечно, будем сопротивляться, однако… - я помолчал.

- Значит надо воевать против англов вместе, - осторожно сказал лейтенант.

- Это как? – Спросил я.

– У нас есть неплохой опыт содружества с ирокезами, когда мы воевали с англами на Гудзоне.

Я рассмеялся.

- Дикари со стрелами против вооружённых пушками англичан?

* * *

После своего сна про «говорящий посох» я часто думал о нём. Самое интересное, что я помнил сон от начала и до конца. Я помнил всё сказанное наги мне, и всё, сказанное мной. Я несколько раз пытался «заглянуть себе в душу» и проникся глубочайшим смыслом этого понятия, когда наконец-то увидел сначала оболочку души, а вскоре и её суть. Я познал себя и не только себя.

Душа, хоть и имела определённую форму в виде многих сфер и восьмёрок, но не являлась некой законченной формой, очерченной четкой границей.

Примерно через месяц моих экзерсисов я разглядел очень тонкие, едва видимые моим внутренним взором, сложнейшие конструкции, соединяющие мою душу и окружающий эфир.

Ещё и ещё раз я погружал свой взор в себя и наружу, и всё чётче и чётче видел и, главное, чувствовал нечто глобальное, имеющее связи со мной. Это глобальное ощущалось мной сначала, как нечто много-форменное или бесформенное, а потом я понял, что это тоже сфера, переходящая где-то в бесконечности во множество восьмёрок, то есть, в другие сферы. Но их я даже не почувствовал, а понял, что они есть. Просто есть. И этого было для меня достаточно.

Увидев, почувствовав и поняв свою душу и её связи, я почувствовал тревогу и испуг. Я понял, что «туда» мне ещё ох как рано. Моя душа не имела настолько плотной оболочки, чтобы влиться в «дальние» сферы. Она только недавно начала свой путь из тела в тело, набираясь опыта и сил. «Там» она просто раствориться и потеряет сущность, а она хотела собственного движения.

Я почувствовал, что до полёта «туда» моей душе очень далеко и, откровенно говоря, несколько расслабился. Я понял, что значат фразы: «душа требует», «душа просит», «беспокойная душа», потому что моя душа просила полёта «туда».

И еще я понял фразу: «чужая душа – потёмки». Так и было. Все остальные, окружающие меня люди, от моего взора были закрыты тёмной вуалью.

Я понял и почувствовал, что моя душа, буду пока называть её так, но на самом деле, это я был её частью, её материальным разумом. Так вот, моя душа имела и более ранние, чем моя «первая» сущность, воплощения, и я увидел их. Что интересно, это были воплощения в людей из разного времени. Их «опыт» оставался во мне, и теперь он стал для меня доступным.

* * *

- Дикари со стрелами против вооружённых пушками англичан? – Спросил я. – И вы, франки, станете нашими вождями и отправлять нас на убой? Не годится. Хотите жить на нашей земле? Живите, но по нашим правилам. Хотите выращивать здесь табак или хлопок? Выращивайте, но, - я поднял указательный палец вверх, - или отдавайте нам часть выращенного, или платите другим товаром.

Мы помолчали, периодически затягиваясь дымом.

- И запомните, это, - я обвёл рукой зеленеющие прерии, - наш дом. Наша земля. Вы заплатите слишком дорогую цену если не поймёте это.

Жан вздохнул.

- Я-то уже понял. Боюсь не поймёт наш король. Они все там, - Жан махнул куда-то рукой, - считают вас не то что дикарями, а даже и не людьми. Да и если бы не ты, Вихо…

Жан замолчал, а я не тревожил его вопросами.

- Если бы не ты, Вихо, то и я не стал бы разговаривать с индейцами на философские темы.

- Правильно, Жан. Поэтому мы должны показать твоему королю, что индейцы – сторона, с которой надо договариваться и без которой он не победит своих врагов, а их у него ох, как много.

Жан посмотрел на меня непонимающе.

- Мы захватим, стоящие у форта корабли и выйдем на тропу морской войны.

Я сказал буквально «naval warfare» и Жан вздрогнул.

- Это мистика, - прошептал он.

- Да, - усмехнулся я. – Наши боги с нами рядом, а где ваши?

- Следующие корабли, что придут сюда, - это корабли моих братьев. Ты на них хочешь напасть? Я очень люблю их, и не смогу участвовать в твоей морской войне. Убей меня сейчас.

- Убью, если посчитаю нужным, - сказал я, сохраняя невозмутимость. – сколько пушек на их кораблях? Ты говорил, что от пятидесяти до семидесяти. Даже если это и так, то мы увеличим огневую мощь захваченных нами кораблей вдвое. И дальнобойность наших орудий больше. Никаким вашим кораблям не выстоять.

- Ты так и не показал мне ваши пушки, - с сожалением сказал Жан.

- И не покажу.

- Почему?

- Я тебе не верю. И никому из вас не верю.

Французские пленники жили в палатках метрах в пятистах от городища и не смели переступить в сторону города ими же выложенную камнями линию.

- Зачем же ты нас не убьёшь сразу?

- Если вы поможете мне захватить стоящие у форта корабли, я разрешу вам уйти на одном из кораблей твоих братьев. Если они отдадут мне третий и сами не нападут на меня. Убедишь их, и вы останетесь живы.

- Их будет сложно убедить. Почти невозможно.

- Тогда я возьму всё сам, - сказал я совершенно спокойно.

* * *

Три месяца назад.

Одинокий Бизон и семеро его напарников отправился на разведку на третий день после выигранного сражения. Запряжённые собаками тобогганы (беполозные сани) за два дневных перехода донесли отряд до места, где лёд на реке истончался на столько, что передвигаться по нему становилось опасно. Дальше они передвигались по правому, более пологому берегу реки, хотя следы многих копыт уходили налево.

Поселение соседнего племени осталось сзади в одном переходе. Так индейцы и селились, чтобы хватало одного дневного перехода, чтобы дойти до соседей. Однако отряд не останавливался ни в нём, ни в следующем индейском селении, помня наставления шамана о смертельной болезни, напавшей на братьев и сестёр по крови.

Стоящий посередине реки корабль они увидели на третьем переходе, но не стали скрываться, а подъехали ближе, и встали лагерем напротив, метрах в сорока от него. Индейцы разожгли костёр, вскипятили воду и стали печь на углях оленину. От костра поплыл сильный запах жаренного мяса. За ними наблюдали французы, но индейцы делали вид, что ничего необычного на реке не замечают.

На противоположном берегу должно было находиться очередное индейское поселение, но никого из индейцев видно не было.

Не выдержав искушения голодом, французы спустились в привязанную к борту фрегата лодку и поплыли к берегу.

Одинокий Бизон почесал свою левую руку, на которой всё ещё зрела шишка от введённой вакцины, и приблизился к приставшей посудине. Вставший в ней француз сказал языком жестов:

- Мы не будем стрелять. Мы братья. У нас есть товар.

Он вынул из мешка край полосатого одеяла.

- Что ты хочешь за свой товар? – Спросил Одинокий Бизон.

- Ваше мясо, - француз показал на костёр.

- Это? – Индеец удивился. – А что будем есть мы?

- Ещё убьёшь, - сказал француз.

Индейцы рассмеялись. Их смех, прозвучавший среди безмолвного разговора заставил французов схватиться за мушкеты, но Одинокий Бизон остановил их жестом руки.

- Сколько вас? – Спросил он.

- Нас три руки, - ответил француз.

- У нас есть ещё один олень, но вы можете присоединиться к нам сейчас. Мяса хватит на всех.

Одинокий Бизон пригласил жестом гостей к костру и развернулся к ним спиной.

Французы не заставили себя ждать и высадились на берег. Лодка с двумя гребцами вернулась за остальными матросами и те вскоре присоединились к общему пиршеству.

Моряки вели себя шумно и вскоре отложили пистоли. Невозможно одновременно держать руками и кусок мяса, и оружие.

Стемнело быстро и незаметно. Так бывает, когда смотришь на огонь костра.

* * *

- Что ты отвязываешь? Что ты отвязываешь, марсовая обезьяна, бугель тебе на член! – Крикнул боцман. – Брас держи! Наворачивай, твою маму по имени! И вы там, курицы дикие, пошевеливайте крыльями.

Боцман метался по палубе и пытался держать ветер, но не сойти с фарватера. Мы спускались по Большой Реке, стараясь не проглядеть створы. Слабое течение позволяло управлять фрегатом парусами, но три лодки всё же «висели» за кормой и иногда боцман обращался и к ним.

- Одерживайте, одерживайте, животные! Заводи вправо, ватерлинию вам в зад!

* * *

Моряки истомились в нашей резервации от безделья, и когда увидели пропавшего два месяца назад боцмана, поняли, что что-то будет.

- Значит ты не поверил мне? - Усмехнувшись спросил Жан. – Убьёшь теперь?

- Зачем? Я тебе сказал, для чего ты мне нужен. Донести своим братьям и своему королю, что мы не отдадим наши земли. Но руки я тебе и твоим солдатам свяжу. Побудешь нашим пленником.

Парусник подогнала к устью «нашего» ручья команда Одинокого Бизона, обучившаяся мореходным премудростям у французского боцмана.

Я, просто-напросто, перекупил его и ещё несколько моряков, пообещав им некоторое количество золота, за контракт служить мне.

Когда Одинокий Бизон вернулся и рассказал, что они захватили не только фрегат, но и шестнадцать матросов, я отправил на корабль ещё двадцать взрослых воинов и французов - «контрактников».

За два месяца боцман обучил индейцев азам и пригнал корабль вверх по реке. Как раз начался паводок и уровень воды в реке поднялся больше, чем на три метра. Река разлилась широко, но корабль держался её левого, более крутого берега, и прошёл ни разу не зацепив дна.

Племя, узнав, что пойма устья остаётся не занятой, моё предложение переселиться к Большой Воде приняла хорошо. Даже шаман поддался на моё внушение.

Да. Я стал пользоваться своими вновь обретёнными способностями взаимодействия с окружающими меня душами, как имеющими материальную оболочку, так и свободными, не имеющими.

Причём, под оболочкой я имею ввиду не только телесную, но и просто материальную. Например, такую, как мой посох.

Я всё же раскрылся ему. Вернее, это он раскрылся мне.

Я много работал над собой, погружаясь во внутреннее и внешнее созерцание, и понял разницу между просто парной, и жреческим капищем.

В кромешной темноте, нарушаемой только искрами тлеющих углей очага, в нестерпимой жаре, от которой надо было телесно и мысленно отключиться, переход к созерцанию внешних сфер происходил мгновенно.

Уже через месяц после моего первого знакомства с ноосферой я стал чувствовать окружающие меня души и договариваться с ними. Они меня боялись. Боялись, что я перемещу, или поглощу их, и поэтому выполняли мои «просьбы».

Это не означало, что человек сразу подчинялся моей воле. Нет. Надо было заранее «договориться» с его душой и тогда, возможно, человек примет «правильное», по-моему, решение.

Так, я стал общаться с соплеменниками заранее, и в конце концов они сами, увидев корабль, пришли ко мне и убедили меня переехать в устье Большой Реки.

Когда я «нащупал» наги посоха и она испугалась, как и другие души, неожиданно увидевшие меня. Вернее, ОНИ. Душ в посохе было несколько. Мне сложно было понять, сколько. Наги прятались друг за друга, как малые дети в присутствии незнакомого взрослого, и поэтому я не мог сосчитать их. Но я не особенно старался. Я не хотел и боялся травмировать их. Они метались внутри материальной оболочки, как головастики в банке, и я отстал от них.

- Да успагойся, - сказал я, нарочито гнусавя.

Я не разговаривал с посохом после нашего первого и единственного разговора во сне.

- Это всего лишь я. Мы знакомы с тобой. Ты же просил меня раскрыться, вот я и раскрылся.

Наги посоха, что-то пропищал и попытался натянуть на себя материальную оболочку, но понял, что передо мной он открыт.

- Кхе-кхе, - наконец-то пришёл в себя посох. – Ты, э-э-э, мы надеемся, не станешь забирать нашу силу?

- Не буду, - ответил я. – Пока. Но очень соблазнительно.

Я почти облизнулся. Посох снова пискнул.

- Тут, я вижу, трое моих предков… Как я могу съесть их души?

- Пятеро, - сказал, снова откашлявшись, посох.

- А, вообще, сколько вас тут?

- Нам сложно понять. Мы осознаем себя, как единую наги. Без противоречий. Сам разберись.

- Да как тут с вами разберёшься, если вы, как сперматозоиды под микроскопом.

- Мы тебя не понимаем.

- Ну и ладно. Ты лучше скажи, если я отрежу кусочек посоха, вы в какой части останетесь?

- Зачем это? - Подозрительно спросил посох.

- Хочу повесить его себе на шею, как амулет. Утомительно таскать посох, а сила у вас серьёзная, может и пригодиться.

- Куда скажешь, туда и вольёмся. Твоя сила больше нашей. Можешь и не в посох переместить, а во что-нибудь иное. Вон у тебя пустые побрякушки висят. В любую из них. Только смотри, осторожнее, не дави на нас. Мы сами перейдём, только укажи путь.

- Ты же говорил, что не видите материальный мир, как вы меня-то увидели?

- Ты раскрылся и мы тебя видим, и иной мир видим твоими глазами. Спасибо тебе.

- Не за что, пока. Тогда переселяйтесь вот в эту цацку.

Я тронул рукой висевший на моей шее медный амулет в виде шестиугольника с глазом в центре. Его я сделал сам, методом холодной ковки. Мысленно указав путь, я, на всякий случай, опутал посох нейронными связями, связав их с амулетом.

Посох невнятно пискнул, но ничего не сказал, и головастики стали перетекать из посоха в медальон. Их оказалось двадцать шесть душ.

- Ничего себе, - подумал я.

- А ты думал! – Горделиво произнёс амулет.

- Так ты и мысли мои сейчас будешь видеть? – Хмыкнул я.

- Если раскроешься, как сейчас. Но не советую. Большой отток силы происходит.

Я промолчал. Управлять силовыми потоками я уже научился. В ноосфере имелись излучающие и поглощающие сферы, подключаясь к которым можно получать или передавать информацию и энергию.

К ближайшим источникам, например к душам, можно подключаться напрямую, а к далёким, только через ноосферу.

То есть, можно, конечно и от ближайшего «источника» подпитаться, но я же не вампир. От ближайшего подпитка происходила мгновенно, из ноосферы много дольше. Я подключал себя каждую ночь, отходя ко сну. Заодно, можно было получать различную информацию, закачивая её как из глобальной сети. Сложно было научиться пользоваться несколькими источниками.

Ноосфера была забита информацией, которая поступала в неё как только чья-то душа покидала материальную оболочку. Некоторые индивидуумы добровольно передавали информацию в сеть, раскрывая себя, но многие умные люди не раскрывали свой разум для общего доступа. Но я справился и с такими. Сложнее было найти нужный источник знаний.

Мореходные знания я почерпнул из ближайших ко мне источников – Жана-Батиста и членов его команды. Мне понравилось.

Сначала я «подсосал информацию» у Жана и поутру, забыв о том, занимался своими делами. Потом мои мысли переключились на тему того, что мы будем делать с кораблями. И тут я понял, что прекрасно ориентируюсь не только в морских терминах, но и знаю, где и как лучше перехватиться, чтобы не сверзиться с мачты или реи.

Внимательно «пролистав» свои знания, я понял, что не помешает изучить и иные источники, так как суда сильно отличались друг от друга.

В следующую ночь я подключился сразу к двенадцати «первоисточникам» и потом весь день посвятил «просматриванию» скачанного.

Меня умиляло сходство с известной мне по прошлой жизни глобальной сетью. Только здесь и сейчас было намного круче.

На третью ночь, я, задавшись вопросом дальнейшего обучения морскому делу, вдруг получил из ноосферы ответ о наличии информации по судовождению семидесяти двух типов плавсредств: от досок, на которых передвигаются гавайцы, до громадных китайских парусно-колёсных посудин.

Причём, информация по запросу подавалась, как визуальная, так и краткая обобщающая. Для понимания, так сказать, предмета исследования.

Я выбрал из всего многообразия наиболее актуальные корабли и отправил себя в сон, а утром мог командовать любой флотилией.

Более того…

Получив доступ к чужим душам, я так же получил возможность не только отбирать, но и давать им и силу, и информацию. Я не стал перегружать знаниями индейцев, а просто перекачал им знания боцмана. Французский язык я передал им свой, поняв, что если я научу своих индейцев тем словам, что знает этот моряк, я буду смеяться с утра и до вечера, а это как-то не солидно для вождя.

Только поэтому через два месяца «учёбы» команда Одинокого Бизона легко пригнала фрегат по извилистой, как анаконда Миссисипи. Два месяца команда нарабатывала моторику, навыки и набирала необходимую мышечную массу.

Спустившись в дельту, я понял, что это не та река, по которой мы сплавлялись с Игрой и Сроком. Я подозревал это, но факт превзошёл все мои ожидания. Это была другая дельта. Только паводок позволил нам выйти в море.

* * *

Жан-Батист не соврал в одном, что два фрегата стояли возле форта Билокси. Я-то думал, что их всего два, и один мы захватили, а их было два без моего, и стояли эти два под прикрытием пушек форта. А заглянуть в «душу» Жану я не догадался.

- Вот стервец! – С восхищением выразился я, разглядывая в трубу рейд форта.

- Ты о ком так нежно, Вихо? – Спросил меня рулевой.

Полученные от меня знания «прижились» у индейцев по-разному. Легче всего было детям. Они приняли чужое, как своё и быстро стали нарабатывать навыки.

Не всякий взрослый индеец осмелился забраться по вантам выше рея. И французский язык взрослые использовали, если не хватало родных слов и оборотов.

А мальчиши-малыши летали по вантам и реям, как птицы и разговаривали на французском даже промеж собой. Им нравилась напевность чужой речи. Вместе с языком к ним попало и несколько известных мне французских песен: «Марсельеза», - Мирей Матье и моя любимая «Нет, не скорблю ни о чём», - Эдит Пиаф.

Когда детишки грянули с рей Марсельезу в двадцать молодых глоток, у боцмана выпала из зубов трубка и едва не спалила ему его широченные штаны.

Вперёд сыны отечества,

День славы пришёл!

Против нас тирании

Кровавое знамя поднято!

Договоритесь в наших кампаниях.

Мычат эти жестокие солдаты?

Они идут в ваши руки.

Резать ваших сыновей, ваших подруг!

К оружию граждане,

Создавайте ваши батальоны

Марш, марш!

Чтоб нечистая кровь

Напоила наши поля.

Но сейчас боцман, как и остальные французы сидел в трюме. Я не стал рисковать, заглянул в их души, и то, что я там увидел мне не понравилось.

Поняв, что боцман и его команда пытаются усыпить мою бдительность и готовят резню, я чуть было не опустился до банального вампирства. Я едва удержался, чтобы не выпить у них силу полностью, досуха, уничтожив их души, но вовремя опомнился. И, честно говоря, меня удержал от этого мой амулет. Он запищал так, что я чуть не оглох.

- Ты чего, гадёныш?! Чего визжишь?! – Спросил я наги амулета.

- Если ты начнёшь сжирать души живых людей, то шагнёшь на тёмную сторону, и тогда тёмная восьмёрка поглотит тебя.

- Что-то мне подсказывает, что тогда она поглотит и тебя? – Усмехнулся я.

- Да, - согласилась наги. – Переместив нас, ты получил над нами полную власть и мы сейчас зависим от тебя и от твоего пути.

Подумав, я просто переместил тогда всех французов в трюм.

* * *

- Ты о ком так нежно, Вихо? – Спросил меня рулевой.

- Да о нашем милейшем Жане-Батисте. Надул, мерзавец.

- Ты про два этих фрегата?

- Именно. Чувствую, что и экипажи на них полные. Что-то слишком много их там замельтешило на палубах.

- Дай глянуть в зоркий глаз.

- Смотри. И ветер в рыло! - Бросил я с негодованием.

Паруса трепетали. Ветер обтекал небольшой островок, из-за которого мы высунулись, и мы попались в безветрие.

- Шлюпки на воду! – Крикнул я, листая в голове страницы скачанного гроссбуха по навигации.

– Нет там ни хрена. Вот млять! - Выругался я вслух. – Век живи, век учись, а дураком помрёшь. Дай трубу!

И без трубы были видны наполнившиеся ветром паруса кораблей противника.

- Вот сука! У них полные экипажи. – Канониры расчехляют пушки на палубе. Я его всё же вздёрну на рее. Готовить орудия и базуки! Заряжай!

Базуками я обозвал длинные древние нарезные ружья, заряжаемые с казённой части, что было очень важно при стрельбе медными пулями.

Пока наши шлюпки пытались вытащить наш фрегат под ветер, один французский корабль приблизился на расстояние выстрела. Нашего выстрела. Из базуки.

- Выстрел! – Скомандовал я, и четырежды бахнуло.

Отрекошетив от воды медные болванки калибра сорок миллиметров прошили борта по обе стороны от форштевня чуть выше ватерлинии. Я в трубу видел, как полетели щепки и полилась вода. В носовой части трюмов обычно хранились бочки с пресной водой.

При заряжании с казённика не требовалась какая-либо тара для пороха. Пуля закладывалась в штатное место и перекрывала ствол. Далее насыпался порох и поджимался затвором. Недостающий порох досыпался в запальное отверстие и на полку.

- Выстрел! – Скомандовал я, и борт лидера погони разлетелся в щепки. Фрегат нырнул в волну, захлебнулся и потерял ход.

Второй фрегат обошёл первый и как гончая, напавшая на след, понёсся к нам. Наш корабль, поймав ветер, завалился на левый борт и крутанувшись на пятке руля, пошёл на отрыв.

Мне не хотелось их топить. Жалко имущество.

Но что это?! Я вдруг разглядел на корме развернувшегося бортом первого фрегата крест святого Георгия.

- Млин! Это же англы! – Крикнул я. – Права на борт. Открыть порты! Встречным огнём…. Выстрел!

Английский капитан тоже пытался развернуть свой фрегат правым бортом, но не успел, попав в безветренную зону.

Громыхнуло знатно и вражеский корабль получил в правую скулу двенадцать восьмидесятимиллиметровых ядер.

Уже не опасаясь форта мы проскочили почти до берега и, развернувшись, догнали почти стоячего англичанина и всадили ему двенадцать ядер в корму.

Я посмотрел в трубу на форт и разглядел над ним белый французский флаг.

- Твою ж… Героический ты наш, млять! - Пробормотал я. – А может они и не хотели нападать?

- Ага. Хотели ближе познакомиться, - сказал вахтенный рулевой.

После того, как я «зарядил» индейцев французским языком, у них появился юмор.

Глава 13

Привязавшись к якорной бочке, мы не стали рифить паруса, а лишь развернули их вдоль ветра. Расстояние не позволяло достать нас выстрелом из пушки. И я стал спокойно наблюдать за фортом через оптику. Я чётко видел офицера, также разглядывающего меня, как и я его.

Все мои матросы, одетые по французской военно-морской моде в короткие штаны на заду и бандану на голове, выполняли регламентные работы. Стояла жара, и матросы с удовольствием окатывали и палубу, и друг друга забортной водой из кожаных вёдер. Потом кто-то включил ручную помпу и из раструба забил фонтан не очень свежей воды. Можно сказать, что даже наоборот. В трюме, и лошади, и пленники мочились, не выходя на палубу. Однако индейцы веселились от души.

- Эй! Прекратить там! – Крикнул Одинокий Бизон, выполняющий функции боцмана. – Загадите, млин, палубу!

Я был одет в серые короткие штаны и синюю выцветшую рубашку. Волосы, заплетённые в одну косицу, были перевязаны на лбу лентой

- Позовите Жана-Батиста! – Попросил я боцмана. – И приведите его сразу в порядок, чтобы он не выглядел как… как пленник.

Бизон в знак понимания вскинул руку ко лбу, лично спустился палубой ниже, и вскоре вернулся с офицером. Паруса прикрывали трюмный люк от наблюдателя с берега, и Жан поднялся на румпельную палубу, словно вышел из своей каюты.

- В кого вы палили, Вихо?! – Спросил француз озираясь.

Я приобнял его и развернул в сторону торчавших из воды мачт, с наполненными ветром брамселями и дал ему трубу.

- Кто это?! Как вы посмели?!

- Они первые напали на нас. И это англы.

- Какие англы? – Переспросил Жан. – А! Бриты! Откуда здесь бриты? А наши фрегаты где?

- «В Караганде», - подумал я, поглядывая одним глазом на форт. От него побежали вниз к морю несколько человек, столкнули шлюпку в воду и погребли к нам.

- «Сработало!» - Я потёр ладони.

- А форт?! – Спросил он, оборачиваясь и направляя трубу на север. – Форт наш! – Воскликнул он. – Но… Черт побери! Сюда плывёт…. Господи, это же Пьер. Откуда?!

Жан беспомощно оглянулся на меня, и что-то увидел в моём взгляде. Глаза его расширились от ужаса и он, обернувшись, замахал руками.

Пьер тоже махнул одной рукой.

Я приобнял Жана за талию, кольнув его кинжалом в другой бок.

- Уже поздно, Жан. Если он попытается повернуть лодку вспять, мы его….

Я показал на наведенные на шлюпку палубные орудия, на стоящих рядом с ними с зажжёнными фитилями канониров.

- Хоть один, но попадёт. Вы же видели, как они стреляют. Я обещаю, что не сделаю вашему брату ничего плохого.

Жан взглянул на меня исподлобья.

- Если он сдаст нам форт и отдаст корабли, - уточнил я.

- Вы…. Вы чудовище! – Всхлипнул Жан почти по-женски.

- Это вам так кажется, - пробормотал я. - На самом деле я светлый и пушистый.

Однако Жан меня не дослушал, а кинулся к борту, пытаясь прыгнуть в воду.

Одинокий Бизон лишь шагнул в сторону и лейтенант, стукнувшись о его плечо виском, слегка потерял сознание и отлетел в руки двух, только что приведших его из трюма индейцев. Легко подхватив его под локти, они, по моему кивку, потащили француза на шкафут, где свисал штормтрап.

Высунув его за борт, один из индейцев помахал рукой Жана, а другой крикнул по-французски: «Привет Пьер! Рад тебя видеть! Швартуйся смело!

Бочкообразные обводы бортов не позволяли разглядеть от воды стоящих на палубе, и Пьер вскоре потерял из виду брата, но смело взялся за балясины и стал взбираться наверх. На уровне второй палубы его подхватили под руки и затащили на борт.

- Ты себе что позволяешь! – Крикнул он и попытался вырваться, но попался в руки других двух индейцев: Большого Медведя и Большого Бизона, носивших свои имена по праву.

- Тихо, Пьер. Не давайте повода вас бить, - сказал я.

- Полундра! – Попытался крикнуть министр военно-морского флота Франции, но успел только лишь всхлипнуть от удара в живот.

- Ну вот, не получилось - с сожалением сказал я, чуть скривившись от боли в пальцах. Давно я не использовал «удар-копьё».

- Солдат связать по двое. Офицеров….. Этого, - я показал на Пьера Ле-Муана, - прикрепить к гроту спиной. Жана – к фоку.

Обращаясь к боцману, я сказал:

- Сворачивайте паруса

Матросы палубной команды, весело переговариваясь и подшучивая над французами, быстро привязали пленников и продолжили уборочные работы. Марсовые поползли по вантам на реи.

Пьер Ле-Муан отошёл от удара в живот и с непониманием разглядывал меня, - индейца, свободно отдающего команды на его родном языке.

- Вы кто? – Наконец спросил он.

- Меня зовут Кохэн Лэнса, я вождь племени сиу, народа, живущего в среднем течении Большой Реки.

Я смотрел на брата Жана-Батиста, ожидая дальнейших вопросов, но тот молчал, переваривая услышанное.

- Вы, я полагаю, Пьер Ле-Муан де Ибервиль? Военно-морской министр Франции и брат этого достойного молодого человека? – Я показал рукой на сидящего привязанным и находящегося всё ещё без сознания Жана.

- Что с ним? -Обеспокоился француз, лишь утвердительно качнув головой.

- Сейчас придёт в себя. Слегка ушибся. Ребята, - обратился я к матросам, - окатите его водичкой. Только аккуратно.

Ну как такую фразу сказать на языке сиу? Вот и пользовались французским.

Двое индейцев, только что доставшие из-за борта кожаное ведро с водой, подошли к Жану и слегка облили его. Жана индейцы не то, чтобы уважали, а, видя, как к нему относятся его матросы и я, не издевались над ним, что было бы обычным в обращении с пленными врагами.

Например, подойти к пленнику и отрезать от него часть тела себе на память, это было, как сказать: «здрасте». Я пресёк подобные действа в отношении французов, только обратившись напрямую к их душам. Просто запретить это было невозможно. Традиции предков.

Жан под струёй воды пришёл в себя и непонимающе осмотрелся. Увидев привязанного к мачте брата, он стал дёргаться, пытаясь встать, но вскоре прекратил попытки.

Я подошёл к нему и вытащил из его рта джутовый кляп. Когда индейцы успели его засунуть, я не понял.

- Вы, Вихо, мерзавец!

- Чёй-то? – Спросил я.

- Вы обманом заманили Пьера! Вы использовали меня, как приманку!

- Это вы кому сейчас говорите? Своему брату? Чтобы он ничего про вас не подумал плохого? Я и сам могу это подтвердить, как и то, что вы пытались облапошить меня, сказав, что два корабля стоят у форта без экипажа. И я не называю вас лжецом, почему?

Я помолчал, ожидая ответа.

- Я не называю вас лжецом потому, что мы враги. И то, что вы согласились стать моим……

Я не сказал «рабом». Я увидел, как Жан побледнел. Он опустил голову и уставился в палубу.

- …. стать моим другом, - продолжил я, - я не принял всерьёз. Потому что я не верю своим врагам. И я вам сразу сказал, куда и зачем я иду. Я повторю сейчас свои слова для вашего брата.

Я обернулся к Пьеру, который хорошо слышал меня.

- Это, - я показал рукой на берег, - моя земля, земля моего народа. Вы здесь никто и не смеете ступать по ней без нашего разрешения. Если вы не поймёте, я стану топить ваши корабли. И в плен брать никого не буду. Как вот этих.

Я снова ткнул рукой, только в другую сторону. Кое-кто из англов всё ещё висел на рангоуте затопленных кораблей.

- Мы бы их тоже в плен не брали. Они нарушили перемирие. У нас нет войны с Британией. А они….. Они потопили оба наших фрегата, напав неожиданно. А потом расстреляли из луков и потопили копьями спасшихся моряков.

Пьер Ле-Муан с брезгливостью на лице выплёвывал слова по одному, как косточки от вишен. Его, уже седеющие борода и усы топорщились, камзол треснул по пройме правого рукава, перевязь без шпаги перекрутилась. Всё это вместе создавало облик непослушного мальчишки-шалопая. Да и диковатый взгляд его не оставлял иллюзий в его покорности судьбе.

- Очень жаль, - сказал я. – Вы мне без фрегатов не интересны. Я правильно понял, что прихода каких-либо судов больше не предвидится?

Пьер Ле-Муан промолчал.

- Ну да, ну да…..

Я посмотрел то на одного, то на другого.

- Вы, господа удивитесь, но вы настолько мне не интересны, что я вас всех отправлю в форт и даже разрешу вашим людям выходить из него, но при условии, что вы станете платить мне за аренду земли. Я готов с вами подписать соответствующий договор.

- Ты кто такой? – Так же брезгливо произнёс Старший Ле-Муан. – Ты кто такой, чтобы подписывать договоры с представителем короля Франции?

- Я? Я властелин Земель Большой Реки.

- Не много ли ты на себя берёшь? Мы ни от кого не слышали ни то что про тебя, но и, хотя бы про какого-нибудь, властелина. У вас нет собственности на землю.

- Её потому и нет, собственности, что вся земля принадлежит мне, вождю племени черноногих сиу.

- Кто это может подтвердить?

- Нам не нужны подтверждения. Я сказал, ты услышал. Если тебе этого недостаточно, то ты даже не услышишь и не увидишь, как твои люди будут умирать.

Я развернулся и пошёл к своей каюте на корме, и проходя мимо брата Жана посмотрел на него и усмехнулся.

- Вы….. – Начал он. – Обещали нас отпустить.

- Обещал? – Удивился я. – Не обещал отпустить, уважаемый Пьер, а отправить… Но в каком виде, я ещё не решил. Может быть и по частям. Зачем же мне вас отпускать, если вы намереваетесь мне противостоять. Я похож на имбецила (дурака)?

Я посмотрел прямо в глаза Пьеру.

- И ещё… Чтобы у вас не оставалось иллюзий…

Я подошёл к «базуке» левого борта, рядом с которой всё ещё стоял индеец с зажжённым фитилём. Шепнув ему кое-что на ухо, я пошёл в сторону кают.

Матрос рычагом приподнял ствол базуки и, прицелившись в сторону форта, приложил фитиль к полке. Корпус корабля дрогнул. Ворота форта разлетелись щепками.

Завалившись на капитанскую кровать, я расслабился и постарался заснуть, но мысли непроизвольно нырнули в меня и взор последовал за ними.

Душа развернулась, охватывая окружающее пространство. Моя душа, за то время, как я стал раскрывать её, осмелела. Если вначале «пути» она боязливо сидела где-то в центре моего тела, то сейчас, когда она раскрывалась, она окутывала всё и вся вокруг меня уже метрах в десяти, проникая всюду, общаясь с живыми душами и одушевляя не одушевлённые предметы.

Особенная польза от одушевления приключалась с кораблём. Он, как одушевлённый организм, стал бороться за своё существование. Например, с древоточцами или плесенью.

Я, почувствовав, вновь обретённую кораблём душу, являющуюся частичкой моей души, сначала испугался. Типа, как так, часть души потерял. Но оказалось, что для души это естественно, отдавать частичку себя в труде и заботах людям или предметам.

Однако, один раз одушевив, ты вынужден будешь вынужден постоянно подпитывать «это», иначе, потеряв свою душу, этот предмет разрушится быстрее, нежели обычный. Как дом, который покинули добрые хозяева.

Пока я лежал и размышлял, душа просканировала своё ближайшее хозяйство и подключившись к ноосфере, начала отрабатывать мои запросы – те мысли, что проскочили у меня между «сеансами раскрытия».

Я не оставлял душу «раскрытой» во время обыденных дел. Как-то я пока не мог её постоянно контролировать. Душа у меня была отдельно, а мысли отдельно. Только по необходимости я обращался к своей душе, делая какую-либо работу.

Например, хорошо получалось стрелять из любого оружия. Цель просто связывалась с концом стрелы или орудия, а тело послушно выстраивалось в необходимую конструкцию. Причём, я вспоминал, что и раньше я так мог. Особенно при стрельбе из простого лука, где нет ни прицела, ни линии прицеливания. Руки сами выбирали нужное положение и вовремя спускали тетиву.

Или в единоборствах. Если отключишь разум, всё получается гораздо лучше. Но и здесь я вспоминал, что иногда, особенно в схватках с несколькими противниками, я расфокусировал зрение и ловил удары не задумываясь. Вероятно, уже тогда моя душа участвовала в улучшении своего «дома», а я немного умел пользоваться своими внутренними возможностями.

Я лежал и думал, что одним кораблём, мне будет сложнее драться с европейцами. Да и возможно ли? Конечно, корабль у меня сейчас был, - что надо. Без ракушечки на днище, без червинки в бортах и шпангоутах. Я полностью удовлетворил все его «просьбы»: в нужных местах законопачено, в нужных местах смазано, в нужных местах заменены подгнившее дерево на здоровое.

Экипаж у меня тоже был хорош. Я срастил их души с местами заведования и этот симбиоз гарантировал наилучшее обслуживание и оптимальную эксплуатацию.

И артиллерия у нас была лучшая в эту эпоху, и канониры, спаянные с орудиями.

Но всё же этого было недостаточно, чтобы воевать с английским, или французским флотом.

- Что посоветуешь? - Спросил я амулет наги.

- Что тут посоветуешь? – Вопросом на вопрос ответил амулет.

Я усмехнулся, но не стал продолжать присказку про еврейскую девочку. Наги обижался.

- Ну извини, - сказал он, всё же обидевшись. – Тут, действительно, сложно что-то советовать. Со всех сторон ситуация никудышная. Только отступать снова на север. Там у тебя есть хоть какой-то шанс.

- А-а-а….. Кац предлагает сдаться? - Снова рассмеялся я.

- Опять ты?! – Разозлился амулет. – Я не материален, и мне…..

Амулет шипел и плевался. Не материально матерился.

- Ты ни разу, кстати, не попробовал вкусить меня.

- Экий ты… Вкусить. – Хорошо излагаешь. – А вдруг не успею выплюнуть и съем? Знаешь, как трудно выплюнуть, когда вкусно? – Я усмехнулся. – Как кусок мороженного. Он тает быстрее, чем ты его распробуешь. Ты вкусный?

- Откуда я знаю? – Пробурчал наги.

- Ну, давай попробуем. Иди сюда мой вкусненький, - я злодейски захихикал.

Однако душа моя, да и я сам напряглись, концентрируя внимание на амулете, оплетая его нейросетью. Не все наги амулета проявляли покорность и при приближении моей оболочки к оболочке амулета засуетились, как птенцы куропатки, завидев коршуна.

Я включил нейросеть и ощутил лёгкое покалывание у меня внутри. Словно пузырьки шампанского на языке и на нёбе.

- Ну и как тут тебя выплюнешь? Как тебя не сглотнуть? – Усмехнулся я, растягивая. – Вку-у-у-усный.

Я прокатал субстанцию наги по «языку» и по «нёбу» и почувствовал, что наполняет амулет.

- Однако без глотания, не почувствуешь силу напитка, - сказал я. - Сможешь выбраться? Сам ведь напросился.

- Глотай уж, - пропищал амулет.

- А уживёмся? – Засомневался я. – А то я тут с одной живой душой, не сошёлся характерами.

- Так то, с живой. Живые души редко уживаются и живут «душа в душу», а мы то, не особо то живые, да?

- Ну смотри… Будешь хулиганить, выгоню.

Я знал, что смогу легко это сделать, - вернуть наги амулета обратно в какую-нибудь вещь. Сейчас я видел и ощущал наги все вместе и по отдельности. Интересной новостью было то, что здесь же находилась и предыдущая душа Кохэна Лэнса. Он ведь тоже был чуть-чуть шаман. Но ни одна из душ не видела своего предыдущего пути в материальном виде.

Главной же для меня новостью было то, что почти половина душ были мне родственными, то есть принадлежала моим предкам. Не предкам Лэнса, а предкам Сергея Нечаева, 25 октября 1985 года рождения, уроженца города Владивостока. Ну и предками Лэнса тоже, конечно.

Я сначала подумал, что такого не может быть. Я же зашёл сюда случайно и Урф взбунтовался, тоже случайно. Но потом понял, что случайность, это лишь часть предопределённости и меня сюда привела моя душа. Я спросил её и получил подтверждение моей догадки.

Как говориться: «бойтесь сбычи мечт».

Моя душа постоянно искала развлечений. Развлечений не в плане: девочки, марафет, казино. Нет. Развлечений, - типа: куда-нибудь забраться по скалам или сплавиться в одного по бурной речке, защитить какой-нибудь братский народец, что сам себя никак не хочет защищать, отстоять честь Родины. Вот такой была моя беспокойная душа… Хотя… Почему была?! Она есть! И будет есть!

Теперь я точно понял, почему я именно здесь. Для движения по выбранному мной пути мне нужна сила моих предков, которую можно растворять в своей душе без какого-либо вреда им и мне. Мы всё равно когда-то были единым целым. Только не все это понимают, не стремятся воссоединиться, и выбирают какой-то свой «особый путь».

Те наги, которые ощутили своё родство с моей душой, - возликовали, остальные скромно стояли в сторонке и ждали своей участи.

Все души прошли путь испытаний и поиска сильно отличались от обычных душ. Мне ведь есть с чем сравнивать, и я сравнивал. Даже душа Охэнзи не набрала сил, чтобы соперничать с любой из них. Даже со скоропостижно покинувшей тело душой Лэнса.

Душа Лэнса отличалась мужеством и умением договариваться. Охотничьим чутьём и чутьём на внутренних врагов.

Душа предыдущего шамана отличалась умением находить дорогу домой хоть в пургу, хоть в лесу. Видимо это он и успел передать Охэнзи.

Другой шаман – мастерски заговаривал раны. И так далее и тому подобное. Я и сам всё это умел. Ничего в общем-то особенного в амулете не было, если не иметь ввиду, что сила умения возрастает от соединения сил, как прямых, так и косвенных.

Например, умение врачевания, усиливает умение выбирать необходимые травы и наоборот.

Получив согласие от родственных душ на слияние со мной, я полностью растворил их в себе и почувствовал прилив дополнительных сил.

- Ну а вы, мои хорошие, - обратился я к оставшимся наги, - вертайтесь-ка взад.

Снова соединив свою нейросеть с амулетом, я перенёс в него чужие наги, и они не сопротивлялись. Я понял, что это именно они сразу не желали поглощаться мной.

- Вот и славненько. Как вы там?

- Спасибо тебе, что не поглотил нас, - сказал амулет.

- А как же иначе? Я же обещал.

- Наивная душа, - усмехнулся амулет. – Чистая, как белый снег.

- Откуда вам знать про снег? – Удивился я.

- Как откуда? Да от тебя. Мы сейчас многое переняли от тебя. И твоё мировосприятие. Ты же открытый был.

- Ах вы ж негодники, - я покачал головой. – Надули всё-таки наивного чукотского мальчика.

- Есть немного, но тебе разве от этого хуже будет? Сможем советовать и подсказывать. Ты ж спрашивал: «что делать?».

- И что? Есть варианты?

- Есть, - сказал амулет.

- Что за варианты?

- Пираты, сэр, - глубокомысленно произнёс амулет.

- Слушай, имей совесть. Мне из тебя клещами вытягивать? Смотри, подарю какому-колдуну, и он выпьет тебя….

Амулет обиделся и вообще отключился.

- Вот, - сказал я сам себе. – Все воспринимают доброту за слабость и начинают вить из меня верёвки. Хочешь молчать, молчи.

Я отключил амулет, заблокировав его своей нейросетью, а сам задумался. Мне хватило одного слова, чтобы понять, что имел ввиду амулет. Я включил свою нейросеть на поиски душ через ноосферу, и стал изучать их на предмет световой принадлежности.

Сначала я увидел те, что находились, как говориться, под боком. Но это было не оно. Я визуализировал карту Северной Америки, доставшуюся мне от Жана-Батиста, но не смог спозиционировать её относительно видимых мной точек по масштабу и отключил её.

Направление на «объект» я взять мог, но рассчитать расстояние нет. Это было неправильно. Я немного полежал, рассматривая карту душ, и вдруг понял, что одна из них находится очень обособленно и мигает «родственным» цветом, как души близких мне по духу членов моей команды.

Я приоткрыл левый глаз и прикинул направление. С удивлением, я приблизил её и…

- Ха! Так это же моя бывшая жёнушка, - понял я. - Мне говорили, что она выжила во время эпидемии оспы. Ты смотри-ка, она ещё продолжает хорошо думать обо мне.

Я прикинул до неё расстояние. Пройденные мной места я легко сопоставлял с имеющейся на корабле картой с помощью ноосферы и даже правил её, сохраняя у себя «внутре».

Получалось, что ближайшие «нужные мне» люди находились не так далеко, примерно в районе Флориды. Другие «тёмные» точки располагались на карте чуть южнее. Мне всё-таки удалось натянуть карту шестнадцатого века на реальное положение суши и морей, заглянув в некоторые души и прочитав их мысли.

Я перестал злоупотреблять этим, так как полученная информация вываливалась в меня, как ворох чужого белья. Не очень приятное ощущение, честно говоря. У меня не получалось открывать чужую душу постепенно.

Да и душа, подвергшаяся моему внезапному вторжению, тоже некоторое время потом находилась в шоковом состоянии. Она же чувствовала себя защищённой в своём теле, и вдруг оказывалась раскрытой перед неизвестно кем. Представляю это ощущение и не хотел бы чтобы так поступали со мной.

Короче, спозиционировавшись с помощью бывшей жены и «привязавшись» к карте, я освободил уже тихо пищащий амулет, встал с кровати и вышел на палубу.

Алый закат пламенел, расцвечивая перламутром облака на востоке. Мне всегда нравилось смотреть на перламутровые облака и находить в них не только красные тона, но и зелёные, синие. Перламутр, господа, - это красиво.

На палубе уже было почти тихо. Все устали и после ужина расположились кто где, в основном по своим заведованиям. Некоторые марсовые развесили свои гамаки на реях и сейчас дружно храпели, пугая присаживающихся рядом чаек.

Вахтенные матросы тихо резались в кости на щелбаны и я, подозвав вахтенного офицера, ткнул в их сторону пальцем, а потом провёл им же по горлу. Быстрый Олень прокрался на ют и вскоре оттуда послышались хлопки подзатыльников. Баковый вахтенный скатился по трапу с полуюта и метнулся мимо меня тенью. Корабль погружался в сон.

Утром следующего дня мы отправили в форт французских матросов с ультиматумом. Ультиматум, написанный на французском, гласил: «Правитель Земель Большой Реки повелевает всем чужеземцам, прибывшим на наши земли, сдать всё огнестрельное оружие на хранение в администрацию правителя, временно располагающуюся на фрегате Миссисипи. В случае невыполнения данного повеления до заката настоящего дня, утром следующего дня форт будет бомбардирован всеми корабельными орудиями. Безопасность безоружным чужеземцам гарантируется».

Как только от борта фрегата отошла шлюпка с французами, базуки левого борта выплюнули свои снаряды, и в бревенчатых стенах форта образовались восемь рваных дыр.

Откровенно говоря, я не хотел тратить порох древних на этот форт, но демонстрация силы была необходима.

Соволь Де Ла Вилланти разглядывал ультиматум, как нечто невообразимое. Он перевернул пергамент туда, сюда и даже понюхал.

- Пахнет сандалом, - удивлённо сказал он.

- Это пергамент из шкатулки Жана. Он любит сандал, - сказал Жозеф Ле-Муан де Сериньи, ещё один брат Жана-Батиста, прибывший в Луизиану вместе с Пьером Ибервилем.

- Где Ибервиль? – Спросил он матроса, вручившего ультиматум.

- Остался на борту пиратов, господин офицер.

- А Жан-Батист там же?

- Так точно, господин офицер. Я видел их обоих вчера, привязанных к мачтам.

- Так ты говоришь, это – пираты, а не индейцы?

- Они похожи на индейцев, но это - точно пираты. Они все говорят на французском.

- Ты хочешь сказать, что это французские пираты, захватившие французский корабль и французских офицеров? Ты в своём уме?

- Я не знаю, господин офицер. Они мало похожи на индейцев.

- То похожи, то не похожи… - Простонал Жозеф. – Что они говорили про Жана и Пьера? Про господина министра и его брата?

- Про них они ничего не говорили. Нам ничего не говорили. Они говорили между собой, что их надо повесить. Сегодня к закату.

Жозеф молча схватился за голову и заходил по комнате.

- Это катастрофа! Ка-та-стро-фа. - Проговорил он по слогам. - Франсуа-Мари погиб от этих бритов, а сейчас ещё и Пьер с Жаном.

Он застонал.

- Они ничего не просили за их жизни?

- Нет, господин…

- Да хватит вам! – Крикнул Жозеф. – Ступай уже.

- Постойте, господин де Сериньи, - тихо произнёс губернатор. – Надо послать их обратно. Мы сдадим форт.

- Вы видели, на что способна их артиллерия. Им не нужен форт. Им нужны жизни моих братьев. Я сам пойду к ним. Я не могу вернуться без них во Францию. Дай Бог мы уйдём, но мы вернёмся. Не в первый раз.

- А если они вздёрнут вас на рее?

- Чему быть, того не миновать.

- Может отправим матроса с письмом? Согласимся на ультиматум и попросим…

- Да! Правильно! Согласимся и попросим. Отвозим все мушкеты и пистоли на фрегат. Грузите! - Приказал он губернатору, а я отвезу.

Через два часа четыре шлюпки, гружёные оружием, медленно двигались в сторону фрегата. На последней, кроме гребцов, сидел Жозеф Ле-Муан.

- Ты смотри-ка, гребут, - сказал Охэнзи, изумлённо покачивая головами. – И кто-то важный на последней.

- Это их третий брат, - сказал я. – Сдаются.

- Что будем делать?

- Что делать? – Удивился я. – Заберём оружие, порох и отпустим.

- Готовить десант? – Спросил стоящий рядом командир десантно-штурмового отряда.

- Готовь, Ястребиный Коготь.

Шлюпки прижались к борту под орудийные порты нижней палубы и оружие быстро перекочевало в трюм фрегата. Жозеф Ле-Муан, проследив за разгрузкой, крикнул:

- Как мне поговорить со старшим офицером?

- Я старший офицер, - сказал Охэнзи.

Француз недоверчиво посмотрел на шамана, который отказался вынимать из волос косточки и перья птиц, как я его не просил.

- Вы капитан?

- А, вам нужен капитан? Так бы и сказали. Он отдыхает и просил его не тревожить.

- Я хотел бы поговорить о ваших пленниках. Офицерах.

- Поднимайтесь на борт, сир. Кстати, вы ещё не отдали свои пистоли.

- Они очень дорогие.

- Вот и поднимайтесь. Всё и обсудим. Матросы, помогите господину офицеру.

Из орудийных портов высунулись дула мушкетов с зажжёнными фитилями.

Офицер поднялся по штормтрапу. На палубе матросы бесцеремонно забрали у него и пистоли, и шпагу, и кинжал. Жозеф и не сопротивлялся.

- Вы тоже, все наверх, - крикнул кто-то из индейцев морякам, сидящим в шлюпках и те полезли по верёвочным лестницам наверх.

Прямо тут же в шлюпки спустились переодетые во французскую форму индейцы. Один из них надел шляпу с пером, снятую с Жозефа – капитана королевского флота Франции.

Шлюпки долетели до берега быстро. Десант индейцев также быстро преодолел береговой склон. Ударило четыре выстрела базуки. Восстановленные и дополнительно укреплённые ворота разлетелись вновь. Индейцы вбежали в форт не встретивший их ни выстрелом, ни вскриком.

* * *

Вбежав в ворота форта, я не увидел ни одного защитника. Только в окнах двухэтажного особняка промелькнули чьи-то тени. На стенах крепости то там, то сям стояли караульные солдаты, вооружённые копьями, шпагами и луками.

Мои бойцы распределились по обе стороны от ворот и держали под прицелом двор форта.

На небольшой башенке стоял господин в широкополой шляпе с перьевым плюмажем. Он неловко махнул мне рукой и стал спускаться по спиралевидной лестнице.

- Мы не ожидали вас видеть, господа, - произнёс он.

- Прикажите сложить оружие, господин Соволь Де Ла Вилланти. Как бы чего не вышло. Мы буквально на минуточку. Чтобы проверить чистоту ваших помыслов и исполнение договорённостей. Мы заберём ваш порох. Он вам больше ни к чему. Мы защитим вас от британцев. А вы получите своих офицеров.

- Как мне к вам обращаться? Господин…

- Повелитель Земель Большой Реки король Вихо Кохэн Лэнса. Можно просто – ваше королевское величество.

Соволь Де Ла Вилланти ошеломлённо смотрел на меня.

- Вы удивлены, что я сам лично участвую в захвате форта?

Губернатор качнул головой.

- Я воин и мне это интересно. Ваш Людовик Четырнадцатый ведь тоже водит свои войска в сражения?

Губернатор снова утвердительно качнул головой.

- Ну вот… Распорядитесь наконец, а то сейчас корабль откроет огонь, если мы не дадим сигнал.

Господин Соволь подозвал уже появившегося рядом офицера:

- Дюрвиль, прикажите всем сложить оружие и пусть сойдут со стен. Надо погрузить весь порох в шлюпки.

- Слушаюсь, господин губернатор, - угрюмо буркнул офицер и побежал по трапу на стену.

Глава 14

- Ну вот, я выполняю своё обещание, - сказал я, высаживая на берег братьев Ле-Муан. – Прощайте, господа. Но, полагаю, мы ещё свидимся.

- Вы не оставите нам шлюпок? – Спросил Пьер.

Я молча покачал головой. Эти братья французы меня утомили. Когда поняли, что я всё же намереваюсь оставить их живыми и здоровыми, они замучили меня просьбами и уговорами.

Отвалив от берега, шлюпки двинулись к кораблю, а мои мысли отключились от французов и переключились на англичан.

В тот же день мы взяли направление в сторону Флориды. Отойдя примерно на десять миль от берега, мы поймали течение и бриз с берега и двинулись на юго-запад. Мне не хотелось напороться на какую-нибудь отмель, и я решил положиться, в буквальном смысле, на течение.

Хоть оно сейчас и уносило наш фрегат в противоположную от нашей цели сторону, но я знал, что лучше потерять сейчас день, и выйти на мощный поток, движущийся на восток, чем пробиваться вдоль берега и против ветра, и против течения несколько суток.

В школе у нас был хороший учитель географии, который относился к своей работе без формализма и так давал материал, что он вкладывался в голову сам. Из его пояснений я знал, что тёплое течение проходит через Мексиканский залив мимо Флориды. Этого мне было достаточно, чтобы выбрать самый экономичный режим плавания.

Милях в ста пятидесяти мы постепенно влились в поток почти сравнявшийся со скоростью фрегата. Как измерять скорость и пройденный путь простейшим узловым лагом с поправками на течения, я не представлял. Да и не было таких способов в то время, скорее всего.

Именно поэтому я и «положился» на течение. Пеммикана мы заготовили достаточно, воды тоже, однако экономить стали сразу по выходу в море. Пеммикан – это переработанное в муку сушёное мясо бизонов, смешенное с жиром и травами. Очень, я вам скажу, питательный продукт.

Такое мясо режут на очень тонкие и длинные пласты. Такие тонкие, что муха не откладывает на них личинки, и мясо можно вялить на открытом воздухе. Потом его досушивают возле костра и перетирают в муку.

Из пеммикана индейцы приготавливают прекрасные супы, добавляя бобы или корнеплоды. Но и в натуральном виде это было отличное пропитание для путешественника. Из пяти килограмм мяса получался один килограмм пеммикана.

Ветер дул северный, ровный и не сильный. Полагаю, он добавлял нам ещё узлов пять к, примерно, шести узлам течения. Мой мозг высчитывал параметры самопроизвольно, на основании опыта и знаний, почерпнутых из внешних сфер, как говориться, - «на глазок».

На третьи сутки направление течения изменилось почти на чистый восток, и я скомандовал взять севернее, потому что большого Флоридского рифа мы не увидели. Только к середине третьего дня матрос, сидящий на фоке, крикнул: «земля!».

Это был наш первый большой переход по морю, и все индейцы искренне радовались, увидев тонкую полоску суши.

Надо сказать, что мы перебрались на корабль всем племенем, вместе с женщинами, детьми и лошадьми, и нам было, честно говоря, тесновато. Члены экипажей в то время на корабле жили из нормы два квадратных метра на человека. Нас было меньше нормы. Было, конечно, тепло и не очень дождливо, дожди с грозами шли рано утром, но пятидесятиметровая палуба не могла разместить разом сто пятьдесят человек.

Мы вывесили четыре шлюпки за борта, хорошо прикрепив их на растяжках. И в них тоже жили семьи.

У меня были мысли оставить женскую часть команды на каком-нибудь острове Флоридского рифа, но окончательного решения я ещё не принял, так как оно не получало единогласную поддержку экипажа. Женщины работали на ровне с мужчинами, а где-то даже и больше. В их заведовании были лошади (чистка, кормёжка, уборка) и дети. Некоторые вполне себе освоили огневой парный бой, благо мушкетов и пороха у нас было предостаточно.

Мы шли на сближение с группой лиц, помеченных на моём «внутреннем радаре», как «пираты». Причём, и они, хоть и медленно, но тоже двигались на встречу нам.

Приблизившись к береговой линии, мы развернулись почти оверштаг и пошли обратно вдоль острова и вскоре увидели его крайний западный мыс. Зайдя за него, мы бросили якорь и стали готовиться спускать шлюпки на воду.

* * *

Мы болтались в море на якоре милях в двух от берега. Глубины здесь были небольшие, чуть больше тридцати футов. Начало смеркаться, когда появился парусник. Мы зажгли факела и отвязались от якоря. Нас понесло прямо на галеон.

Форштевень, сильно изогнутый и вытянутый вперёд, имел украшение в виде орла, расправившего крылья. Длинный бушприт нёс блинд. Носовая надстройка была отодвинута назад и не нависала над форштевнем.

На галеоне заметили нас и чуть изменили курс, обходя нас мористее, и заходя сзади, со стороны течения. Донеслись команды на английском языке и по вантам заскользили полуодетые матросы. Паруса поползли наверх. Громадный борт стал накатываться на нас. В двери в борту стоял капитан. Из двух орудийных портов нижнего дека полетели выброски.

- Мы испанские моряки! – Крикнул я. – Наш корабль затонул. Помогите нам, и мы покажем, где он лежит. Там достаточно мелко.

- Откуда вы шли? – Спросил офицер по-английски.

- Из Веракруз, - ответил я по-испански.

- Что везли? – Спросил офицер.

- В основном золото в слитках и изделиях, немного жемчуга, пряности.

- Ты кто? Капитан жив?

- Я старший офицер корабельной охраны.

- Оружие есть?

- Я спал на палубе, когда налетели на риф. Матросы были на вахте. Все, кто был в каютах или трюмах, – утонули.

- Ты говоришь, там мелко…

- Корабль завалило ветром на борт. Вчера крепко штормило. Если не возьмёте на борт, бросьте хотя бы бочонок воды.

- Почему ж не возьмём? Что мы, звери что ли? Тем более, наших друзей испанцев, – сказал офицер.

С нижней палубы послышался негромкий, но вдруг резко оборвавшийся смех.

- Будьте любезны, господа, - сказал капитан и вниз спустился деревянный трап.

Мы поднялись по парадному трапу, как важные персоны. В трюме было почти темно. Закатное солнце светило в корму.

- Ступайте за мной, но сначала… В целях осторожности. Ребята, обыщите их.

Нас быстро облапали.

- Пустые, кэп, - бросила из сумрака тень.

- Свяжите им руки.

- Сзади?

- Спереди, болван. Как, по-твоему, они станут подниматься по трапу.

Мне быстро и ловко накинули ремни на запястья и хорошо затянули.

- Что же вы делаете, сволочи! – Воскликнул я. – Так и руки отсохнут.

- А зачем они теперь тебе, офицер? – Насмехаясь произнёс капитан корабля.

- Мы же хотели показать вам, где наш галеон…

- Так и покажешь ещё. Куда ты денешься? Да, в принципе и так понятно, где он может быть. Там ваших кораблей лежит…

Британец рассмеялся почти в голос.

- Ты думаешь, мы куда идём? Мы здесь едва ли не раз в семь дней новый корабль «спасаем».

Рассмеялись уже все матросы, находившиеся в трюме.

Пересчитав их, я прикинул диспозицию. Не в нашу пользу, хоть нас было и больше. Матросы стояли с обнажёнными палашами, офицер - с обнажённой шпагой.

- Ступай вперёд, - сказал офицер, показывая на трап. – Построились через одного! Взяли каждый своего пленника!

Британские матросы тычками выстроили нас и каждый повел впереди себя «испанца». За мной шёл капитан, чуть касаясь моей спины остриём шпаги. Диспозиция изменилась в нашу пользу.

Поднявшись на среднюю палубу, я кашлянул, чуть подался назад, наколовши камзол на шпагу, резко развернулся и, со всего маха, ударил капитана обеими кулаками по голове. Что-то мерзко хрумкнуло у него в шее, и он повалился назад, оставив шпагу торчать в моём камзоле.

Идущий за ним Большой Медведь успел отклонить своё тело в сторону, и капитан накололся на большой абордажный нож следом идущего британца. Принцип «домино», хорошо отработанный нами, сработал чисто. Больше половины охранников были так, или иначе травмированы своими же напарниками.

Я разрезал шпагой ремень на руках Большого Медведя и, передав ему шпагу, захлопнул люк средней палубы, повиснув на ременной петле.

Снизу продолжалась возня. Медведь разрезал ремень на моих руках, и я достал одной рукой из-за спины кинжал, висевший там в ножнах. Трюк известный мне давно, но не известный здешним охранникам. Я бы смог вытащить его и связанными руками. А некоторые, подобранные мной для захвата британского судна индейцы, смогли бы вытащить и руками, связанными за спиной.

Шум схватки затих. Я так и висел на крышке люка, которую кто-то упорно пытался поднять.

- Все живы? – Спросил я.

- Да так, порезались чуть-чуть. Не серьёзно. Вскользь в основном.

- Бинтуйтесь. Медведь, накинь ремень на петлю и привяжи к балясинам.

Большой Медведь, который так и не смог пробиться к основной схватке, со вздохом исполнил приказание. Со средней палубы слышались угрозы расправы.

- Вы если не угомонитесь, мы взорвём вашу лохань. Мы вскрыли кюйт-камеру. Пороха там много! – Крикнул я по-английски.

Сверху перестали дёргать и замолчали.

- Вы не сделаете этого! – Крикнул кто-то.

- Что вы говорите?! – Рассмеялся я. – У нас нет другого выхода. Вы же нас не отпустите?

- Где Бартоломью? – Спросил сверху грубый голос.

- Кто это? – Спросил я.

- Это тот молодой человек, что взял вас в плен.

- Здесь нет ни одного живого британца, - с сожалением в голосе сказал я.

- Черт побери! Мерзавцы! Вы убили малыша Барти!

В палубу грохнуло и мимо меня просвистела пуля.

- Хрена себе! – Крикнул я, отпрянув.

Грохнуло ещё несколько раз и кто-то из индейцев вскрикнул.

- Я сейчас разнесу эту халабуду к чёртовой матери, - закричал Одинокий Бизон. – Поджигай фитили, ребята и все за борт!

- Стойте, стойте, - закричали сверху, и там послышался топот ног, словно толпа матросов танцевала вразнобой румбу.

Мои индейцы действительно распалили орудийные фитили и вскрыли несколько пороховых бочек.

- Мы успокоили капитана, - проговорили сверху. – Что вы хотите?

- Во-первых, вы сейчас все соберётесь на среднем деке. Кроме рулевого, конечно.

- И что дальше? – Спросили сверху.

- Дальше, наш человек поднимется на верхнюю палубу и закроет вас.

- Вы хотите взять корабль под управление? У вас ничего не выйдет, вас слишком мало. У нас экипаж триста человек.

- Мы не идиоты. Сначала вы бросите якорь, а потом мы с вами будем договариваться. У нас есть, что вам предложить. Я думаю, у вас есть разумные ребята. Нам просто не хочется подыхать раньше времени. Мы ведь не сделали вам ничего плохого. Мы просто хотим жить. И у вас нет другого выхода. Или вы подчиняетесь, или мы делаем из пороха дорожки, поджигаем его и прыгаем за борт.

- Мы вас перестреляем.

- Не думаю. Вам будет не до этого. Полагаю, что кое-кто умный уже спускает шлюпки на воду. Я слышу всплеск за бортом.

- Вот чёртовы дети, - выругался голос. – Ребята, гляньте, что там на верху?

На средней палубе снова затопали и через минуту прокричали:

- Они спускают шлюпки, дракон.

- Ну вот, что я тебе говорил! – Усмехнулся я. – Принимай решение, а то все разбегутся.

- Дети шакалов! – Почти простонал боцман, как я понял из-за прозвища. - Гоните всех сюда, ребята!

На средней палубе какое-то время было тихо, потом послышались выстрелы и палуба наполнилась топотом и грохотом, вероятно от падающих тел. Слышались ругань и крики.

Хитрый Лис выбрался за борт и поднялся по закрытым портам на верхнюю палубу.

- Они сгоняют всех вниз, - сказал Одинокий Бизон, передав увиденное Лисом.

Через некоторое время раздался осторожный стук в наш люк.

- Всё! На верхнем деке никого нет, - сказал боцман. – Банкуйте.

- Ты играешь в карты? – Спросил я, одновременно отдавая сигнал своим бойцам. – Сыграем на интерес?

- Что тебе есть поставить на карту? – Засмеялись сверху, но вдруг смех прервался. – Извини, я не хотел злить тебя.

- Ничего страшного. Сейчас мои матросы уже наверху, но и внизу и здесь останутся по двое. И не открывайте орудийные порты, ребята. Не стоит со мной шутить.

Я выглянул из двери наружу и в темноте наступившей ночи увидел сближающийся с галеоном фрегат.

- Ну вот и славно, - пробормотал я.

- Как вы там, Вихо? - Крикнули с борта фрегата. – Мы увидели сигнал.

- Порядок, Ветер. Будь осторожен. Выставь по бортам наблюдателей и по тому борту тоже. С галеона ушло несколько шлюпок. Как бы не взяли на абордаж.

- Они драпанули по течению. В свете луны хорошо видно.

- Ну, так за этими смотрите внимательно. Тут ребята тёртые подобрались.

- Понял, Вихо. Исполним. Слышали, что сказал командир?! – Крикнул Ветер, исполняющий функции старшего офицера. – Квартирьерам охранения расставить команды по штатным местам! Зажечь осветительные фонари! Бегом! Бегом!

Фрегат осветился, как новогодняя ёлка. Он был ниже галеона по шкафуту на одну палубу, около двух метров, и орудия верхней палубы фрегата смотрели на орудийные порты средней палубы галеона. «Фэйс-ту-фэйс», как говориться.

- Высаживайте штурмовую группу, берите под контроль правый борт, чтобы не повылазили, и начинайте досмотр. По полному регламенту. Всех обнаруженных брать живыми, но не… Короче, стрелять в случае необходимости первыми.

- Вихо, держи штормтрап! – Крикнули сверху и слева от двери повисла, раскачиваясь, верёвочная лестница.

- Крутая бочка! – Восхищённо прошептал я, цепляясь за балясины и перебирая руками. Борта галеона сильно закруглялись во внутрь и ползти по штормтрапу было легко.

Ночь прошла беспокойно. Досмотром обнаружили младших офицеров в каютах шканцев и полуюта, но те повели себя мирно, заранее сложив оружие на входе в каюту.

Несколько раз за ночь на корабле слышалась перестрелка, но досмотровая группа работала умело и слаженно, не даром я посвятил осмотру судна так много времени: открыли дверь, один сунул факел, другой заглянул с низу и, если надо, выстрелил. И так каждую щелочку. Особенно межбортовые пространства, и нижние трюма, куда заползти могли лишь дети.

Их из трюмов и вытащили пятерых, конечно же безоружных. Да и мало у кого было не то что огнестрельное, но и холодное оружие. Только перед боевым столкновением матросам выдавалось оружие.

А вот в трюме под шканцами, где хранилось оружие и некоторые запасы пороха, собрались и закрылись изнутри капитан галеона и старшие офицеры с подручными.

На все наши предложения они отвечали бранью, и я предложил их на время оставить в покое. Даже если они вздумают подорвать себя, то полностью разрушить корабль у них вряд ли получится.

Мы заколотили досками люки трюма и кормовых орудийных портов и отстали от лишенцев.

Я вызвал для беседы боцмана. Перед грозой парило, и я расположился на палубе юта. Корабль стоял на якоре и слегка покачивался с борта на борт. Течение журчало, обтекая борта. За кормой уходил кильватерный след светящегося планктона, словно корабль не стоял, а двигался хорошим ходом. Для парусника тишина на ходу, прерывающаяся лишь посвистыванием ветра в такелаже, была естественна. Вот и казалось.

- Река, сэр. В море тоже есть реки, - произнёс поднявшийся на палубу боцман.

Это был человек средних лет, гладко выбритый, со скуластым и крепким лицом. Длинные волосы, собранные в «хвост», были стянуты платком, как банданой. Одеждой он не отличался от остальных моряков. Отличался взглядом, прямым и пытливым.

Взгляды наши встретились, и мы почти одновременно чуть прищурили левый глаз. Я-то понятно, привычка прицеливания. У него, наверное, тоже. Мои губы слегка дрогнули.

- Если бы я встретился с вами раньше, я ни за что не встал бы у вас на пути, сэр.

- Так это не вы встали у меня на пути, а я встал на вашем, - засмеялся я. – И что, сразу бы сдались?

Я ухмыльнулся, потом, увидев посуровевшее лицо, махнул рукой.

- Извините, кондуктор. Я не хотел вас оскорбить. Ночь тяжёлая. Вы уже поняли, что мы намерено захватили ваш корабль?

Боцман поднял взгляд от палубы и обернулся на наш фрегат.

- Вы французы? - Спросил он. – Я видел эту посудину год назад в Сент Огастин.

- Нет. И даже не испанцы. Мы американцы.

- Кто? – Не понял боцман.

- Индейцы сиу. С Большой Реки. Миссисипи.

- Да ну вас, сэр. Не надо разыгрывать меня. Вы испанцы. И похожи на испанцев. Или на гасконцев.

- Вас как зовут?

- Бугель. Э-э-э… То есть, Фил Коллинз, сэр.

- Я смотрю, Фил Коллинз, что с тобой можно поговорить и договориться. Мы точно коренные американцы с Миссисипи.

- Да как же так, сэр? Я много видел индейцев. И семинолов, и ирокезов. Да много кого. И никто из них не может управлять кораблём, и никто так не разговаривает, как вы.

Я посмотрел на него и устало ухмыльнулся.

- Одинокий Бизон, подойди сюда, - крикнул я по-индейски.

Бизон подошёл.

- Чего тебе, Вихо? - Спросил он на сиу.

- Этот желтокожий не верит, что мы сиу.

- Я уже и сам не верю, - грустно сказал Бизон.

- Тебе плохо здесь?

- В прерии хочется.

- Мы скоро вернёмся, не волнуйся. Вот прямо с утра и поплывём назад.

Одинокий Бизон недоверчиво посмотрел на меня и понял, что я не шучу. Фил Коллинз слушал нас, раскрыв рот.

- Хэй-йо! – Крикнул вдруг Бизон, вскинув руку, и англичанин вздрогнул всем телом. – Завтра возвращаемся на Миссисипи!

И со всех сторон послышались радостные крики: «Хэй-йо!»

- Удивлены? – Спросил я.

- Это слишком мягко сказано. Значит вы не дикари?

Я хотел ему прочитать лекцию о том, что бытие определяет сознание. О том, что, если людям нет возможности приручить лошадь, потому что она в диком виде в Америке не водится, ему не нужно придумывать колесо. Но я посмотрел на его испуганные глаза и передумал.

- Нет, мы не дикари, - ответил я. – Знаешь, почему в море течёт вода? – Спросил я, не удержавшись.

Боцман вопросительно дёрнул головой.

- Потому что земля, - шар и крутится в одну сторону, а вода собирается у берегов и скользит вдоль них.

Фил Коллинз отшатнулся. А я, посмотрел на него грустно, и сказал:

- А вот сейчас я пошутил.

* * *

Наутро я сидел на юте в деревянном кресле, оббитом кожей, и собеседовал с экипажем галеона. Вообще-то, я хорошо поработал ночью, отобрав более-менее нормальных людей. Поэтому собеседование проходило почти формально.

Из семисот двенадцати человек, находящихся на борту «Бретани», а именно так назывался этот линейный корабль военно-морского флота королевства английского, я выбрал четыреста двадцать три человека. В основном из команд кондукторов. Но и некоторые зауряд офицеры: два штурмана Авраам Адамс и Уильям Кларк, хирург Джордж Форбс и капеллан Джон Хекс, не совсем очерствели душой и годились для моего проекта.

Остались в моей команде и старшие офицеры: второй капитан Джон Флетчер, который несколько лет ходил на этом корабле первым капитаном, старший лейтенант Джон Уоткинс, третий лейтенант Мэтью Тейт, второй лейтенант Сэмюэл Мартин.

Капитан Сэр Джон Лик и другие, закрывшиеся в трюме командиры, пока на переговоры не шли.

После ночного разговора с боцманом Коллинзом, я просканировал души и слегка успокоил некоторые. Беспокойные души тревожили и будоражили остальные, мешая принять нужное мне решение.

Боцман сообщил всем, сидящим на среднем деке, что я не собираюсь воевать с Британией, если она не полезет на земли Миссисипи. Что меня больше волнуют притязания французов. Но и воевать с испанцами я не намерен. Что я коренной американец, я попросил боцмана никому пока не говорить. Побуду пока инкогнито, решил я.

Как рассказал мне Коллинз, между англичанами с голландцами и испанцами с французами снова объявлена война. Теперь уже за Испанское наследство в Новом Свете. Потому линкор «Бретань» сюда и пришёл. Но нападать на испанскую крепость Сент Огастин капитан пока не решался. Крепость была каменной и имела изрядное количество пушек.

Ну вот, а я намеревался высадить неугодных мне членов экипажа именно там. Вот о том я и думал во время собеседования с новыми членами экипажа. Моя раскрытая душа сама собой принимала очередную душу под свой патронаж и окутывала вниманием и заботой. Человек переставал бояться, а я его спрашивал:

- Ты готова идти к свету? – Спрашивала моя душа.

- Да, - отвечала его душа.

- Вы готовы послужить добру и справедливости?

- Да, - отвечал человек.

- Вы приняты в нашу команду, - говорил я.

- Ты принята под мою защиту, - говорила моя душа.

- Спасибо, - говорили они оба.

- Тебе спасибо, - говорила моя душа.

Уже к двум часам пополудни мы снялись с якоря и взяли направление на форт Билокси. Я не стал пересаживаться на фрегат и находился на «Бретани». На «француза» я отправил старшего лейтенанта Джона Уоткинса, который раньше уже ходил командиром и капитаном на линейных кораблях четвёртого ранга. Я полагал, что с кораблём второго ранга он справится.

Не оставляя проблему с «диссидентами» на самотёк, я раскрыл «лишенцам» свою душу, и они мне поверили. Боцман Коллинз очень удивился, когда на второй день пути затворники открыли люк и вышли безоружные и с поднятыми руками.

Однако я не обольщался и не тешил себя иллюзиями. Я не был уверен в своей уникальности. Переделать тёмную душу мне было не под силу. Попытаться уничтожить – да, и то, с неизвестными для меня последствиями, переделать – нет. И то, что я вынужден был раскрыться перед тёмными, могло мне ещё «аукнуться», ведь за ними, наверняка, стояла темная восьмёрка, и я не знал силу этих душ.

Обогнув Флоридский барьерный риф, мы вышли из встречного течения и взяли курс к устью Миссисипи.

«Бретань» была огромной. Я, в принципе, не видел настоящих парусников в своей прежней жизни. Видел вблизи яхты и курсантские тренажёры «Палладу» и «Надежду» издали. А вот настоящие увидеть всегда мечтал. Мечты сбываются. Да-а-а…

Пятидесятиметровый, он чуть превосходил наш фрегат по длине. Из заявленных ста пушек в наличии было восемьдесят: тридцать тридцатидвухфунтовых, двадцать восемь восемнадцатифунтовых и двадцать два шестифунтовых балобана.

«Бретань» уже успела повоевать у берегов Америки: потопить один испанский сорокапушечный галеон и захватить двух испанских купцов, не успевших спрятаться за пушками форта Сент Огастин и не знавших о начавшейся войне за наследие испанского короля Карла Второго Зачарованного.

В завещании он назвал своим приемником шестнадцатилетнего Филиппа, - внука сестры Карла Марии Терезии «испанской». Но так как сначала в Вене, а затем в Мадриде появились сторонники другого претендента на испанский престол австрийского эрцгерцога Карла, то и австрийцы решили, что имеют право на часть колониального наследия.

К защите интересов Австрии подключилась Англия и Голландия, всегда готовые ловить рыбу в мутной воде. К защите интересов Испании подключилась Франция, по тем же причинам.

Пленников британцы не брали. Лишь перегрузили на корабли сопровождения золото и пряности, и отправили их в Британию. Два корабля ушли на запад и напали на корабли французов у форта Билокси. Именно поэтому «Бретань» и осталась одна патрулировать этот район, рассчитывая на свою орудийную мощь и отсутствие конкурентов. Кассы с захваченных кораблей капитан Сэр Джон Лик хранил у себя в каюте.

Почувствовав «слабину» в моей душе в виде отсутствия алчности, Джон Лик попробовал торговаться. О корабельной кассе он заговорил рано утром второго дня пути на запад.

- Доброе утро, сэр, - Начал он. – Я хотел бы поговорить о захваченном нами трофее, а именно, о захваченных в ходе сражения корабельных кассах испанцев. Вы же понимаете, сэр, что это наша добыча? Добыча всего экипажа?

- Насколько я знаю, - «Бретань» не пиратский корабль и вы должны были все трофеи сдать в королевскую казну. Или нет?

Джон Лик моментально вспотел, хоть после утреннего ливня и было не так жарко.

- Это не совсем так. Существует ряд закрытых регламентов...

- Я знаю главный – сдать деньги, а то они могут либо утонуть, либо быть захваченными врагом.

- А вы, кстати, сэр, так и не представились, чей вы подданный и имеете ли право участвовать в военных действиях? Может быть вы просто пират? Вы обещали нам, что отпустите нас. И мне хотелось бы знать, кем захвачен мой корабль, и на каком основании.

- Я действую по договорённости с губернатором Луизианы с господином Соволем Де Ла Вилланти. У меня есть от него соответствующий документ. Он лично направит вас с необходимыми документами во Францию.

Я несколько лукавил, хотя у меня действительно были соответствующие документы. Один был о передаче мне во временное пользование корабля «Ле Франсуа» «с сорокавосмипушечным вооружением без экипажа для проведения защитных и военных действий в территориальных водах Франции и Испании вдоль побережья Северной Америки».

Лукавство моё заключалось в том, что я пока не собирался сдавать ни захваченную мной «Бретань», ни корабельные кассы, ни иные трофеи. И в то же время, я понимал, что один я с государственной машиной хоть какого-либо государства не совладаю. Даже если подниму всех индейцев Америки. Даже если получится поднять.

Я уже заметил, что имел место так называемый «откат». Души, получившие от меня толчок в нужном направлении, постепенно возвращались в своё прежнее состояние.

На третий день пути Джон Лик сделал очередной заход.

- Вы, я понимаю, человек чести? – Спросил он меня.

Я посмотрел на него с удивлением и промолчал. Хотел бы я видеть человека утверждавшего про себя обратное.

- Ну да… Прошу извинить, сэр. В вас чувствуется родовое благородство. Хоть вы и держите себя инкогнито, но вы явно не из…

Капитан «Бретани» не знал, какой подобрать эпитет, боясь не угадать и попасть впросак.

- Я хочу доверить вам тайну… Очень важную тайну.

- Мне не нужны чужие тайны, сэр. Часто те, кто доверил тайну, потом начинают сожалеть и пытаются убить хранителя. Оно мне надо?

- Вы воленс-ноленс стали частью этой тайны, но если вы, по каким-то причинам, скрываете своё имя, то может быть будет лучше скрыть его за именем Барти… Бартоломью Робертса, убитого вами при захвате нашего корабля.

- Убитого мной, при попытке освободиться, после того, как…

- Да ладно вам… Кто там будет разбираться, если мы… Подменим его вами.

- И зачем это? – Я начинал заинтересовываться.

- Затем, что вы слегка похожи на него. Он, конечно, немного моложе.

- Зачем мне это? – Переспросил я.

- Я же сказал. Чтобы сохранить ваше инкогнито.

- Да я не особенно и стараюсь…

Джон Лик внимательно посмотрел мне в глаза.

- У вас такой же взгляд, как и у Марти, но он четыре года жил с пиратами, а вы?

Я непроизвольно растерянно заморгал. Джон Лик хмыкнул.

- Этот трюк с «терпящими кораблекрушение» мне известен. Да и не мне одному. Но я не ожидал от вас такой прыти. Да и Барти был тёртым калачом. Но вы его уделали. Да-а-а…

Я молча слушал, одновременно сканируя его душу. Она грустила.

- Барти - представитель династии Тюдоров. Потомок Генриха Седьмого, короля Англии.

- Постойте-постойте, - сказал я, останавливая его жестом. – Династия Тюдоров закончилась на Королеве Елизавете.

Джон Лик глянул на меня и вздохнул.

- То, что вы знаете это, уже говорит о многом. Нет, сэр, не закончилась. Просто кто-то очень хотел, чтобы она закончилась. У Елизаветы были дети. От Роберта Дадли Первого графа Лестера и фаворита Елизаветы. Она страстно любила его и… как-то нарушила свой обет безбрачия. Родился сын Роберт, которого записали, как сына родственницы Елизаветы по материнской линии Летиции Ноллис и Уолтера Деверё.

- Может быть не стоит этих подробностей? Мне, действительно, это не особо интересно.

- Уже поздно, сэр. Да и смысла останавливаться на полпути нет. Но, если вы не желаете подробностей… Все документы о «вашей» династической принадлежности к Тюдорам имеются.

Я хмыкнул, услышав слово «вашей».

- Я вам удивляюсь, сэр Джон Лик. Вы почти уверены, что я приму это имя! Это имя, после того, что я о нём узнал, начинает меня не привлекать, а пугать.

- Почему-то моя душа подсказывает мне, что вы согласитесь.

Он снова пристально посмотрел на меня, а моя душа дрогнула в испуге. Он чувствовал её и прикоснулся к ней.

- «Мама дорогая!» - Воскликнул я мысленно, но не подал виду, что меня прошиб пот.

- Продолжайте уже, - махнул рукой я.

- Барти выкрали и передали в руки известного сейчас пирата, а раньше доброго капера, принёсшего славу Британскому флоту и приличные доходы короне. Его зовут Бартоломью Шарп. И сейчас он щиплет испанские колонии и испанских купцов, честно говоря, не без протекции короны.

- Его зовут также, как и вашего Барти. Совпадение?

- На самом деле настоящее имя Барти – Джон. Он взял псевдоним по имени своего патрона. Барти хорошо продвинулся на пиратском поприще и мы никак не могли представить, что нашего Джона Робертса нужно искать среди пиратов.

- Зачем искать? Кому нам? – Скромно спросил я.

Мне уже начинала нравиться эта история. Самое забавное, что Джон Лик ничего не выдумывал, потому что я собрал все убиенные нами души в мой амулет. Причём убрал так, чтобы они помнили, когда и кем они были. Слушая Лика, я обратился к душе Джона Робертса и получил от него подтверждение рассказу капитана.

- Зачем? Посадить на престол. Кому? Тому, кому надоел династический хаос, засилье оранжистов, противостояние с Францией. И восстановление абсолютной монархии, наконец.

- А оранжисты, это кто? – Спросил я.

- Оранжевый – цвет Вильгельма Оранского.

- Ну да, ну да.

- Ну да, - повторил Джон Лик.

- И я вот так вот, вдруг, свалюсь на голову Вильгельму Оранскому и заберу у него корону? Да меня же знает… То есть не меня, а вашего Барти знало человек тысяча, как пирата, и вот он вдруг садиться на трон. А… Оп! Мальчик-то не тот.

Джон Лик ухмыльнулся и стёр с лица усталость, проведя по нему двумя руками.

- Бартоломью Шарпа приказано уничтожить. Вместе со всей его командой. Исполнители не в курсе причины. Корабль Шарпа будет взорван в океане.

- Серьёзная заявка на победу, - пробормотал я.

- Дело в том, сэр, что мне нельзя возвращаться в Англию без Барти. Я лучше останусь здесь. Но, думаю, они меня и тут найдут.

- Даже не стану спрашивать «кто».

- Не спрашивайте, сэр. Этой тайны вы, точно, не переживёте.

Глава 15

Я понимал, почему Джон Лик предложил «должность» новоиспечённого короля Англии мне. А кому ещё он мог её предложить? От кого зависело, вернётся ли он вообще в Англию? И когда вернётся? И потом, когда бы он не вернулся, его удел предопределён, если он вернётся без потомка Тюдоров.

Для меня это предложение, эта ситуация, была не шансом, а шансищем. Если я вдруг стану королём Англии, то… Понятно. Есть возможность изменить историю в буквальном смысле. Не получу трон, возможно, выживу и тоже не в простом качестве. Кассу я им всю не отдам. Часть спрячу у индейцев, часть попытаюсь провезти в Британию. Индейцам и самим деньги пригодятся в будущем. За золото можно всю Америку выкупить. Кстати – мысль. Помнится, кто-то так половину Флориды выкупил за пару тысяч долларов.

Я перекатывал в голове предложение Джона Лика и так, и эдак, и всё больше и больше склонялся к тому, чтобы согласиться. Заодно я обдумывал вариант, что это «замануха», придуманная для того, чтобы отвлечь моё внимание от группы моряков, подготовленных к «списанию на берег». И для того, чтобы я поменял свои планы кардинально.

В случае моего согласия сыграть роль потомка Тюдоров, я буду вынужден сохранить на борту весь экипаж и вернуться в Англию на «Бретани». Там меня «повяжут» и повесят, как пирата.

Однако, ещё раз просканировав душу Барти, я убедился, что Джон Лик не лжёт. Барти знал о своём происхождении. И Бартоломью Шарп тоже знал, кого принимает на борт. Потому и относился к Барти, как к сыну и даже лучше. Джон Робертс взял имя своего опекуна, потому, что полюбил его, как отца, которого на момент «похищения» уже не было в живых.

И Джона Робертсона не продали, а спрятали. Потому, что других Тюдоров, кроме Барти никого в живых не осталось. Барти был по настоящему последним Тюдором. И спрятали его те, кто сейчас послали сэра Джона Лика за ним. Тоже не раскрывая все карты. Джон Лик не был посвящённым.

* * *

- Вы, Вихо, удивительно везучий человек, - сказал Жан-Батист, когда поднялся на борт «Бретани». Захватить такой корабль и потерять одного индейца. Это восхитительно. Что вы собираетесь делать? Говорите, объявлена война?

- Я собираюсь вернуться на Миссисипи и отдать вам ваш корабль.

- Даже так? Неожиданно. Чем вызвано это ваше решение?

- Я не хочу становиться между молотом и наковальней. Это не наша война.

- Но британцы хотят захватить ваши земли! – Вскричал Жан.

- А вы? Всё, что я говорил, остаётся в силе. Это, - я обвёл берег, - наша земля, и если вы не будете за неё платить, - будете умирать. Тем более сейчас, когда придут бриты. Они будут вас убивать на море, мы на берегу. Все индейцы поднимутся. Это я вам обещаю.

- Правительство пришлёт корабли. Обязательно пришлёт.

- Я вижу, что британский король уже прислал, а ваши корабли где? Думаю, у вашего короля на своей земле дел хватает. Не до вас ему сейчас.

- А этот корабль? Что будет с ним?

- Я его верну бритам.

- Да как же так?! – Возмутился Жан-Батист. – Они расстреляют нас. Силы не равны.

- А мне-то какое дело до вашей войны и кто кого будет расстреливать? Почему я должен о вас беспокоиться? Вы мне кто? Вы мне враги, пришедшие нас уничтожать и захватывать наши земли.

Жан «повесил голову».

- Мы с англами обо всём договорились. Они отвезут нас на вашем корабле как можно выше по Миссисипи, потом спустятся в устье и пересядут на свой корабль.

- Они не пересядут! – Почти крикнул Жан, даже встав с кресла.

- Они обещали, - сказал я тихо.

– Они лжецы! – Сказал Жан. – Давайте мы вас поднимем к вашему городу. И вы дадите нам порох и ядра. Так хоть какой-то будет шанс.

- Я вам не верю, Жан, - усмехнулся я. – Извините. Это моё право.

- А-а-а… - Жан застонал, обхватив голову ладонями. – Вы – чудовище! Чудовище!

Жан чуть не плакал.

- Это потому, что я не делаю так, как хотите вы и как удобно вам? А поступаю так, как выгодно моему народу и мне лично?

- Вы ставите не на ту партию, - хмуро сказал Жан.

- Жизнь покажет. Вы будете заключать договор аренды?

- Что он нам даст, если рядом британцы?

- Вы, видимо не понимаете… Своих арендаторов мы будем защищать на нашей земле и в ближайшем море.

Жан встрепенулся. И огонёк надежды загорелся в его потухших глазах.

- Это возможно? Как это возможно?

- Есть мысли.

* * *

«Настоящим договором подтверждается, что вся земля в течении и притоках Миссисипи (Большой Реки) и вокруг них на расстояние … находится в собственности коренных народов Земли, называемой европейцами Америкой, представитель которых Кохэн Лэнса подтверждает факт передачи сроком на пять лет части береговой линии в размере…» и так далее и тому подобное.

Мы усадили на фрегат и англичан, и французов. Порох весь сгрузили на фрегат. И пошли вверх по Миссисипи. Паводок ещё не сошёл, и мы поднялись почти до впадения в реку нашего ручья.

Я отдал индейцам всех лошадей, так измученных морским путешествием, что многие из них не могли стоять на ногах. А то… Провиси-ка в трюме на ремнях почти месяц. У любого ноги отнимутся.

- Всё-таки уходишь? – Спросил Охэнзи на прощание.

- Ухожу, шаман, но постараюсь вернуться.

- Но наши души всё так же будут рядом?

- Также, шаман. Я буду всегда с вами.

- Ты великий шаман, Кохэн Лэнса. И я рад, что ты пришёл к нам.

- Я позвал всех шаманов на Большой Совет. Готовьтесь встретить их. Я буду присутствовать. Вы почувствуете меня. Я сам скажу нужные слова.

- Спасибо тебе, Кохэн Лэнса.

Я попрощался с ним и обнялся с каждым воином нашего племени и каждому вложил в душу надежду и силу. Я попрощался с каждым из них, но они чувствовали, что наши души не расстаются. И мы были веселы. И мы кричали:

- Йо-хо!

Глава 16

Прощаясь с французами, я видел в их глазах и лицах бурю эмоций, несмотря на то, что аристократа в эти века учили быть сдержанным. Французская эмоциональность брала верх.

- Вы удивительный индеец, Вихо. Я восхищён вами, - уже во второй раз произнёс Жан-Батист.

- Да, великий вождь, с вами можно иметь дело, - вторил ему его брат Пьер Ибервиль. – Вы доказали, что индейцы не только цивилизованные люди, но и достойные противники, и, хочется верить, надёжные… э-э-э… партнёры.

- Я уже говорил вам, что я не индеец, а…

- Мы помним, Вихо, что вы говорили, - сказал Жан. – И я вам говорил многажды, что вы необычный индеец.

- И, возможно, совсем не индеец, - добавил Пьер почти шёпотом.

Я посмотрел на Пьера и губы мои дрогнули в полуулыбке. Я был пострижен и аккуратно выбрит. Волосы лежали в «каре», усы и небольшая бородка выглядели стильно и вызывающе благородно. Небольшой шрам, на щеке, проявившийся после бритья, добавлял очертанию скул чёткость.

- Мы не спрашиваем, зачем вы отправляетесь в Британию, сэр, но очень бы хотелось узнать, - произнёс губернатор Луизианы.

Я ничего не ответил на провокационные вопросы.

- Счастливо оставаться, господа, - не склоняя головы, произнёс я и надел шляпу с пером. Я и будучи индейским вождём, не склонял головы, а сейчас… – Не забывайте: «Уговор – дороже денег».

* * *

Путь до Британии прошёл штатно. Мы проводили в беседах с Джоном Ликом сутки напролёт. Он разделил свою каюту штатной переносной сборной переборкой, и рассказывал мне, рассказывал и рассказывал, рисуя передо мной картину жития-бытия британских гегемонов: королевского двора и бомонда – избранного аристократического общества.

Довольно часто наше общество разбавлял капеллан, проводивший с нами обоими душеспасительные беседы. Но я понимал, что он изучает меня. Как и для всех членов экипажа, я для него был мистером «икс». Инкогнито.

- Душа, мой сын, обязана трудиться, ежедневно и ежечасно. В молитве мы освобождаем душу, и она устремляется к Богу.

- Смотря, как и чему молиться, - усмехнулся я.

- Это – да, - согласился Джон Хекс, даже не дрогнув губами. Он вообще не улыбался. И когда я спросил его «почему», он ответил:

- Смех – это агрессия, даже если он вызван шуткой. Шутка всегда направлена против чего-то. Вы не замечали? И не всем нравятся шутки. К тому же улыбку каждый может интерпретировать по-своему. Нам иезуитам, запрещено улыбаться.

- Я слышал, отче, что вам запрещено смотреть человеку в глаза. Но я не заметил, что вы их прячете от моего взгляда. Мне даже кажется, что вы что-то высматриваете в моих глазах.

- Вы правы, сэр. Нам не рекомендовано поднимать взгляд от пола, но здесь на корабле, что-то может свалиться на тебя в любой момент. Даже матрос с реи. Поэтому приходится крутить головой во все стороны. И это не шутка, как может показаться.

Он снова посмотрел мне в глаза.

- А ещё… У вас очень глубокие глаза, сэр. Если бы они были синие, их можно было бы назвать небесными, а на небо хочется смотреть часто и подолгу. Если бы они были чёрными, то их можно было бы сравнить с бездонным колодцем, куда тоже тянет смотреть, несмотря на страх. Но у вас, сэр глаза многоцветные, и когда смотришь в них, хочется определиться с цветом. Они одновременно и светлые, и тёмные. В зависимости от освещённости. Какие у вас были глаза в детстве? – Спросил он вдруг неожиданно.

- Я слишком долго не разглядывал себя в хорошем зеркале, и я забыл какого цвета были у меня глаза в детстве, - сказал я. – Возможно, серые. Думаю, за последние годы, они потемнели.

- А сколько вам лет, сэр? – Спросил капеллан.

- Думаю, около девятнадцати. Помнится, мне было тринадцать, когда я попал на корабль к сэру Бартоломью Шарпу и это было в девяносто пятом году. Сейчас какой год?

- Семьсот второй, сэр.

- Вот и считайте, тринадцать плюс семь. Двадцать.

- Вы выглядите несколько старше своих лет.

Я засмеялся.

- У Шарпа год службы идёт за три. Это я шучу.

- В каждой шутке есть доля шутки, - серьёзно сказал капеллан. Три раза по семь – это двадцать один. Плюс тринадцать. Вот и выходит… Вы помните себя в детстве?

- Я помню, но не хотел бы говорить об этом. Скажу только, что я родился и жил в небольшом поместье в Пембрукшире в Уэльсе.

- Вы сохранили валлийский акцент, может вы помните и валлийский язык?

- Конечно помню! Разве можно забыть язык, на котором ты разговаривал с детства?

- Может вы можете и писать?

- У меня была библия Уильяма Моргана. Я знаю её почти наизусть.

- Да не ужели, - удивился иезуит. – Я не знаком с валлийским языком. Просветите невежду, сэр. Капитан, будьте любезны выдать нам бумагу и перо.

Капитан с ухмылкой глядя на иезуита открыл настольную кафедру и показал рукой.

- Пожалте, тут всё приготовлено, - сказал он и отошёл в сторону.

Я сел за письменный стол, чиркнул ножом по перу, открыл чернильницу-неразливайку, задумался и, макнув пео в чернила, вывел на валийском целый абзац.

- Что здесь написано? - Спросил капеллан.

Я посмотрел на него, улыбнулся, и написал ниже тот же текст на английском.

Джон Хекс взял лист и внимательно вгляделся в буквы. То ли он был сильно близорук, то ли он искал характерные утолщения при усилении нажима на перо.

- Я не понимаю, Джон, - сказал он, поднимая взгляд от листа бумаги на капитана. – Как такое возможно? В полагал, что Барти, это тот молодой человек, погибший при… Что это было Джон? Что за финты ушами? Откуда он взялся?

- Честно говоря, отче, я не доверял вам и вынужден был пустить вас по ложному следу. Я опасался покушения на… Вы понимаете, о ком я?

- Я понимаю, но не понимаю…

- Всё просто. Мы выбросили ложный флаг, якобы убив Барти. Однако я увидел, как вы искренне расстроились и не смог удержаться, что бы не раскрыться вам.

- Но как он, - иезуит показал на меня, - оказался с индейцами?

- Это очень долгая история и не моя тайна.

Капитан показал рукой на меня.

-- Это моя тайна, - сказал я. – Я уже давно взрослый, чтобы выбирать самому свой путь. Я знал, для чего меня спрятали, и спрятался ещё лучше.

Иезуит воздел ладони кнебу и воззрился в низкий подволок каюты.

- Истинно, пути господни неисповедимы. Нет сомнений, сэр, что это… э-э-э… Барти. Да, это он.

Джон Лик светился. Он уже и сам уверовал, что вдруг появившийся малый, чем-то похожий на Барти, и оказался Барти. Он сам уже верил, что хитрый Шарп разыграл «представление с переодеванием», сначала отдав одного Барти, а потом и настоящего. Так ему объяснил я, глубоко не вдаваясь в «подробности», которых и не было вовсе.

А как ему ещё было понять и объяснить хотя бы себе, откуда я всё знаю о Барти. Знаю всё, с младых, как говориться, ногтей и до момента встречи Джона Лика с Шарпом. Я мог бы рассказать капитану и дальнейшую историю Барти, вплоть до его кончины, но это было бы уже слишком. Думаю, рассудок капитана этого бы не выдержал.

А сейчас он ликовал. Ликовал от того, что каким-то магическим образом стрелка барометра резко поменяла своё положение от «ураган», на «ясно».

Душа Барти не страдала, когда передавала мне свои знания и умения. Они были материальны, и не интересовали её. Обычно души уходят в путь налегке, не отягощённые жизнью, а я нагрузил её памятью. Это сильно угнетало душу. Я облегчил её и она стала мне благодарной.

Я, путешествуя по ноосфере в поисках знаний, обратил внимание, что почти все они обезличены. И это оказалось не конструктивно. Человек приходит к выводам и заключениям, основываясь на субъективном восприятии мира. Пользуясь только чужими ответами я не мог многое понять. Я сомневался и мне нужно было разобраться самому. Человеку свойственно сомневаться и перепроверять. Редко кто учится на чужих ошибках. Мы снова и снова изобретаем велосипед. И велосипед получается снова и снова разный.

Только души, посвятившие себя чему-то без остатка, попадают во внешние сферы в виде гармоничных субстанций. Я встречал такие, и не мало. Можно было бы скопировать матрицу не родившегося ещё Эйнштейна, или другого учёного, академика Капицы, например, или Циолковского. В эфире это всё есть. Но у каждого индивидуума свои «тараканы» и они могут не ужиться с «моими». А вот так чтобы просто «загрузить» в себя «базу знаний» о, скажем, мореплавании, то… Я уже попробовал это, как настоящий учёный, на себе. Каша несусветная, скажу я вам, у меня присутствовала в голове и сейчас. Опыт - сын ошибок трудных, и нафиг мне чужие ошибки и куча чужих логик.

Вот я и придумал отправлять освободившиеся души в амулет, но не освобождать их от «бремени». Получилось плохо. Обременённые жизненным опытом души стали ссориться и мне пришлось пересадить их в разные амулеты. Пригодилось ожерелье из жемчуга. В каждую жемчужину я пересадил человеческие матрицы. Просто душами они не были, и я взял это слово,наиболее, по-моему, подходящее для такого случая.

Некоторые заточённые в жемчуге души страдали от бремени, а некоторые, которые ещё не определились и не выбрали свой путь, вели себя спокойно, имея возможность продолжить поиск пути в созерцании.

Единственный погибший в схватке индеец, по имени Снежный Барс, соприкоснувшись с эфиром, обратился ко мне с просьбой предоставить ему возможность продолжить его земной путь. Я предложил ему, пока мы не подберём ему достойное тело, побыть накопителем жизненных знаний и навыков тех матриц, души которых выбрали свой путь и готовы по нему идти.

Снежный Барс стал у меня за эти недели экспертом по многим направлениям жизнедеятельности человека, в основном, морских профессий, но среди погибших оказалось и несколько человек с гражданскими. В моряки, часто, забирали насильно, хватая пьяных по кабакам и улицам, или забирая из тюрем бродяг. Сейчас у Барса имелись навыки, по кожевенному производству, ткачеству, и трубочиста. Это кроме морских.

Я сначала перенёс ему в том числе память и навыки Барти. Я же не знал, что они пригодятся именно мне. Но оказалось, что их можно сканировать и копировать, как делал я и раньше, копируя опыт французского боцмана себе и моим индейцам. Поэтому сейчас Барс имел и аристократические «замашки».

Барс через меня имел возможность обращаться во внешние сферы. В частности, я попросил его найти информацию о предках Барти, и он, просканировав эфир, получил сначала немного закрытой информации о Тюдорах, а потом…

Оказалось, что не я один такой «умный». Такие же «умные», что собирали не души, а их «бремя» были, есть и будут. И это были священники, волхвы, колдуны, и иже с ними.

При отпускании грехов, христианский священник снимал с души бремя, и она отходила. Не знаю, как сейчас, но раньше это работало как часы. Именно священники отправляли «бремя» в ноосферу, а души в «последний путь». Вот в этом и разобрался Снежный Барс, найдя индивидуальные хранилища Тюдоров и открыв их моим ключом.

И в меня потекли знания.

Я сейчас мог расписаться не только как Иоан Робертс, но и как все короли Генрихи, как королева Елизавета. Да как кто угодно. В меня влились знания родовой, и не только, геральдики, родовых, и не только, секретов.

- Куда до тебя какому-то Вильгельму Оранскому? – Смеялся над собой я.

Испания весьма пассивно участвовала в войне на море, фактически не имея лишнего флота возле своих берегов. На море главные события происходили в Средиземноморском бассейне, поэтому путь к берегам Британии был свободен.

Наш корабль вскоре кинул якорь в порту Пемброк.

- К сожалению, ваш дед по материнской линии, который не знал, но догадывался о вашей судьбе, тоже скончался весьма скоропостижно на сорок шестом году.

- Вы о сэре Эване Ллойде? Жаль, неплохой был старик. А тётка Кэтрин, его дочь, жива? Я помню её.

- Жива. У вас уже трое двоюродных племянниц. Но не забирайтесь в дебри генеалогии. В своё время они вас сами найдут. Всё в своё время.

- Я так и не могу представить себе ход назревающих событий.

- Вам и не зачем представлять. Вот я не представляю и не пытаюсь. Каждый занимается своим делом на своём месте. Мы части большого механизма.

- Это иезуитская система меня угнетает и пугает. Я не понимаю процессы, которые приводят к необходимому результату. И не понимаю, что мне делать.

- Вы – король, - зашептал Джон Хекс. – Вам ничего не надо делать. Вам нужно только принимать решения. Нужные решения.

- Кому нужные? – спросил я, чуть улыбаясь.

- Англии, Шотландии и Уэльсу, - Джон Хекс повёл перед собой рукой.

- Понятно.

- Какое решение вы примите первым? – Спросил капеллан.

Не долго думая я сказал:

- Провозглашу Кардифф столицей Уэльса.

- Показательно, сэр, что вы почти не задумались. Значит долго думали до этого момента. У вас есть что-то ещё для Уэльса?

- Есть, но эти решения не бесспорные. Я не стану принимать их единолично.

Иезуит всё же дрогнул губами и заметив, что я обратил на это внимание, склонил голову и очень тихо произнёс:

- Прошу извинить меня, сэр.

- Куда мы сейчас? - Спросил я.

- В храм.

- Хорошее начало. Я бы хотел отстоять службу.

- Мы должны поспеть к обедне.

- Да-да. Сегодня же воскресенье. Очень хотелось бы… Я скучал по Санта Марии.

Джон Хекс посмотрел на меня и спросил:

- С какой стороны света вход в храм, вы ещё помните?

- Со стороны юга, конечно.

- Нет, сэр, вы ошибаетесь. С западной.

Меня прошиб пот. Да как же так?

- Вы путаете, капеллан. Вход в храм всегда был со стороны полдня.

- Всегда был, да. Сейчас с юга пристроили жилое крыло. Монастырь совсем разрушен. Братии негде обитать. Пристроили с юга, чтобы солнце грело стены келий. Приход бедный, топить нечем, вот приор и придумал.

- Вы меня ввели в ступор, своим замечанием, капеллан. Подумал, что у меня с памятью проблемы. Кстати, отче, а как быть с биллем о престолонаследии, изданным Вильгельмом.

- Вы откуда о нём знаете, сэр? – Удивился капеллан. – Парламент ещё не утвердил…

- За этим дело не станет. Я почти католик и отказываться от церкви не намерен, а акт... Кстати англиканская церковь упомянута в акте?

- Мы, сэр бенедиктинцы, естественно, против акта и против ущемления прав нашей паствы. И ваших прав. Именно поэтому мы и хотим… Э-э-э… Справедливости. Вот и баркас за нами идёт.

Из устья реки показалось двигавшееся на вёслах судно, которое капеллан назвал баркасом. Это была большая многовесельная лодка с бушпритом для кливера и двумя мачтами: фоком и гротом. Парусов на мачтах не было.

Баркас ходко приблизился к кораблю.

- Вы готовы, сэр? – Спросил капеллан.

- Готов, отче.

- Вы молодец, что причастились, - тихо сказал он. – Никто не знает своей судьбы, а мы ступаем даже не на землю Уэльса, а на тернистый путь борьбы за церковь и справедливость.

Когда кто-то призывает бороться за справедливость, «меня начинают терзать смутные сомнения». Но ведь и я сам призывал к ней. Почему же я должен усомниться в чистоте помыслов других людей. Тем более, что я не видел в душе капеллана больших изъянов. К сожалению, я не мог просто так читать мысли. Чтобы дойти до ментальной оболочки, я должен был бы вскрыть душу и только, пройдя через неё, как через комнату, я мог открыть разум.

Неподготовленный человек просто испугается, почувствовав проникновение чужой воли в себя, а человек, имеющий личный опыт общения либо с внешними сферами, либо с другими душами, сразу поймёт, что его вскрыли, и будет искать, кто. И возможно не долго. Я же почувствовал прикосновение со стороны капитана. Тоже не простой человечек. Кстати о нём…

- Почему-то не видно капитана. Он не выйдет попрощаться?

- Сэр Джон Лик внезапно заболел. И я не рекомендую вам его посещать в каюте. У него какая-то заразная болезнь. Полагаю, что эта болезнь распространилась на весь экипаж, и нам нужно очень быстро покинуть корабль, пока на нём не вывесили жёлтый флаг.

Я промолчал, понимая, что участь капитана решена. Он сделал своё дело, а в таких делах свидетелей убирают сотнями. Ай-яй-яй! Об этом я не подумал.

- Ничего изменить нельзя? – Спросил я.

Он покачал головой.

- Всё предначертано, сэр. Мы лишь руки исполняющие волю. Это я о себе говорю.

- Да какая разница. Не надо меня дурачить, капеллан, - бросил я жёстко и махнул рукой. – Пошлите уже. Надеюсь, моего боя мы тут не оставим?

- Всё, что ваше, сэр, то ваше.

- Випер, мы пересаживаемся на баркас. Сноси мои вещи на нижнюю палубу и постарайся ни с кем из команды близко не прощаться. Да, если встретишь кого-нибудь из твоих малолетних дружков, скажи, чтобы прятались поглубже, и не высовывали носа дней десять. Жёлтый флаг у них.

Аскук, или по-английски Випер (дитя змеи), - посмотрел на меня испуганно. Он знал, что такое жёлтый флаг. Аскук стал отличным моряком за эти несколько месяцев, и он стал моим приёмным сыном, но такого понятия у индейцев нет. Я приблизил его и стал загружать мелкими поручениями. Он жил у меня в каюте и на фрегате, и на «Бретани», довольствуясь шкурой рыси, брошенной на палубу у моей лежанки.

По мнению капитана «Бретани», Випер был французом. Я его не разубеждал. Сам Аскук, на вопрос: «кто ты?», говорил: «человек», а на вопрос: «откуда ты?», говорил: «оттуда» и махал рукой вдаль. Про меня он говорил: «Это большой человек, он король всех наших земель». А так как Аскук разговаривал и по-французски, и по-английски, то понять, чей именно я король, никто не мог. Но пытал его в основном капеллан, а тот и сам мог домыслить и домысливал так, как ему хотелось.

- Понял, сэр. Разрешите выполнять?!

- Исполняй, малыш, и пошустрее. Вещи уже вынесли.

Малыш Випер бросился в капитанскую каюту, но наткнулся на двух моряков, охранявших дверь и державших дорожные сумки. Один из моряков показал мне рукой, дескать: донт вори, би хэпи, и моряки двинулись к нам.

- Это мои ребята, - сказал капеллан. – Пойдёмте уже скорее.

Мы спустились по трапам и разместились в баркасе. Я с Випером и капеллан - на корме, подручные капеллана - на баке. Как я понял, их было не двое, а семеро. Пятеро уже ждали нас на нижней палубе.

До берега мы дошли под парусом с небольшим попутным ветерком. Паруса хлопали, уключины вёсел скрипели. Шел тёплый моросящий дождь принесённый бризом. Наступала британская осень. Настроение было мерзопакостное. Моя душа тревожилась.

Мы поднялись под парусом против течения и вошли в большой замковый пруд. Пока мы двигались вдоль крутого берега и крепостных руин, я погрузился в созерцание ближайшей, окружающей меня ноосферы. Я уже научился разделять её на уровни.

Это была даже не «ноосфера», а некий первый информационный слой, окружающий живые души. И это не были чьи-то мысли, это была общая информация, больше даже эмоциональная. Некий общий фон, как сводка погоды, или средняя температура по больнице. И вот этот общий окружающий меня фон моей душе не нравился. Не нравился он и моему помощнику в мире прави-нави, как я стал иногда называть внешние сферы (человек склонен обобщать и навешивать ярлыки), Снежному Барсу. Вернее, его душе, помещённой в центральную бусину жемчужного ожерелья, и сканирующей не только ближние, но и дальние сферы.

- Тут что-то затевается, - сообщил мне Барс.

- А то! Конечно затевается! – Мысленно усмехнулся я. – И даже с нашим участием.

- Не… Не с нашим. Что-то затевается против вот этой души.

Барс указал мне на точку и приблизил её.

- Матерь Божья! Это же Вильгельм! Что он здесь делает?!

- Сегодня последний день Хлебной Мессы. Это старый кельтский праздник. Время сбора хлеба. Сегодня утром на праздничном служении освещались караваи, испечённые из последнего снопа. По кельтской традиции считается, что в нём живёт дух зерна, но это не совсем так.

- Ты, я гляжу, хорошо разобрался в кельтских традициях, спасибо тебе. И что там с Вильгельмом?

- В последний сноп собираются частички душ тех, кто жал хлеб и души, находящиеся в прошлогоднем снопе. Старый сноп сжигается, и души предков переселяются в новый сноп.

- Интересно, - подумал я. – Так там у них… Ничего себе! Полезная информация.

- Вильгельм Оранский, присутствует в Пембруке уже неделю. В основном он охотится, но и присутствует на утренних мессах. Вероятно, он таким образом кается в грехах перед запуском «Биля о престолонаследии». Его не утвердили, кстати, ещё парламентом. Биль, я имею ввиду. По имеющейся в сферах информации, это произойдёт в сентябре этого года восьмого числа.

- Вот оно что… Это я вовремя сюда зашёл. Так что с Вильгельмом?

- Его планируют убить.

- Понятно. На охоте. Наверное, с лошади упадёт.

- Именно.

- Понятно, - повторил я, и от внешних сфер отключился. – Держи на контроле ситуацию, Барс.

С помощником у меня здорово получилось. И что-то он уже не сильно стремится в живое тело. Я ему как-то объяснил, что, вернувшись в материальный мир, он ограничит свои возможности в путешествии по духовному миру. Вот он пока и взвешивает, чего больше хочет.

- Молитесь, сын мой? – Спросил капеллан, увидев, что я очнулся. – Это правильно.

Я приучил себя во время погружения, читать одними губами молитву или, хотя бы, изредка ими шевелить. Это оказалось не трудно делать, а со стороны казалось, что я обращаюсь к высшим силам. По сути, так и было, но молитва для перехода «туда» мне была не нужна.

Я вдруг подумал, что ведь можно обратиться и к душе Иисуса, и тут же отогнал от себя эту крамольную мысль. Хотя… Почему крамольную? Но не сейчас… Точно не сейчас.

Тем временем мы причалили к небольшой пристани мельниц, перекрывавших реку и образовывавших средний мельничный пруд, и ступили на берег. Меня сразу качнуло, и причал ударил в ноги, как палуба судна на хорошей волне. Всё-таки я пробыл в море почти два месяца. Привык к качке.

В раскачку мы пошли сначала по мельничному мосту, потом по дороге ведущей к храму. Я глянул на солнце. Близился полдень и к храму двигались горожане и селяне из ближайших предместий. На нас все смотрели с интересом и удивлением. Мы явно выделялись из общей массы.

На мне был надет дорогой камзол, шёлковые панталоны и ботфорты широкополая белая шляпа с красным пером и белые перчатки. В руках у меня была длинная деревянная трость с серебряным набалдашником в виде розы. И камзол, и панталоны тоже имели красно-белые цвета династии Тюдоров. Костюм сшил портной, специально для меня взятый в поход. Всё учли мои спонсоры. Даже брошь в виде красно-белой розы со стеблем и венцом личной геральдической эмблемой.

Как-то незаметно наши пятеро сопровождающих обступили нас со всех сторон и мы плотной группой вошли в храм. В храме нас встретила не меньшая группа хорошо одетых и вооружённых людей которая образовала проход в людской массе, стоявшей у входа, и мы втроём, Аскук ступал за мною след в след, крепко держась за вложенную ему в руку верёвочку другой конец которой находился у меня в левой руке.

Среди прихожан пронесся ветер от слов: «Кто это? Кто это? Кто это?». Цвета Оранского знали все. Бело-красные цвета алой и белой розы в королевстве сейчас не приветствовались. Практически никто не позволял себе одеваться в такие цвета, и тут вдруг я в таком… белом.

Трость с навершием в виде розы с короной, когда я взял её за середину, выглядела как королевский жезл. Я же взял его так, только для того, чтобы не стучать им по полу храма.

Увидев эмблему Тюдоров прихожане ахнули и по залу прошёл уже не ветер, а ураган, сдвинувший человеческие массы. Часть прихожан повскакивали со скамей и, стараясь не соприкасаться с обступившей нас охраной, выбежали из храма, другие же наоборот, приникли к нам как можно ближе. Раздались возгласы:

- Тюдор! Тюдор!

А ещё через мгновенье храм выдохнул:

- Король!

Мы прошли по проходу между скамей и сели на первой, причём Аскуку места не нашлось и он запросто сел у моих ног. Я запустил пальцы в его шевелюру и погладил его по голове.

На кафедре появился прелат с помощниками. Они не смотрели на нас, как будто ничего необычного не происходило.

Месса велась на валлийском языке и лишь некоторые части гимнов исполнялись на латыни.

- Давайте примиримся друг с другом во имя Господа, - наконец произнёс приор.

- Мир вам, - сказал Джон Хекс и протянул мне для пожатия руку.

Пожав её, я увидел, как ко мне двинулись толпы людей и те, кто осуществлял функцию охраны, приблизились первыми. Я пожимал и пожимал чужие руки, и на мои глаза накатились слёзы. Я видел восхищённые лица с надеждой в глазах.

- Мир вам, мир вам, - повторял и повторял я, пока в руках служителей не появились блюдо и чаша, и люди потянулись за причастием.

Людской поток, казалось не иссякал, а мы всё ждали и ждали, стоя у в первом ряду. Я, дабы скрасить время провождения, снова нырнул в себя, подключившись к ноосфере. Я не был чрезмерно набожным и в той жизни, а в этой у меня складывается несколько иное отношение с высшими силами, в котором я пока не находил место церкви.

Для этого, по сути я и нырнул в ноосферу, дабы глянуть, какие возмущения в ней происходят в процессе, так сказать, свершаемого действа. И знаете, друзья, я увидел то что хотел. Я увидел светлую восьмёрку, окружившую приора и лучи света касающиеся каждого причащающегося. Это было зрелище!

Я очнулся от лёгкого прикосновения слева и включился. Джон Хекс пошел к приору и свершил требуемое. За ним с некоторой опаской шагнул я и приняв из рук приора причастие я вдруг видел свет и почувствовал, что прямо сейчас могу шагнуть в него. Шагнуть и уйти туда, где покой и свет, свет и покой. И я шагнул.

Я шагнул назад и услышал:

- Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, аминь.

Я шагнул назад ещё раз и свет причастия остался над алтарём.

- Вы знаете, сэр, а ведь над вами я видел луч света, - прошептал изумлённо Хекс. – Ей богу видел!

- И не вы один видели, капеллан, - сказал один из подручных Хекса. – Оглянитесь в зал.

Я развернулся к присутствующим и увидел на их лицах смешанную гамму чувств: от восхищения до ужаса.

К приору сквозь толпу пробился какой-то человек и заставив его нагнуться, притянув за рукав, зашептал в ухо, тыкая в меня пальцем.

И тут мой внутренний голос сказал:

- Всё, шеф, нас идут брать.

Это был голос моего помощника.

Я посмотрел на резко расступившуюся толпу прихожан и увидел армейского вида лиц с мушкетами направлявшуюся ко мне.

- Милостивый государь! Не смею знать вас по имени… Вы задержаны. Прошу сдать оружие и следовать за мной, - сказал офицер.

Я вскинул на него левую бровь.

- У меня нет оружия, кроме этого, - я показал трость. – Нога, видите ли…

Офицер посмотрел на трость и, скривившись, словно от зубно боли, махнул рукой.

- Оставьте. Пока, - уточнил он. - Следуйте за мной.

Четверо солдат расступились, создав коридор. Офицер шагнул в проход. Я зашагал за ним. Моя душа обмерла, а в голове застучал мотив банальной, слышанной когда-то очень давно, песенки:

- Моё сердце остановилось, моё сердце замерло.

Джон Хекс куда-то исчез. Его ловко отжали подручне и он моментально затерялся в толпе прихожан.

Я шёл по людскому коридору весь в таком красно-белом и мысленно чесал себе затылок. В голове всё тянулось и тянулось: «Да-а-а-а-а-а-а-а-а…». Потом, наконец-то, я закончил банальным: «… уж» и проговорил фразой из столь же старого, как и песня, анекдота про попугая:

- Короткий денёк сегодня выдался.

- Что? – Переспросил офицер, оглянувшись. – Что вы сказали?

- Говорю, хороший день, для начала осени.

Мы как раз вышли из дверей храма и солнце, уже чуть склонившееся к западу, светило ярко и весело. Я увидел вокруг толпу народа.

- По какому обвинению меня задерживают?

- По обвинению в покушении на короля. – Чуть оглянувшись бросил он мне.

- Здесь какая-то ошибка, сэр. Я только что ступил на берег.

- Это ничего не значит. Следуйте за мной без разговоров, сэр.

- Ну-ну, - сказал я.

Глава 17

Меня доставили в замок. С восточной стороны стены крепости оказались достаточно сносно сохранившимися, как и здание городской стражи с высокой башней тюрьмы, и стоящие рядом с ним три казармы, окружавшими небольшую площадь.

Я совершенно не чувствовал себя уверенным, когда проходил по плацу, а на меня смотрели мушкетёры, одетые в форму оранжевого цвета. Не все мушкетёры выглядели суровыми, но они, точно, все вышли из казармы, из-за меня. Скорее всего, их подняли по тревоге. Мне стало неловко, но голову я не опускал и шёл, размеренно опуская на плотно утрамбованный плац свою трость, изготовленную корабельным плотником из какого-то крепкого красного дерева, нашедшегося на «Бретани».

Я шёл, положив ладонь на навершие трости и слегка опираясь на него. Фалды длинного алого камзола с белым подкладом разлетались от моих шагов. Сопровождающий меня офицер был значительно выше меня ростом, и я, едва успевая за ним, вынужден был шагать широко, чтобы не выглядеть суетливым.

Помещение городской стражи, запущенное и неухоженное, около пяти метров в длину и трёх в ширину, мне не понравилось. В нём не чувствовалось души. Люди, служившие здесь, не вкладывали в службу душу. Я теперь везде искал душу, во всех предметах, и если её не находил, моя душа грустила, и я грустил вместе с ней.

- «Интересно, есть ли душа в топоре палача?», - вдруг подумалось мне. – «Тьфу, тьфу, тьфу», - мысленно сплюнул я через левое плечо, где всегда крутились две-три отверженные души, стремящиеся искусить и совратить душу человека и заслужить повышения статуса в темной восьмёрке.

- «Тьфу на вас ещё раз», - сказал я фразой из фильма, и оглядел, находящихся в караульном помещении офицеров.

Один из них, явно постарше остальных, сидел в деревянном полукресле за высоким, но узким столом, больше похожим на кафедру. Это называется «бюро», вспомнил я.

- И так, сэр, кто вы?

Я вынул из-за обшлага рукава камзола тубус с метрикой и передал её ближайшему офицеру, не делая шаг в сторону стола. Сидящий за столом хмыкнул и развернул пергамент.

- Та-а-ак… Джон Робертсон, сын Джоржа Робертсона, уроженец Касневидд Бах. Это где? - Поднял он голову от пергамента.

- Между Фишгардом и Хаверфордвестом, - спокойно ответил я.

- И что это вы вырядились, сэр?! И что это у вас за роза на трости? Вы по какому праву пользуетесь родовыми цветами и эмблемами королей Англии? Вы знаете, что это чревато виселицей? И что это за демонстрация атрибутов королевской власти в храме?

- Вы, сэр, по какому праву говорите со мной в таком тоне? – Спросил я. – Представьтесь, прошу.

- Я капитан королевских мушкетёров и командир городской стражи. Отвечайте на мои вопросы, сэр, - повысил он голос. – Или пойдёте под королевский суд.

- Я ношу эти атрибуты по праву рождения.

Офицеры стали переглядываться и тихо, но возмущённо переговариваться.

- Уж не хотите ли вы сказать, сэр, что являетесь потомком и правопреемником Тюдоров? - Усмехнулся майор.

- Я всё сказал. Если суду будет нужно, я предоставлю свои доказательства.

- Думаю, всё понятно, господа, - очередной самозванец. Бросить его в крепость и провести дознание. И срочно, пока король ещё здесь. Думаю, ему будет интересно. – Он небрежно махнул рукой в сторону двери.

Меня вывели и провели, по, скорее всего, недавно пристроенному, длинному коридору. Его стены не были побелены. Пиленный камень ещё нёс на себе дуговые следы инструмента. Мой мозг воспалился и глаза замечали мельчайшие подробности. Меня окутал страх и стала пробирать дрожь.

Меня никто не предупреждал и не готовил к подобному повороту событий. Мне казалось, что всё должно было пройти по-другому. Я чуть ли не ожидал коронации прямо там, в храме. И вот меня ведут в тюремную камеру, скорее всего, будут пытать, потом поведут на королевский суд, а потом?

В обретённых мной свойствах, полученных от моих предков, не было дара метания огненных шаров, или завораживающих формул. Мои предки больше заботились о здоровье и благополучной охоте, и воевали с соседями простыми общедоступными способами.

Я, конечно, мог бы «уговорить» моих пленителей. С летальными для них последствиями, конечно, но тогда я шагал на тёмную сторону. А неупокоенные души так и роились за моим левым плечом, чувствуя мою слабость и колебания души.

Камера дознания располагалась в подвальном помещении, к которому мы сошли по восьми стёртым многими ногами ступенькам. Здесь чувствовалась древность. По стенам росла плесень и мох, и то, и то какого-то серо-жёлтого цвета.

- «Как цвета Вильгельма Оранского», - усмехнулся я. – «Символично. А при Тюдорах? Ало-белая? Кровавая Мэри? Красный томатный сок и белая водка. Бр-р-р. Никогда больше не буду употреблять эту гадость.»

Шедший впереди, взявшийся ниоткуда пожилой тюремщик, остановился у двери. Засов с жутким скрежетом продвинулся по пазам и клацнул. Дверь скрипнула и меня, чуть толкнув в спину, задвинули в узкое помещение с маленьким окошком.

- Побудь пока здесь, - сказал старший конвоя.

Дверь закрылась плотно, проскрежетал засов, и за дверью забубнили голоса. Я приложил ухо к щели.

- Дать послушать? – Спросил Барс. - Мысли читать сложно, а видеть чужими глазами и слышать чужими…

- Ушами, - подсказал я.

- Ну, да, - запнулся помощник. – Слышать чужими ушами можно. Я что-то сказал не так?

- Извини, я нервничаю. Не каждый день может закончится виселицей. Включай меня в чужие уши.

Что-то щёлкнуло в ушах.

- … не забрали? - Услышал я окончание фразы.

- Ты хочешь, ты и забирай. А вдруг, он и вправду потомок наших Генрихов Тюдоров? Ты слышал, что он родился в родовом поместье всех их бастардов? Это я знаю точно. Мой отец родился и вырос там же, в графстве Ньюкасл-апон-Тайн.

- Правильно! Пусть проведут дознание и на суд его, если он лжёт. Я тоже не хочу потом болтаться на верёвке, если он окажется… - произнёс третий голос.

- Тихо, господа офицеры. Шли бы вы спорить на улицу, - проскрипел голос тюремщика. – Иначе я доложу об услышанном королевскому прокурору. Сэр Эдвард Норти, думаю, с интересом пообщается с теми, кто обсуждает королей. Он как раз сегодня обещал осмотреть нашу башню. Мы даже спустили некоторых узников на нижние этажи.

Кто-то зачертыхался и послышался звук уходящих шагов.

Я тоже чертыхнулся.

- Включи и зрение тоже, Барс. Что мы как…

Я не договорил от неожиданно возникшей на фоне близкой серой стены, картинки уходящих по коридору офицеров.

Я закрыл глаза и картинка стала немного контрастнее, но оставалась нечёткой. Тюремщик страдал близорукостью.

- Бедолага, - сказал я и, машинально, сощурился. Изображение стало чётче. Я сосредоточился на его зрении и «картинка» сфокусировалась.

- Что за…, - пробормотал старческий голос. Глаза заморгали. Старик потёр их кулаками и снова увидел удаляющиеся спины.

- Прозрел? Матерь Божья. Чудо.

Старик посмотрел на дверь моей камеры и перекрестился. Руки его потянулись к засову, но он отдёрнул их, словно ожегшись. Он поднёс ладони к глазам, потом отдалил.

- Надо же. Всё вижу. Как кот.

Я вспомнил, что в тюремном коридоре, освещавшимся несколькими масляными лампами, было сумрачно. Я снова чертыхнулся.

- Сделал деду ночное видение, - понял я. - Ну, пусть будет. Не отбирать же сейчас. Хотя… Если я отключусь, останется, нет?

- Останется, - сказал Барс. – Произошли изменения на нейронном, как ты это называешь, уровне. Обратно изменить почти невозможно. Я это вижу, как тонкие ручейки, идущие от глаз, и сливающиеся друг с другом.

- Я тоже это вижу. Как не называй, суть не меняется. Отключайся.

Тюремщик зашаркал ногами по плитам коридорного пола. В моих глазах исчез коридор. Пропали и шаркающие звуки.

Помещение было очень узким, чуть шире входной двери, и не длинным. Маленькое оконце, размером с кулак, находилось, вероятно, на уровне земли, потому что через него доносились звуки разговоров и виделось серо-голубое небо.

Не желая испачкать камзол, я стоял как столб. Но стоял, честно говоря, недолго. Вероятно, распоряжение провести дознание быстро, к приезду короля, возымело действие и вскоре меня снова вывели в коридор и вернули немного назад, втолкнув в комнату чуть большего размера.

Дознаватель опрашивал. Другой человек записывал. Я рассказывал. Сначала рассказывал то, что "видел сам", потом, - то что "рассказывал мне мой родитель". Мать Джона Робертсона никогда ни словом не обмолвилась о Тюдорах. Это была ветвь отца, и только он рассказывал Джону о предках, разворачивая несколько больших пергаментных «портянок» генеалогического древа, заверенных, между прочим, всеми королями родословной линии. Вплоть до «последней» королевой рода – Елизаветы, печать и подпись которой имелись на нужном месте.

Род Джона Робертсона, как и все Тюдоры, вел свою линию от единоутробного брата короля Генриха Шестого Эдмунда, женившегося на правнучке основателя ветви Ланкастеров Джона Гонта - Маргарите Бофорт. От этого брака родился Генрих Седьмой и очередной «мой» предок.

Я рассказывал вбитый в память Барти текст, как ветхий завет: «Абрам родил Исаака, Исаак родил Якова, Яков родил Иуду и братьев его…», не упуская никого из своих родственников. Однако, писарь царапал пером шустро и вскоре, исписав стопку толстых бумажных листов, явно ручной отливки, описывать мой рассказ закончил.

- Ну так с какой же целью вы нарядились в одежду ало-белых цветов? И ваша трость…

Голос дознавателя не был уже дерзким, как вначале опроса. – Вы же знаете, что только короли имеют право на это.

- Вы ошибаетесь. Не только короли. Но и наследники престола.

- Вы, дерзнули, сэр заявить о престолонаследии? – Аж задохнулся дознаватель.

- И что здесь такого? – Спросил я спокойно.

- Но ведь англичане не хотят короля католика!

Я усмехнулся.

- Если бы дело было только в волеизъявлении англичан…

- Вы! Вы… Вы призываете к свободному выражению желания народа? К бунту?!

Я с удивлением посмотрел на него.

- Своеобразно вы трактуете мои слова. Но нет. Я против и волеизъявления, и бунта.

- И так, сэр, вы заявляете о претензии на престол?

- Пока нет, сэр. Я сейчас заявил лишь о том, что являюсь прямым потомком двух старейших королевских ветвей: Ланкастеров и Тюдоров. У нашего короля, Вильгельма нет наследников, я знаю, и почему бы ему не передать корону мне?

- Ничего себе: «лишь»! Вам больше нечего добавить?

Я пожал плечами.

- Тогда поставьте здесь свою подпись.

- Позвольте, я прочту? – Спросил я.

Дознаватель развёл руками. Я прочёл, взял перо и аккуратно вывел в конце текста: «Иоанн Тюдор». Дознаватель посмотрел на мой росчерк и его перекорёжило.

Меня вывели из допросной и снова я шёл по лестнице вверх и по уже знакомому мне коридору. Однако мы прошли «мой пенал» и остановились возле другой двери.

Тюремщик открыл её, и когда я проходил мимо него, очень тихо не поднимая глаз сказал:

- Эта комната сухая и чистая, сир. Я специально сейчас убрал для вас, сир.

- Благодарю тебя, тюремщик. Я запомню.

- Меня зовут Карл, сир, - прошептал он.

Эта «камера» имела три таких же маленьких, как и в прошлой, окошка, и тройной размер. В ней имелся хороший добротный табурет и деревянный топчан с тюфяком, от которого исходил запах свеженарубленной соломы. Ложиться я не стал, а на табурет присел и погрузился в созерцание окружающих меня душ.

Я узнавал людей по их свечению. Не хотелось называть его «аурой», но привычка – вторая натура. Души имели не оттенки, а свечение: светлое или тёмное, а тела добавляли радужную окраску. Вот по ней я и узнавал, известных мне людей. Как по фотографии. Узнавание вызывало у меня приятные ощущения, потому, что и меня некоторые души начали узнавать.

Я проследил за дознавателем и включился в его зрение и слух.

- Всё, господин капитан! Дознание с нашей стороны закончено. Дальше дело за королевским прокурором. Это в его прерогативе делать запросы касательно персон королевских кровей.

- Вы серьёзно верите, что он Тюдор? – Спросил негромко капитан.

- Так складно лгать невозможно… Мы всё записали. Всё проверяется. Особенно…

- Но… Елизавета! Если он действительно потомок Елизаветы и Роберта Дадли… Это будет такой взрыв! Вот тебе и королева-девственница!

- Сэр, - укоризненно проговорил дознаватель.

- Да-да… Извините. Это не наше дело. Вы молодец, Сеймур. Ваши предки при Тюдорах служили при дворе. Глядишь и сейчас…

- Сэр, я вас умоляю, - почти застонал дознаватель. – Меня устраивает наш король. Я сделал своё дело, позвольте удалиться?

И Сеймур с поспешностью вышел. Он прошёл через плац, где его несколько раз пытались вопросами остановить мушкетёры, но Сеймур отмахивался и вскоре вышел из крепости. Он направился к храму, и вдруг я увидел, что ему на встречу идёт Джон Хекс. И они встретились.

- Как наш Барти? – Спросил "капеллан".

- Прекрасно держится ваш Барти, но боюсь, он не доживёт до королевского суда. После того, что он наговорил, а мы записали… Ведь это, я полагаю, правда? Он, правда, - Тюдор?

Глаза Сеймура искали истину на лице собеседника, но взгляд иезуита направленный вниз ничего не говорил.

- Вы знали, что он Тюдор? – Продолжал допытывался Сеймур.

- Конечно. Зачем бы мы тогда его сюда привозили?

- И что сейчас? Ведь его убьют! Его задушат. Уже сейчас, наверное, задушили.

- Не горячитесь, Томас. Барти не так просто убить. Ничего есть и пить он не будет и он неплохо вооружён.

В это время я услышал тихий щелчок и дверь камеры растворилась. На входе стоял капитан мушкетёров с обнажённой шпагой. Я шагнул назад и упёрся спиной в стену. Луч закатного солнца осветил его лицо. Мне стало понятно, что меня пришли убивать.

- Жаль, что вы не спите, сэр. Очень жаль, - проговорил он, делая шаг в камеру.

- Не спиться, что-то, - сквозь зубы сказал я. – Зачем вам шпага? Уже идём на суд?

- Да-да, выходите.

- Уж лучше вы к нам, - усмехнулся я, чуть покачивая отрицательно головой.

- Неподчинение власти? Придётся применить силу, - сказал капитан и, сделав чуть заметный подшаг задней ногой, далеко шагнул передней, одновременно выбросив руку со шпагой.

Сделав шаг в сторону правой и подшаг левой ногой, я успел опустить набалдашник трости на его правую кисть, когда острие шпаги уткнулось в стену слева от меня. Капитан вскрикнул, выронил рукоять и схватился за перебитую руку.

- Очень сожалею, капитан, но я лучше подожду королевского прокурора, и вы посидите здесь вместе со мной. Вы же не возражаете?

- Вы за это ответите.

- За что? Я же вас не убил, хотя мог бы, да и могу сейчас.

Я ткнул капитана его же шпагой и тот уселся на топчан. Потом я подошёл к двери и закрыл её.

- Что же вы, капитан, решили заменить собой палача? Вам не стыдно?

От капитана сильно и нестерпимо запахло потом. Я крякнул и приоткрыл дверь. Из окон потянуло свежестью. Я взял табурет и, поставив его в двери, сел на него, держа шпагу перед собой.

Так мы просидели до сумерек. Когда я услышал шаги по коридору, я поднялся и встал чуть левее от проёма. Дверь распахнулась и в камеру вошёл хорошо одетый господин лет тридцати, тюремщик с лампой и два офицера.

Тюремщик, увидев меня со шпагой и капитана, сидевшего на лежанке, удивился. Все остальные почему-то нет.

- Кто из вас Джон Робертс? – Спросил господин.

- Я, - сказал я, и передал шпагу рукоятью вперёд ближайшему офицеру.

- И что у вас здесь происходит?

- Капитан почему-то решил меня убить. Я же решил дождаться правосудия в лице королевского прокурора.

- Я прокурор его королевского величества, - он чуть склонил предо мной голову.

- Очень рад видеть вас, сэр Эдвард Норти.

- Мы знакомы? – Удивился прокурор.

- Грех не знать имя королевского прокурора. О вас ходят разговоры даже в портах Ямайки.

- Вы моряк, - утвердительно сказал Норти. - Я прочитал ваш рассказ. Очень впечатлило! Очень! Король будет тоже, я уверен, впечатлён не меньше моего. Мы конечно, всё проверим, но уже сейчас я утвердительно могу сказать, что ваша… э-э-э… версия событий, весьма правдоподобна. Вы, говорят, обещали привести доказательства. Письменные, я надеюсь?

- У меня есть документы, подписанные королевой Елизаветой и её супругом Робертом Дадли, с которым она была тайно обвенчана. И я не моряк. Я был вынужден прятаться до моего совершеннолетия в дальних странах, потому что…

- Да-да, я читал. Давайте не будем об этом здесь… Чем здесь так воняет? – Спросил он вдруг. – Это невыносимо! Пойдёмте, господа. Капитан, вы, пожалуйста, останьтесь. Завтра проведём по вам дознание. Карл, обеспечьте охранение господина капитана.

Мы вышли из камеры и пошли долгими коридорами и лестницами, пересекающимися, и, то поднимающимися, то снисходящими.

Я, честно говоря, устал. Корабельная жизнь ограничивает подвижность и сердечные нагрузки, и меня вскоре лестницы вымотали. Прокурор же чувствовал себя бодрячком, как и сопровождавшие нас офицеры.

Наконец, нам стали попадаться люди в придворной одежде, чаще парами. Некоторых мы заставали в пикантных ситуациях, но ни прокурор, ни его спутники, ни сами застигнутые, не смущались, и не обращали друг на друга внимание. Застигнутые лишь прятали лица. Дамы за веерами, мужчины в юбках и кружевах.

Свернув в очередной коридор и проскользнув за висящий на стене гобелен, мы вошли в хорошо освещённое свечами помещение.

- Тут вы можете привести себя в порядок. Это мои покои. Вернее… А! Не важно, - рассмеялся Норти. – Вот пудра, вот губная помада, парики. Вы не носите париков? Вот щётка для волос. Зеркала. Тут уборная. Все ждут Вильгельма. Я вас на минуту оставлю. Господа офицеры к вашим услугам, сир.

Он впервые назвал меня почти королевским титулом и посмотрел мне в глаза. Я ответил спокойным и уверенным взглядом. Он вышел. Я присел на пуф перед трельяжными зеркалами и включился в глаза и уши прокурора.

Норти, выйдя за дверь, привалился к стене и схватился за голову.

- Господи! Господи! Какой шанс! Какой шанс!

Это была маленькая спальня, рассчитанная больше на служанку, чем на госпожу. Свечи не горели, но я смутно видел очертания предметов сквозь сумеречный свет, проникающий через зелёные стёкла окон.

Норти упал лицом в подушку и тут же уснул.

- Вот так раз, - удивился я и подумал, что я и сам бы с удовольствием упал в подушку головой.

Пудрить своё загорелое лицо я не стал, лишь расчесал чуть растрепавшиеся волосы, расправил усы и небольшую бороду. Осмотрев себя в зеркале, я не нашёл изъянов. Да, я был смугл, но мой нос с горбинкой, по-моему и был основным доказательством моей принадлежности к Тюдорам. Судя по портретам, моя горбинка на носу была ненамного больше оной на носу Елизаветы I.

Я находился в уборной, отделявшейся от зала простой ширмой, когда послышался шум от шагов нескольких вошедших и голос произнёс:

- Где королевский прокурор?

Я выглянул из-за ширмы, не успев омыть руки, и увидел двух мужчин в дорогих одеждах оранжевых цветов. Один из них по указке моих стражников постучался в дверь будуара.

- Господин прокурор! Господин прокурор! Беда!

- Что за беда?! – Спросил вышедший Эдвард Норти.

Стучавший склонился и что-то тихо произнёс. Прокурор отшатнулся, и посмотрел на меня. Я снова «нырнул» за ширму и стал приводить свою одежду в порядок.

- Проклятые кроты! - Услышал я громкий вскрик Норти.

- О ком это он? - Подумал я и вышел в зал.

Все воззрились на меня. Последние вошедшие с удивлением разглядывали мою одежду, а Норти смотрел на меня с неподдельным интересом и даже с лукавством. Испуга на его лице не наблюдалось.

- Вот, господа, познакомьтесь, - Джон Робертсон, прямой потомок Королевы Елизаветы, только что прибыл от берегов Северной Америки, где скрывался семь лет от врагов британского трона. Имеет письменные доказательства своей родословной. Так ведь, сир?

Двое только что вошедших одновременно посмотрели на меня, на прокурора, потом снова на меня и склонились в полупоклоне.

- Вильгельм упал с лошади и разбился. Пойдёмте к нему, господа. Вы, - он обратился к стражникам, - ступайте к своему командиру. Пойдёмте.

Он взял меня под локоть и вывел в двойную дверь, прикрытую шторами. Здесь всё было закрыто шторами и за какими из них имелись двери, сразу не поймёшь.

За дверьми оказался громадный зал, освещённый свечами. Здесь были тысячи свечей и огромное количество придворных, в основном скопившихся в противоположной части зала.

Некоторое время мы шли незамеченными, однако вскоре по залу прошёл шёпот и все глаза уставились на нас. Свечи, отражаясь в шёлковых одеждах оранжевых цветов, множились. Я включился в зрение приглянувшейся мне молодой дамы и увидел себя со стороны.

- Ничего так себе, - подумал я. – Низковат, немного, но… Но камзол-то, камзол!

Я сиял алым и белым.

- Встречают по одёжке, - мелькнула мысль.

Мы вошли в королевскую спальню, тоже сильно освещённую и тоже плотно заполненную людьми.

- Господа, королевский прокурор сэр Эдвард Норти, - сказал кто-то негромко.

Все расступились и мы увидели лежащего на широкой кровати короля. Он посмотрел на нас и, увидев меня, расширил в удивлении глаза. Я склонил перед ним голову и привстал на колено перед его ложем.

- Сэр Джон Робертсон Тюдор, - произнёс прокурор громко. – Прибыл сегодня от берегов Северной Америки, сир, где скрывался от…

- Метрика… - произнёс король и с его губ стекла кровавая слюна.

Сэр Эдвард Норти подошёл ближе и развернул перед королём скрученный в трубку пергамент. Вильгельм лишь тронул печати и опустил руку.

- Это он, господа. Это ваш новый король. Перо мне! И Завещание, – уже тише прошептал монарх.

Завещание появилось мгновенно.

- Вписывайте имя: Джон Робертсон Тюдор, сын Джорджа Робертсона, потомка королевы Елизаветы Тюдор. Перо…

Вильгельм взял перо, поставил свой росчерк и приложил печать. Я продолжал стоять на колене включившись в Вильгельма.

Я знал, что он, когда ставил свой колючий автограф, выводя «Виллиам» и на конце хитрую закорючку, уже почти ничего не видел. Закорючка должна была означать вензель, сочетающий цифру «три» и буквы O и R, но вывести его правилоьно у меня не получилось.

Король положил мне руку на голову.

- Правь с Богом, - сказал он, и душа покинула его тело.

Я это понял по тому, как рука, лежащая у меня на голове, потяжелела. Взяв его руку в сложенные ладони, я привстал и положил её умершему на грудь.

- Король умер… Да здравствует король, - сказал королевский прокурор будничным тоном.

- Да здравствует король!

- Да здравствует король!

- Да здравствует король!

Глава 18

- Вот ты стал королём Англии, - говорил я себе. – И что оно тебе дало? Ничего!

Парламент отклонил закон «о гражданстве в западных колониях», где я пытался дать права индейцам, равные правам переселенцев. Не получилось дать хоть какие-то права. Для британского парламента индейцев, как людей, не существовало.

После трёх месяцев «правления» я уже подумывал, а не сесть ли мне на корабль и не уйти ли с «инспекцией» в Северную Америку, и не потеряться ли там в прериях?

Но я отгонял от себя упаднические и самокритические мысли, убеждая себя, что ничего не случается «вдруг».

Я знал, что кардинальные государственные реформы чреваты гражданскими войнами. Что новая государственная политика без преемственности, разрушает государство, поэтому не стал делать резких заявлений. Ну, кроме биля о правах коренных народов Америки, конечно.

Королевский прокурор, прочитав написанные мной двенадцать пунктов биля, вздрогнул.

- Ну, это вы, сир, несколько поторопились, извините. Мы пока ещё не знаем, кто там живёт, на сколько они цивилизованы, чтобы им давать равные права с британцами. Права подразумевают и ответственность. Понимают ли… э-э-э… аборигены свою ответственность? Сомневаюсь. То, что о них пишут переселенцы, об их цивилизованности не говорит никак. Они едят себе подобных. Как дикие звери, сир.

- А наши цивилизованные переселенцы отрезают у них уши, снимают скальпы и кормят мясом индейцев собак. Это о чём говорит? – Спросил я, глядя на прокурора с интересом.

- Но ведь они дикари, сир. Это обезьяны с палками.

Я посмотрел на прокурора с укоризной и рассказал ему анекдот про «ноусэров». На удивление, он его понял и долго улыбался, не позволяя себе смеяться в голос.

- Ещё скажу, сэр Эдвард Норти, что индейцы свои земли не отдадут без боя. И хоть у них нет лошадей и ружей, но их там много, и они истребят поселенцев, а хлопок и табак приносят хороший доход в казну. Да и экспорт товаров в колонии приносит хороший доход здешним торговцам. Плюс ещё… Вы думаете, что у нас много народа? Это вам так кажется. Вот мы готовим массовое заселение колоний. А кто будет работать здесь? Кто будет перерабатывать хлопок и шерсть? Выращивать пшеницу и ячмень? Строить корабли, наконец?

- И всё же, сир, предлагаю внести некоторые изменения.

- Хорошо, вносите. Обсудим.

То, что принёс Норти, мне понравилось. Он предложил закон о переселенцах, которым запрещалось убивать индейцев «без нужды» и запрещалось захватывать земли без разбора. Предлагалось осваивать прибрежные полосы, в основном многоводные и болотистые.

- Вы очень правильно поняли мою мысль. Надо укреплять побережье. Переселенцам не надо лезть вглубь материка. Мы морская держава и должны захватить все удобные для портов бухты. Индейцев надо не истреблять, а иметь, как альтернативную силу, в случае восстания колоний. Я знаю точно, что колонисты очень недовольны нашей меркантильной политикой. Надо бы подумать о снижении цен на товары для них.

- Слушаюсь, сир.

В парламент ушло два королевских указа. Один, тот что написал Норти, прошёл в первом чтении, другой, о правах индейцев, ушёл на второе, а потом и на третье обсуждение, которое всё откладывалось и откладывалось, и в конце концов, указ вернулся в королевскую канцелярию с резолюцией: «доработать в части касаемой определения цивильного статута аборигенов Новой Британии».

- Ваше королевское величество, сэр Джон Шеффилд прибыл по приглашению.

- Пусть войдёт.

Я выбрал для своей резиденции Кенсингтонский дворец – небольшой и, по королевским меркам, скромный особняк, располагающийся в западной части Лондона. Вильгельм Оранский выкупил его у графа Ноттингемского и попросил переоборудовать Кристофера Рена, архитектора, математика и масона. Дворец получился светлым и современным, со множеством высоких и широких окон. Вильгельм жил здесь эпизодически. Когда ему надоедали речные путешествия в Хэмптон-корт, он оставался в Лондоне.

- Ваше королевское величество! – Приветствовал меня сэр Джон Шеффилд. – Желаю вам доброго здравия и долгого царствования.

- Рад видеть вас, маркиз Норманби и хотел бы сразу перейти к делу. Вы не против?

Увидев кивок, я продолжил.

- Почему вы находились в оппозиции ко двору предыдущего короля, хотя и занимали в правительстве важные места? Также вы не примкнули ни к какой партии и во время «славной революции». Почему?

Сэр Джон Шеффилд вздёрнул подбородок и с вызовом произнёс:

- Я, сир, роялист. Наша партия «тори» за монархию и против диктатуры парламента. В государстве должно быть единовластие. Мы считаем, что парламент должен быть не законодательным, а совещательным органом. Этим всё сказано.

- Понятно. Мы с вами, в некоторой степени, родственники. Ваш предок был троюродным братом Генриха VIII по материнской линии. Не хотите ли взять на себя функции лорда хранителя моей печати?

Шеффилд опустил глаза в пол и некоторое время помолчал. Я не торопил и с интересом наблюдал за ним. Он поднял голову и наши взгляды встретились. Шеффилду шёл шестой десяток, но выглядел он молодцевато.

- Я, сир, плохой политик. Когда-то я был неплохим рубакой. Сейчас, говорят, я неплохой поэт и рисовальщик. Я, сир, старею и становлюсь обидчивым. Я много сил и здоровья отдал королям Англии. Сейчас я посвящаю время книгам и наукам, например, математике и архитектуре. Я планирую построить замок у себя в Мелгрейве по собственным чертежам. Они уже почти готовы.

- Я хотел бы чтобы вы построили мне дворец, - неожиданно попросил я. – Это возможно?

Шеффилд явно удивился и взволновался.

- Дворец?! Право не знаю, сир. Это не так просто, как кажется. И где?

- На месте королевских охотничьих угодий. Там есть дорога, есть отсыпанная камнем площадка, где выставляются шатры. Болота высушены. Сделаем парк.

- У меня, сир, не хватит на такое строительство денег. Даже тех, что вы положите мне в жаловании лорда печати.

- Совершенно верно! Я забыл сказать, что хотел передать вам герцогство Бэкингемшир. Вы не против?

Лорд Шеффилд настороженно посмотрел на меня и спросил:

- За что, сир, такая милость? И что вы от меня потребуете взамен?

- Я уже сказал, сэр. Не больше того. Мне нужен хранитель моей печати и ближайший советник. У вас большой боевой опыт, а Англия находится в состоянии войны постоянно. Плюс, я слышал, у вас неплохие связи с Шотландцами. Нам пора сближаться.

Лорд Шеффилд помолчал.

- Я хорошо знаком с сэром Ульямом Патерсоном…

Он посмотрел на меня оценивающим взглядом. Я промолчал, глядя на него с ожиданием.

- Уильям Патерсон – один из учредителей Банка Англии. Он хоть и относится к партии «виги» и был ярым противником создания Национального банка, но разумный господин, с которым можно договариваться. Он член лиги мерсерсов – торговцев тканями, первейшего союза в Англии. Думаю, через него можно склонить парламент Шотландии к объединению.

- Хорошо. Вас не затруднит сегодня пригласить господина Патерсона во дворец? И мы вместе посовещаемся.

- Нисколько, сир. Могу быть свободен?

Я кивнул головой. Шеффилд вышел.

Переместив матрицу Вильгельма Третьего Оранского в амулет, я отнял у неё память и навыки, оставив его душу чистой, и уже готов был отпустить её в свободное плавание, но передумал. Ничем особенным она не отличалась, но ведь это была душа короля. Вдруг я чего-то не понимаю, или не до конца разобрался?

Так вот, из памяти короля Вильгельма я знал, что господин Патерсон намеренно ввёл в заблуждение аристократов Франции, Шотландии и Англии и собрал баснословную по нынешним временам сумму в размере трёх миллионов фунтов стерлингов золотом и серебром под проект колонизации Панамы.

Он оставил умирать в джунглях центральной Америки более двух тысяч шотландцев, а сам в 1700 году вернулся в Эдинбург. Французы до сих пор не оставили желания захватить Шотландию и возместить, нанесённый Патерсоном экономический ущерб.

Я знал, что Патерсон большую часть собранных им средств оставил в компании Мерсерс, во-первых, - в виде платы за организацию экспедиции в Панаму, во-вторых, - в виде вклада на сумму чуть больше двух миллионов фунтов, ставшими основным капиталом учреждённого легионерами Мерсерс Банка Англии.

В своё время, в «той жизни», я читал про мошенничества, связанные с организацией «высоколиквидных» акционерных обществ. Это было одно из первых, документально зафиксированных. И не самое крупное, между прочим. Капиталы у торговцев росли и возникала проблема, во что их вложить. Вот и появлялись «Остапы Ибрагимовичи» восемнадцатого века, специализирующиеся по «отъёму денег у населения». И первым в этом ряду встало Английское правительство.

Власть в парламенте сконцентрировалась у правящей политической партии Виги, состоящей, в основном, из легионеров Мерсерс. Туда, добытые мошенническим путём деньги, и отправились. Один миллион двести тысяч фунтов стерлингов Английский Банк предоставил в виде кредита Вильгельму Оранскому, остро нуждавшемуся в средствах для продолжения войны с Францией (1689;1697). Аж под восемь процентов годовых.

Честно говоря, меня не заботил правовой аспект пополнения государственного бюджета. Если «вор у вора дубинку спёр», то ничего поделать я не мог. Исправлять тёмные души я ещё не мог. Да и кто мог? А вот как бы отобрать наворованное? Это надо было ещё придумать.

Вильгельм Оранский тоже узнал о том, на какие средства образован Банк Англии, узнал не от Патерсона, а от Шеффилда, его конкурента в партийной борьбе, и не только.

Дело в том, что Тори, имеющие меньшинство в парламенте, тоже решили учредить Банк Англии, но Виги, заблокировали это предложение законодательно, исключив конкурентов из управления финансовыми потоками.

Вот в такой «променад» я попал. Теперь надо как-то так себя повести, чтобы не затоптали и не запинали. И, желательно, остаться бы в профиците. Духовное, – духовным, а жить на что-то надо.

* * *

- Я хотел бы ограничить парламент, - сказал я Джону Хексу.

- И мы бы хотели, но пока не видим гарантированной возможности.

- Я знаю, что в парламенте от партии вигов сидит шотландец Джон Лоу. Он очень амбициозен и может нам помочь.

Я изложил иезуиту свою идею, и он соглашается.

- Попробуйте. Интересно, что у вас получится? Но вы меня в очередной раз удивили. Кто были ваши учителя?

- Жизнь, отче. Только жизнь.

* * *

Патерсон стоял передо мной расслабленный и уверенный в себе, совсем не так, как Джон Шеффилд, державшийся скромно и несколько растерянно. Патерсон был на десять, а выглядел на все двадцать лет моложе Шеффилда. И я не предложил ему сесть.

- Вы, сэр Джон Шеффилд, хранитель моей печати, и можете присесть справа от меня.

Я показал на ряд кресел, стоящих у окна вдоль стены.

- В случае необходимости, мы обратимся к вам за советом.

Я посмотрел на Патерсона с укоризной.

- А вы, господин Патерсон скажите мне, кто вас убедил обокрасть лучших людей Англии и Шотландии? Мастер компании Мерсерс Самуэль Мойер? Или министр финансов Ричард Хэмпден? Или Томас Пелхам? Или кто ещё из комиссии?

Я видел, как глаза Патерсона, только что почти наглые, наполняются страхом.

- Пусть войдёт лорд Сидней Годольфин, - громко сказал я.

Стоящий у двери гвардеец чуть приоткрыл створку двери и впустил крупного пятидесятипятилетнего господина в тёмно-синем с серым камзоле и алым шарфом с маленьким белым бантом.

- Господин лорд казначей, присядьте рядом с лордом Шеффилдом. Мы проводим дознание по делу о присвоении десяти миллионов фунтов стерлингов.

- Откуда, десять миллионов?! – Возмутился Патерсон. – Пять же ж…

- Вы слышали, достопочтенные лорды? Господин Патерсон в присвоении пяти миллионов сознался.

На банкира больно было смотреть. Он стоял, приоткрыв рот. По его лбу и напудренным щекам побежали струйки пота. Он икнул, и его нижняя челюсть отпала, глаза выпучились и закатились, и он грохнулся на спину, ударившись затылком об пол и сильно клацнув зубами.

- Не откусил бы он себе язык, - произнёс первый лорд.

- Крови вроде нет, - сказал Шеффилд, привставая.

- Надо перевернуть его набок, как бы не задохнулся. Переверните его, господа и язык вытяните наружу.

Оба лорда подскочили и перевернули Патерсона на правый бок. Шеффилд достал из-за обшлага банкира платок, и с его помощью вынул язык. Язык, действительно, слегка кровил, но не критично.

- Водички бы, сир, - спросил Шеффилд.

- Да бога ради, - я показал рукой на столик с напитками. – И мне налейте… Молока, пожалуйста… Со льдом… Благодарю. Наконец-то наступает зима, господа. Я так устал от этой сырости.

- Э… Вся сырость ещё впереди, сир.

Так мы беседовали о погоде, пока Патерсон не пошевелился. Очнувшись, он какое-то время лежал, уставившись в рисунок ковра, слегка поглаживая его пальцами левой руки. Потом часто-часто заморгал и, тяжело опираясь на руки, поднялся. Сначала на колени, а потом и на ноги. Он не поднимал глаза и молчал. Молчал и я. Пауза затягивалась.

- Ну, если вы не хотите идти нам навстречу… Введите сэра Ричарда Хэмпдена! - Громко приказал я. – В башню этого!

Гвардеец приоткрыл створку двери…

- Не надо, - вдруг сказал Патерсон. – Я к вашим услугам, сир.

- Стоп! – Сказал я, и гвардеец прикрыл дверь. – Что значит, «к вашим услугам, сир»?

- Я не знаю, что сказать, сир. Вы же всё знаете…

- Знаю, не знаю… Пишите. Вон, видите? Для вас приготовлено: перо, чернила, бумага. Кто первый напишет, тот живой, а кто не спрятался, я не виноват. Кстати, никто не спрячется. Уже сейчас в Сити идут аресты мерсерсов.

- Но ведь это - нарушение конвенции. Королевские войска не смеют входить в Сити.

- Верите? Я её не подписывал. Коронации-то не было. Да и не королевские там войска. Так что… Поторопитесь. Пишите и обрящите, - слегка переврал я слова Иисуса.

Никто никого, конечно не арестовывал. Я не сумасшедший, чтобы врываться в Сити и арестовывать представителей самой известной гильдии торговцев шёлком. Эта сила ни мне, ни моим «кураторам» пока была не по зубам. Да и будет ли когда-нибудь? Это вряд ли.

Корни мерсерсов идут к тамплиерам и венецианцам. Я это не знал. Я это видел. Я видел их души, связанные одной целью и скованные одной цепью. Как близок был к пониманию момента мой соотечественник и поэт! И я видел оболочки, скованные одной цепью. Что это за цепь, я понять не мог. И боялся понять.

Я сразу предупредил обоих лордов, что буду вынужден лгать и нарушать слово дворянина высшего сословия. Шеффилд морщился, когда мы с Джоном Хексом убеждали его, что цель оправдывает средства.

Тори сейчас имели перевес в парламенте, но постоянно проигрывали то один, то другой проект. Тайное голосование покрывало двурушников и шпионов альтернативной партии. Они были сильнее. Они и есть сильнее. Они уже продвинулись дальше иезуитов.

Это были масоны. Ещё более беспринципные и более алчные слуги золотого тельца. Этого рогатого представителя тёмной восьмёрки. Я видел её, и я боялся её. И я видел только такой путь, что-то нарушить в её системе, но скорее всего этот путь вёл туда же. Убив дракона, рождаешь дракона. В себе.

Прочитав, я вздохнул.

- В башню его, - сказал я, подозвав жестом гвардейца.

- Но вы же… Обещали.

- Жить будешь. Я обещал, я сдержу слово. В башню его. Пусть войдёт королевский прокурор.

* * *

- И так, господа! Понимайте меня, как хотите, но я настаиваю на том, чтобы пуританские переселенцы следовали законам Англии и в конце концов пора там навести порядок с наследованием земель. Переселенцы захватили чужие земли, не желают возвращать их наследникам. Значит все земли надо вернуть короне. Все земли, господа!

Я обвёл зал парламента взглядом и продолжил.

- Пуритане и в Англии не следовали законам, почему и преследовались. Справедливо, замечу, преследовались, по закону. Сами же они в девяносто третьем году в американском Салеме устроили судебный процесс над сотнями людей, обвинив их в колдовстве. Двадцать человек в итоге повесили, одного раздавили камнями, двести человек до сих пор находятся в тюрьме. Я требую от королевского прокурора провести проверку справедливости и законности принятого судом решения.

Я сделал паузу и отхлебнул из бокала.

- Это итог «свободы судов от монаршего… э-э-э… деспотизма», которого добился ваш парламент. Так вот, про пуритан и Новой Англии в целом. Законы Англии должны главенствовать там, где поднят Английский флаг. И я опасаюсь того, что пуритане, не подчинявшиеся власти в Англии, отделятся и образуют своё государство. Сколько мы сменили губернаторов за последние десять лет? По десять человек в каждой провинции. Они, не нравятся поселенцам, видите ли.

- Я настаиваю на принятии закона о коренном населении Новой Англии. Мы не должны идти на поводу у пуритан, готовых истребить всех, кто не верит в Бога так же истово, как они. Пусть кто-то не считает индейцев цивилизованными… Ну так несите им цивилизацию! И если с этим не справляются господа протестанты, значит пусть отцы иезуиты возьмутся за эту богоугодную миссию.

По залу прошёл шум.

- Хочу поблагодарить господ из компании Мерсерс, выделивших на развитие провинций Новой Англии… значительную сумму собственных средств. На эти деньги мы сформируем полицейские полки из добровольцев и наведём закон и порядок на Английских территориях. А заодно и отгоним неуёмных французов, которые пытаются захватить наши земли. И, между прочим, с помощью аборигенов пытаются, господа. Они подписали соглашение с ирокезами

- И последнее. Считаю необходимым обеспечить военное сопровождение всех торговых судов кораблями военно-морского флота Королевства. Хватит терять торговый флот, господа! Для этих целей я подписал указ о формировании нескольких флотилий в разных регионах мира. Хватит гонятся за военными кораблями противника, господа. Пора защищать торговлю.

Это заявление вызвало бурю эмоций. Коммерческий торговый флот Англии потерял от действий каперов и иностранных военных кораблей около трёх тысяч торговых судов всего лишь за несколько ближайших лет.

Я промолчал, что компания Мерсерс обязалась в течении года построить сорок быстроходных крейсеров и передать их в долгосрочную аренду короне за символическою плату.

* * *

Джон Лоу сидел напротив Джона Хекса, плотно сжав колени, как обычно сидят девушки. Его французские друзья называли его по-разному. Девкой, по созвучию сочетания его имени с французским «молодая женщина». Или, между собой, «говнюк». Из-за сходства его фамилии с французским «loo» - туалет.

Джон Лоу и в политических убеждениях был непостоянен, как девица, и болтался от тори к вигам, и обратно, как та же субстанция в проруби. За всё это некоторые его не очень любили, а некоторые любили. И любили по-настоящему, плотски.

Но Джон Лоу был к тому же ещё и экономист с очень хорошей памятью на законы и иные документы, и очень гибким умом. Он легко загорался и когда загорался, то мог легко воспламенить идеей окружающих.

Он часто поминал своего предка рыцаря Роберта Лоу из Лобриджа или Джеймса Лоу, архиепископа Глазго, хотя никаких официальных доказательств происхождения между ним и этими персонажами не было.

Его отец был ростовщиком и владельцем замка Лористон. Он имел достаточно сбережений, чтобы дать сыну экономическое образование и передать дело.

Вероятно, его фамилия всё же имела отношение к рыцарским орденам, потому что его родственники разбрелись по всему свету. Потомки Лоу Лористонов служили и другими способами зарабатывали на жизнь и в Индии, и в Африке, и в Европе, от Франции до берегов Балтии.

- Так вот, сын мой, послужить церкви можно по-разному. Знаю про ваше юношеское стремление исполнению храмовых обязанностей, но судьба и отцовское повеление направило вас по пути финансов, и вы весьма преуспели в них. Слышал, вы свои векселя в Эдинбурге превратили в подобие денег?

- Да, сэр…

- Я не сэр, сын мой. Я обычный корабельный капеллан.

- Да, кэплан, мои векселя имеют хождение, как бумажные деньги, обеспеченные не только золотом и серебром, сколько моим имуществом и запасами произведённой замком продукции.

- Очень интересное и полезное нововведение.

- Да, кэплан. Очень удобно. Не нужно иметь носильщика кошелька. Однако…

- Да, я понимаю. Закон о фальшивомонетчестве…

- Да. Я сам наступил на горло своей песне, когда мы создали Банк Англии и выпустили первые банкноты. Сейчас я не имею право выпускать даже векселя.

- Я подскажу вам хорошее решение, - сказал Джон Хекс. – Во Франции нет ни Банка, ни бумажных денег, но полно ваших родственников. Вы сейчас хорошо вникли в работу Банка Англии, знаете наши «ноухау». Вы можете предложить Людовику IV создать банк и погасить его долги за счет выпуска государственных облигаций. Это же ваша идея.

- Моя, - сказал Лоу задумчиво. – Однако… Позвольте вопрос?

- Конечно, Джон.

- Почему вы вдруг озаботились проблемами Франции?

Джон Хекс спокойно посмотрел на банкира.

- Мы, иезуиты вне политики. Мы выстраиваем свою систему. Финансовую в том числе. На афере Уильяма Патерсона выиграла не только компания Мерсерс, но и английское государство, погасив свой долг облигациями. Однако вы знаете, что Мерсерс – это голландские масоны. Вы же, насколько мне известно, близки венецианцам, то есть к нам, иезуитам. Хотя, и то, и то весьма близко, и вероятно исходит из одного ствола, а куда уходят корни, известно одному богу.

- Поэтому…

- Поэтому, Джон. Вы же игрок. Вы профессиональный игрок. Вы изучали азартные игры. Я знаю, что вы хороший математик, и за счёт своего умения считать, выиграли солидную сумму денег в Венеции, и этим дополнили незначительный капитал, оставленный вашим отцом.

Лицо Лоу было непроницаемым.

- Но мы же с вами знаем, что это был не выигрыш. Это ведь был вклад. Наш вклад в вас, Джон. И мы с вами это помним.

- Людовик мне не поверит. Я уже предлагал ему проект банка…

- Мы знаем. Он назвал вас «гугенотский авантюрист».

Лоу хмыкнул.

- Вы даже это знаете…

Капеллан проигнорировал эти слова.

- Вы сейчас перейдёте в партию тори и через год займёте пост её председателя. Естественно, за это время вы проявите себя как истинный роялист и католик.

Лоу ещё раз хмыкнул и его лицо расплылось в расслабленной улыбке.

- Этой аферой мы опустошим кошельки не только французских торговцев… Мы выпустим кучу необеспеченных банкнот и соберём всё золото и серебро Европы! Потом мы продадим его снова за банкноты…

- Не торопитесь, сын мой… Не торопитесь. Ещё ничего не случилось, чтобы радоваться.

- Но вы даёте мне гарантию, что спрячете меня от справедливого гнева?

- Безусловно. Венеция ждёт вас после завершения вами богоугодного дела.

Я участвовал при этом разговоре с помощью органов чувств Джона Хекса. У меня постепенно возникало ощущение, что он уже привык к моему присутствию, и я решил «нырнуть» в собеседников чуть глубже. Я видел, как бежали их мысли, словно компьютерные символы, но без подключения к «системе», смысл я не понимал. Всё так походило на цифровые технологии!

Прежде чем подключиться к мыслям, я проверил свои нейроконнекторы на предмет входящих и исходящих потоков, и выбрал те, которые работали только на приём. Но и их я снабдил фильтром чёрной энергии.

Ещё раньше я просто окутывал энергетическую сущность, в быту называемую нами «душа», и подключался всеми моими «фибрами». Потом мне «плохело», пока я не зачищался.

Участвуя в разговоре как наблюдатель и слушатель, я слышал и видел со стороны капеллана, а мысли читал у обоих.

Иезуит, при всей его подготовленности, читался мной легко. Мысли Лоу скакали и путались. И не путались, как у шизоида, а путались, специально, как заячьи следы, - по определённой схеме. Вперёд, вперёд, вперёд, влево, вперёд, вперёд, вперёд, вправо. Например, вначале он думал следующее:

- Интересно, что ему надо? Будет охмурять. Надо закрыться. Хорошая погода сегодня. Интересно, какая будет завтра... Дались ему мои векселя. Толку от них теперь. Патерсон молодец. Замок надо чинить. Крыша течёт. Лестница развалилась. Ничего себе, куда он ковыряет…

И так далее.

Но главное я узнал, - связь обоих с венецианцами подтвердилась. Так же, как и подтвердилась связь мерсерсов с масонами. Я их вычислил по близости их душ к тёмной восьмёрке, а сейчас услышал от Хекса. Ждём отравления, удушения, или удара в висок табакеркой…

Глава 19

Никогда не думал, что жизнь короля такая занудная, неинтересная и в бытовом смысле сложная. Ни умыться, ни подмыться, ни одеться, ни раздеться самостоятельно не получалось, как я ни пытался. Корсеты, завязки, подвязки, жабо, парики, рейтузы и штаны без гульфика, то бишь без ширинки. И резинок на панталонах не было. Всё на верёвочках. Клапан на штанах на двадцати пуговицах с двух сторон. Это обилие маленьких пуговиц бесило больше всего.

Хорошо хоть прошла мода на воротники, типа жабо. Я не представлял, как, например, принимать пищу в жабо?

С женщинами было ещё интереснее.

Если с женщинами на Миссисипи у меня как-то не задалось: сначала внешне не понравилась жена Вихо, доставшаяся мне по наследству, потом сдерживали строгие порядки в племени, то здесь всё складывалось бы очень неплохо, если бы не рейтузы с проклятыми завязками и не штаны с двадцатью пуговицами.

Привыкший обнажаться, как фокусник, - мгновенно, предварительно раздев избранницу, я пасовал перед верёвочками. Я страшился одной мысли о том, как я их буду развязывать. «Да и смогу ли сам развязать их все?» – задавался я вопросом.

Разглядывая портреты предков: Генрихов, Карла, я ужасался модному в то время «гульфику» в виде эдакого мешочка для причиндала, подвязанного к поясу. Я сразу вспомнил фотографии африканских аборигенов, приехавших на переговоры куда-то в Европу. У них из одежды имелись только насаженные на детородный орган трубки бамбука, или какого-то другого растения. Тоже, кстати, подвязанные верёвочкой к поясу.

В начале восемнадцатого века стиль одежды сильно отличался. Мне он, в принципе, нравился. Длиннополые кафтаны, сшитые по фигуре без ворота, белые рубашки, пышный воротник которых выкладывался поверх кафтана, длинный шарф, неширокие штаны, спускающиеся чуть ниже колен, туфли…

Да… Туфли носили по принципу: две ноги и обе левые. Вполне удобно, если утром с бодуна надевать обувь. Одинаковые. А вот ходить непривычно. Как в тапочках.

Уже на следующий день, после провозглашения меня королём, с меня сняли мерки и портные, и сапожник. Портных пришло трое, сапожник один. Всеми ими заправлял шустрый малый армянской наружности. К полудню дюжина нижнего белья, пара кафтанов и две пары туфель торжественно внесли в сопровождении лорда камергера. Нижнее бельё несли в стопке, а вот всё остальное по отдельности, - по одному предмету в руки. Не хватало барабанов, труб и королевского штандарта.

Сэр Роберт Спенсер светился искренней радостью, увидев на моём лице такое же искреннее удивление.

- Быстро вы, граф.

- Служба, сир… отлажена, - со значением в голосе произнёс он.

Я расправил блузу… Ничего так себе. Ручной шов, вышедший словно из-под машинной иглы, изумлял. Взял туфли, осмотрел, вложил ногу, поморщился.

- Что не так, сир?! – Испугался лорд. – Малы?! Старшего сапожника сюда!

Я промолчал, но когда в спальню ввалился испуганный сапожник, я остановил лорда рукой, и спросил вошедшего:

- Вы не пробовали делать обувь на каждую ногу?

- Это как? – Спросил он.

- Вот так, - показал я ему босые ноги. – Строго по форме.

- Кривые, что ли?

Я посмотрел на свои ступни. Вроде бы ничего себе…

- А-а-а… Я понял… Надо такие? Сделаем. Ничего сложного.

Сапожник облегчённо глубоко вздыхал, нервно подёргивал шеей, и, то и дело, взмахивал руками.

- Ты не торопись, - остановил я его порыв бежать и исполнять. – Надо вырезать деревянные колодки строго по моим ногам. Они разные. Одна больше, другая меньше.

Сапожник выпучил на меня глаза. Я обернулся на лорда.

- Скульптор при дворе есть? Художник?

- Конечно есть.

- Пригласите.

Так мы сделали мне сначала одну пару, потом ещё несколько пар прекрасных туфель и сапог. Мода на индивидуальную обувь возникла моментально. Во-первых, законодателем моды всегда был король, во-вторых, это действительно было удобно. Я ещё «придумал» и шнуровку, и супинатор. Мне очень нравились плотно сидящие туфли и сапоги.

Так вот, о … женщинах.

Портных я попросил чуть изменить конструкции штанов и панталон. На панталонах пропустить шнур по всей окружности пояса, а концы вывести спереди, в не очень большой вырез, а на штанах петли под пуговицы сделать плотнее и свободнее, да и сами пуговицы сделать на ножках.

Когда я почувствовал себя достаточно уверенно, я позволил себе более пристально присмотреться к окружающим меня женщинам. И не увидел их…

До 15 века короля окружали только рыцари и для них при королевских дворах содержался бордель.

С середины 15-го века супруга короля Эдуарда пригласила ко двору пятерых молодых девушек из знатных семей. Фактически с этого времени, примерно с 1478 года произошла «организация английского королевского дома»

У королевы Елизаветы было более тридцати фрейлин, у Анны Болейн пятнадцать. Вокруг крутились их родственницы и подруги. Но это были фрейлины королев. А если у короля нет королевы? То нет и фрейлин. У Вильгельма Третьего Оранского были, когда-то, и жена, и любовница, но первая умерла, а вторую он отдалил, по причине своей клятвы на одре жены.

Поэтому при дворе Вильгельма женщин вообще не было, кроме тех, что приводили на пиршества и балы их отцы и мужья. Их я и встречал, когда шёл по коридору замка Пемброк. Приняв от Вильгельма двор, я принял его фактически без женщин, если не считать членов семей моих придворных. Но и они обитали в одном месте, а я в другом.

Мой королевский дворец, как я уже говорил, был скромен и не позволял разгула. Поэтому я и попросил Джона Шеффилда построить мне приличный дворец на месте будущего Букингемского. К тому времени, глядишь и у моей будущей жены фрейлины появятся, но когда ещё это будет? А пока мне нужна просто любовница.

Близилась коронация и мне нужно было выбрать несколько дам для последующего, за возложением венца, бала. Я воспользовался формальным поводом и попросил сэра Роберта Спенсера пригласить ко мне Анну Стюарт, сестру Марии, - жены Вильгельма Оранского.

Кстати, согласно принятому парламентом акту, следующей после Марии наследницей престола была Анна, но под нашим давлением парламент принял «Биль о престолонаследии», не ограничивая в правах претендентов на престол англиканской церкви и вписал меня, как первого претендента.

Большего, к сожалению, сделать было невозможно. Парламент готов был быть растерзанным кредиторами, но католиков к Английскому трону не подпускал. Но и этого, по-моему, было достаточно. Кто-то упорно вёл реформы английской церкви к сектантству и мракобесию, а англиканская церковь, не смотря на её отрыв от Римского престола, соблюдала схожие с католическими обряды и службы, и, опять же, по-моему, была далека от тёмных сфер.

И снова о … женщинах.

Анна Стюарт прибыла во дворец вместе с мужем Георгом Датским, дядей царствующего короля Дании Фредерика Четвёртого, и фрейлиной.

- Позвольте представить вам, сир мою компаньонку Сару Черчиль, графиню Мальборо. Мне сказали, что вы желаете обсудить с нами организацию традиционного коронационного бала, и я осмелилась пригласить с собой Сару. Она моя правительница гардеробной и управляет всеми остальными фрейлинами, хоть у меня их и не много. Вильгельм сильно ограничивал нас в финансировании.

Она, вероятно, была не очень здорова и тяжело дышала при разговоре. Потом я заметил, что её пухлое тело имело характерный для беременных живот. «Включившись» в неё, я увидел внутри неё часто пульсирующий сгусток. Частота пульсации не соответствовала человеческим жизненным параметрам, и я понял, что Анне в очередной раз не удастся родить ребёнка. Её душа, почувствовав моё прикосновение, воспряла и воззвала ко мне. Я не смог ей отказать. Коснувшись пульсирующего сгустка, я дал ему силу. Сгусток остановил дрожь и замер. Анна почувствовала остановку вибрации в своём теле и побледнела. Я шагнул к ней и, коснувшись её живота, послал её будущему ребёнку ещё немного энергии.

- У вас будет великолепный крепыш, - сказал я ободряюще.

Плод дёрнулся и его сердце забилось размеренно и спокойно. Анна вздрогнула и, приложив ладонь к животу, через три юбки почувствовала бьющееся сердце ребёнка.

В конце концов, я не собирался тут править до скончания веков. Дай бог, помогу индейцам, да и пойду восвояси. Куда душа пожелает.

- Вы… Вы…

Анна не знала, что сказать. Она почувствовала всё, что произошло. Её душа знала, что произошло. И она упала, рыдая, на колени и обняла меня за ноги.

- Полноте, сестрица, - испуганно и ошарашено произнёс я, несколько отстраняясь.

Графиня бросилась к Анне, но та сама вдруг отшатнулась от меня, и, уставившись мне в глаза, перекрестилась. Я поднял её за плечи, помогая подняться. Графиня тоже помогала Анне, но как-то так неловко, что больше тёрлась об меня своей великолепной грудью.

- У нас будет сын, Георг, - сказала она, оборачиваясь к мужу.

* * *

Выпроводив наконец-то гостей, я едва избежал рукоблудия. Сорокадвухлетняя графиня выглядела так аппетитно и вела себя так искусно, что я, взревев, как бык, ринулся на улицу освежиться. Стоял декабрь и за мной выскочило несколько подручных камергера с тёплым плащом и шляпой.

Почти пробежав метров пятьдесят по парку, я вдруг наткнулся на прогуливающуюся с двумя маленькими собачками даму. Собачки мне были знакомы, как и дама. Это было наследие Вильгельма Оранского. Я имею ввиду собачек. Маленьких животных я не воспринимал, особенно собак, и отнёсся к ним прохладно. Хорошо, что для собачек был отведён маленький домик в саду, и они не досаждали мне лаем.

Дама тоже была мне знакомой. Это была одна из четырёх дочерей придворного садовника, но девушки были погодками и так похожи друг на друга, что как её зовут, я, убей, вспомнить не мог.

Пока я стоял перед девушкой и пытался вспомнить её имя, собачки обнюхали меня и, оббежав вокруг нас, спутали поводком ноги.

- Э-э-э… Как вас?

- Мэри, - пролепетала девушка. На вид ей было едва ли двадцать лет.

- Быть может, вы распутаете нас, Мэри.

- Извините, сир. Они такие глупые, сир.

Её глаза смеялись и не были испуганными. Она потянула поводок, но только сильнее притянула нас друг к другу. Я посмотрел на неё пристальнее. Симпатичная мордашка. И так вовремя… Усмехнувшись, я шагнул к ней навстречу, обнял и впился в её губы поцелуем.

Её руки тоже сомкнулись у меня за спиной, и я почувствовал, как по моему телу заскользили отпущенные ею поводки. Краем глаза я заметил, как собачки весело убегали по присыпанной снегом дорожке.

Глянув в другую сторону, я увидел «собачий домик» - небольшое двухэтажное строение.

- «Чтоб я так жил», - сказал я сам себе, подхватывая девушку на руки.

Едва не бегом я отнёс Мэри в дом и сразу же нашёл глазами прекрасный диван, застеленный шёлковым покрывалом. Подойдя к дивану, я одной рукой сдёрнул покрывало на пол и уложил Мэри на белоснежную простыню.

Она лежала не раскрывая глаз. Я понял это, как одобрение, и расстегнул пуговицы её плаща. Проведя рукой по её ногам, я не почувствовал препятствий, занялся собой и вскоре отдался вожделению.

Руки девушки гладили меня по спине, ритмично прижимая меня к своему лону. Она стонала и вздрагивала телом. Вихрь закрутил нас и тела отозвались конвульсивными вспышками.

- «Всё?!» – Подумал я смущённо.

- Извини, - сказал я.

- За что? – Спросила она, раскрывая затянутые истомой глаза

- Как-то всё… быстро…

- Быстро? – Удивилась она. – Почему, - «быстро»? Было очень хорошо.

Я не почувствовал в её тоне лукавства и, усмехнувшись, поцеловал её в губы.

- Спасибо тебе.

- Спасибо вам, сир.

Я встал, оправил свою одежду и осмотрелся. В комнате потрескивал поленьями камин, на окнах стекали ручейки влаги. У противоположной от дивана стены стояли два кресла и шахматный столик. В третьей стене имелась ещё одна дверь.

- Хорошо собачки живут, - не зная о чём говорить, сказал я.

- Здесь жила моя старшая сестра. Это она ухаживала за Тори и Виги… Пока не… Пока её не выдали замуж за Чарлза Уитворта. Она родила и уехала с бароном в Регенсбург. Он там какой-то «резидент». Вот меня и поселили здесь.

- Давно живёшь?

- С осени.

Она смотрела на меня спокойно и без претензий.

- Что у тебя здесь есть?

Она непонимающе захлопала глазами.

- Еда, питьё?

- Хотите пить?

Я пожал плечами. Уходить сразу было не удобно.

- Есть грудинка, овечий сыр, вино. Доставляют из дворца.

Она принесла воду, закуски, вино и сделала глинтвейн, разогрев вино прямо на каминной решётке, положенной горизонтально. Увидев мой удивлённый взгляд, она улыбнулась.

- Это я сама придумала. Удобно жарить мясо. Пожарить? Собачки уже ели сегодня, а им много нельзя, толстеют, много осталось. Пожарить?

Я смотрел на неё улыбаясь. Она засмущалась.

- Вы не думайте, мясо хорошее. Король Вильгельм очень любил своих собачек.

- Я не думаю. Удивляюсь, какая ты выдумщица. Пожарь, конечно. Поперчи и посоли хорошо, - попросил я.

Незаметно я расслабился. Неловкость прошла. Мэри легко справилась с мясом, нарезав его на ломти и уложив на решётку. Вино мне понравилось. Мясо тоже. Потом мы попробовали сыграть в шахматы, но ни я ни Мэри толком играть не умели, и мы больше шутили и забавлялись, чем двигали фигуры. Про собак мы вспомнили лишь тогда, когда за дверью услышали лёгкое поскуливание.

* * *

Жизнь заиграла новыми красками. Я ещё раз пять за неделю навестил «собачий домик» и озаботился, что подумает папа, если вдруг все его дочки «залетят» от меня?

Ах да…

На следующий день, когда я после полудня зашёл в домик, я увидел…

- Мэри? – Спросил я, сомневаясь.

- Я Лиз, - ответила девушка, очень похожая на Мэри. – Её сестра.

Она посмотрела на меня, чуть удивившись.

- Это что-то меняет, сир? – Спросила она меня.

Я улыбнулся.

- Для меня – нет. А для вас?

Девушка шагнула ко мне и расстегнула все мои пуговицы, словно знала, где они находятся.

- Они сговорились, - подумал я, проваливаясь в блаженство.

* * *

Я подумал, что неплохо добавить народу ещё пару выходных дней после Рождества и назначил Коронацию на пятнадцатое января 1702 года. Процедура возложения венца прошла гладко, но долго. Службы, службы и службы с небольшими перерывами, и наконец, на обедне мне на голову надели корону.

Во дворец я возвратился измождённым и сразу, лишь быстро заглотив куриную ножку и запив её галлоном вина, завалился спать. Разбудили меня около шести часов вечера. Уже смеркалось. Парки и дорожки Хэмптон корта светились разноцветными факелами и лампами. Я вздохнул, что нет рядом ни Марии, ни Люси, ни Лиз, ни Сюзанны. «Собачий домик» остался в Лондоне. Я, кстати, понял почему он так назывался.

- Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоpжетта… Вся жизнь моя вами, как солнцем июльским, согpета. Покуда со мной вы, клянусь, моя песня не спета… - пропел я, поправляя волосы и глядя на себя в зеркало.

У меня было прекрасное настроение. Я выспался. И главное, что голова не болела.

Какое-то время меня одевали, снаряжали. Потом мы немного посидели, постояли, и, по сигналу фанфар, я двинулся в большой тронный зал. Распахнувшиеся двери ослепили меня. Миллионы свечей сияли сильнее солнца. Сиял и я. Моё лицо улыбалось и светилось также, как солнце. Сильнее солнца. И тут прогремел взрыв.

Что такое врыв мне рассказывать не надо. Увидев, как передо мной в тишине вздымается пол, я прыгнул назад и схватился за дверной проём. Мимо меня полетели щепки и каменная крошка. Свечи задуло все разом. Наступила кромешная тьма. Пол подо мной осел, и я повис на руках.

Через мгновения я стал слышать звуки: сначала всхлипывания, потом плач, потом крик и вой, потом перекличку.

В дверном проёме загорелась свеча, кто-то схватил меня за руки и потянул вверх. Гвардейцы.

- Имена? - Спросил я.

- Конор Вилсон.

- Томасс Джонсон.

- Завтра быть у меня, а сейчас бегом марш на ту сторону. Спасите Анну Стюарт. Я сам…

Гвардейцы исчезли. Я вернулся в свою спальню.

- Вот тебе и погуляли… Здравствуйте девочки! – Сказал я шутливо кланяясь, вспоминая старый анекдот.

Свечи в моей спальне горели, и я посмотрел на себя в зеркало. Парика нет. Кафтан разодран. Штаны лопнули по внутреннему шву. Ворот рубашки надорван. Пыль не в счёт.

Ворвался Джон Шеффилд, а следом Эдвард Норти.

- Вы целы, сир? – Разом спросил оба.

- Крови нигде нет. Голова гудит. Что с остальными?

- Двое убито. Много пострадало от осколков и щепок. Но мало кто серьёзно. Стояли далеко. Взорвалось под троном.

- Всё рассчитали. Я запнулся на входе. На два шага отстал. А кто-то шаги рассчитал. Мы ведь долго репетировали.

На самом деле, я остановился перед входом специально. Что я, болван шагать на взрыв? Барс предупредил меня ещё за неделю, что в подвале под первом этажом, некто замышляет пакость. Причём в единственном лице. И причём, порох там лежит уже очень давно. Вмурованный во, вроде бы каменную, опору, стоящую прямо под троном.

Очень удобно. Заложено на «всякий случай». Не понравился король – рванём. И сколько таких в других дворцах?

- Анна жива? – Спросил я, хотя знал, жива, но спросить было надо. Что первое сказал король останется в веках.

- Не пострадала. И плод жив, - ответил прокурор.

- Хорошо. Её муж Георг?

- Тоже в порядке. Убиты два гвардейца, стоявших у трона.

- Жаль ребят. Их имена мне потом…

Я не смог изменить обряд коронации и избежать жертв. Моё сообщение о взрывном устройстве, заложенном в подвал дворца, где я не разу не был, породило бы множество неудобных вопросов и необоснованных подозрений. Да и мои враги использовали бы мою осведомлённость в своих корыстных целях. Менять местами причину и следствие они были мастаки.

Кто они, эти «они», я знал точно, но, опять же, «легализовать» свои знания я не мог. Если я начну сыпать именами «врагов народа», паролями и явками, «мои иезуиты» посчитают меня «двойным агентом», а то и тройным агентом. Итог предсказуем - недоверие.

Единственное нововведение в обряд – черта, нарисованная на полу, за которую приглашённые на коронацию не могли заступить, а также точный расчет числа приглашённых, спас многие жизни.

- Пригласите ко мне, пожалуйста, Георга Датского. Если всё с Анной в порядке, - попросил я Шеффилда.

Лорд склонил голову в поклоне, махнул перед собой шляпой и вышел.

Вообще-то, среди аристократов этого времени существовал настоящий ритуал приветствия. Прежде чем приступить к общению вытанцовывался настоящий балет. Я пресёк это сразу. Терпеть не мог балет, особенно в исполнении мужиков.

- Давно хотел спросить, сэр… Мы знаем наших врагов? – Спросил я.

- Прошу простить… Не понял, сир… - Опешил лорд Норти.

- Были враги у Вильгельма?

Норти утвердительно кивнул.

- Что вы знали о них и из каких источников?

- Этой… Э-э-э… Работой… Э-э-э… Занимается сэр Питер Кинг, один из секретарей сэра Джона Сомерсета, - вашего лорд-канцлера. Во взаимодействии с секретарём Адмиралтейства сэром Томасом Корбетом. Переписка и лазутчики приходят морем, сир…

- Логично. Кто возглавляет Адмиралтейство?

- Сэр Эдвард Рассел, сир. Граф Орфорд.

Лорд Норти в смущении переступил с ноги на ногу.

- Вам бы переодеться, сир.

- Да-да… Вы правы…

Камергеры, отвечающие за мой внешний вид, уже толпились у входа.

- К вашим услугам, господа, - поднял я руки.

В течение часа меня привели в надлежащий королю вид. У меня всё-таки была небольшая царапина на левой щеке. Ещё я ушиб оба колена и бедра. Там тоже имелись кровоподтёки и ссадины.

- Как Анна? – Спросил я Георга Датского. – Как плод?

- Слава Богу, всё хорошо. Анна сказала, поблагодарить вас, сир.

Я махнул рукой.

- Женская мистика. Но это пройдёт, когда родиться ребёнок. Давайте перейдём к делу…

- Я весь внимание, сир.

- Нам нужна хорошая служба по выявлению лазутчиков… Ведь это же лазутчики устроили! Кому ещё нужна смерть короля Англии? Французам? Голландцам? – Я играл роль наивного мальчика.

Георг Датский хмыкнул.

- Вы серьёзно, сир? – Спросил он меня удивлённо.

- Вы о чём?

- Вы серьёзно не догадываетесь, кто организовал взрыв?

- А вы? – Спросил я.

- Но ведь это шито белыми нитками по тёмному. Вы сильно наступили на хвост Мерсерсам. Я не знаю подробности, но парламент бурлит вот уже два месяца. И их поспешная щедрейшая благотворительность…

Он посмотрел на меня, но я с интересом на лице ожидал продолжения.

- Как бы вам сказать, сир… Это сильнейшая и богатейшая лига торговцев тканями. Лиг много, но эта… Многие из них стали ростовщиками и банкирами…

Георг явно не находил слов, но потом, решившись, шепнул:

- Это они привели к власти Вильгельма Оранского. Я-то знаю... – Он округлил глаза. - Мы с Анной были вместе с ним. Это голландцы, сир. Они дали ему денег, набрали армию, а потом правили вместо него. И сейчас вся власть у них в руках. Они и к нам приходили. К Анне… И мы согласились, сир. Извините…

- На что, согласились? – Спросил я.

- Они предложили Анне стать королевой. Вернее, они спросили её, примет ли она королевский трон, если он освободится. Она сказала «да».

Он чуть помолчал.

- Это было ещё до смерти Вильгельма.

- Потом не подходили? – Спросил я.

- Нет. Зачем? И так всё ясно. Кто ж откажется от трона, если он сам идёт в руки? Но сама Анна никакого…

Я махнул рукой и перебил.

- Это понятно…

- И мы не знали про взрыв, - добавил Георг.

Я походил по комнате раздумывая, потом, решившись, сказал.

- Не знаю почему, но я вам верю. Если вы поверите мне, то для вас и вашей семьи в дальнейшем всё сложится благополучно. Вы так долго жили…

Я хотел сказать «в нищете», но запнулся. Вильгельм держал свояченицу в строгом теле, выделяя ей такое скромное содержание, что Георг Датский вынужден был заложить свою недвижимость.

- Я готов предложить вам возглавить адмиралтейство. Это должность больше представительская, номинальная и больше парадная, но… Нам нужна надёжная сеть информаторов. В адмиралтействе этим руководит сэр Томас Корбет. Вы готовы взять на себя это дело? Моряки, каперы, пираты… Это источники информации не только для нас, но и для наших врагов. Карты портов, крепостей, глубин, состояния кораблей, количество пушек. Это интересует нас и наших врагов. Идёт война. И наши внутренние… враги могут вести переговоры с тем же французами. Думаю, вы сами всё понимаете.

- Понимаю, сир, и готов заняться этим делом.

- Нам нужна полная перлюстрация входящей и исходящей корреспонденции. Думаю, это займёт и Анну.

- Спасибо вам, сир. Я так давно не занимался государственными делами. Вильгельм не допускал…

- Я знаю, лорд-адмирал и рассчитываю на ваш голод по хорошему делу. Здесь вы будете находиться на самом острие государственных интриг…

- А как же сэр Эдвард Рассел? – Вдруг вспомнил Георг.

- Вы сами говорите… Он же ярый «голландец». Он встречал Вильгельма… И… Он достаточно посидел на должности при Вильгельме и не сильно расстроится, если я верну его к кораблям… Говорят, он неплохой флотоводец. Ступайте, сэр. Через пять дней жду вас в Кенсингтоне.

На следующий день я вернулся в объятья Мэри и её сестёр.

Глава 20

Мне не нужны были спецслужбы, чтобы проверить окружающих на предмет их лояльности ко мне. Моя душа чувствовала и видела, на что настроена личность.

Иезуиты, окружавшие меня, действовали слаженно, и быстро, уже в первые месяцы восшествия «нас» на престол, заменили дворцовую обслугу на своих людей. Я не контролировал этот процесс и лишь констатировал, что во дворце работают и служат одни иезуиты: от прачек, до… садовника. Отец моих подружек тоже оказался их родственной душой, однако я точно знал, что он входил и входит в лигу мерсерс по праву рождения. Отец Джона Грамона состоял в лиге, будучи торговцем.

После знакомства с Мэри, я обратил внимание Старшего камергера, что я не хотел бы, чтобы Джон Грамон исчез. Как и его дочери. Он всё понял, и обещал приглядывать, чтобы эту семью даже ненароком не обидели.

Так вот, о… масонах.

Старшая сестра Мэри, унаследовала от отца титулы графини де Валуа де Грамон, которые в семье сократили до «Валграмон», чтобы не бросалось королевское «Валуа». У моего Лорд-Садовника остался титул князя Бидаш. Он являлся владельцем одноимённого замка во Фландрии, князем независимого княжества Бидаш, и был внебрачным внуком короля Генриха Наварского. То есть кроме крови Валуа, он нес в себе и кровь Бурбонов! Ничего так себе, садовник, да?

А ещё Джон, или как правильно звучало его имя, - Жуан де Грамон де Бидаш, являлся потомственным магистром ложи вольных садовников. Существовала и такая, оказывается, чего я категорически не знал, живя в своём времени. И эта ложа считалась старейшей, или как её называли – изначальной.

Если вольные каменщики вели своё начало от храма Соломона и его строителя Хирама Абифа, то вольные садовники – от сада Эдема и Адама. Вольных каменщиков в 1702 году возглавлял шотландец Александр Сен-Клер 19-тый барон Рослин, а вольных садовников – Жуан де Бидаш. Он просил называть себя так, в связи с тем, что от титула «герцог де Грамон» он отказался в пользу сына Антуана, генерал-полковника Франции.

Часть семейства Синклеров тоже культивировали ритуалы «садовников» и были посвящёнными первых трёх градусов ложи, но дальше их не пускали. Ритуалы каменщиков и садовников были разными и сложно совместимы. Живое, неживое и духовное – три сути и основы мироздания. Без души, живое и не живое не связывалось, а про душу масоны и забыли, погрязнув в ритуалах, обрядах и манипуляциях.

Даже вроде как «духовная» ветвь «каменщиков» Тамплиеры, утратили святой дух ордена, скатившись до банального ростовщичества, и, бездумно исполняя обряды мёртвых, дающие им силу в сражениях, пробуждали демонов ада. Кое что из этого мне рассказал сам Жуан де Бидаш. Остальное я почерпнул из ресурсов высших сфер.

И представители клана Синклеров, и представители клана Грамон своими ритуалами чётко и своевременно пополняли духовно-ментальные ресурсы ноосферы. В сотах сети хранились ментальные матрицы их предков многих поколений, причастных к сохранению и передаче знаний.

Передать было что. Однако я обратил внимание, на то, что объём знаний сильно скудел ближе к настоящему.

Род Грамонов насчитывал более тридцати тысяч ячеек. Именно столько пока насчитал мой помощник Барс, когда я попросил его заняться другим, более полезным делом.

Мне нужно было сравнить «школы» и понять, насколько засорены ячейки темной силой, возможно ли её быстро отфильтровать, отсортировать оригинальные знания и умения, и собрать их в один кластер.

А я пока решил подумать, как этот кластер вложить в себя, и смогут ли взаимодействовать эти «школы», скреплённые моим духом? Я понял, что кто-то мудрый очень давно попытался объединить три формы знаний в храмах, но и тут адепты разошлись в понимании формы и содержания.

«Каменщики» искали связь с высшими сферами в гармонии форм, вкладывая в работу душу, а «садовники», одухотворяя растения. Теперь мне стал понятен и культ последнего снопа кельтов, на праздник которого я попал, ступив на землю Уэльса.

И те и те, как обычно, путали причину и следствие. Путь в высшие духовные сферы возможен через манипуляции и ритуалы, но ведёт неподготовленную душу по неизвестному ей пути, почти всегда в сети и бездну тёмной восьмёрки.

Я не собирался заниматься оккультизмом: магией или алхимией с прочей астрологией, не собирался вызывать духов. Я хотел просто разобраться, чем эти люди занимаются десятки тысяч лет. Что, или кого они познают? Что хранят? Но это так, в свободное от «основной работы время». Поэтому разбором ментальных конюшен вольных хранителей занимался мой духовный помощник Барс.

* * *

Жуан Бидаш оказался очень приятным и полезным собеседником. Стоило мне при нашей встрече намекнуть на то, что он не совсем садовник, как он прикрылся казуистикой.

- Как и вы не совсем король, сир. Все люди не совсем то, что хотят, чтобы другие видели, сир. Возможно, в душе вы тоже садовник или каменщик. Он намеренно употребил две возможные формы хранителей, с надеждой, что я знаю тайные слова посвящённых.

- А если я и то, и другое? – Спросил я.

- И то, и другое? Это как? – Напрягся Жуан.

- Если я просто «охранитель»? Хранитель всего? Не масон, не садовник, а «масгардиан» – мастер хранитель.

Жуан отстранился, прищурился и вгляделся в меня, сначала в глаза, а потом в душу. Я не сопротивлялся, но в себя не впустил. Он не особо настаивал.

- Возможно, - сказал он. – Но тогда вы должны знать обе тайных фразы…

- Зачем, - усмехнулся я. – Если мне будет нужно, чтобы вы мне поверили, вы мне поверите. И не только пойдёте за мной, а побежите, если это мне будет необходимо.

Жуан смотрел на меня недоверчиво. Я улыбнулся. Я конечно блефовал. Ну какой из меня хранитель? Я имею доступ к знаниям, да, но я их не храню. Хотя… Я задумался. Я их беру и… Храню у себя… Вот же ж…

- И что же вы храните? – Спросил садовник, едва не усмехаясь. – Оно стоит того?

Я тоже улыбнулся.

- Многое…. – Протянул задумчиво я. – Например, вот это.

Я подошёл к бюро и положил ладонь на стопку чистой бумаги. Я видел, как в нужных местах проступали коричневые буквы. Видел и Жуан. Его глаза расширились.

- Как вы это делаете? – Спросил он.

Оторвав ладонь, я взял первый лист и передал его Жуану.

- Это первый устав ордена храма, - сказал я.

- Но тут подписано Пейоном! – Воскликнул садовник и стал читать:

- «Мы обращаемся в первую очередь к тем, кто в душе презирает собственные желания и желает служить королю, как рыцарь и со старательной заботой желает носить, и носить постоянно благороднейшие доспехи послушания. И следовательно, мы предостерегаем вас, вас кто до этого вел жизнь светских рыцарей, кто принял титул рыцаря, дабы достигнуть человеческой славы, но не во имя служения Иисусу Христу, от следования за теми, кого Господь избрал из массы обреченных и кому он повелел в великой милости своей защищать Святую Церковь, и призываем не спешить присоединяться к ним навсегда. Волей господа нашего бога Иисуса Христа братьям нашим завещаю эти правила, основанные на существующей практике. Хью де Пейон».

Жуан кинулся к бюро и стал перебирать стопку, жадно впиваясь в неё глазами.

- Где вы это взяли?! Хотя… Как так у вас получилось?

- Вы так не можете? – Спросил я. – Понятно. Но ведь вы же тоже хранитель. Не садовник, «гарднер», а хранитель, «гардер» по-французски.

- Я не хранитель, - помрачнел Жуан. – Я охранник. Хранители иные. Я конечно тоже кое что могу, но… Я больше специализируюсь по боевой магии.

- Понятно. Это вот так?

Я взял из воздуха огненный шар и покрутил его пальцами правой руки. Шар висел в воздухе вращаясь, а я перебирал его пальцами.

Садовник отпрянул.

- Осторожно, сир! Вы сожжёте здесь всё!

Я держал вращающийся огненный шар на ладони и любовался им. Постепенно шар стал уменьшаться и вскоре полностью исчез, оставив после себя лёгкий запах моей горячей кожи.

Жуан рухнул на пол. Ноги его не держали.

- Мастер, - пошептал он, склонив голову.

- Я просто выбрал свой путь, - сказал я.

* * *

- Вы посмотрите, на что вы стали похожи! – Громко обратился я к членам ложи садовников. – Вы посмотрите на что стали похожи ваши братья каменщики! Вы принимаете в члены общества за деньги. Понимаю, деньги нужны на благое дело, но разве денег мало у вас самих? Вы для чего живёте? Ради денег? Выходите из общества и обогащайтесь!

Ложа молчала потупив взгляды. Я поднял первый лист устава тамплиеров и прочитал:

- «… кто принял титул рыцаря, дабы достигнуть человеческой славы… призываем не спешить присоединяться к нам навсегда». Вы присоединились к нам навсегда, но забыли наш устав. Зачитать? Помните, что сказано в вашем уставе про адептов, отошедших от него!? Ваши души будут поглощены мраком! И многие из вас, я вас уверяю, уже там.

Я ощупывал души и видел всё.

- У вас есть возможность спастись. Я помогу тем, кто захочет. Это будет стоить мне моей силы, но я готов пожертвовать ею не ради вас, а ради вашего дела. Я вижу всех вас.

Я прошёл вдоль рядами стоящих хранителей, пытаясь проникнуть в их души. Не со всеми получалось легко.

- Опасность, Вихо, - сообщил Барс. – Ты всё же разбудил их. Наверное, ты зря собрал всех вместе. Лучше бы было с ними поодиночке поговорить.

- Я слишком ленив, чтобы говорить с тысячью об одном и том же, - пробормотал я, чувствуя, что Барс кажется прав. Похоже, я слегка пренебрёг безопасностью. – Ты что видишь? Я вижу только сгущающиеся над ними тени.

- Сфера опускается, - сказал Барс, и я увидел, как небеса рухнули.

Сначала тени, исходившие от собравшихся, поднимались наверх и растворялись в общем сумраке, который я посчитал природным. Но сейчас я увидел, как из рухнувшего на землю «неба» в мою сторону устремились темные хвостатые кометы.

- Ешкин кот! - Успел крикнуть я, с трудом отбиваясь от самых первых сгустков тьмы своим посохом с розой, закручивая тело во вращение, но я не успевал.

Тело закрутилось сильнее, я притянул посох к телу и выстрелил вокруг себя защитным куполом. Я уже ничего не мог видеть от вращения, закрыл глаза и включил биосканер. Он не позволял видеть, как видят глаза, но позволял видеть, как видит кожа, ощущающая тепло, или как обычный тепловизор.

Тёмные сгустки душ были энергией и на экране внутреннего взора виделись в синем спектре. Было хорошо видно, что они перестали подлетать, когда первые из них распались, растворившись в… Они явно не понимали, в чём растворились темные души. Хотя «понимали», это не для категории души. Наверное, понял тот, кто их послал на меня, и увидел, что они не возвращаются к нему.

- И где же этот тот? – Подумал я. - Барс, где он?

- Не вижу.

Адепты лежали в разных позах прямо на земле, но явно, не потерявшие сознание, а наблюдающие за схваткой.

- Что с энергией, - спросил я, хотя сам видел, что она мирно втекает в меня сверху.

- Нормально. Стоим на потоке.

- Но не вечно же мне крутиться.

- Я вижу его, - сказал Барс. - Давай жахнем?

- Давай, - согласился я и мы жахнули.

Окружавший меня шар вывернулся наизнанку, захватил темные сгустки и превратился в бублик или, по-научному, - тор. Сгустки внутри полопались. Мы метнули этот «молот тора» в направлении виденной только нам с Барсом сущности.

Сущность в виде молнии метнулась в мою сторону, но кольцо вдруг снова стало шаром, поглотив её. Шар визуально лопнул. Сущность исчезла.

- Надо было украсить всё фейерверком, - подумал я.

- Вот ещё… Силы тратить, - буркнул Барс.

Вокруг посветлело. Небо снова стояло высоко.

- Продолжим, - сказал я, довольно потирая руки.

И я продолжил.

- Вы, масоны, не каменщики, а дети мастера. Того единого мастера, что сотворил этот мир. Вы утратили этот смысл и так и не нашли его, углубившись в манипуляции и чертежи. Вы ищите гармонию в цифрах, считаете, что нашли музыку сфер…

Я покачал головой.

- Я может быть вас расстрою, но в сферах нет цифр. И то, что создаёте вы из камня… Оно, конечно, звучит в человеческих душах, но… Не те храмы призвал вас строить мастер. Не храмы из камня, а храмы из человеческих душ, скреплённые духом святым. А вы даже промеж собой не имеете этой связки. Тот храм, что собрали вы, скреплён отнюдь не им.

Вольные каменщики стояли молча и безропотно слушали. Я не раскрывал своего лица, закрытого капюшоном, и они не знали, кто перед ними.

- Я не говорю, чтобы вы забросили алхимию и математику, но не надо дурачить людей, и не надо обольщаться самим, что это вас, или кого бы то ни было, приблизит к пониманию высших сфер. Это приведет к пониманию физического мира, но не больше.

В своём выступлении на собрании объединённой ложи вольных каменщиков и вольных садовников я не собирался забираться в дебри эзотерики, однако пришлось. И не преследовал цель перестроить людей, разбудив в них «доброе и вечное», очистив все души от «скверны».

Моими силами это было невозможно. Кто я такой?

Когда Жуан Бидаш предложил мне выступить на их ложе, я согласился, но с условием, что придут и масоны. Зачем два раза рассыпать бисер? – Думал я.

Я не считал их теми нечистыми животными, о которых говорил Иисус, но по факту случилось то, что и сказано было ИМ. Меня едва не разорвали. И я это предвидел и шёл на это.

Своим выступлением и демонстрацией мне хотелось дать понять страждущим, что они не одни в своём поиске, а жаждущим очиститься дать то, что они жаждут. Во время моей речи Барс усиленно сортировал стоящих передо мной, а потом очищал души тех, кто был готов к очищению и стремился к нему. Таких было мало. Большинство твёрдо стояли на своём.

- Я не призываю вас изменить ваш порядок. Я не собираюсь вас чему-то учить, а тем более поучать. Я лишь сказал то, что думаю о вас. У меня не будет к вам ни приказаний, ни, тем более, просьб. Мне вы безразличны…

Я выдержал длинную паузу.

- Кроме тех, кто хочет сам измениться. Тех я жду. Меня вы найдёте в себе. Загляните в себя и увидите меня. Я буду ждать вас.

И я, сев в карету, покинул свои охотничьи угодья.

Я не брал на себя больше, чем сказал и чем можно было подумать. Церковники могли бы услышать в моих словах богохульство, но его не было по сути. Я не замещал собой Бога и не назывался Богом. Мне просто хотелось попробовать очистить души, пока я ещё мог. Скорее всего, эта миссия была мне не по силам, но попробовать стоило. Понятно… Сколько не мой ребёнка, он всё равно пачкается, ибо… жизнь такая. Вот и я совсем не был уверен, что смогу сохранить себя относительно чистым. Ибо… я не ОН и иногда сильно хотелось, как говорил мой Барс: «Жахнуть».

* * *

Моя королевская жизнь шла своим чередом.

Ежедневно я просыпался в семь часов утра и в половину девятого садился за рабочий стол. Первым заходил Георг Датский со своим красным чемоданом, полным сведений, отчётов и проектов моих распоряжений по секретной службе.

Через два часа приходил министр иностранных дел со своим синим чемоданом, полным того же самого, но по дипломатической линии.

В три часа по полудни приходил Джон Шеффилд и мы обсуждали внутренние дела, вызывая то королевского прокурора, то лорда верховного канцера, а то и их обоих.

После пяти часов было время Лорда верховного Казначея, с которым мы обычно засиживались до, как говориться: «до конца забора». И такая дребедень каждый день.

Теперь я мог дозированно информировать Георга, Шеффилда и Казначея - три разведывательные ипостаси государства, теми сведениями, которые черпал из своих источников.

Разведка этих времён базировалась на низшем звене, а именно на сведениях, получаемых от крупных торговцев, капитанов, пиратов, главарей организованных преступных групп, то бишь – банд. У них разведка была налажена очень хорошо, а специальной государственной службы не было ни у одного государства. Кроме, конечно, церкви. Однако с папским престолом англиканская церковь отношения и связи разорвала, да и внутри Англии в церкви был сплошной разброд и шатание.

Только дипломатические каналы работали слаженно, но дипломаты, в основном, ограничивались описанием быта и нравов. Дипломатическая неприкосновенность отсутствовала и диппредставителя власти страны присутствия могли бросить в застенки запросто.

Я с интересом прочитал отчёт о России, присланный Чарлзом Уитвортом, которого туда по моей просьбе перевели из Регенсбурга. Он хвалил Петра Первого, ругал бояр за леность и мздоимство, и сочувствовал народу.

А я сочувствовал индейцам. Мои новые законоведения ни к чему хорошему пока не привели. Полицейские войска ещё формировались, корабли проходили профилактические ремонтные работы, а решение парламента, хоть и дошло до Новой Англии, но было воспринято переселенцами в штыки, и только усилило негативное отношение к индейцам.

К сожалению, восточное побережье Америки было отделено от Великих Равнин хоть и не высокими, но горами. Ирокезы не общались с сиу и потому не присутствовали на общеиндейском сборе, организованным мной и прошедшем уже после моего отъезда из Миссисипи.

Шаманы около трёхсот племён сошлись в нашем старом городе, благо, площадка позволяла, и заседали пять дней и пять ночей. Они всё спрашивали и спрашивали меня, а я всё рассказывал и рассказывал.

Я присутствовал среди них, переходя из тела в тело, чтобы они все увидели высшие сферы и через них грозящую их миру опасность. Всё произошло так, как надо. Каждый шаман понял меня и отнёс понимание опасности в своё племя.

Совет прошёл в декабре, и французов сразу стали потихоньку «пощипывать». Они попытались установить два форта вверх по реке, сразу после того, как я уплыл на «Бретани», но солдаты один за другим исчезали и к весне форты были оставлены.

А на восточном побережье никто не мог, как Охензи, рассказать про меня, пришедшего в тело Вихо из других миров. Я думал, искал решение и нашёл.

- Я нашёл, - сказал я Барсу.

- Что ты нашёл?

- Я нашёл для тебя тело, - усмехнулся я.

Барс вышел из созерцания сфер и настороженно спросил:

- Ты серьёзно?

- Серьёзно. Ты не рад?

- Как-то неожиданно… Я не думал об этом давно. Ты так загрузил меня работой…

- Да, работы много…

- Ты, наверное, имеешь ввиду того вождя-ирокеза у которого истончается душа? Но ведь ты хотел помочь ему?

- Мы ведь помогали, ты помнишь! Но его душа уходит за душами жены и сына.

- И ты хочешь, чтобы я начал войну с англичанами?

- Не с англичанами, а с захватчиками и убийцами. Он, вместо того, чтобы мстить тем, кто убил его жену и сына, лежит и умирает.

- Да… Я уже и не хотел бы возвращаться в материальный мир. Там холодно и сыро, там боль и страх, там…

- Я понял тебя, Барс. Неволить не в праве. Но что же тогда делать? Это отличный шанс возглавить сопротивление наглым переселенцам…

Я сидел и размышлял, когда Барс нерешительно «постучался в душу».

- Это… А если тебе переселиться в тело ирокеза? Ты оставишь частицу души здесь… Много не надо для исполнения обязанности короля. Оставишь частицу души здесь, а сам переместишься туда. А я присмотрю за этим телом.

- Ах ты жулик! - Восхитился я Барсом. – Возжелал плотских утех?! Не хочу возвращаться в материальный мир, - передразнил я его.

- Да что ты Вихо, я и не думал…

- Я хорошо знаю, что «ты не думал» в последнее время. Уто у кого под контролем? Ты у меня, или я у тебя? То-то же, - сказал я, почувствовав смущение Барса.

Когда я увлекался Мэри, или какой-то из её сестёр, мой мозг отключался. Поэтому я начал ставить на стражу Барса, чтобы он бдел всё окружающее меня пространство. Он бдел и видел не только окружающее пространство, но и весь сладостный процесс любовных игрищ.

- Э-э… - с укоризной произнёс я. – Меня на бабу променял?! Там тоже вокруг вождя девки пляшут, соблазняют…

- Тех я уже знаю… А вот таких…

Я почувствовал, как Барс «расплылся» в предвкушении.

- Эх, брат, - вздохнул я. – Ты удивишься, но ничего нового не узнаешь… Хотя… Решено.

Я подумал, что он прав. Индейских девушек он познал, а ведь я ещё нет.

И я ушёл к ирокезам совмещать полезное с приятным.

Глава 21

Филип Ладвелл перечитывал парламентский акт снова и снова, издавая покряхтывания и периодически морщась.

- Чем ты так озадачен? - Спросила жена, сидящая напротив губернатора на мягком диване, быстро перебирая спицами.

- Да понимаешь… Эти умники из парламента, решили облегчить жизнь дикарям.

- То есть? – Удивлённо вскинула глаза на мужа Люси.

- Они запрещают нам захватывать «их» земли! – Ладвелл выделил слово «их».

- То есть? – Повторила губернаторша.

- Люси! – Повысил голос губернатор. – Не тупи!

- Тупи, не тупи! – Возмутилась Люси. – Мы ещё не успели застолбить и оформить тот участок в верховьях! Да и… Чёрт побери! – Выругалась она и перекрестила рот.

- Люси, - укоризненно произнёс Филип.

Жена махнула на него рукой.

- И что делать? – Спросила она.

Муж развёл руками.

- Если узнают… Когда узнают поселенцы, будет бунт и смертоубийство. Они вырежут всех ирокезов, а среди них есть полезные ребята. Они отличные разведчики.

- Если отличные, значит, не дадут себя вырезать, - задумчиво сказала жена.

- Этого и боюсь, - почесал бороду губернатор и снова уткнулся глазами в текст акта.

- Вот, что, Фил, - вдруг сказала жена. – Твои ирокезы готовы убивать индейцев?

- Каких индейцев?! – Удивился Филип.

- Не тупи, - усмехнулась жена. – Любых индейцев… Всех индейцев. Надо уничтожить всех индейцев в округе. Незаметно.

- Как это, незаметно?! Незаметно уничтожить всех?! Их тысяч сорок наберётся.

Жена не слушала.

- За каждый скальп назначить награду, - уверенно продолжала она. – Мужской скальп… Или ухо…

Женщина задумалась.

- Но лучше - скальп.

Губернатор провинции Мэриленд смотрел на жену растеряно.

- У нас же с ними мир…

- А мы и не будем с ними воевать. Заявим, что это прихоть одного из лордов-собственников Каролины. Например, Уильяма Крейвена. Он, говорят, тот ещё затейник… Увёз в Англию несколько индианок и… Сообщим, что он коллекционирует индейские причёски. Напишем от его имени письмо…

- Он же нас потом…

- Это будет потом. Да и будет ли?

Жена посмотрела на мужа, чуть склонив голову на бок.

* * *

Белое Перо скользил меж кустов и ветвей тихо и быстро. Его взгляд зорко всматривался в просветы, а слух был насторожен. Сам Белое Перо звуков не издавал. Мягкие мокасины с новой подошвой плотно облегали ноги и не оставляли человеческого запаха, так как были заранее вымочены в течке самки койота. Койотов он не боялся, а собаки очень неохотно встречались с волчицами, редко, когда остававшимися в одиночестве в таком состоянии.

Белое Перо нёс срочное послание в племя. Он был разведчиком, внедрённым в стан потенциального противника. Топор войны с белыми лицами был зарыт, но, как говорил шаман: «То, что зарыто, может быть всегда выкопано».

Созданная предками конфедерация пяти народов одной языковой группы, соседями названная «Ироку», что означало – «настоящие гадюки», к моменту прихода на континент европейцев вела весьма активную завоевательную политику.

К тому времени ирокезы являлись многоплеменной организацией и были близки к завоеванию всего восточного побережья Северной Америки. Захватить власть над другими народами и расширить территорию ирокезам помогла разведка. Ирокезы создали уникальную систему получения разведывательной информации, работавшую не только во время войн, но и в мирное время.

Прежде чем начинать боевые действия, ирокезы собирали сведения о противнике путём наблюдения, шпионажа и засылки разведгрупп в тыл предполагаемого противника.

Белое Перо шпионил за поселенцами в городе уже давно. Он периодически возвращался в племя и рассказывал совету старейшин всё, что он узнал или услышал. Иногда он приносил обрывки газет или объявления, снятые им со стены. Сейчас Белое Перо нёс очень плохую новость.

Погони он не ждал, но привычки, заложенные с детства, не позволяли ему просто бежать. Он всё время находился в поиске. Утренний туман давал возможность его ушам слышать на большом расстоянии. Он знал эту особенность и больше слушал, чем смотрел.

Через восемь часов бега Белое Перо услышал знакомые с детства переклички соек и сорок. Его встречали разведчики племени, передавая друг другу. Тоже чирикнув сойкой, Белое Перо пробежал ещё какое-то время и увидел деревянные стены города.

Поселение ирокезов представляло собой огороженную территорию, на которой стояло пять больших длинных домов. В каждом доме проживало несколько родственных семей. В случае прибавления жителей, к дому пристраивалось дополнительное помещение.

Пробежав открытые ворота частокола, Белое Перо устремился к дому шамана. Он не стал колотить в подвешенное выдолбленное бревно, чтобы не привлекать лишнего к себе внимания. В племени мог быть шпион англичан. Белое Перо учили не только добывать информацию, но и беречь её.

Шаман, увидев разведчика, остановил его ладонью и продолжил слова заговора. Он чуть раскачивался телом вперёд-назад, вперёд-назад, вперед-назад…

Белое Перо почувствовал, что тело его размякло, ноги ослабли, и голова склонилась на грудь. Он присел на колени, но встрепенулся и растёр уши и глаза. «Не время расслабляться», – подумал он.

- Что привело тебя раньше срока? – Спросил шаман.

Разведчик развязал шнурок сумки из шкурки выдры и вынул свёрнутую в трубку бумагу. Шаман молча прочёл написанное, и закрыл глаза.

- Вот почему духи пели мне сегодня грустные песни, - произнёс он. - Посланник Вакан Танка давно предупреждал меня об этом, но я не верил. Тебе есть ещё, что сказать?

- Это касается народа кроат. Они решили заработать на наших скальпах.

- Это их выбор. Давно мы не радовали души наших предков смертями врагов. У тебя всё? – Спросил вождь. – Чего ты мнёшься?

- Как вождь? – Спросил Белое Перо, не поднимая взор с застеленного шкурой пола вигвама.

- Вождь? Слава духам предков, хорошо. Пришёл в себя, наш Шеллаками. Уже не хочет уйти к песчаным холмам.

- Слава духам! – Воскликнул Белое Перо.

Шаман махнул на него рукой.

- Ступай. Не задерживайся. Сразу возвращайся назад. Нельзя дать повод бледнолицым усомниться в тебе.

- Я успею к утру.

* * *

Я мысленно услышал беспокойство шамана, но продолжал править томагавк, когда он подошёл к моему вигваму и кашлянул у двери.

- Входи Чул.

Имя у шамана было длинным, но мне надоело его выговаривать. И себя я тоже просил называть коротко.

- Плохие новости, Шелл.

- Что за новости?

Язык ирокезов не позволял картавить, и я слегка поиграл голосом, чтобы имитировать «одесский» акцент. Я знал, что мне скажет шаман, и от этого у меня было отличное настроение. Начиналась фаза боевых действий. И начиналась не мной первым. Это успокаивало мою «английскую» совесть. Как говаривал один киноперсонаж: «Заметьте, не я это предложил…»

Отпустив душу Шеллаками, верховного вождя конфедерации ирокезов, я разослал разведгруппы по всей провинции.

Почти столетие войны с европейцами и два столетия войн в ходе становления ирокезского сообщества выплавили особый народ: умный, хитрый, сильный, изворотливый и жестокий.

Все индейцы умели считать. Даже женщины. Умели строить плоты, лодки, плести верёвки из подручных средств. Знали топографию и могли отмерить на карте расстояние.

Разведка приучила их мыслить широко, образно и объёмно. Они создавали карты изучаемой местности, не только рисуя их на выбеленных кожах, но и вылепливая их из глины на специальных площадках, размером, примерно, два на два метра. Приходящие из поиска разведгруппы дополняли карту разведанными объектами, иногда ожесточённо споря между собой.

На картах указывались удобные места для наблюдения, готовые «схроны», ловушки и пути отступления. Доступ к картам имели все, от мала, до велика.

В Мэриленде по переписи 1700 года проживало более двадцати пяти тысяч человек европейских поселенцев, и мне очень не хотелось неожиданностей от этой своры оголтелых «открывателей новых земель». Я знал, что никакими актами, или законами экспансию не остановить, поэтому готовился сдерживать сам.

- Плохие новости, - повторил шаман. – Бледнолицые начинают охоту за нашими скальпами.

- Это хорошо, - сказал я. – Вырежем их поодиночке.

- Надо предупредить всех ирокезов.

- Разведчики ушли и ради этого. Они уже предупреждены.

- Ты знал… - Прошептал шаман.

- Моя душа долго находилась на лезвии томагавка. Это было время разговора с духами. Хоть я и не шаман, но со мной тоже говорят духи. Надо предупредить другие народы. Собирай совет старейшин.

- Соберу… Но ты помнишь… Тебе нужна хранительница твоего очага. И племени нужна хозяйка. Женщины переругались. Нет порядка в городе.

У ирокезов был матриархат. Жёны управляли хозяйством города. Мужчины воевали и охотились.

- Давай после совета? Позовёшь их сюда. Я выберу.

* * *

- Чтобы победить индейцев, надо стать, как индеец, - сказал Роберт Роджерс, командир небольшого отряда обороны, собранного из ополченцев, трапперов и индейцев.

В мирное время отряд выполнял функции охотников. Его сброд мало походил на солдат, но этого от него и не требовалось. Отряд обеспечивал городок мясом и добывал пушнину, периодически вступая в стычки с индейцами, о чём раньше никто из них старался особо не распространяться, чтобы индейцы не начали на них охоту.

- Зря вы объявили по городу о премиях за скальпы, - продолжил Роджерс. - Жители ринутся в лес и там и останутся. Индейцы теперь не те, что раньше. У них есть ружья и они знают про нас всё.

- Что ты предлагаешь? – Спросил губернатор.

- Они всё равно узнают про охоту за скальпами. В городе у них наверняка есть шпионы, - продолжил Роджерс. – Объявление со стены исчезло в ту же ночь.

- Что ты предлагаешь? – Повторил губернатор, раздражаясь.

- Я предлагаю продолжить переговоры с их «полукоролём» и готов стать переговорщиком. А пока надо готовить особые отряды охотников за скальпами. Даже мы не готовы сейчас… Мы, конечно, сталкиваемся с индейцами и побеждаем, но с большим трудом. Мы часто стали терять своих рейнджеров. Приходится быть осторожными… И хорошо, что объявление подписано не вами, а лордом-правителем Каролины. Надо объяснить ирокезам, что мы не воюем с ними. Что это не у нас, а где-то там, далеко. Кстати… У них нет понимания, что кто-то, живущий где-то далеко управляет вами. У них, тот, кто вождь на земле, тот и отвечает за всё. Они могут выкрасть вашу жену, или детей, сэр. У них даже вождь избирается и может быть низложен в любой момент. Даже советом женщин.

- Я с вами согласен, Роджерс, что мы слегка… поторопились, но не надо мне рассказывать прописные истины. У них нет и понятия «владеть землёй». О чём с ними переговариваться?

- Надо убедить их «полукороля» подписать бумаги о продаже земель, пообещав ему построить большой дом здесь, в Александрии. Хорошо, что он не отдал богу душу. Он вообще-то алчный мужик и любит ром. А с теми, кто любит ром, всегда можно договориться. Надо успокоить его.

Губернатор уже и сам понимал, что поторопился, послушав жену и вывесив написанное её рукой объявление на стену мэрии, но три дня назад её доводы казались ему разумными. Да и как можно спорить с женщиной, когда она в чем-то убеждена? Это потом она может сказать, а скорее всего и не скажет, что была не права… Точно не скажет… Она скажет, ну я же женщина… И с этим не поспоришь.

- Что вам нужно для формирования отряда егерей? – Спросил губернатор.

- Деньги, сэр. Мне и моим людям придётся забросить охоту.

Губернатор хмыкнул, не поверив, но делать было нечего.

- Деньги будут, - сказал он.

* * *

Ирокезы двигались, незаметно для Роберта Роджерса и двух его напарников, окружая их со всех сторон. Переговорщики шли известной тропой на встречу к «полукоролю», а ирокезы охраняли их. Так им приказал Шеллаками, их верховный вождь. Индейцы-делавары и другие «соседи» часто заходили на земли ирокезов-мохоков, живущих вдоль реки Потомак. Так называли реку делавары. Ирокезы давно вытеснили их на запад, а название осталось. Верховному вождю требовалось, чтобы «переговорщики» дошли до города ирокезов.

Ирокезы охраняли, но Роджер об этом не знал. Он никого не слышал вокруг, хотя был отличным следопытом. Роберт Роджер вырос в племени мохоков и принял посвящение в воины, но, попав в плен к индейцам в относительно взрослом возрасте, Роберт Роджерс не проникся индейским духом, и когда его выкупил брат матери, он легко расстался с племенем и индейскими привычками. Кроме вложенных в него навыков разведчика.

Так вот, даже он не слышал двигающихся параллельными курсами групп сопровождения.

* * *

Серый Гусь услышал подозрительный шум. Он шел первым в левой передней тройке и держал под контролем центральный и правый сектор. Слева и чуть сзади от него шел Чёрный Ворон, наблюдавший за левым сектором, сзади них - Летящая Стрела, жена Ворона, слушавшая тыл.

Кохон вскинул руку и издал клёкающий звук рыбного коршуна. Прижавшись к дереву, он сильнее вслушался в шумы леса и вгляделся в просветы между деревьев. На разведчиках были надеты специальные костюмы с нашитыми на них кожаными «лохмотьями», и Кохон слился со стволом.

Впереди показались делавары. Кохон узнал их по характерной причёске и раскраске на лицах. Их было пятеро. Разведчик проклёкотал пять раз, направляя ладонью звук вверх по стволу.

Деловары двигались тихо, но они никогда не были настоящими разведчиками. Поэтому, когда они прошли мимо Кохона, он обернулся и метнул в ближайшего противника нож.

Присев и сменив позицию, быстро пробежав на корточках около пяти метров, Кохон встал и успел пустить две стрелы, прежде чем его увидели враги. У Кохона и его напарников не было огнестрельного оружия. В лесу ружья имели преимущество, но не критическое. Зато пулями можно было случайно попасть в своего, а стрелы были бесшумны.

Тяжёлые стрелы хуже, чем пули, прошивали листву, зато не оставляли дымного следа. Кохон знал, что очень важно иметь острейшие наконечники, тогда стрелы не так сильно уклоняются при встрече с листьями и мелкими ветками. Боевые стрелы разведчиков имели плоские наконечники с бритвенной заточкой, короткое оперение и крепились на луке по пять штук.

По обе стороны заплечного ранца висели ещё стрелы, связанные в пучок, чтобы не гремели наконечниками при ходьбе, но рассчитывать на них при неожиданной стычке с противником не приходилось.

Пятеро делаваров не успели ответить, как все были поражены стрелами и добиты ножами. Обменявшись друг с другом знаками, ирокезы сняли скальпы с врагов, и побежали вперёд.

* * *

Утренняя Заря была серьёзной девушкой. Кандидатки мне в жёны выглядели примерно одинаково, и я выбрал девушку исключительно по имени. Другие имена не были столь изящны. Утренняя Заря была не хмурой, а именно серьёзной.

Она спокойно восприняла мой выбор и сразу, после заключительных слов шамана, взяла всех женщин в «оборот». Посыпались распоряжения и распределение обязанностей, но я уже в женские дела не вмешивался, а лишь хлопнул в ладоши, привлекая их внимание, и показал рукой на выход. Погода стояла хорошая, нечего дома сидеть. По моему календарю наступал май.

В теле верховного вождя я обитал около трёх месяцев. С месяц я делал вид, что «депрессировал», давая себе время присмотреться и послушать, потом сделал вид, что «очнулся» и начал командовать.

Тело мне досталось изношенное.

Вождь злоупотреблял алкоголем, и мне пришлось восстанавливать печень, употребляя определённую пищу, травы и в определённые часы суток наполняя печень энергией и очищая её от жировых отложений.

Ментальная составляющая «полукороля» тоже была не ахти. Он был суров и жесток, как к врагам, так и к своим, но этим не сильно отличался от соплеменников. Отличался он от них хитростью и коварством, чего мне сильно не хватало раньше. Оказалось, он задумывал продать земли племён вплоть до озёр, но его вдруг свалил депресняк. И грузила его не память о жене и сыне, а обыкновенная алкогольная зависимость.

Вождь надирался втихаря, как последняя сволочь, и валялся в «нирване», имитируя грусть. Нет, он грустил, как обычный алкоголик и винил всех в своих проблемах, но выглядело это, как вселенская грусть еврейского народа.

После месяца сопротивления организма, я загрузил свой ментально-физический кокон по самые «гланды». Я бегал, прыгал, взбирался на деревья и разрабатывал схемы получения информации, благо, ум вождя на это был заточен правильно, и я не нарушил его целостности.

Следующие два месяца ушли на обретение уверенности владения телом и навыками. Особо тормозила интуитивная стрельба из лука и карабина. У Вождя они были развиты очень хорошо, но сильно запущены за время пития. Я только месяц боролся с тремором рук. Но, как говориться, прошло и это.

К тому времени приплыли голландские многозарядные карабины… Существовало, оказывается, в это время такое чудо оружие мастера Барневельта, оружейника Английского короля Карла Второго. Хоть и прошло уже более пятидесяти лет, как Берневельт создал свою винтовку, лучшего исполнения я не встречал.

Когда-то давно я любил огнестрельное оружие и потратил на стрельбу много времени, поэтому став королём Англии, я попросил Оружейную палату показать мне современные образцы, и они позвали меня к себе.

С 1660 года палата стала музеем королевских сокровищ и оружия. Здесь я и увидел карабины Барневельта и опробовал их. Они выдерживали без чистки до двадцати выстрелов. Чистка занимала около пяти минут и требовала аккуратности. При неосторожности можно было повредить механизм, но этого я не опасался, рассчитывая насильно вложить в головы индейцам правильный регламент обслуживания механизмов.

Как мне сказали, на складах Оружейной палаты хранилось около двухсот карабинов производства этого оружейного мастера, имевших три типа подачи пороха и пуль, и к этому времени снятых с вооружения из-за дороговизны и сложности обслуживания.

Во дворец доставили по три карабина каждого типа, и я разбирался в их устройстве около месяца. В свободное от «основной работы» время, естественно. Потом карабины выкупили «голландцы», подосланные Джоном Грамоном, моим садовником, изрядно пополнив королевскую казну. И вот эти же голландцы привезли карабины в Северную Америку, дружественному, пока ещё, англичанам племени ирокезов.

Пограничники форта Александрии пропустили голландского торговца вверх по реке, лишь увидев королевские печати на декларации. Горожане были недовольны. Проход торговца к истокам торговли нарушал англо-голландскую конвенцию о присутствии голландцев на рынке пушнины.

Плоскодонное судно легко поднялось до индейского города и кинуло якоря. Отвязав от берега связанные друг с другом цепочкой плоты, и подтянув отвязанный край к судну, индейцы соорудили понтонную переправу, и шустро перегрузили на берег ящики с оружием, бочки с порохом и мешки с пулями, а взамен погрузили связки шкурок.

* * *

Роберта Роджерса с товарищами ирокезы встретили очень радушно: отвели в гостевой вигвам, накормили и предоставили трёх молодых, услужливых, ещё не рожавших индианок. С пополнением численности у племени имелись проблемы. Женщин стало значительно больше, чем мужчин, и хоть в племени существовал, по сути, матриархат, мужчин, в буквальном смысле, на всех не хватало. Раньше они обменивались женщинами с делаварами, но сейчас между народами шла затяжная, вот уже около тридцати лет, война.

- Что у вас за дело к вождю, мой сладенький, - прошептала Маленькая Козочка. – Ты же знаешь, мужчины не делятся с нами секретами, а мы такие любопытные. Не волнуйся, я расскажу только своим подругам. Нам будет, о чем поболтать завтра.

Девушка так «обрабатывала» Роджерса, что, его уставшее от долгого пути тело, возбуждалось снова и снова. Её намазанная жиром кожа скользила меж его пальцев, а её тёплые пальцы мяли и растирали его плоть нежно и чувственно.

* * *

- Он сказал, что он убедил губернатора не начинать охоту за скальпами ирокезов. И что это не война, а прихоть какого-то лорда.

- И с чьих голов они станут снимать шкуру? Тут нет никого, кроме нас.

- Он сказал, что уйдут в горы. Там много шкур и индейцев, и куниц.

- Только с этим они и пришли?

- Есть что-то ещё, но как я ни старалась, он не сказал. Но что-то ещё есть, это точно.

- Даже это хорошо! – Похвалил я. – Ты молодец, хорошо поработала. Поможешь сегодня моей новой жене.

В отличие от известного мне народа сиу, в конфедерации племен ирокезов, более «окультуренной» англичанами и французами за прошедшее столетие, «постельные» нравы не были столь строгими.

Другие «матахари» ничего полезного, кроме информации о начинающейся охоте за скальпами, не выведали.

Переговорщики проснулись только к полудню. Я с утра ушёл на охоту и отсутствовал пять дней. За это время англичане устали от безделья и скуки и стали нервничать. За пределы частокола их не выпускали, кормили так себе, девушки их избегали.

- Что за дела?! – Возмущённо спросил меня Роджерс, когда я вернулся.

- Ты о чём? – Спросил я.

- Я о том, что мы проторчали здесь пять дней, жуя тухлую рыбу.

- Не тухлую, а вяленую. Это у неё такой особый посол.

- С червями? Червивый посол?

- Охоты нет, ты же знаешь. Весна. Гон.

- Я-то знаю! – Почти крикнул Роджерс. – На кого же ты тогда охотился?! – Спросил он.

- Я? На бледнолицых, - сказал я, и показал на развешенные на верёвке между двумя шестами скальпы, и на шамана, убеждающего скальпы отпустить души погибших.

- На кого? – Переспросил Роджерс.

- На англичан. Мы вырезали пятьдесят шесть человек. Но они первыми начали… Они погнались за нашим отрядом из пяти человек и попали в засаду.

- Сразу все пятьдесят? – Испугался Роджерс.

- Нет, - засмеялся я. – Так было пять раз…

- Так вы, что, начали войну?!

- Мы начали войну?! Мы не ходили на земли белых людей за скальпами. Скальпы сами к нам пришли.

Роджерс понимал, что переговоры пошли не по тому пути, и решил зайти, с другой стороны.

- Ты, вождь, обещал отдать эти земли губернатору, ты помнишь это?

- Губернатор обещал не нападать на моих людей. Он помнит об этом?

- Он не нападал. Это не война.

- А что же это? Вы сами учили, помнишь? Если враг переходит границу, его надо убить. Мы много убили франков и гуронов в той войне.

- Я вижу, ты не хочешь договариваться и не хочешь платить по долгам. У нас в Англии, если кто не платит по долгам, его заставляют силой.

- Ты хочешь заставить меня силой? – Спросил я удивлённо.

- У тебя мало людей и ты воюешь с делаварами и гуронами. Тебе некуда уйти, если наши войска нападут на тебя. На этой реке ты гость, да и на реке Деловар ты гость. Ваш народ здесь гость.

- Не тебе говорить, кто, есть кто? Вот ты кто? Гость?

- Я вольный охотник, - сказал Роджерс.

- А кто тебе дал волю охотиться?

- Ты.

- Я дал, я и отбираю. Нет у тебя больше такой воли. Снимай перья, охотник.

Я рассмеялся. Разговор затягивался, но я никуда не торопился.

Роджерс стоял и смотрел на меня исподлобья. Отсутствие перьев, привязанных к шапке, являвшихся, по сути, пропуском, лишали его неприкосновенности за пределами частокола. И он бросился на меня, в прыжке выхватывая нож из висящих на бедре ножен.

Его бросок был хорош и, если бы не мои сумасшедшие трёхмесячные тренировки, он бы меня достал.

Я крикнул: «Сам!», и ушёл перекатом, падая назад и вправо, встретив его тело левой ногой. Робертс тоже кувыркнулся через руку, держащую нож и уставился на меня. Он не ожидал от меня, «измученного нарзаном», такой прыти.

- Я сам, - повторил я, и поймал брошенный мне Маленькой Козочкой нож.

Верховный Вождь не должен был двигаться так, как двигался я. Его шестидесятилетнее тело пережило свои лучшие годы. По меркам индейцев он был стар и немощен. Многие ждали его смерти и, не дождавшись сейчас, сильно расстроились.

Я видел удивлённые взгляды. Каждый удивлялся по-своему: кто-то радостно, были и такие, кто-то испуганно, но, в основном, - с интересом и надеждой. Надеждой, что меня завалят.

Ускорив обменные процессы взятого в аренду организма, я за три прошедших месяца нарастил мышечную массу, укрепил связки и суставы, прокачал сердце, лёгкие и сосуды. Пятидневный рейд подтвердил готовность тела к совершению долгих физических нагрузок и проверил реакцию.

Прекратив впрыск излишнего адреналина в кровь, я качнул тело вправо-влево и толкнулся левой ногой, делая обманный выпад, но ещё до постановки правой ноги, понял, что не успеваю уколоть. Отбив ножом его правую руку, и присев на правой ноге, я нырнул под его левую руку, которой он пытался меня то ли схватить, то ли ударить, и перекинув нож в левую, пропорол Роджерсу правое бедро с внутренней стороны. Я любил этот трюк.

Привстав, и оказавшись почти у него за спиной, я ударил Роджерса правым предплечьем по затылку, и неудачливый переговорщик, потеряв опору, завалился вперёд лицом, напарываясь пахом на острие моего ножа.

Я не удержал оружие, и клинок остался в лежащем теле. Роджер подтянул колени к животу и испустил дух. Всё произошло быстро и чётко. Мне даже самому понравилось.

Оглядевшись и всмотревшись не только в лица, но и в сущности окружающих, я прочитал много разных мысленных посланий, обращённых ко мне.

- Зря ты убил парламентёров, - сказал главный старейшина.

- Парламентёров? – Переспросил я. – Это не парламентёры и даже не гости. Их никто не звал. Да и они сами на нас напали. Что же нам оставалось делать?

Двое других бледнолицых уже лежали без скальпов. Все смотрели на меня. Я пожал плечами и вынул свой нож из висящих на поясе ножен.

- Головы повесьте на доску объявлений в городе.

* * *

Ирокезов обвинили в нарушении мирного договора и направили против нас ополчение, но мы ушли из нашего города раньше, оставив дома, обработанные и засаженные поля и скрытые в схронах диверсионные группы в лесу.

Глава 22

Моя жена была из зажиточного рода, который имел большие земельные участки с кукурузой, тыквой и бобами не только в этом поселении, но и выше по реке. Землю у ирокезов обрабатывали женщины родов - собственников полей и огородов. Мужчины в семействах находились в роли «прихлебателей» и прав не имели.

Имелись случаи изгнания мужей из семьи. В таком случае мужчина переходил на «подножный» корм, лишаясь тыквенной каши и маисовой похлёбки, если у него не было своей матери. Такие «брошенки» были и в нашем племени, и они находились на низшей ступени иерархической лестницы.

Вождями избирались только женатые мужчины. Верховными вождями тоже. О чём шаман мне и напоминал. Собирательством ирокезы не занимались, считая это ниже достоинства. Да и кому собирать? Женщины все были заняты на полях. Не мужчинам же?!

Уходя, мы оставили поля засаженными, но не убранными и нам сложно было убедить женщин бросить свой труд и будущий урожай. Только когда все воины собрались по-походному и вышли за пределы города, женщины потянулись следом за ними, ревя и стеная.

* * *

Отряд английских ополченцев в количестве тысячи человек прорубался сквозь лес в колонне по четыре, оставляя за собой просеку шириной в одну повозку. Они не торопились. Четвёрки постоянно выдвигались вперёд и зачищали площадку размером четыре на четыре метра, складывая стволы по краям дороги, и устилая её обрубленными ветками.

Колонна шла медленно, но в любом случае, для развития территории, дорога была нужна, в независимости, будет война с ирокезами, или всё ограничится лёгким конфликтом.

Вернувшиеся разведчики сообщили, что индейцы ушли на север, бросив всё, даже засаженные маисом и бобами поля, но передовой отряд ополченцев всё же выдвинулся в сторону деревни ирокезов и захватил её.

Разрушать постройки не стали. Следовало где-то разместить тысячу человек ополчения с семьями и длинные дома индейцев для этого подходили отлично, а уж засаженные маисом поля… Это был воистину подарок богов.

Отряд прошёл восемьдесят километров леса почти за месяц. Дорогу кое-где уложили камнем и по ней поехали подводы с домашним скарбом, а вокруг деревни застучали топоры. Расширяли поля под посадки следующего года.

Индейцы не приветствовали подсечно-огневое земледелие, потому что удобряли поля рыбой, которую почти не употребляли в пищу. Европейцы же рыбу использовали по прямому назначению, и из земли выжимали максимум, потом её на время оставляли восстановиться, или выжигали новый участок леса.

* * *

Ястребиный Коготь полз по земляному туннелю долго, стараясь не задевать стенок и не издавать звуков. Последние метры, уложенные травяными циновками, Коготь прополз, едва касаясь пола. В длинном доме ещё не спали: бегали дети, топоча по полу, ругались женщины, спорили мужчины. Коготь криво усмехнулся. Такого шума никогда не было, когда в длинном доме жили ирокезы.

В конце туннеля Коготь нащупал вкопанную бочку и нашёл торчащий из неё фитиль. Это был противоположный край дома, отстоящий наиболее отдалённо от реки. Справа стояла ещё одна, слева третья, потом четвёртая. Бочки были большими и располагались равномерно по всей длине туннеля.

Коготь поджёг фитиль крайней бочки, когда прозвучал сигнал, поданный контролёром, оставшимся у входа в лаз. Быстро отползая назад, он поджигал фитили один за другим, стараясь быстрее выбраться из-под земли. Наконец он вывалился на берег реки и побежал в лес. Впереди него бежали такие же худые, как и он мальчишки, вылезшие каждый из своей норы.

Ястребиный Коготь ждал грохота и дождался, но только совсем в другой стороне – со стороны западных городских ворот.

Взрыв возле ворот отвлёк внимание охранников, а с противоположной стороны города из подкопов выбрались индейцы.

Описывать уничтожение беспомощных бледнолицых не имеет смысла. Действие это столь же жестокое, сколь и необходимое в создавшихся обстоятельствах, но совершенно не эстетическое. Но, как говорил когда-то мой командир: пусть лучше плачет его семья, а не твоя.

Некоторое затруднение вызвали отдельно живущие семьи и командиры. Двое жили в моём вигваме, одна - в вигваме шамана, три семьи ещё в трёх домах. В длинных домах почти все бледнолицые спали крепко, и им повезло. Кроме бодрствующих. Нанюхавшись дыма опиума, привезённого нам голландцами, спящие видели сказочные сны, а бодрствующие умирали счастливыми.

Женщин и детей индейцы оставляли в живых. По моей просьбе. Я убедил совет сделать из пленных впоследствии ирокезов, а из женщин – жён для индейцев «брошенок». Совет разрешил таким индейцам брать по несколько жён, самим расчищать участки леса под огороды и снабдил семенами. Меня раздражал матриархат, и я его решил изжить.

К сожалению, когда я принимал решение о перемещении в тело верховного вождя, я ничего не знал про индейцев восточного побережья континента. А они сильно отличались от индейцев Великих Равнин.

И теперь я понимал, что захват земель европейцами стал возможен из-за алчности индейских вождей, продавших интересы коренных народов. И алчность эта родилась, по-моему, от полного отсутствия у мужчин права владения землй. Вожди продавали им не принадлежащие общественные земли за конкретный домик в посёлке, который становился их собственностью.

Да, конечно, европейцы совратили их, споив «огненной водой» и купив за железные топоры и ножи, но и сами ирокезы ещё до прихода бледнолицых, убивали соседей тысячами. Да, они строили свою империю, и, возможно, когда-нибудь построили бы государство, но изначально матриархальная организация исключала мужскую конкуренцию. Даже «должность» вождя не давала преимуществ и дополнительных благ, кроме забот и ответственности.

А государства возникали через угнетение слабых – сильными, алчными и организованными. Однако европейцы, ставшие к восемнадцатому веку глобальными игроками, прервали региональный ход событий и направили его по своему пути.

Чего хотел я? Я понимал, что сильного не сделать слабым, а слабого вдруг не сделаешь сильным. Нужны столетия, коих у меня не было. И даже если они и были, то изменить основы мироздания я не мог. Видя мир изнутри, я тем более это понимал.

Своими ходами на глобальной шахматной доске, я старался предотвратить полное уничтожение коренного населения Америки. Я хотел заставить ирокезов прервать «дружеские» взаимоотношения с англичанами, которые, как я знал, после победы над французами займутся уничтожением индейцев и их кормовой базы: у землепашцев англичане уничтожали посевы, в долинах - уничтожали бизонов.

* * *

Я официально прочертил «красную линию», за которую запрещал заходить английским переселенцам под страхом смерти, о чём уведомил горожан, вывесив на стене мэрии объявление, там же заявив, что отдаю воинам-ирокезам в личное владение без права продажи или передачи земельные участки. На это решение я получил полную поддержку со стороны верховного совета старейшин конфедерации.

Следующий отряд «евроинтеграторов», примерно из пятисот добровольцев, мы встретили залпом из тысячи ружей, распределённых вдоль удобной дороги, и участь его была тут же решена.

«Красную линию» мы обозначили дровяной засекой и неширокой просекой, которые рубили пленные англичане. На самом деле, во время штурма ирокезами нашего города было убито всего около тридцати переселенцев. Пленных распределили по семьям, по два-три человека, оставшихся передали в другие города конфедерации.

Через два месяца из Лондона на военном корабле пришла петиция, подписанная мной, королём Англии, лично, о снятии губернатора с должности, аресте и препровождению под конвоем в Тауэр. На этом и ещё трёх кораблях приплыл полк внутренней гвардии с военным комендантом генерал-губернатором, принявшим под контроль всю Новую Англию.

* * *

Оставленная мной в теле короля Иоанна Первого частичка души, позволяла мне контролировать прописавшуюся там душу Барса. Он неплохо справлялся со своими обязанностями, как короля, так и любовника. И с успехом, но с трудом, уклонялся от других пикантных предложений. Я категорически запретил ему сношения с любыми другими женщинами, хоть двора, хоть прислуги. Только с сёстрами и с самой Мэри. Сифилис меня пугал.

Ведь я знал, что мода на парики возникла от того, что у королей и придворных от этой болезни банально выпадали волосы, а пудрой они скрывали язвы на лицах.

Барс, однако, научился распознавать наличие телесных заболеваний, которые, оказывается, отражаются на состоянии души, и постоянно изводил меня своими просьбами, разрешить общение с иными избранницами. Я попросил его: во-первых немного потерпеть, дескать, дел здесь у меня осталось не много, во-вторых - подыскивать себе приличное тело для перемещения, раз уж так ему нравятся плотские утехи. А то, когда вернусь в тело короля, стыдно будет людям в глаза смотреть.

Он сообщил, что тело для перемещения уже нашёл и готов оставлять тело короля на ночь на попечение частички моей души и перемещаться в найденное.

Я заинтересовался.

Оказалось, что Даниэль Дефо, заключённый в Ньюгейтскую тюрьму, за антиправительственные демонстрации, был так избит при задержании, что лежит в камере в бессознательном состоянии. Его душа едва теплится, а к нему ходят аж пять его поклонниц.

Цинизм Барса, по-моему, зашкаливал, и его предложение вызвало у меня негативную реакцию. Потом я сам, нырнув в тело Даниэля Дефо, понял, что он вряд ли выживет, без помощи извне. Его душа истончалась ежесекундно, исходя через пробитую оболочку, как воздух из шарика. И починить оболочку можно лишь изнутри. У Дефо были пробиты все семь слоёв, так называемой, ауры.

Поняв всё это, я разрешил Барсу заняться душой и телом Даниэля Дефо. Заодно попросил его и другие его болезни залечить.

- А то бы я сам не догадался, - ответил Барс.

После прибытия в Американскую Александрию полка внутренней гвардии и наведении генерал-губернатором порядка в фактичекски бунтующей провинции, гвардейцы передислоцировались в Каролину и стали наводить порядок там.

Сам военный комендант направил к нам парламентёров. И мы назначили время переговоров.

* * *

Мы построили большой торговый пост с лавками и складами, больше похожий на форт: с частоколом и башенками на углах, бойницами для пушек и ружей, и поставили недалеко от него переговорный домик. Вот в нём мы и разговаривали: я и пятеро вождей конфедерации, с одной стороны, и генерал Арчибальд Гамильтон – старший сын лорда Арчибальда Гамильтона - губернатора Ямайки и трое представителей горожан, с другой стороны.

- Прошу вручить верительные грамоты, - сказал верховный жрец, едва мы расселись за большим столом.

Брови сэра Гамильтона поползли вверх.

- У меня нет для вас верительных грамот. Я не посол, а вы не король. Но я уполномочен заявить ноту протеста, - сказал он.

- Кому вы, сэр Гамильтон, заявляете ноту? – Спросил я.

- Конфедерации ирокезов и вам лично, как верховному вождю.

- Я приму вашу ноту, вручайте.

Сэр Арчибальд Гамильтон встал и передал мне через стол лист бумаги.

Я принял его.

- Секретарь, зафиксируйте, что президент государства Соединенные Штаты Америки принял из рук представителя короля Англии ноту протеста.

- Записано, господин президент, - сказал секретарь.

- Как-к-ой президент? Какого госуд-д-дарства? – Заикаясь, спросил Гамильтон.

- Конфедерация племён ирокезов объединилась с ещё тремя конфедерациями племён, и образовали государство «Соединённые Штаты Америки». Я избран президентом. Вот наша нота.

Я сделал знак рукой, и наш секретарь подал Гамильтону папку теснённой красной кожи с гербом в виде щита, разделённого на двенадцать частей и обрамлённого орлиными перьями.Гамильтон раскрыл папку, и челюсть его отпала.

На хорошем пергаменте хорошим стилем по-английски излагалось:

«Правительство государства Соединённые Штаты Америки в лице президента Шеллаками настоящим заявляет, что коренные народы континента Северная Америка: ямаси, крики (маскоги), чероки, чокто, чикасо, катавба, куапо, ючи, шауни, апалачи и апалачикола, сиу, … (Перечислялось более ста пятидесяти представителей народов)… объединились в единое государство, избрав президентскую форму правления.

Государство Соединённые Штаты Америки ограничивает свою территорию побережьем континента и двухсот мильной морской прибрежной зоной».

Ну и так далее.

Комендант не осилил весь текст сразу, и это было понятно по его замутнённому взгляду.

- А ваши полномочия? - Прошептал он.

Я сделал знак, и секретарь развернул рулон отличного голландского пергамента, подписанный вождями всех перечисленных выше народов и скреплёнными персональными печатями.

* * *

- Ты не майся дурью, - сказал я Барсу, – и переходи в тело верховного вождя. В смысле, в тело президента. Я им тут мозги слегка поправил, не должно быть много проблем. Да и ты поднаторел в дворцовом документообороте и интригах. Справишься!

- Да… Это… Отвык я, как-то, от индейцев, - проскулил помощник.

- Имей совесть, Барс. Ты просто не замечаешь, как твоя душа заполняется тёмной восьмёркой. Ты почто душу Даниэля запер в коконе. Думаешь, я не знаю? Извращенец, хренов. Смотри, отпущу на свободу с чистой совестью и поплывёшь ты в сторону Песчаных Холмов… И сам разбирайся с Вакан Танка.

- Да я, это…

- Сейчас по закону США каждый мужчина может иметь до четырёх жён, если может прокормить их, и народившихся от них детей.

- Обрадовал... Это ж снова «впахивать» придётся. Ирокезов вон вообще женщины кормили. Тоже мне, достижение.

- Так жёны и дети и будут «впахивать», - рассмеялся я. – Рабов себе заимеешь. Дворец построишь. Ты сейчас много знаешь. Великим человеком станешь. Неужто бабы не надоели?

- Да как они могут надоесть? – Удивился Барс.

- У тебя сейчас и индейских, и каких хочешь баб будет… Сколько захочешь… Во-первых - пленницы, во-вторых – рабы, я уже договорился с голландцами, должны привезти из Африки чернокожих… Фигурки… В третьих – местные. Не думаю, что у Дефо имеются такие возможности.

- Так ты же мирный договор подписал с англичанами… Где же пленных брать?

- Французов на севере, как грязи… Короче, Склифосовский! – Угрожающе произнёс я.

- Понял я, понял, - пробормотал Барс.

- Но, смотри у меня! Если пропрёшь США, я тебя и в тёмной восьмёрке достану.

Глава 23

В сентябре 1703 года я вернулся в тело короля Англии Иоанна Первого Тюдора. Для окружающих я, то есть король, постоянно находился на своём почётном месте: ежедневно занимался государственными делами, принимал иностранных гостей, участвовал в торжественных мероприятиях, например, в конце августа посетил праздник последнего снопа в Уэльсе. На самом же деле, я почти год пробыл в Америке и вернулся на своё «рабочее место» несколько ошарашенный, как когда-то из Афгана.

Тогда я переходил из одного госпиталя в другой. Там начал кричать по ночам. Не сразу после Кандагара, а месяцев через пять. После госпиталей у меня частично отнялась правая нога, и я долго не мог найти работу. Хорошо, помог райком комсомола. Они тогда «курировали» «воинов-афганцев».

Вот и сейчас, после индейских реалий, я долго не мог перейти к нормальной мирной жизни. Сдирание скальпов с почти живых врагов, то ещё занятие. Я периодически замирал и, как бы, выпадал из реальности, возвращаясь в леса Потомака. Нелегко мне далось переформатирование Америки, ох, нелегко.

И я понимал, что ещё ничего не кончилось. Всё только начинается. Англичане могут запросто объявить официальную войну государству США и начнут полномасштабные боевые действия. Они пока пережёвывали полученную ноту. Я, кстати, прибыл в Англию, как раз в момент активного обсуждения этой новости в парламенте.

Общественная палата категорически отказывалась признавать вновь образованное государство. Некоторые лорды предлагали начать войну, имея поводом убийство ирокезами более двух тысяч человек. И не важно, что эти люди сами шли убивать индейцев. Подмена понятий, причины и следствия – норма для английской политики и в эти, и в более поздние времена.

Я воздерживался от категоричных высказываний, хотя меня приглашали в парламент уже два раза. Некоторые лорды пеняли мне, что это мой указ привёл к такому результату, а я обвинял нерадивого губернатора, спровоцировавшего процесс самоопределения американского народа.

Он некоторое время сидел в Тауэре и ждал моего утверждения судебного решения. Суд определил ему смертную казнь через отсечение головы. Душа его не была тёмной, и я сначала наложил на решение суда королевское вето, а после того, как мои шпионы доложили, что она уже готовится к следующему замужеству, помиловал бывшего губернатора Мэриленда.

Мне очень не хотелось доставлять радость тёмным силам и его жене. Хотя… Откровенно говоря, не знаю, что для него было лучше: Эшафот или жизнь с такой жёнушкой.

* * *

Филип Ладвелл выглядел осунувшимся, но в его глазах не пропал интерес к жизни, а когда-то округлый подбородок, приподнято смотрел вперёд почти независимо.

- Как ваше здоровье, сэр Ландвелл? – Спросил я.

- Слава господу, хорошо, сир, - ответил Ландвелл, склонив голову и тело в поклоне. – Позвольте поблагодарить вас, сир, за милость и честь общаться с вами лично.

Я «прислушивался» к нему. У меня уже сложилось устойчивое мнение о нем за многие месяцы сканирования его души, но и сейчас я прощупывал его реакции. Душа, душой, а разум часто действует сам по себе и вопреки душевным порывам. В душе человек может быть чист, а разум, ограниченный обстоятельствами, может злодействовать.

- Ваш отец был первым губернатором Каролины. Мы ценим его вклад в развитие колоний Новой Англии. У вас остались в Вирджинии большие участки земли?

- Да, сир, остались, но я хотел бы от них избавиться.

- Что так? У вас, говорят, прекрасные табачные фермы… Я, правда не понимаю вкуса табака, но ведь он приносит вам хороший доход?

- Я готов их продать… Я устал, сир…

- А мы хотели предложить вам миссию, - «расстроился» я.

Ландвел насторожился.

- Что за миссия?

- Я не хочу войны с американскими индейцами сейчас, когда мы воюем с Людовиком. Мы попытаемся дать им уроки цивилизации, а для этого учредим индейский колледж. Пусть они докажут, что готовы управлять своими землями.

- Но, сир… Они и вправду обычные люди, только живут, так, как им нравится. Мы не сможем доказать обратное.

- А если не сможем, значит надо воспитать своих индейцев. Своих, понимаете?

Я пристально посмотрел ему в глаза.

- Чтобы они отдали нам всё сами и работали на нас по своему желанию. А плантации мы у вас купим, если хотите. И можем передать их вам же, под ваше управление. Они не далеко от форта Потомак?

- Они совсем недалеко от столицы Вирджинии Вильямсбурга и не так далеко от форта на реке Потомак, который мы называем Александрия. А колледж, где будет строиться?

- Мы думаем, что где-нибудь рядом с фортом. Надо разговаривать с индейцами. Может, займётесь этим? Вы не сильно на них обижены? Мы бы назначили вас канцлером Королевского колледжа, при котором мы построим поселение и устроим образцово-показательные плантации и производства.

- Там есть старое индейское торговое поселение Накочканк, что означает «город торговцев», и они не разрешали расти нашему городку.

- Будем договариваться… Ну… Вы согласны?

Филип Ладвелл задумался и через мгновение спросил, потупив взгляд:

- Почему я, мой король? Я же так… подвёл вас…

Я усмехнулся.

- Вот и будете исправлять. Вам сколько лет? Сорок?

- Всё правильно, сир.

- У вас ещё много лет впереди. Дай бог, успеете… Главное, - не наделать новых ошибок. Строго следуйте нашим рекомендациям, сэр.

- Спасибо, сир. Я согласен.

- И ещё… Помните, что женщина дана нам во искушение и её логика, ломает нашу логику. Не поддавайтесь ей. Я бы на вашем месте, оставил вашу жену здесь, но вы вольны сами распоряжаться своим…

Я чуть не сказал «геморроем».

- Вольны сами принимать решения, - закончил я.

* * *

- Уважаемые члены парламента, - начал я. – Вы в очередной раз собрались обсудить ситуацию с нашими землями в Новой Англии. Я не вмешивался в дебаты, пока сегодня не услышал несколько излишне настойчивых призывов к войне с так называемым индейскими американскими штатами. В общем-то я не против, господа, если у вас имеются средства: финансовые и людские ресурсы. Скажу сразу… У меня их нет. Мы едва смогли подавить бунт, начавшийся в западных провинциях. Переселенцы снова попытались захватить власть и даже провозгласить независимость от Британии. Схвачены несколько ряженных под индейцев французов, господа. И оружие… Индейцы освоили стрельбу из самозарядных ружей, попавших к ним непонятно каким образом, вероятно через тех же французов.

Я немного отдышался и сделал паузу. Практики выступлений у меня давно не было, поэтому стоило поберечь связки.

- Повторюсь. Я за войну, если у вас есть ресурсы, но, почему-то мне кажется, что их у вас тоже нет. Жители Новой Англии вряд ли готовы отдать свои скальпы индейцам.

Парламент недовольно заворчал. Причём ворчали и тори, и виги. Кто-то выкрикнул:

- Всё равно французов надо выкуривать с озёр, а индейцы не дадут. Надо посылать войска.

- Наши войска собраны в Нидерландах, как и остаток нашего флота. Как вы знаете, эскадра под командованием Джона Бенбоу в Карибском море потерпела поражение из-за трусости четырёх капитанов. Бенбоу от ранений скончался. И кому доверить флот? Тем трусам, что оставили героя? Правда, двое из них расстреляны, а один разжалован. Но задачу, поставленную Бенбоу никто не решил. Серебро во Францию, таки и поставляется из Нового Света. Полагаю, эту задачу надо решать.

Снова оглядев уже притихший парламент, я продолжил.

- И с испанской Флоридой, что-то надо делать. Причём, французы, и там сговорились с индейцами… Они, почему-то могут, а мы, не можем.

- Не о чём нам сговариваться с животными, - снова крикнул всё тот же голос.

- Эти, как вы их называете, животные заключили союз племен и перестали враждовать. Так докладывают наблюдатели и в стане ирокезов, и в стане французов. Если это вам о чём-то говорит… Вабанакская конфедерация перестала враждовать с Ирокезской. Кто из вас об этом знает, господа? Кто изучил вопрос досконально?

Парламент молчал. Все были в шоке, я это видел. Я видел выпученные глаза и раскрытые рты. Так здесь никто не говорил… Раньше.

- Так вот… Я предлагаю сговориться с ирокезами и закрепиться на тех землях, что у нас сейчас есть и взять в аренду на сотню лет ещё земли.

- В аренду?!

- Какую аренду?!

- Это наши земли!

Зал орал и бесновался минут двадцать. Я ждал. Потом поднял руку.

- Вы против? – Спросил я.

- Против! – Орали виги.

- Конечно против! – Орали тори.

- Тогда я своей властью заключаю договор с Индейскими Штатами, игнорируя ваше мнение. А, так-как лорды-собственники Каролины не в состоянии управлять нашими колониями, я ликвидирую этот грант и ввожу на этих землях и землях, арендованных у индейцев, королевскую администрацию.

- У нас есть земельные патенты! - Кричали справа.

- У нас там имущество! – Кричали слева.

- Ваше имущество останется вашим, землю возьмёте у казны в субаренду. В ином случае, казна заплатит за каждый куст табака…

Я ещё постоял какое-то время на кафедре, потом, не услышав конструктивных предложений, сошёл с неё и вышел из зала парламента.

Англия начала восемнадцатого века продолжала если не кипеть, то «булькать»…

Пуритане, которым не позволили сжигать на кострах католиков, перебрались в Америку, пытались создать теократическое государство. На почве пуританства в Англии возникла теория «общественного договора». Её сторонники считали, что королевская власть дана не Богом, а людьми.

Тори и виги враждовали почти в открытую, а вместе с ними «высшее англиканство» враждовало с «низшим», и наоборот.

Я попытался сбалансировать парламент, но всё равно тори и их электорат - «высшие», проявляли, по-моему, излишнюю нетерпимость к оппонентам. Изредка даже горели молельные дома. Я не знал, «кто первый начал», но предполагал, что в данном случае, всё же, - «низшие». Они были «ближе» к пуританским идеалам, а «высшие» к католицизму.

Однако, благодаря «ясновидению» мне были понятны первопричины данного конфликта. Как ярый сторонник теории заговора я искал её подтверждение и нашёл.

Территориальные молодые торгово-финансовые семейные группы конкурировали со старыми и между собой, религиозные общины соперничали с «вольными» тайными ложами, иезуитами и иными рыцарями креста.

Но управлялась эта коловерть несколькими римско-венецианскими фамилиями. И суть «коловерти» была не в конкуренции за деньги, хотя деньги – первооснова, а в противодействии человеколюбивым теориям.

Из века в век находились философы, передававшие идеи и теории о справедливости, человеческом равенстве. Некоторые даже утверждали, что человек богоподобен. Такие философы, как, например, Платон требовали относиться к рабам по-человечески, по справедливости. Его теория гуманизма сильно мешала ростовщикам и рабовладельцам.

Человеколюбивые теории вступали в противоречие с теорией обогащения одного человека за счёт другого, за счёт его угнетения.

И у Платона появился ученик Арестотель, перевернувший его философию в антигуманную. Вот её-то и подняли, как флаг рабовладельцы. И продержали аж до середины двадцатого века. Потом сей флаг «приспустили» и спрятали, но от философии не отказались.

Я много, в своё время, читал по этой теме и ещё тогда понял, что «коловерть» соперничающих тайных и явных организаций – суть порождение именно этих людей. Они учреждали публичные школы университеты, в которых, извращая человеколюбивые теории, направляли пытливые умы несколько в иные стороны. Но главное воспитывали своих адептов, обученных риторикой и софистикой разрушать смысл гуманистических идей. Доказывая, например, что белое – это чёрное, и наоборот. Мудрствовали лукаво, короче…

Первая публичная школа в Риме, открытая иезуитами, подготовила целую плеяду антихристиан, а сами иезуиты, противостоящие в своих проповедях протестантам, тайно поддерживали их и в конце, концов сошлись на мнении, что протестантизм и католицизм суть одно и то же.

Принцип: «не можешь запретить, возглавь», лежал в основе борьбы антихристиан с гуманизмом. И все, вроде бы конкурировавшие между собой философии, управлялись из единого центра по единым методикам: разделяй и властвуй.

Простая гуманистическое учение через некоторое время обсуждений делилась сначала на два «кружка», потом на три. Кружок сам делился… И так далее.

Я попал в самый-самый «замес». Тайные общества и их цели становились явными, но от явных отпочковывались лидеры, создававшие тайные общества. Английское общество уже в открытую заговорило о масонах.

В Английском королевстве уже конце семнадцатого века стали проявляться тайные общества, поддерживающие якобитов, сторонников изгнанного короля Якова Второго. Даже возник якобитский ритуал – раздавливание апельсина, символа Вильгельма Оранского.

Но Вильгельма не стало, а общества переключились на меня. Особенно после моего демарша против мерсерсов и вольных каменщиков. Хоть я и был в капюшоне, но я не строил иллюзий в отношении лояльности верховного садовника Бидаша и сохранении им моего инкогнито.

Особо публика потешалась над «моей» матерью Елизаветой Первой - «девственницей». Газетные карикатуры и просто картинки, раздаваемые на улицах пестрели такими подробностями, что даже я, выросший на западногерманском «дастиш фантастиш», видя их, краснел.

Я часто думал: «Оно мне надо?». Мне хотелось махнуть рукой и уйти к индейцам. Практически, каждое утро я просыпался с этой мыслью.

Баламутили воду венецианцы, проросшие и в Англии, и в Британии. Все имена и фамилии были мне известны: Ньютон, Лейбниц, например, будучи антагонистами, на самом деле, оба играли на руку венецианцам, активно «работавши» на разрушение монархической Англии и отторжения от неё Америки.

Цель венецианцев – построение олигархического общества была близка. Ещё столетие, и всё. Хотя… Если брать в основу перевода «власть немногих» - то...

Моё положение осложнялось ещё тем, что после смерти короля Якова Второго в 1701 году Франция, Испания, Римский Папа и герцоги Пармы и Модены открыто признали принца Уэльского королём. Английский парламент, естественно, объявил его государственным изменником. И тут появился я, весь, в таком красно-белом.

Появился, то, появился, но эти «субчики» королём Англии так меня и не признали. В 1703 году Якову Третьему (по коронации на шотландский престол - Восьмому) шел шестнадцатый год, а мне, почему-то, совсем не хотелось оставлять здесь, в Англии, своих королевских отпрысков.

Да и не было, на мой взгляд, подходящей для женитьбы кандидатуры.

С сестрами Мэри мне несказанно повезло. Папа «садовник», как я понял потом, присмотрелся к моему распорядку дня и моим привычкам, и понял, что я очень щепетилен к чистоте тела, как своего, так и окружающих меня людей. Поэтому уже на следующий день в «собачьем домике» появилась медная ванна с дровяным подогревом и персональное уборное кресло.

Для меня стало неожиданным, что в Британии аристократы мылись. Когда мы плыли на корабле в Англию мои мысли то и дело возвращались к тому, как я стану вводить во дворце новые санитарно-эпидемиологические правила, строить ватерклозеты и душевые комнаты… Заставлять придворных мыться. Однако действительность превзошла все мои ожидания.

Весь комплекс Кенсингтонского дворца, состоявший из четырёх двухэтажных зданий, связанных переходами, снабжался водой по свинцовому трубопроводу и имел систему сточной канализации.

В королевских покоях имелась уборная и ванная комнаты. В туалетной комнате имелось беде в виде «лошадки» с краником на голове. Очень удобная, скажу я вам, штуковина.

Королю, то есть – мне, полагалось около пяти раз на день менять белоснежную шёлковую нижнюю сорочку и раз в неделю принимать ванну. Однако ежедневно, утром и вечером, меня обтирали салфетками, смоченными в лёгком винном уксусе, а потом смазывали различными цветочными маслами. Мне больше нравилось розовое.

Также содержали себя и большинство аристократов. По крайней мере, особого амбре от приходивших на аудиенцию пэров, не ощущалось.

Туалетные и ванные комнаты имелись во всех королевских дворцах, но не везде имелся водопровод и отводная канализация. В основном сточные воды собирались в нескольких сточных колодцах.Поэтому в некоторых дворцах и вокруг них всё же слегка пованивало.

Пованивало и в городах. Особенно, когда дождём вымывало сточные ямы.

С водой в Лондоне имелись серьёзные проблемы. Пожаром 1666 года были уничтожены внешние свинцовые водопроводы, строившиеся с тринадцатого века. На восстановление требовались сотни тонн свинца, расхищенного после пожара гражданами. На 1703 год не было восстановлено и половины труб.

Откровенно говоря, пованивало везде и грязно было везде. Не так сильно, как показано в фильме «Трудно быть богом», но где-то очень рядом.

А так… Аристократия мылась, да… А вот работный люд – нет. Общественных бань в Лондоне не было, а с водой приходилось туго. Вот и мылись с периодичностью… Как в анекдоте…

Комиссия приехала в деревню и видит, что нет бань.

- Где ж вы моетесь? - Спрашивают они жителя деревни.

- Так… Это… В реке… - отвечает селянин.

- А зимой?

- Дак… Что там, той зимы-то сколько?

Так и в Лондоне… Многие простолюдины мылись в Темзе.

От всего этого и от того, что я не мог принять эту страну своей, я не мог заставить себя жениться. А иезуиты настаивали, предлагая сразу несколько кандидатур. В основном, из европейских домов.

Можно было бы плюнуть на всё и отдаться «течению» и влечению, симпатичных дворянок было предостаточно, но мои способности видеть тонкий мир, уже не позволяли мне разбрасываться своей душой. А дитя – часть души, а как же…

Откровенно говоря, я уже давно контролировал свои энергетические выплески. Обычный человек расплёскивает свою душу направо и налево… Эмоциями, размашистыми жестами…

Особенно это хорошо проявлялось, во время спора и ругани с женой Вихо. Мне потом приходилось долго восстанавливать душевные силы и «латать» оболочки. Иногда я просто заболевал.

Когда я попал в тело Вихо, то сильно нервничал, не понимая, что ждать от приобретённых возможностей, и поэтому плохо себя контролировал.

Сейчас моя душа лучше контролировала тело и ограничила выплески. Поэтому, детей у меня в этом мире пока быть не должно. А лорд-садовник очень сильно рассчитывал на это. Мотивы его мне пока не были понятны, но Жуан де Бидаш сильно расстроился, не получив желаемого результата.

Сильно расстроились и иезуиты, которые тоже с интересом наблюдали за моими любовными утехами.

Джон Хекс подходил ко мне с этим вопросом по-иезуитски «прямолинейно». Он многажды за этот год затрагивал тему моего здоровья и вот наконец недавно сказал:

- Мария, дочь садовника, беременна.

Меня словно ударили по голове деревянным молотком.

- Это… Как это? – После некоторой паузы выдавил из себя я.

- Очень просто. Ты удивлён? - Деланно удивился моему вопросу «капеллан». – Большинство женщин, когда их трахают мужчины, беременеют.

Я панически пытался найти в ноосфере следы Марии, и рядом не находил. Её давно не было в «собачьем домике». Как-то, на мой вопрос: «где она?», её сестра молча улыбнулась и продолжила «беседу», и мои мысли унеслись далеко от Мари.

Со временем я заметил, что, несмотря на то, что я не вкладывал свою душу в своё семя, всё-таки часть моей души отходила к той женщине, что проводила со мной «ритуал» единения. Очень маленькая часть, но всё же. Поэтому и говорят, что мужчины и женщины, совокупляющиеся с множеством партнёров, разрывают свою душу, потому, что вынуждены на протяжении всей жизни подпитывать их. Причём, это больше касается мужчин, чем женщин.

Когда я всё же нашёл Мари по тонкой энергетической ниточке, я услышал:

- Но только не от тебя, Джон, она забеременела. Ты, вообще, можешь иметь детей, или нет? Это очень важно для нашего дела, Джон.

Я уже видел, что зарождающийся в чреве моей первой в этом мире любовницы ребёнок, не мой, и повеселел.

- Смешной ты, Хекс! – Рассмеялся я. – Кто ж это знает наверняка, пока не получится?

- У тебя пока не получается, Джон. И это плохо. Мы так много поставили на тебя.

- Что же поделать, Джон? Я стараюсь.

- Мы всё поставили на тебя, Джон…

Я усмехнулся.

- У вас были другие варианты?

Иезуит наконец-то поднял на меня взгляд и он мне не понравился.

- Надо молиться, государь… Много молиться…

Я дерзко скривил губы…

- Вот ещё! Сколько не молись, а ближе к богу не станешь. Он и так всё видит, и знает, что кому дать. У Анны прекрасный сын растёт. Если что, моим наследником станет.

- Ты серьёзно? – Спросил иезуит, даже слегка приподняв правую бровь.

- Абсолютно.

Глава 24

Тёмный дворец остался позади. С тех пор, как я случайно сделал ночное зрение тюремщику в Пембруке, оно и у меня стало таким же. Поэтому я шуршал мраморной крошкой садовой дорожки очень уверенно, хотя ночь была очень тёмной.

Уверенно, то уверенно, но куда идти на ночь глядя, я не знал. Я совершенно не знал Лондона. За полтора года проживания в Англии я видел её из маленьких окошек карет. Или, как сказал классик: «Ты видел жизнь из моего персонального автомобиля, понимаешь…».

Мне нельзя было позволить себе кроссовые пробежки и моё королевское тело здорово сдало физически. Только ежедневные многочасовые тренировки по фехтованию, как-то поддерживали меня. Даже скакалкой пользоваться в открытую я не мог. Положение короля обязывало соблюдать церемонии и правила приличия.

Я выскользнул из дворца по служебным, совершенно не охраняемым переходам и лестницам. Это была «грязная» часть дворца, которую ни джентри, ни, тем более, аристократы, не посещали. Здесь, в узких коридорах, действительно грязных, я изрядно испачкался.

Однако, предусмотрительно дерюжная накидка, накинутая поверх шерстяного плаща, подвязанного на поясе, защитила от дворцовых нечистот.

Коридоры я прошёл легко, встретив лишь одного ключника-завхоза, спавшего в коридоре на коробе с хозяйственным инвентарём. Он охранял от слуг именно инвентарь, поэтому спал глубоко и спокойно.

Мои еженощные вылазки придавали уверенности и вселяли надежду на благополучное окончание моего опасного предприятия. Опасного потому, что стража, вооружённая арбалетами, не замедлит ими воспользоваться, увидев ночью подозрительную фигуру на территории королевского дворца.

Кроме тёплой одежды, шпаги, кинжала, пояса с деньгами, у меня за спиной на широких лямках висел плотный парусиновый мешок с двумя парами шёлкового нательного белья и прочная пеньковая верёвка с узлами.

Подгадав, когда караул отдалиться на достаточное расстояние, я подбежал к высокому каменному забору, и закинул стальной тройниковый крюк на стену, привязал к другому концу верёвки мешок, а сам быстро вскарабкался наверх. Подтянув мешок и спустив его с другой стороны, я быстро скользнул по верёвке вниз.

С наружной стороны стены тоже ходила стража, и я постарался как можно быстрее покинуть придворцовую территорию, рядом с которой появляться было запрещено в любое время суток.

Хорошо, что совсем недалеко стояло небольшое поселение, в котором жил, в основном, обслуживающий дворец персонал. Поселение стояло погружённое во тьму, но мне было известно одно укромное местечко, с навесом, под которым можно было скоротать оставшуюся часть ночи.

Во дворце просыпались рано, как и в этом посёлке, поэтому прикорнуть мне удалось недолго. Услышав движение во дворе дома, под воротами которого я умудрился вздремнуть, скрестив ноги и укрывшись от сырости обеими плащами, я быстро поднялся и поспешил в сторону порта.

Когда дорога вышла на главную трассу, на ней стали появляться спешащие по своим делам люди, и я вскоре влился в общий поток трудового народа. То и дело попадалась городская стража, но она выглядела сонно и не опасно, да и спешила скорее смениться.

Я не собирался сегодня же наниматься на корабль и отбывать в Америку. Моё путешествие из Америки в Британию научило меня, что морские плавания на парусниках, это тот ещё «экстрим». И не в плане труда моряков, а в плане питания.

В тот раз из семисот человек экипажа «Бретани» до Пембрука дошло около трёхсот. И это мы ещё долгое время плыли вдоль побережья Америки, пополняя запасы воды и провизии. Но две тысячи миль по Атлантическому океану дались экипажу нелегко. И это при хорошем ветре и почти попутном течении.

Я понял так, что данные потери планируются изначально. Не на всех рассчитаны были вода и еда. Экипаж сразу делился на офицеров, «костяк» и «рабов». В последних просто слегка поддерживали жизненные силы. И если «туда» запасов хватило почти всем, то «оттуда», уже не всем, потому что корабль возвращался гружёным под ватерлинию и на такие мелочи, как вода и еда, места не хватало.

Правда, и от «побочных» причин плавания экипаж выживал процентов на семьдесят. В основном от цинги. А в тропиках, от малярии.

Помня это, я шел в порт потолкаться в тавернах. Притереться и присмотреться. Вдохнуть, так сказать, портового быта. Узнать меня было сложно даже тем, кто меня видел вблизи. Пышные усы с бородой, взятые из запасников королевского театра, скрывали моё лицо, не опасался преследования.

Медленно просыпалось тусклое январское солнце. Потом оно, как-то вдруг вылупилось из тумана, словно жёлтый кошачий глаз, холодно и по-звериному рассматривающий мир.

Выйдя к реке, я удивился, не увидев мостов. Получалось, что Лондонский порт в этом времени – понятие «растяжимое». Я увидел причалы с высоко-мачтовыми кораблями. Получалось, что отсутствие мостов на Темзе позволяло кораблям продвигаться далеко вверх по течению реки вместе с приливом.

Потом мне вспомнилось, как в парламенте обсуждалось строительство моста напротив Вестминстерского аббатства, или восстановление Лондонского, но гильдия лодочников была категорически против и строительства, и против ремонта. Опасались конкуренции. Гильдию поддержал и епископ Кентерберийский, чьё слово и оказало влияние на решение парламента.

Меня удивило столь решительное вмешательство церкви в житейские вопросы, но в последствии стало известно, что епископ получает ежемесячные отчисления от лодочников и всё встало на свои места.

То есть, один мост всё же был, хоть и разрушенный. «Лондонский мост, это где-то напротив «сити», - подумал я. Но это ни на что не влияло.

Прямо напротив аббатства имелась великолепная причальная стенка с портовыми грузовыми механизмами и со стоящими рядом с ней большими кораблями. Порт суетливо трудился.

Посмотрев на, кажущиеся хаотическими, передвижения рабочих порта, я воздержался от вхождения на причал и стал искать ближайший паб.

Я прошёлся налево вдоль реки по отсыпанной мелким щебнем набережной, но ни одного паба рядом с портом не встретил. Чтобы не казаться праздношатающимся, что было неестественным в это время и в этом месте, я ускорил шаг и сделал сосредоточенным лицо.

Задавать вопросы мне казалось неудобным, а указателей на домах, что-либо объясняющих, видно не было. Надежды всё больше таяли.

Мои попытки найти паб уже казались мне тщетными, когда наконец-то я нашёл его подобие. Это был не паб, а гостиница. Вдруг открывшаяся на повороте улицы, вывеска «Хостел» вызвала у меня такой вздох облегчения, что рядом проходящие пешеходы в испуге отшатнулись, а запряжённая в повозку лошадь всхрапнула и понесла.

Двухэтажное здание имело парадный вход в саму гостиницу и подвальный вход чуть левее в кабак. Над входом в кабак висело три больших буквы: «BAR». Соскоблив грязь с сапог о кованную пэ образную конструкцию (у меня во дворце были такие), я спустился прямо туда.

Насколько мне помнилось слово «бар» не означало питейное заведение. Так назывались цепи или брёвна, перекрывавшие проезды в центр Лондона, в так называемый «сити». Получается, что до Сити я ещё не дошёл. Вспомнив карту известного мне Лондона, я примерно определился с местоположением.

Полутёмный подвал питейного заведения не был пустым от слова совсем. Судя по всему, в нём ночевали вчерашние посетители, потому, что хозяин и его двое слуг бесцеремонно будили спящих на скамьях мужчин, а не желающих просыпаться, просто сталкивали на грязный пол.

Увидев меня, хозяин прекратил своё участие в побудке посетителей, махнув рукой слугам: «продолжайте», и подошёл ближе.

- Здравствуйте, сударь, - сказал он. – Рановато для ланча, однако…

«Судя по всему, о знаменитых английских завтраках здесь и слыхом не слыхивали», – подумал я и вздохнул, но вспомнив фразу: «А в тюрьме сейчас макароны дают», улыбнулся. Да… Во дворце уже переполох и им тоже не до завтрака. Настроение сразу улучшилось…

- Где можно перекусить? – Спросил я.

- Да-а-а… Можно то и здесь, но сами видите, господин… Кое-что осталось с ночи… Мясо, там… Эль… Очаг разжечь не долго… Но… Не готовы мы к приёму клиентов. А вы не из хосписа? Мы могли бы вам в комнату подать еду...

Я задумался.

- Комнаты свободные есть?

- Честно… Не знаю, господин. Поднимитесь наверх и если получится снять комнату, служка сообщит, что приготовить.

- Яйца есть? Лук?

Хозяин кивнул.

- На большой сковороде хорошо подогреешь порезанное мясо, там же поджаришь много лука и разобьёшь пять яиц не перемешивая. Ещё мне горшок эля… И не разбавляй его простой водой…

- Как можно, господин? Кувшины запечатаны.

- Знаю я вас… - Хмыкнул я так, что хозяин попятился.

- Не извольте беспокоиться, сударь. Это будет стоить вам четыре пенса.

Я махнул рукой.

Он, конечно не произносил слово «сударь», но его звукосочетания мной воспринимались именно так.

Мне пришлось выйти на улицу и зайти в гостиницу, зато, минут через десять, я уже разглаживал спиной плотное льняное покрывало лежанки. Глаза мои слипались, но урчащий живот уснуть не давал.

Услышав стук в дверь, я очнулся, поднялся с кровати и впустил двух слуг втащивших, другого слова не подобрать, чугунную сковороду с аппетитно пахнувшей, ещё скворчащей яичницей.

Установив пышущее жаром блюдо, хлеб и кувшин с замазанным глиной горлышком на деревянный стол и получив четыре пенса и два фартинга «на чай», слуги «бармена» удалились довольные.

Меблированная комната на первом этаже обошлась мне в два шиллинга за неделю, служанка в шиллинг.

Заглотив наскоро несколько ложек жарева и отпив, довольно «острого» от пузырьков газа, пива, я снова упал на застеленную лежанку. В королевском дворце не было принято валяться на диванах в одежде днём. Да и присесть можно было только на краешек стула или пуфика. Этикет, ети его так! И теперь я блаженствовал.

Мне пришлось принимать трудное решение. Осознав, что в качестве короля Англии, что-либо полезное для индейцев Америки мне предпринять не удастся, если не перегубить массу британского народа, мои мысли переключились на то, могу-ли быть полезны мои знания для аборигенов, если перебраться туда?

Воспоминания о жизни с индейцами на Великих Равнинах грели мне душу. Охота, рыбалка и даже сражения с французами в воспоминаниях представлялись красочными и разухабистыми.

Я знал, что французы подписали мирный договор с Индейскими Штатами и получили в аренду все обжитые ими земли. Мне было понятно, что сдержать экспансию европейцев с помощью оружия не удастся. Слишком индейцы были разобщены и воинственны по отношению друг к другу.

И после подписания унии некоторые продолжали воевать друг с другом. Но это, по-моему, было не страшно. Главное было взять передышку и попытаться с помощью «арендаторов» воспитать новое поколение индейцев, ведь платой за пользование землями были сельскохозяйственные технологии и обустройство образовательных учебных заведений с учителями. Причём индейцы предпочитали иезуитов, о чём прописывали в арендном договоре.

Выходило, что французы получали преференции, ведь иезуиты могли селиться, практически где угодно и начинать обучать индейцев европейским премудростям. Даже рядом с территориями британцев.

Я понимал, что через пару поколений индейцы переродятся и станут французами и, возможно, отдадут Штаты Франкам, но это уже будет, во-первых, уже в другой жизни, а во-вторых, индейцев погибнет меньше и может быть они к тому времени что-нибудь придумают.

Оказалось, что мысли плавно текли в моей голове, а уже сон сморил меня.

Сейчас со мной не было моего помощника Барса чтобы караулить во время моего сна, но в последнее время вокруг моего правого плеча крутилось множество чистых, но не упокоенных, душ и мне хорошо слышались их подсказки в виде постоянного лёгкого шёпота, к которому я уже даже привык. Они должны спасти несколько живых душ и тогда, возможно, смогут упокоится, и они старались искренне и истово.

Души страшно тревожились за меня в случае надвигающейся опасности и будоражили. Так, например, они предупредили меня позавчера, во время обеда, когда внесли жаркое из перепелов. Я понял, что еда отравлена и знал отравителя, который уже удрал из дворца.

Всех птиц я выбросил в очаг камина, не отвечая на удивлённые расспросы присутствовавших на обеде дворян.

Оставив одного перепела, я спросил:

- Разве кто-то хочет испробовать эту дичь? Не стоит, господа! На мой вкус, она так испорчена, что нашим кишкам её не переварить. Поверьте мне, господа.

И мне поверили.

Этот случай придал мне дополнительной решимости скорее покинуть дворец. Третий сбегающий повар за два месяца… Увольте, господа…

Те способности, которыми обладая я сейчас уже спасали мне жизнь, но, полагаю, что отравители, тоже не «лыком щи хлебают» и в конце концов своего добьются… «А оно мне надо?» В который уже раз спрашивал я себя.

Мои вновь приобретённые способности Хранителя Древних Знаний позволяли мне создавать, что-то подобное инфернальному телу. Если в файербол вселить не упокоенную чистую душу, то шар превращался в огненную тень человека.

Причём внешне это выглядело, как объёмная газовая человекоподобная субстанция. Душа сдерживала огонь и катастрофы не происходило.

Экспериментируя, мы едва не сожгли дворец, но наготове, в качестве пожарной команды, всегда были души, подселённые в «вотербол», то есть шар из воды. И несколько раз они приходили мне на выручку.

Инферно из воды тоже интересный защитник, только и силы в нём… «жидкие», а огонь… это мощь.

Чучело из ивовых прутьев в фехтовальном зале вспыхнуло от лёгкого прикосновения огненного приведения. Хорошо, что как огонь у приведения, так и вода, были бесконечны, и я бы мог набрать с помощью «вотермена» целый бассейн за пару часов, или устроить Ниагарский водопад.

Сейчас я спал без охраны, но за себя не переживал. Ключ, оставленный в двери, и сама дверь внушали уважение. Комната мне понравилась, как только я вошёл в неё.

Кроме лежанки в ней находился большой сундук, высотой мне почти по пояс, двустворчатый высокий шкаф для одежды, высокий посудный буфет с деревянными дверками, небольшой обеденный стол. Одинокое окно комнаты выходило на фасадную сторону, но не на сам фасад. Чтобы уменьшить «налоги на окна», здание имело сложную конструкцию в виде утюга, стоявшего на основании «бара», не имевшего обычных окон, и направленного «острой частью» к улице. Таким образом, здание имело всего лишь одно фасадное окно.

В «баре» окна имелись, но они находились ниже уровня земли и поэтому не засчитывались, как фасадные. Зато на крыше «бара» имелась площадка променада для проживающих.

Всё это я разглядел, когда, проснувшись близко к полудню, спустился в бар посмотреть, не стал ли собираться там народ. Посетителей в баре было не много и мне удалось найти себе место за столом возле одного из очагов, коих было два у каждой стены по обе стороны от барной стойки.

Стойка перегораживала зал от кухни и склада, где висели окорока, колбасы, стояли мешки разных размеров с крупами и бобами. Там же пёкся хлеб.

Бармен, увидев меня, приветливо махнул рукой и вышел из-за стойки. Я устроился в торце стола сразу рядом с очагом, оперевшись спиной на тёплую стену.

- Лучше бы вам, господин, пересесть за другой столик, - произнёс бармен будничным тоном.

- Почему? Мне удобно здесь… - Скривился я и подумал: «Начинается… Туда не ходи снег башка попадёт…»

- У нас собираются джентльмены на чашку кофе и, чтобы обсудить свои сделки. Первые два ряда столов для них. Видите, там сидят тоже завсегдатаи. Это торговые маклеры. Вам будет самому неловко сидеть одному во всём этом гаме. Я предлагаю вам вон тот небольшой столик у входа. Мы поставим вам переносную жаровню и вам будет тепло.

Его лицо ничего не выражало, и это вперёд всего убедило меня, что лучше послушать совет бармена.

- Благодарю… э-э-э… - Я сделал паузу, и бармен назвался.

- Джон Сноу, сударь.

Я усмехнулся. Они тут все поголовно Джоны, что означало по-нашему – Иваны.

- Благодарю, Джон. Мне не трудно пересесть. А у вас подают кофе? – Удивился я.

- И очень неплохой.

- А сахар у вас есть? – Спросил я.

- Есть, сударь.

- Тогда мне большую чашку кофе… Или нет… Неси весь кофейник и спиртовку. И кусок сахару.

Бармен уважительно покачал головой и сказал.

- Это обойдётся вам в кругленькую сумму, сэр.

- Что делать, - вздохнул я. – Обожаю кофе. Только не дайте ему вскипеть.

- Понятно, вам по-арабски.

Я кивнул.

- А это что так вкусно пахнет печёным? – Повёл я носом.

- Яблочный пирог уже почти готов. Вам принести?

Я показал руками сантиметров тридцать.

- Вот такой кусок. И щепоть корицы в кофе, - вспомнился мне мой королевский завтрак.

- О, сэр, вы действительно знаете толк в этом напитке. Тогда с вас восемь пенсов, сэр.

Мне пришлось отлепить спину от тёплой стены и вернутся к самому входу. Там имелся очень симпатичный закуток с небольшим столом на четыре персоны и стояли не лавки, а стулья.

«Отлично», - подумал я, проходя мимо компании из пяти человек, что-то тихо, склонив головы друг к другу, обсуждающей.

Мне послышалось слово «тела», и они замолчали, провожая меня взглядами.

Мне стало интересно и, когда я сел за стол, то переключил своё внимание на самого молчаливого и, вероятно, самого обиженного, если судить по его лицу, компаньона. А то, что это компаньоны, мне стало понятно сразу, как только я включился в сознания четырёх оставшихся.

- … нечего, - услышал я окончание фразы.

- Что значит, нечего? – Взвизгнул, аж привстав, носатый джентльмен удачи. – Мы тоже не сидели в таверне, а также, как и все…

- Тихо, Пит, - хрипло пробасил похожий на перетянутую бечевой колбасу, его громадный товарищ. - Не здесь бакланить. Никуда они не денутся… Заплатят, как миленькие. Это мы завершили дело.

- Зачем вы убили всех, дуралеи? Кто теперь нам скажет, где остальные деньги. Вас же предупреждали, болваны вы эдакие… То, что было в их лачуге, это крохи, дырявые придурки!

- Это кто дырявый?! – Провизжал почти на весь бар Носатый и привстал.

Привстал и громила.

- Э-эй, господа! – Привлёк к себе внимание хозяин бара. – Вы правила знаете. Хотите поспорить, прошу на улицу. Начнёте здесь, положу всех без разбора и вызову стражу! При всём к вам уважении.

Спорщики посмотрели на Джона Сноу.

Скучный приподнял руку ладонью в сторону бармена и просипел:

- Мы в курсе, Джон. Драки не будет.

Он обвёл взглядом собеседников и повторил, акцентируясь на первом слове:

- Здесь драки не будет.

В голосе Скучного не было угрозы, но громила сразу присел на лавку.

- Позволю себе вмешаться в ваш спор, господа, - через паузу заговорил снова Скучный. – Все поимеют свою долю, но с учётом того, что мы недополучили около пятисот фунтов и того, что мы должны нашим... э-э-э… товарищам.

- Да, мы… - начал носатый.

- Хочешь поспорить? – Спросил Скучный. – Пошли, выйдем. Через вон ту дверь. Там есть очень хорошее место для поговорить.

Он ткнул рукой в направлении противоположной от главного входа, почти незаметной двери.

- Если мы выйдем во двор, приберёшь потом за нами, Джон? – Спросил бармена «Скучный».

- За твои деньги любой каприз, Пью.

- Ставка прежняя?

- На пенс дороже. Полдень всё же…

Хозяин громко «заржал» и развёл руки.

- Продолжим здесь, или поднимемся наверх? – Спокойно спросил «скучный».

В его голове почти не было мыслей. Зато у остальных компаньонов в головах происходило бурление. Его «товарищи» готовились к драке, а Носатый и Громила лихорадочно обдумывали «предложение» Скучного.

- Ладно, Пью… Сколько, по-твоему, нам причитается? – Спросил уже так же шёпотом, как и раньше Громила.

- По десять фунтов, - сразу сказал Разводящий.

- Да ты охренел! - Возмутился Носатый.

- Найдём остальное - добавим, - быстро, но тихо сказал Скучный. – А пока… Чем богаты… Сами виноваты.

Носатый дернулся, что-то сказать, но Громила положил ему на плечо свою огромную ладонь.

- Не мечи икру, Гари. Потом разберёмся… Давайте деньги.

Разводящий положил на стол кошелёк, который сразу исчез сначала в ладони Громилы, а потом у него же за пазухой. Оба тут же встали и торопливо вышли.

- Что-то странные они какие-то, - задумчиво пробормотал Скучный Пью. – И Дохлый вечно грудь поглаживал, словно там у него что-то спрятано. Не могли они там поживиться?

- Нет, Пью. Мы были вместе. И этот… Как его? Вилли... Он при мне приложил обоих головами. Из них и дух вон… Мы потом сами обыскали комнату и трупы, - зашептал доселе молчавший «товарищ». – И этих ощупали. На всякий случай. Вот Рэм Византиец и обыскивал.

- Если с ними не было золота, значит оно где-то спрятано. А раз спрятано, значит должна быть карта, - сказал Пью.

– Может у него за пазухой карта? – Спросил Разводящий.

- Ты же сам его ощупывал… - напомнил Скучный очень скучным голосом.

Даже у меня всё похолодело от такого тона.

- Так… Это… Я же деньги щупал… А карта… Она же мягкая. Кожа или тряпка…

- Лопух, - спокойно прошептал Пью. – Вот и посылай вас… Просрали две тысячи золотых фунтов…

- Ты же сказал, пятьсот.

Пью махнул рукой.

- Молчи уж, пока я тебя не пришил прямо тут. Кто его знает, сколько там? Я только знаю, про то, что видел своими глазами. Но это когда было?

- Так может там стало меньше? – Спросил Разводила Рэм.

- Я тебя сейчас точно приколю к скамье. За три года там… Только могло прибавиться. Столько золота, сколько они награбили, после того, как от них сбежал я… Столько не потратить и королю…

Я усмехнулся, услышав эту фразу. Наивные чукотские мальчики…

- Короче… Надо следить за ними, - задумчиво прошептал Пью. – Быстро отправь за ними кого-нибудь, Рэм.

Рэм вылетел из-за стола словно пуля, пронёсся мимо меня и протопал по лестнице.

Я переключился на его органы чувств, не упуская из-под контроля оставшихся.

Подошёл хозяин с чайником кофе. Двое подручных несли: один -совсем маленькую чугунную печурку на ножках, другой – поддон для неё и поднос с пирогом и сахарницей. И хозяин, и двое его слуг были крупными ребятами.

- Как вам кофе, сударь? – Спросил хозяин заведения, дождавшись, когда я пригублю напиток.

- Очень приличный, - искренне сказал я, одобрительно качая головой. – Кто у вас варит?

- У нас есть турчонок, но он называет себя «ара». Вон он выглядывает…

Я посмотрел в направлении пальца Сноу и увидел кучерявую голову с почти круглыми испуганными глазами, выглядывающую из-за высокой стойки бара.

Мне пришлось поднять большой палец вверх и на лице «ары» проступило подобие улыбки.

- Спасибо, сударь. Вы весьма великодушны. Он мне почти, как сын.

В его душе действительно теплились участки ответственные за отцовские чувства, тянущиеся нитями к «арапчёнку». И больше не было никаких. «У него нет детей», - подумал я. – «И жены нет».

- Трудно вам одному…

- Трудно, - согласился хозяин.

- Но он вас боится. Вы помягче с ним.

- Вы так думаете? - Удивился Джон Сноу и, не услышав ответ, удалился, почесывая затылок.

Мне же пришлось поднапрячься, чтобы не упустить разделившихся компаньонов и уличного паренька, который побежал за «обиженными», но отчего-то радостными Громилой и Носатым.

Вбежавший в бар Рэм наткнулся на мой взгляд и не громко рявкнул:

- Что уставился?!

Я поперхнулся от неожиданности кофе и закашлялся. Тот «хрюкнул» довольный эффектом, и метнулся к своему столу. Послышался шёпот:

- Всё сделано, Пью. Маленький Боб с ватагой пошли по их следу.

Я сидел и думал, что предпринять? Сразу предъявить, или немного подождать? Похоже, компаньоны Рэма видели и слышали, что он мне сказал, и ждали моей ответной реакции.

Они слушали Рэма в пол уха, наблюдая за мной.

«В прочем, почему бы и не сейчас?» – Подумал я.

- Джон, сколько стоит похоронить? – Спросил я громко хозяина бара.

Тот заржал.

- С музыкой, или без? – Спросил он.

- Можно и с музыкой?

- Можно, - просто ответил Джон Сноу.

- Ну, так?

- С музыкой - восемь шиллингов, без – четыре. Это если официально с двумя свидетелями, а если… То – восемнадцать шиллингов за рыло. Это, естественно, без музыки.

Я поднялся и подошёл к «товарищам».

- Слыш, ты, рыло, пошли выйдем? – Спросил я Разводящего.

Рэм недоумённо обернулся ко мне.

- Ты кого рылом…

- Усохни, - тихо сказал Скучный Пью и с прищуром посмотрел на меня.

- У вас, господин, имеются претензии к нашему товарищу?

Бармен хохотнул:

- Ну, Пью, ты даёшь! Где ты нахватался господских словечек?

- Джон, сейчас не твоя вата. – Резко бросил Пью. – Помолчи-ка пока…

Хозяин бара, как-то резко перестал подхохатывать и напрягся. Я почувствовал это и напрягся сам.

- А ты кто такой, чтобы задавать мне такие вопросы, - спросил я Пью, - его адвокат?

- Вам не кажется, господин, что вы мне хамите? - Спросил Пью.

- Нет, не кажется. Я задал тебе простой вопрос: ты его адвокат? Или твой «товарищ» плюнул мне в лицо по твоей просьбе?

- Когда это я тебе… - попробовал спросить Рэм.

- Усохни, я сказал, - бросил в сторону Рэма Пью. – Грамотный? – Это уже он мне.

- Не твоё дело… Слышь, ты, рыло! Я с тобой разговариваю. Пошли выйдем!

Рэм посмотрел на Пью, и тот махнул рукой.

- Пошли. Выйдем, - вскочил Рэм.

- Я свидетель, - сказал Джон Сноу и махнул одному слуге, чтобы шел вслед за ним, а другому показал на стойку бара.

- Ну-ну, - угрожающе проговорил Пью. – Пошли и мы, Боб.

Я быстро, не дожидаясь остальных, поднялся по ступенькам «чёрной лестницы» и вышел во двор.

Двор оказался почти квадратным и закрытым, но с арочным выходом на противоположную улицу или другой двор. Это было не понятно. Скорее всего, через эти ворота и вывозили тела убиенных в драках и дуэлях.

Я отошёл от двери направо и скинул плащ, повесив его на выступ оконного навеса. Мой кожаный камзол имел под подкладкой вшитую кольчугу, но, думалось мне, скорее всего, придётся снять и его.

Однако, вышедший вслед за мной Рэм, тоже снял только плащ, повесив его на такой же крючок. Мне показалось, что выступы на навесах сделаны специально под плащи. Я увидел их по несколько с каждой стороны от выхода и понял, что здесь проходят даже массовые побоища.

Джон Сноу одобрительно хмыкнул, увидев, куда я повесил свои вещи: плащ, сумку и шляпу.

Я не стал надевать краги, а вот Рэм надел, вытащив их из-за широкого поясного ремня, на котором висела его шпага. Я же предпочитал больше работать кистью.

Моя шпага была уже его шпаги и короче, и это меня несколько расстроило. У него, скорее была даже не шпага, а обоюдоострый меч, длинной примерно метр двадцать. У меня же была ромбовидная шпага с заточенным остриём, лёгкой гардой и изогнутой рукоятью.

- Ну что, мурло, сейчас я наделаю в тебе дырок, - сказал мой оппонент и сделал первый выпад.

Он использовал английское слово «prick». Я даже восхитился его словарным запасом.

- От мурла слышу, - отразил я его удар и сделал укол в руку, но не достал.

Он осклабился и махнул «шашкой» наотмашь.

Я даже не рискнул подставить ему свою тростинку, а просто отпрыгнул, и попытался быстро вернуться вперёд, но едва не попал под возвращающийся по восьмёрке клинок.

«Вот, поганка!» - Подумал я. – «А ведь… Слабо Вольдемару в фонтан нырнуть… Как же его достать? А никак!»

Я с трудом уворачивался от его выпадов, и понимал, что парень намного сильнее меня. Намного!

Он попал по гарде раз пять и почти дотянулся до внутренней стороны запястья. Я убрал руку чуть в сторону, но он извернулся и самым кончиком резанул обратным ходом малой спирали внешнюю сторону предплечья.

Мне стало ясно, что на счёт краг я погорячился.

Кровь с предплечья летела в разные стороны, забрызгивая и меня, и его. Но он от попавших ему на лицо капель моей крови только всё больше воодушевлялся, а я всё больше скисал.

Можно было бы использовать тонкие силы, но я точно знал, что за этим последует расплата. Это, как взять в долг у бандитов. Должным останешься навсегда. Тебе просто не дадут возможности расплатиться.

Если бы он сам использовал тёмные силы, тогда я бы мог… Но только в пределах необходимой достаточности. И ни на грамм больше…

Магам - магово, человекам – человеческое. Переступил черту, сгубил человеческую душу - всё! Не говори потом, что чист душой. ТАМ всё видно.

Я стал выдыхаться. Правая рука онемела. Я переложил шпагу в левую руку, но… Я не был «двуруким», и сразу получил несколько резаных ран. Две в левое плечо, одну в левое бедро. И я «потёк». Я потерял контроль над собой. Моё сознание помутилось, душа затрепетала, и я потерял сознание, оставаясь на ногах.

Лишь когда дело было сделано, я увидел, что стою над телом Пью, а из моей окровавленной левой руки выпадает шпага. И ещё вижу, как быстро приближается земля, вставшая передо мной на дыбы.

Глава 25

Я снова пребывал в темноте.

Но не в той темноте, как в теле Урфа, когда он вернул над ним контроль и заблокировал мою душу. Нет. Я находился в низшей сфере тонкого мира, а моё тело лежало на грязной булыжной мостовой лицом вниз.

Переход из материального мира в тонкий имел чёткую границу света и тьмы. «Выше» тела находились иные уровни ноосферы, где мне уже приходилось путешествовать, а здесь я находился впервые.

Я понял, что именно сюда отлетают души, дабы упокоится и выбрать путь.

«Стоп-стоп!» - Подумал я. – «Мне ещё рано упокоиваться. А как же мои индейцы? Они без меня зачахнут. Развалится моё индейское государство».

Чувств и эмоций не было, а мысли были. Я вдруг осознал, что у меня есть возможность вернуться в тело… Чуть было мысленно не сказал, «моё». Потом подумал: «А моё настоящее тело? Где оно?»

Я «посмотрел» на мир сверху, и мир, вдруг, затуманился, а потом снова стал проявляться. Как фотография на фотобумаге, лежащей в растворе проявителя… Медленно-медленно… Так стоишь над ванночкой в темноте, осеняемой красной лампой, и с нетерпением ждёшь появления изображения. И даже помешиваешь раствор пинцетом, словно это ускорит процесс проявки. Так я сейчас «стоял» и ждал, «видя», с удивлением и недоверием, что проявляется совсем не мир Англии восемнадцатого века.

На проявившейся картинке я видел тоже тело, но иное и в иной обстановке. Эта обстановка была знакома мне по многим телепередачам, или кинофильмам - обстановка реанимационного отделения с медицинским оборудованием и врачами, склонившимися с дефибриллятором над телом. Над моим телом.

Это была именно картинка. Остановившееся мгновение. Мгновение, когда из моего тела от удара электрического тока вылетела душа и попала в Урфа, пришибленного камнями. Одного из моих предков, как оказалось.

«Вот так раз» - подумал я. – «Похоже, что мне можно вернуться в своё прежнее тело?».

Я был озадачен и размышлял долго. Здесь времени не существовало, а «там» время остановилось. Торопиться не имело смысла. Впереди бесконечность…

Однако моя душа, пытливая, беспокойная и отягощённая опытом многих не желала затягивать процесс раздумий.

Уже через… Э-э-э… Через «дцать» мгновений мне было понятно, что в своё первое тело я не вернусь. Пока не вернусь… Сейчас мне нельзя оставлять не завершённые дела в Америке. Да и интереснее пока здесь, чем «там». Ну приду я в себя на больничной койке, и что дальше? «Что дальше, Дава?»

Помнится, моё то, старое сознание, было слишком отягощено прошлыми неурядицами и переделать его мне не удастся. У меня-то и друзья уже все «закончились». Я, конечно, смог бы сейчас немного подправить организм, но надолго ли его хватит?

Решившись, и уже почти «нажав кнопку старт», мне вдруг подумалось, что ведь могут быть и иные миры с возможностями перехода. И сразу передо мной замелькали картинки, словно страницы в книге. Мне не надо было их разглядывать. Я знал про них основное: кто из моих предков, где и когда остался без душным. И были очень интересные варианты. Времена были суровые, а души у предков были беспокойные, и редко кто из них умирал свой смертью.

Я уже ранее прослеживал своё «древо» от Адама, грубо говоря, до меня, а сейчас я видел только тех, кто остановил мгновение своей жизни неестественным путём.

Окрылённой моя душа вернулось в тело Вихо – индейского вождя, ставшего королём Англии и добровольно передавшего титул монарха своему годовалому родственнику из линии Стюартов.

* * *

- Слава Богу, сударь, что вы пришли в себя, - услышал я слова, когда открыл глаза.

Мое тело лежало на боку и я видел перед собой чей-то сапог.

«Это сапог Пью, скорее всего,» - подумал я, вспоминая.

- Как хорошо, что вы пришли в себя, - повторил Сноу.

Это был он, присевший передо мной на одно колено.

«Он перевернул меня на бок» - вспомнил я себя, лежащего лицом вниз. – «Лицо, наверное, в хлам…»

- Тебе-то какая радость, Джон, что я жив? – Прошамкал я.

- Да, как же, господин. Хоть один из драчунов должен же остаться жив. Иначе, вроде как я вас всех укокошил…

- А-а-а… Вот ты о чём беспокоишься?

Я попытался засмеяться, но вышло больно. Я качественно приложился о булыжники не только лицом, но и грудью.

«Так ведь и заражение получить можно. Чего тут только нет,» - подумал я, с омерзением попытался очистить языком рот и выплюнуть не понять, что.

- Стражу вызывать, или так обойдёмся? – Спросил Сноу.

- Обойдёмся, - пробурчал я, наконец отплёвываясь. – Ты и меня положи у себя пока, ладно? Я сейчас не встану. Заплачу. По двойному тарифу, если ещё раны мои джином промоешь. Только лондонским джином.

- Понятно, сударь… Не извольте беспокоиться. И за вещи с деньгами можете не переживать.

«Знал бы ты сколько там, не давал бы столь скоропалительных обещаний,» - мысленно усмехнулся я.

Меня поволокли. Сапоги мои заскребли каблуками по булыжникам.

- Какие модные у вас сапоги, сэр, - удивился Сноу. – Я такие только у высоких господ видел. Вы из них, что ли?

- Не заморачивайся, Джон. Меньше знаешь – лучше спишь.

Джон хмыкнул.

- И больше зарабатываешь, - добавил я.

Джон хмыкнул вторично.

Пока меня тащили по двору, мой разум сканировал организм. Никакие внутренние органы повреждены не были. Зато руки и ноги имели массу проколов и порезов. У меня не было уверенности, что мне удастся восстановиться.

Некоторые раны уже были перевязаны, а руки и ноги перетянуты ремнями.

«Молодец Джон,» - подумал я. – «Грамотный. Много через него прошло раненых, наверное».

Меня спустили по лестнице. Это был не бар. Пахло жилым помещением: клопами, нечистым человеческим телом, в том числе и женским, и человеческими испражнениями. Но к запахам привыкаешь быстро и меня даже не замутило.

- Марфа, - крикнул Джон. – Принимай раненого.

Послышался топот нескольких пар ног и меня подхватили под сапоги. Низкий закопчённый потолок проплывал надо мной, как грозовые облака. Я снова потерял сознание, но уже почти осознано.

* * *

Мне пришлось немного отлежаться у Марты. Что-то около трёх суток… Но как только я смог встать, я сбежал из её подвала. Меня просто заели кровососущие насекомые... У неё водились даже комары.

Перебравшись в свою комнату, я попросил Джона Сноу вскипятить побольше воды и попробовал помыться сам, но у меня ничего не вышло, так как руки почти не подчинялись мне. Тогда Джон, присутствовавший на этом «представлении», позвал Марфу и она обмыла меня, поливая водой.

Раны не были слишком глубокими, но для рук и этих порезов достаточно, чтобы надолго вывести из рабочего состояния. Хорошо, что хоть сухожилия сберёг, самоуверенный кретин.

Когда Марфа ушла, Джон Сноу подступился с расспросами. В подвале наедине остаться не получалось, а тему он затронул опасную.

- Вы, сударь, конечно, можете и не отвечать, но я должен знать хотя бы одно… Не разыскивают ли вас и не пострадаю ли я, вас укрывая? Все ваши мешки с деньгами на месте и так же опечатаны королевской печатью. Не беспокойтесь.

Я и не беспокоился. Его душа лежала передо мной, как раскрытая книга и это для меня было самым главным и важным. То, что я мог читать души. Но я начал не с ответов, а с вопросов.

- Что слышно про короля?

- Какого короля, - удивился вопросу Сноу.

- А какой сейчас король в Англии?

- Иоан… Второй… Стюарт… И мать его Анна… Короновали вчера как…

Я облегчённо вздохнул.

- Я - Иоан Первый, Тюдор…

Сноу отступил назад и, нащупав стул, присел на него, не спуская с меня глаз.

- Я сбежал из дворца, оставив трон Анне и её сыну.

На хозяина таверны больно было смотреть.

- Ну да, ну да… - Проговорил он. - Я нашёл медальон с вашим изображением на вашей груди. Но у вас в мешке такие бумаги… и куча денег…

Это, вроде как, я – «король» Иоан Первый Тюдор наградил себя, Вихо Кохэна Лэнси, разными привилегиями и деньгами. У меня с собой имелся королевский указ о формировании экспедиции во Французскую Луизиану, под которую, вроде как, и были выданы мне дополнительные деньги.

- Так было надо, Джон. Я уже не мог оставаться во дворце и ждать пока меня отравят. Не моё это… Я моряк и привык жить так, как я хочу, а не как мне позволяет этикет и дворцовый распорядок. Жизнь короля не такая, как я её представлял, когда соглашался на престол.

- Так вы, сир…

- Джон, прошу тебя… Не называй меня так.

- Да как же, сир?

- Очень просто, Джон… Я – Вихо, что означает – вождь, Бартоломью Робертс Лэнси. Ты же прочитал в бумагах. У меня есть офицерский патент капитана первого ранга, так что можешь называть меня или «сэр», или «капитан». Капитан Лэнси. Не плохо звучит, кстати. Мне всё равно придётся командовать экипажем. Надо привыкать к своему имени.

Вильгельм Оранский запретил продажу офицерских патентов, а я разрешил. Но это касалось только сухопутных сил. Капитаном военного корабля в Англии можно было стать только пройдя от юнги до старшего офицера.

Барти прошёл этот путь. У него имелись соответствующие документы, и записи в адмиралтейских книгах, позже названных «Морской список».

Военно-морских училищ в Англии не было до тридцатых годов восемнадцатого столетия. Об их необходимости писал, кстати, Даниэль Дефо в своих предложения по реорганизации государства. Но я проигнорировал их, запрятав как можно подальше. А предложение о создании секретной разведывательной службы запрятал ещё дальше.

Проверяя адмиралтейские книги, я специально нашёл его имя и попросил Георга, принца Датского и королевского Лорд Адмирала, выписать на имя Бартоломью соответствующие документы и капитанский патент.

Георг не спрашивал, зачем мне это нужно и исполнил просьбу в считанные дни. С его помощью я получил и остальные документы, дозволяющие полувоенную экспедицию в Луизиану.

Почему «полувоенную»? Потому, что для этой экспедиции готовился военный корабль и военный экипаж. И в сопровождение придавалось ещё три корабля четвёртого ранга.

Мне было известно, что корабль уже был укомплектован экипажем и снаряжением и ожидал своего капитана. Уже целую неделю ожидал.

- А капитан разлёживается здесь, - закончил я своё короткое повествование.

Джон Сноу сидел, выпучив глаза и едва дыша.

- Ты теперь понимаешь, Джон, что жизнь твоя находится на острие иглы. Ты сам спросил меня, а я ответил тебе. Ты сейчас обладаешь государственной тайной. Никто не должен знать, что король снова превратился в Барти.

- Дернул же меня дьявол за язык! - Простонал Джон Сноу.

Он сидел понурившись, уставившись взглядом в пол. Я лежал на кушетке в нижнем белье. Рядом с лежанкой стояла моя сумка, а на вешалке висел камзол, шпага с кинжалом и другая одежда.

- Хочешь отправиться со мной в Америку? - Спросил я.

- В качестве кого? – Хмуро спросил Сноу. – Я не моряк и не военный. Я пивовар.

- Ну, так и будешь пивоваром. Корабельным пивоваром. Моим личным пивоваром…

Джон «захлопал глазами».

- Это невозможно. Варить пиво на корабле невозможно. Мы сожжём корабль.

- Мы потихоньку. Я тебя научу, - успокоил я хозяина таверны, чуть посмеиваясь.

Забавно для меня было то, что я сам хотел заняться пивоварением и выращиванием зерновых в Луизиане, а тут подвернулся настоящий пивовар.

- У тебя, кстати, пива готового много?

Мой вопрос снова ошарашил его, и он на некоторое время «завис», не зная, что ответить.

- Пива? Есть немного настоянного, и в бочки разлить есть что.

- Разливайте по бочкам. Я выкупаю весь твой пивной запас. А сейчас… Мне надо одеться и попасть на корабль. Найми карету и позови Марфу.

Марфа появилась на окрик Джона почти мгновенно, словно стояла за дверью. С её помощью я оделся, хотя далось мне это с трудом. Через минут тридцать появился Сноу.

- Карета, сэр.

Он подал мне руку и дал мне возможность опереться на него. Карета ждала у центрального входа хостела и была не высока, что я тут же оценил и с благодарностью посмотрел на Сноу, едва взобрался в неё.

Сноу, видимо, сам хотел убедиться в правдивости моей истории, потому что уселся рядом с возницей.

- Куда править? - Спросил он меня.

- К Лондонскому мосту. Там должна ждать яхта «Мэри». Скажешь, «капитан «Бретани». Нам к доку Хауленда.

- Это на южный берег, - сказал возница.

- Именно, - подтвердил я.

- Не сильно гони, - предупредил Джон возницу. – Господин капитан ранен.

- Вижу, - буркнул тот недовольно и стронул карету.

Подковы размеренно стучали по булыжной мостовой, а я думал, что мой главный план рухнул по моей вине. Кому я сейчас нужен в таком виде в качестве моряка? Да и перед Джоном Сноу пришлось «приоткрывать карты» в которые он сам залез своим носом. Но, опять же, по моей вине.

Не надо было играться в «благородного дона». Надо было насадить сразу всех троих на «кукан» и всё. Сюрикены и метательные ножи – это не магия и не призыв тёмных сил.

Интересно, что Сноу не спросил про них. Видел раньше?

Мне было понятно, что в доке и на «Бретани» меня точно ждали иезуиты. Не мог принц Датский не сообщить о ней и о готовящейся экспедиции. Не мог…

Да и не верилось мне, что иезуиты могли так легко выпустить меня из дворца. Я весь чесался от несуразности ситуации.

Казалось бы, у меня такой козырь в виде способностей видеть и ощущать души. Но и они были не лыком шиты», и имели способности не хуже моих, а главное, могли скрывать истину. Многих из них этому учили с детства. Это я тоже и чувствовал, и знал.

Моя самоуверенность и глупость сыграла со мной дурную шутку. У меня не было выбора. «Может иезуиты и это рассчитали», - подумал я. – «И подослали джентльменов удачи?»

Меня скривило от осознания своей глупости.

«А как там, кстати, похитители карты поживают?» - Подумал я и «включился» в Носатого и Громилу, которые, оказалось, находились совсем не далеко от Лондонского моста в мертвецки пьяном состоянии и с полными карманами денег. Они не «вязали лыка» и вслушиваться в тот бред, что они несли, я перестал.

От «Бара» до моста было два квартала по Флит Роуд и один квартал к Темзе.

Вскоре послышались звуки, характерные только порту и возница спросил кого-то:

- Братец, не скажешь, где стоит яхта «Мэри»?

Я не услышал ответа, но наша, притормозившая было, карета дёрнулась, явно прибавив скорость.

Мост остался чуть левее и сзади, когда я увидел двух обнявшихся, вдруг разбогатевших, «джентльменов удачи».

- Джон, видишь справа двух этих… гавриков?

- Вы про товарищей Пью?

- Про компаньонов… да…

- Вдрызг пьяные, - удивился почти восторженно Сноу.

- Распорядишься доставить их на яхту, пока мы не отплыли к докам.

Джон Сноу крякнул и помолчал. Я тоже.

- Я ещё не принял решение, сэр… - сказал не очень громко он.

- А я и не заставляю тебя. Раз ты сейчас помогаешь, то и в этом помоги.

- Вас понял, сэр, - почти радостно ответил Джон. – О! Вот и яхта!

Я выглянул, превозмогая боль, из кареты, и увидел небольшое вооружённое десятком пушек одномачтовое парусное судно с двумя косыми парусами, развёрнутыми по ветру. Вернее, военный корабль, так как возле его трапа стояли двое часовых.

Карета, подрулив к трапу, остановилась. Сноу спрыгнул с облучка и, раскрыв дверку кареты, посмотрел на меня.

- Помочь, сэр?

- Спасибо, нет, - несколько резковато ответил я.

Униформу и в армии, и на флоте введут только в середине этого столетия, поэтому каждый офицер одевался, как ему было угодно.

На мне были одеты всё те же вещи, что и ранее. Иных у меня не имелось. Не планировалось мной быть капитаном корабля. А капитаны в это время старались выделится из серой массы моряков.

Но мои вещи, хоть и были с первого взгляда просты, со второго уже казались изысканными, а с третьего богатыми. Особенно сапоги. Именно мои сапоги, первые появившиеся из кареты, заставили караул выпрямиться и принять приветственную стойку. Потому, что мои сапоги стоили, практически, как встречающая меня яхта.

- Капитан Лэнси! – Крикнул Джон Сноу, тоже вытянувшись передо мной во фрунт.

«Вот, шельмец!» - Подумал я, мысленно усмехаясь.

Надев треуголку я вылез из кареты и сделал два шага к трапу, по которому скатился дежурный офицер.

- Сэр! – Гаркнул он. – Дежурный офицер яхты «Санта Мария», сэр.

- Капитан «Бретани» Бартоломью Робертс Лэнси.

- Мы ждём вас, сэр, четвёртые сутки. Прошу на борт, сэр. Капитан в адмиралтействе. Сейчас же пошлём за ним, сэр!

- Прекрасно, лейтенант. Я слегка ранен. Не удивляйтесь моему виду.

То, что я ранен, было написано на моём лице с синяком от лба до подбородка.

- Вам помочь подняться по трапу, сэр?

- Как можно, лейтенант?!

- Прошу прощения, сэр.

Мне пришлось сильно сосредоточиться и напрячься, чтобы не потерять сознание и не оступиться на узкой, но крутой лесенке. За леера держаться тоже принято не было, хотя предписывалось правилами.

Поднявшись на борт я попросил:

- Офицер, пошлите с этим господином, его зовут Джон Сноу, это мой казначей, двух моряков. Мы встретили в порту двух… э-э-э… Подозрительных лиц. Они мне кого-то напоминают… Доставьте их на борт… Проведём дознание…

- Слушаю, сэр! Билли, Сэм! Поступаете в распоряжение господина Сноу. Возьмите оружие!

Джон Сноу, услышав, как я его назвал, приосанился и шустро повёл за собой двух моряков.

- Пройдёмте на квартердек, сэр. Там есть удобные кресла и могу предложить отличный грог. Только что приготовили.

- Не откажусь, лейтенант…

- Томас Рассел, сэр…

- Вы не родственник сэру Эдварду Расселу, графу Орфорд.

- Сын, господин капитан. Младший.

- Похвально, лейтенант.

Лейтенанту было едва ли больше, чем моему визави по «паспорту». Около двадцати двух лет. Я же выглядел, особенно с разбитым лицом, явно старше него, поэтому мог позволить себе «отеческий тон». Но, вероятно, всё же переборщил, так как Томас Рассел глянул на меня не одобрительно.

- Простите, если задел вас, офицер. Пройдемте на шканцы и где ваш грог?

Мы прошли вдоль борта в сторону кормы и, переступив пару ступенек, поднялись на одну палубу выше. На палубе из корабельного оборудования стоял компас и лежал румпельный рычаг. У борта стоял маленький столик с серебряным кувшином и серебряные широкие фужеры для грога.

Рядом стояли два кресла-качалки. Я ещё в плавании в Англию оценил это приспособление. Очень удобное при сильной килевой качке, которая выматывает больше всего.

Я тут же упал в кресло и принял предложенный мне почти горячий бокал. На флоте не приходилось жеманничать даже капитану. Парусник, не королевский бал-маскарад. Многие элементы корпуса, рангоута, механизмов просмолены или промаслены, поэтому держать себя в чистоте получается не всегда. Особенно при ограничении в воде.

Да и присаживаться на краешек стула, как господа во дворце, тоже на корабле не всегда получалось. Стул мог запросто выскользнуть из-под чресла. Дабы избежать конфуза садиться нужно было глубоко и основательно, желательно за что-нибудь постоянно держаться одной рукой. Даже сидя в кресле.

Скоро доставили Носатого и Громилу.

- Свяжите им руки, засуньте кляпы и наденьте что-нибудь на головы, - приказал я и посмотрел на Сноу. – Вы, Сноу, завтра доставьте груз на «Британию». Там и поговорим.

- Слушаюсь, господин капитан. У меня ещё джин имеется. Очень крепкий. Сам варю. Брать?

- Джин? Много его у тебя?

- Бочек десять. Но могу сегодня выгнать ещё немного.

- Возьми, что есть. Завтра обсудим дальнейшее… Ступай.

Я махнул рукой и повернулся к Расселу.

* * *

Мы с лейтенантом допивали только второй бокал грога, когда к борту подъехала чёрная карета. Лейтенант кинулся на встречу и, как только нога капитана ступила на борт яхты, прокричал:

- Капитан на борту.

Я тоже поднялся из кресла и подождал, пока капитан поднимется на квартердек.

- Гринвилл Коллинз, сэр, капитан и командир яхты «Мэри».

Это был очень пожилой для военного флота человек. Ему было точно не меньше шестидесяти... Поняв правильно мой взгляд, он добавил.

- Капитан третьего ранга, командовал шестидесятивосьмипушечным линейным кораблём «Разрешение» в 1698.

- Капитан первого ранга и командир экспедиции Бартоломью Робертс Лэнси. Вы в нашем ордере?

- Никак нет, сэр. Приписан к адмиралтейству. Пока прикомандирован к вам. Разрешите отход, сэр?

- Разрешаю…

- Командуйте, лейтенант! – Спокойно бросил Гринвилл Коллинз и сел в нагретое Расселом кресло. – Бой! - Крикнул он. – Пустой бокал!

Из дверей каюты выскочил мальчишка лет одиннадцати в парусиновой робе и деревянных ботинках и поставил на столик новый бокал.

- Успею ещё выпить, пока отчалят. Яхту сильно валяет на ходу. Не ходили? А я с семьдесят шестого на них. В основном на них…

Корабль тем временем отвязали и отчалили, поймав восточный ветер и взяв течение. Вдоль Темзы всегда дул ветер. Сейчас он был встречный, но это нисколько не отразилось на движении, лишь, действительно, завалило корабль на борт.

Капитан ловко подложил трость под дугу салазок и установил кресло параллельно водной поверхности. Я проделал то же самое. Отличная задумка… Как и гамаки для матросов.

* * *

Док располагался чуть ниже по течению Темзы, и наша «прогулка» на яхте не была продолжительной.

На стеньге подняли брейд-вымпел – короткий и широкий вымпел с косицами, обозначающий нахождение командира эскадры на борту корабля.

Мы лежали в креслах с таким наклоном, что вымпел под встречным ветром трепетал практически перед нашими с капитаном яхты взорами.

Повернув на право, яхта встала на ровный киль.

- Шлюпки на воду! – Скомандовал лейтенант.

Над бортами вывесили шлюпбалки и быстро закрутились лебедки. Шлюпки с моряками ровно легли на речные волны и сразу погребли против течения, одерживая корабль за корму. Перед нами красовалась, наплывая на нас, стопушечная «Британия». Парадные двери были раскрыты, трап приготовлен к спуску.

На меня накатили воспоминания… Как мы входили в эти двери, прикинувшись потерпевшими кораблекрушение, и как я убил настоящего Барти… Казалось, что это случилось только вчера, а прошло уже почти три года и столько событий... Кто бы мог тогда подумать, что один укол шпаги занесёт меня в Англию на королевский трон?

Глава 26

- И так, господа, предлагаю обсудить наш маршрут в Вест-Индию, - начал я. – Откровенно говоря, тот, что предложило Адмиралтейство, мне и ещё нескольким офицерам, не нравится. Полагаю, присутствующий здесь Лорд Адмирал простит мне сию вольность, но направлена она не против Адмиралтейства. И я поясню, почему.

Георг принц Датский герцог Камберленд и супруг Английской Королевы Анны Стюарт сидел в кресле чему-то радостно улыбаясь. Улыбка не сходила с его лица, как только я поприветствовал его. До этого, когда он увидел меня, на его лице промелькнула гамма чувств: от сомнения до растерянности и частичного узнавания, хотя признать бывшего короля Англии в человеке, со свёрнутым набок носом и шрамом на лице, было, думаю, проблематично.

- Как известно, господа, в Вест-Индию имеются два пути: северный и южный. По мнению Адмиралтейства, северный сейчас предпочтительнее. Предпочтительнее из-за того, что отношения с Франками и Испанией обострились и вот-вот перешагнут границу простых переговоров, а Португалия ещё не определилась.

Меня слушали внимательно и ждали моих аргументов.

- Совсем недавно Португалия склонялась на сторону Испании и Франков, о чём и упоминается в пояснительной записке Адмиралтейства. Однако совсем недавно ситуация изменилась, и Португалия склонилась к Большому Союзу, союзу с нами, Голландией и Австрией.

Все вздохнули.

- Так, что… Путь свободен, господа. И, как сообщает наша разведка, на пути в Вест-Индию ни Испанских, ни Французских военных кораблей нет аж до Панамы, но мы туда не пойдём. А те корабли, которые имеются в Луизиане…

Я сделал намеренную паузу, все поняли её значение и разулыбались.

- Для нас они не опасны. Тем более после укрепления нашей эскадры кораблями Ямайки и Кубы.

Георг аккуратно зааплодировал… Его поддержали и остальные.

- Зато мы пройдём по более тёплым морям, через острова с прекрасной пресной водой. Некоторые из них, правда, испанские, но ведь мы ещё не в состоянии войны с Испанией.

Кто-то рассмеялся.

- Но война скоро начнётся, господа, и нам нужно напасть на французов первыми и надёжно перекрыть каналы поставок испанцами серебра и золота.

* * *

- Как вы здесь оказались, сир? – Спросил меня Георг, как только мы оказались в моей каюте. Приложив палец к его губам, я сказал:

- Совершенно случайно, сир. По воле Иоанна Тюдора. Мы ведь немного знакомы с ним. Мы плыли вместе на этом же корабле и он не забыл меня. Он, вероятно, запомнил мои рассказы о том, как я жил с индейцами и что хорошо знаю те места.

- Да-да… Вы мне тоже рассказывали что-то о индейцах… - замедленно, словно во сне, произнёс Георг.

- Как Анна и мальчик? - Прошептал я.

Георг едва не расплакавшись взял меня за руку и попытался прижать её к своим губам, но я вовремя остановил его.

- Всё слава Богу, хорошо. Анна помнит о вас и помнит, кто дал нам сына.

- Бог дал, - сказал я.

- Ну, да… Джон уже пошёл…

Мы с Георгом вышли на палубу и поболтали ещё немного. Мне пришлось рассказать об опасениях за свою жизнь и нескольких покушениях.

- Поэтому я и подготовил запасные пути отхода, - закончил я свой короткий рассказ. – Да и слишком долго я жил другой жизнью, очень далёкой от дворцовых интриг.

- Может у вас есть просьбы? Как у вас с финансами? – Искренне озабоченно спросил Георг.

- Всего достаточно, сир, - ответил я, чуть склонив голову.

- Мы всегда будем помнить о вас. И вы нас не забывайте.

Георг вместе со свитой удалился, а я остался стоять в двери второй палубы чуть улыбаясь.

Мне было, что ему рассказать о том, как мы пополнили судовую кассу, но я не стал этого делать, чтобы он не потерял лицо, узнав сколько в ней.

Два дня назад.

С большим трудом поднявшись по парадному трапу я предстал перед группой хорошо одетых, но «во что ни попадя», господ. Один из них шагнул вперёд и доложил:

- Старший лейтенант Джеймс Стюарт. Исполняю обязанности второго капитана фрегата «Британия».

- Капитан первого ранга и командир экспедиции Бартоломью Робертс Лэнси, - представился я и, вручив ордер, в ответ на жест офицера, приложил ладонь к краю треуголки. – Здравия желаю, господа офицеры!

- Рады приветствовать вас на борту, господин капитан первого ранга, - отчеканил старший лейтенант. – Судя по всему, вы ранены? Может сразу к лекарю?

- Сначала поднимемся в каюту, - сказал я, и уверенно зашагал по трапам на верхнюю палубу.

Своих сил у меня уже не было. Пришлось включить «берсерка», как я назвал то состояние, в которое переключила меня испуганная душа в драке с Пью и его товарищами.

Это состояние максимальной концентрации ресурсов организма на конкретном деле. Сейчас я попросил «себя» сконцентрироваться только на дороге в капитанскую каюту, путь к которой мне был хорошо известен.

В таком состоянии даже мыслительный процесс останавливался, чтобы не тратить энергию, поэтому я поднимался по трапам и двигался по палубам, как зомби… Тфу-тфу-тфу…

Но это было «прикольно». Я вспомнил, как мне хорошо было в одном теле с Урфом. Потом подумал, «мне хорошо, а ему?»

Тогда, в драке у бара душа отключила все мыслительные процессы. Сейчас я себя и окружающее контролировал.

Пушкарные команды были в сборе, палубы заполнены, склады закрыты и опечатаны.

До капитанской каюты мы добрались без происшествий, и я сразу упал в хорошо мне знакомое низкое широкое кресло, покрытое мягкой замшей.

Шестеро офицеров стояли передо мной и рассматривали, кто с интересом, кто равнодушно. Мне нужно было принять у них патенты, но приветствовать королевские атрибуты я был не в силах.

В британском военно-морском флоте приветствовали не офицеров, как персон, а дарованные королём полномочия, выраженные в патенте, а потом воинское приветствие отдавалось форме, когда ввели «единообразие».

Мне полагалось раскрыть патент каждого, прочитать и приложить ладонь к голове, отдав, таким образом, «почесть». И всё это стоя, естественно.

- Господа офицеры, прошу через склянку собраться на квартердеке. Мне нужно привести себя в порядок. Похоже, одна из повязок сползла… Я был подвержен нападению трёх бандитов возле таверны «Бар», почему и задержался. Позовите лекаря, господа. Кстати, не упустите двух их товарищей, что я привёз на «Мэри». Киньте их в карцер пока. Чуть позже проведем дознание. Похоже, они пираты.

После офицерского представления и представления средних чинов, коих выстроили на шкафуте, я предложил командирам отметить знакомство в кают-компании, а экипажу и команде выдать дополнительный джилл к полупинтовой порции рома.

Офицеры приветствовали моё предложение и вскоре все дружески болтали, запивая разговоры ромом с лаймом.

- Я плавал с Бартоломью Шарпом на шлюпе «Бонета» в восемьдесят шестом, кажется, - сказал второй лейтенант, узнав, что я едва ли не сын Шарпа. – Но он передумал служить на военных кораблях, и снова стал капером. Погиб, старый морской дельфин… Упокой господи его душу. Взорвалась его «Морская Каракатица», как он любил называть свой фрегат. Удивительной судьбы человек.

- И, в пример многим, настоящий джентльмен, - добавил ещё один второй лейтенант. – Я тоже встречал его… на Ангильи, где он назначил себя губернатором. Я командовал тогда «Сифордом»… шестого ранга… Это был девяносто восьмой год. Он выдал нам каперское свидетельство, которое потом оказалось ложным. Я едва не остался без головы. Так вот Шарп добровольно выступил на суде и взял вину на себя.

- Да-а-а… Джентльмен удачи… - Произнёс я. – Украл-выпил, в тюрьму… Украл-выпил, в тюрьму… Романтика…

Меня никто не понял, но мне это было «по барабану». Кто меня тут вообще мог понять?! Джентльмены, млять…

«Что же я так нализался?» - Подумал я, с трудом фокусируя зрение на собутыльниках.

- Пойду, позову ихтиандра, - предупредил я, но меня снова никто не понял. Я усмехнулся…

- Утырки, блин…

Я вышел на палубу и посмотрел в ночное небо… Млять… Вот и вертолёты… За борт бы не нырнуть.

Я глянул за фальшборт и понял, что поблевать в Темзу не получится. Борта-то круглые. А жаль… Очень хотелось именно в Темзу. Излить душу, так сказать…

- Бой! – Крикнул я. – Ведро капитану!

* * *

Один день назад.

- Бой! Млять! Бой, сука! Ты где?!

- Здесь я, капитан!

- Капусты мне из бочки.

- Из какой бочки? У нас нет капусты в бочках!

- Мля-я-ять…

Мой мозг плавал, как нечто в рассоле. Похожее на патиссон… Только пить и есть его нельзя. Я поймал в зрачки что-то… Мутно… Лицо сморщилось, пытаясь помочь глазам сфокуси… рватс…

Меня вытошнило. Хорошо, что на коврик. О-о-о… Знакомый коврик и знакомые кучки съеденного…

«Морская жизнь, млять…» - подумал я, с трудом поднимая голову.

- Что есть попить?

- Джин, пиво…

Меня снова вытошнило.

«Больше не пью» - сказал я себе, вытирая губы поданным платком.

- Воды!

- Одну секунду, капитан!

Пока я пытался закрепиться, опираясь левой рукой о шконку, бой куда-то пропал и появился с фужером.

- Вот, сэр. Сидр, сэр…

Мои губы поймали прохладный серебряный фужер и по ним заструилась божественная влага. ГОСПОДИ - святая вода!

- Ещё!

Я выпил.

- Ещё!

* * *

- Господин старший лейтенант, прикажите доставить из карцера обоих задержанных.

- Куда прикажете доставить? – Спросил Джеймс Стюарт.

- На шкафут, конечно. Полагаю, их надо будет слегка омыть.

- Омыть, сэр? – Удивился второй капитан. – На палубе? Зима, же…

- Прикажите подготовить два ведра с водой, - не отвечая на вопрос приказал я.

Действительно, не иголки же пихать под ногти пиратам, чтобы узнать, где они нашли не ими спрятанные сокровища.

Я вышел из каюты на квартердек. Погода стояла мерзкая, настроение после вчерашнего, мерзопакостное.

Я понимал, что, становясь на несколько месяцев командиром почти двухтысячного войска, мне не удастся сохранить душу светлой. И ещё… Я наконец-то, понял, что тщетно пытаюсь изменить свою сущность, избегая принятия решений, нарушающих заповеди: не убей, не укради, не…

Если жить здесь и сейчас, то не нарушать их не получалось. Вот вроде бы теперь получалось, что я намеревался отобрать у двух «добросовестных» собственников их имущество в виде пары сундуков золота.

Сундуки добыты ими почти законно. Выкопаны согласно пометкам на карте. Правда, карту они забрали с тела убитого ими другого пирата, но это, вроде как, к делу не относится.

Вот и пойми, нарушаю я закон человеческий, или нет.

Пока эти мысли отвлекали меня от головной боли, из трюма подняли пиратов.

- О! - Вскрикнул кто-то из моряков. – Так это - Билли Бомс. Я видел его в компании Пью Гартлинга.

Я скривился, и Стюарт правильно поняв меня, гаркнул:

- Ну ка, командоры, очистите палубу от зевак! Нечем заняться?! Вот я вас сейчас загружу! Боцман!

Матросы, не сказать, чтобы быстро, но с палубы рассосались, кроме тех, кто имитировал работы по заведованию в непосредственной близости от предстоящего спектакля и навострил уши. Однако мне они не мешали.

Несчастные стояли, испуганно морщась и щурясь от неяркого солнечного света.

Я подошёл к Громиле и спросил:

- Тебя точно зовут Билли Бомс?

Он кивнул.

- Помнишь меня?

- Нет, - прохрипел пират.

- Я сидел в «Баре», когда вы обсуждали свои дела с Пью.

Пираты не выказали беспокойства.

- И всё слышал…

Громила усмехнулся.

- Ты не мог всё слышать. А то, что мы с Пью слегка повздорили… Так что не бывает со старыми товарищами?

Спокойно дослушав Громилу, я продолжил:

- У вас полные карманы гиней, и я точно знаю, где вы их взяли. Меня они не интересуют. Меня интересует, где прячется их хозяин? Те двое, которых вы убили на постоялом дворе в Ислингтоне, хранители. Хозяин где?

Громила задёргался, пытаясь ослабить связанные за спиной руки, и не ответил. Он лишь злобно скрипел зубами, кривился, плевался и ругался.

Интересно вёл себя Носатый. Он совершенно спокойно разглядывал меня. Вызывающе - оценивающе разглядывал. Похоже, он для себя уже что-то решил.

Моя сущность не лезла к ним в душу, а лишь контролировала их мысленные процессы, надеясь на то, что их обрывочные мыслеобразы, сформированные сознанием на уровне тонкого плана, примут понятную для меня форму.

Читать человеческие мысли было очень сложно, особенно у людей, не отягощённых умом, или образованием. Эти два «компаньона» мыслили почти на уровне простейших инстинктов и то, что появлялось в их головах: какая-то полуразрушенная церковь, каменные гробы с изображением рыцарей на крышках, информативно мне ничего не давали.

- Чтобы не затягивать процесс вспоминания, у меня нет на вас времени, я сейчас прикажу окатить вас водой и оставлю на некоторое время, а погода сегодня морозная…

- Вы не смеете, - подал наконец голос Носатый.

Не вступая в обсуждение правовых аспектов моих полномочий, я сделал жест рукой. Оба матроса, держащие вёдра, подошли к пленникам и медленно вылили на них воду.

- Продолжу, чтобы не терять время… Если я всё же не услышу от вас того, что я хочу, я распространю слухи о том, что это вы убили не только хранителей пиратского «общака», но и Пью, с подручными. И ещё, что вы у меня на борту, и я готов отдать вас за выкуп. А потом мы пойдём к Карибам. Пойдём медленно, не торопясь. И к моменту нашего туда прибытия, нас уже будут ждать.

Носатый не стал долго ждать. Не прошло и пяти минут на «моих золотых», как он подал голос.

- Позвольте, капитан, поговорить с вами «фэйс ту фэйс»? - Спросил он.

- Не позволю. Более того. Я уже вам сказал, что меня устраивают оба варианта.

На самом деле, он уже сформулировал мысленно своё предложение, и я его услышал и понял, где спрятаны пиратские сокровища.

Всё произошло и находилось там же в Ислингтоне. На землях рыцарей госпитальеров, а потом бывшего монастыря Клеркенвелл, сейчас заброшенного. Там же находился и постоялый двор «Гостиница Ангела», где были убиты хранители.

Пираты часто так делали. Им нужны были поставки снабжения из метрополии и «смотрящие» за деньгами пиратского сообщества закупали необходимое и отправляли в «район промысла».

Теперь я знал, чьи это были деньги и где находились их хозяева.

Громила вдруг бросился к фальшборту и, перевалившись через него, скатился по бочкообразному борту и плюхнулся в воду.

Носатый, воспользовавшись нашим замешательством, рванулся в другую сторону, но споткнулся о подставленную кем-то ногу, и с разбега врезался темечком в бронзовую утку.

- Под бортом никого! - Крикнул вахтенный матрос со второй палубы.

- Этот труп, - сообщил корабельный хирург Шварцман.

- Вот и ладненько, - удовлетворённо прошептал я, и скомандовал: – Десяток из дежурного охранения на выезд! Готовить отход яхты «Мэри»!

Команды повторили и спустя двадцать минут яхта «Мэри» отчалила от «Британии».

Мы снова сидели с Коллинзом в его волшебных креслах, но яхта шла почти ровно, и мы спокойно пили свой грог. После вчерашнего напиток ложился на душу очень хорошо, нежно обволакивая её. Почему-то от перепития страдала именно душа, и только вслед за ней страдало тело. Раньше я этого не замечал.

После швартовки мичмана наняли пять карет, и мы неспешным шагом двинулись в сторону Ислингтона. Это было совсем рядом с Сити.

Бывший монастырь мы обнаружили сразу, едва подъехали к Хоспису. Его развалины выглядывали из-за угла и казались совсем заброшенными, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что правое от арки крыло сохранило свои стены и крышу. Да и арка вполне себе сохранилась.

«Мощным зданием был когда-то монастырь» - подумал я.

Раньше я думал, что «госпитальеры», это такие рыцари, которые лечат. Потом узнал, что «хоспитал» – это постоялые дворы, которые организовывали рыцари, принимая на постой путников за их деньги. Ну и лечили, конечно, но это был не основной «бизнес».

Расставив охрану, я приказал вскрыть три гробницы и достать три сундука и тут же, не вскрывая, опечатал их корабельной печатью.

Так же неспешно мы возвратились на «Мэри», погрузили сундуки на яхту и доставили их на борт «Британии».

* * *

- Что это было? – Спросил старший лейтенант, когда матросы занесли три сундука в мою каюту и установили их друг на друга в рундуке, встроенном в переборку.

Сундуки имели форму параллелепипеда с острыми ровными гранями и устанавливались друг на друга великолепно. Это были корабельные сундуки.

- Это моя касса. Моя личная касса…

- Личная?! – Изумился Стюарт. – Вы возите с собой три сундука денег?

- У меня нет дома, - пояснил я. – Что делать?

- Теперь за нами будут охотиться все пираты Атлантики, - пробормотал Стюарт.

- И это вас печалит? – Рассмеялся я.

Он пожал плечами.

- У нас не так много пороха и ядер, как хотелось бы. Да и корабельная охрана и абордажные команды слабоваты. Адмиралтейство сбагрило нам отбросы. Лучших набирают на корабли, идущие в Голландию.

- Ничего. Завтра я поговорю с лорд-адмиралом лично. Думаю, он не откажет нам в донаборе более квалифицированных матросов.

- Вы знакомы с лорд-адмиралом лично? – Удивился Стюарт.

- Немного.

Сегодня после совещания.

- Не знаю, как помочь вам с доукомплектованием, - погладив выбритый подбородок сказал Георг. – Вы же понимаете, что я напрямую заинтересован послать в Голландию лучшие войска и экипажи.

- Почему? - Спросил я удивлённо.

Георг также удивлённо воззрился на меня.

- Как это, почему? Это наша с Анной вторая родина…

- Простите, Георг, но это не разумно…

- Что именно? - Чуть обиженно спросил он.

- Это не вами придуманная война. Зачем играть в чужие игры? Вильгельму Оранскому, понятно за что было воевать, а вам? Голландия не будет Британской. Она не будет и Французской. Германцы не дадут. Вы потратите деньги и армию на то, чтобы Германия захватила Голландию. Германия, Георг. Так не лучше ли подождать? И побороться за Испанское наследство в Вест Индии? Не за трон в Испании, а за золото и серебро в Америке.

Георг задумчиво почёсывал подбородок.

- Я чувствую, что вы правы… э-э-э… Сэр…Чувствую, что вы правы… И… Если мы с Анной, всё же решимся… Вы хотите взять флот в свои руки?

- Нет, сир. Посылайте своих адмиралов и пусть сражаются. Это не моя стезя. Мне бы с моей эскадрой справиться.

Георг явно с облегчением вздохнул.

- Хорошо, что вы это понимаете, сэр. Наши адмиралы и капитаны с удивлением приняли ваше назначение, и вам бы не мешало поскорее выйти в море, сэр.

- Мы готовы, сир. Единственная просьба сегодня же подписать ордер на добор экипажа.

- Нет средств, сэр. Бюджет экспедиции утверждён парламентом…

- Напишите в ордере: «за счет личных средств капитана» и главное отдать ордер сегодня же в адмиралтейство.

- Личных средств капитана? У вас есть… Ах, ну да… Но их у вас не так уж и много… Вы готовы потратить личные деньги на экипаж?

- Полагаю, Британия когда-нибудь вернёт мне долг?

Георг усмехнулся.

- Возможно-возможно…

* * *

- Господин старший лейтенант, разошлите рекрутёров по стоящим в Лондоне, Портсмуте и Плимуте военным кораблям и предложите морякам двойное жалование за год. Половину они получат по прибытию на борт «Британии». Сколько у нас недокомплект?

- Недокомплект пятьсот восемьдесят шесть специалистов, из них недостаёт четыреста двадцать семь солдат морской пехоты, а из них не хватает сто двадцать семь человек синих.

Англия первой страной в мире в 1664 году сформировала специализированные полки морской пехоты. Красными назывались лёгкие пехотинцы, синими – артиллеристы.

- Доукомплектовать срочно. Даю неделю. И добираем провизию.

* * *

Один день назад.

- Что решил, Джон Сноу? – Спросил я трактирщика.

Мы наблюдали за погрузкой бочек с элем и джином, стоя чуть в стороне от остальных офицеров. Вечерело. Одна бочка джина была откупорена и стояла на квартердеке. Мы пробовали «продукт», закусывая тремя видами сыра и четырьмя видами копчёного мяса.

- Не пойму, сэр, при всём к вам уважении, какая мне выгода? У меня в Лондоне неплохой бизнес. Точка прибыльная, как раз на въезде в Сити… Не думаю, что вы сможете платить мне больше. Да и не привык я к морю… Говорят, там плохо кормят…

Я с уважением посмотрел на Сноу, помолчал и начал аргументировать.

- Ты можешь стать первым пивоваром в Новом Свете. До сих пор пиво возят на Ямайку из Старого Света. А знаешь, что на Ямайке столько золота и серебра, что местные жители едят из золотой посуды, а лошадей подковывают серебряными подковами? И практически в каждом доме своя таверна. Пьют-то в основном, ром, но… Ром без эля – деньги на ветер…а на Ямайке пиво варить пока не получается, киснет. Жарко.

- Ну и как же я сварю? - Развёл руки Сноу.

- Ты будешь варить не на Карибах, а в Луизиане. Там климат самый, что ни на есть пивной. У меня там шикарные подвалы… Кирпичный завод… Мы поставим в устье реки порт со складами и станем снабжать проходящие корабли продовольствием и элем все Карибы. Там есть такие гиганты среди местных жителей, что твою бочку поднимет в одиночку… Смотри-ка, даже стихами заговорил… Там у тебя будут громадные поля с ячменём, пшеницей, овсом. Ты это станешь продавать… Мы станем продавать, - поправился я.

- Кто на полях работать станет? – Спросил недоверчиво Сноу.

- Там есть, кому работать, поверь мне - спокойно и уверенно сказал я, и Сноу мне поверил.

- Но я не пахарь…

- Мало здесь шляется бывших пахарей? Заберём несколько семей, закупим оборудование…

- Но… Деньги? На это нужна уйма денег…

- Согласен, но немного денег есть у меня. Мы наймём два коммерческих судна, загрузим их провизией, посадочным материалом и инструментами. Ещё один корабль повезёт лошадок. Другой коров, овец, птицу … Как-то та-а-ак…

- Я поплыву на последнем, - сразу согласился Сноу.

- Ах, хитрец! – Рассмеялся я. – Не беспокойся. Мы пойдём одним караваном.

* * *

Мы простояли в доках до конца апреля. Сначала потёк один корабль, потом был готов потечь другой, но моя сущность уже вжилась в корабли и прочувствовала их. Мы составили дополнительные ремонтные ведомости и провели соответствующие ремонтные работы.

А накануне отхода экспедиции нас посетила королева Анна Стюарт с супругом лорд-адмиралом Георгом Датским и наследником Иоанном Вторым. Прощаясь, она долго напряжённо всматривалась мне в глаза, а потом сказала:

- Молитесь за нас и вашего крестника, Джон.

- С вами всё будет хорошо, - сказал я, улыбаясь.

- Спаси вас бог, сир.

Глава 27

В Англии мы загрузили сто голов коров недавно выведенной мясной шотгорнской породы, а на севере Португалии триста голов Арукесов – коров, приспособленных к лазанию по горам и перевозке тяжестей. Они славились своими очень мускулистыми задними ногами.

Метуэнским военным договором от 1703 года в рамках войны «за испанское наследство» английским экспедициям было позволено закупать в Португалии лошадей и иной тягловый скот, что раньше запрещалось Английскими законами. Вот мы и закупили скот, пригласив с собой в Вест Индию ещё и скотоводов.

Заправившись на Канарах, мы пересекли Атлантику без происшествий. Время ураганов миновало и наш караван из пяти военных и четырёх гражданских кораблей при благоприятном ветре и попутном течении достиг берегов Барбадоса через два месяца.

Барбадос с 1620 года считался английской колонией и встретил нас радушно. Губернатор сэр Бевил Гранвил дал нам обед и посвятил в последние новости. Мы прогулялись по почти плоскому острову, отдохнули. Я с удовольствием покупался и понежился на песочке. Не долго…

На четвёртый день стоящие в гавани корабли и городок разбудили залпы орудий. Я поднялся на ют.

- Французы, капитан. Я насчитал восемь белых гюйсов, - доложил вахтенный офицер.

Только что взошедшее солнце освещало панораму боя.

Наши корабли, перекрывавшие дугой вход в устье реки, оказались к нападению не готовы и лишь после второго залпа открыли ответный огонь.

Французы зашли с севера и первыми под вражеские залпы попали два корабля второго ранга: восьмидесятипушечный «Святой Михаил» и девяностопушечный «Авангард». Вторым залпом досталось и первым двум, и двум кораблям четвёртого ранга: сорокавосьмипушечному «Дракону» и шестидесятипушечному «Мидуэй». На третий залп, от которого досталось и «Британии», наши корабли ответили почти разом. Время на подготовку к бою у орудийных расчётов разнилось не на много.

По «Британии» французский трёхпалубный флагман бил всеми калибрами, поэтому ядра ударили и в борт, и по рангоуту. И так «удачно» ударили, что надломили грот мачту, и порвали ванты, по которым уже взбирались матросы. Часть из них попадали на палубу, везунчики улетели в воду.

- Отдать грота штаги! – Скомандовал я, видя, как грот стал заваливаться назад и вслед за ним стал сгибаться фок.

- Отдать грота штаги! – Крикнул офицер.

- Смотреть бизань!

- Смотреть бизань!

Бизань тоже была «привязана» к гроту и могла завалиться вслед за ним.

Матросы ослабили штаги и фок выпрямился. Грот заваливался на корму цепляя бизань-реи.

Матросы грота так грамотно травили штаги, что нижний конец лопнувшей мачты не ушёл вперёд и не повредил фок-мачте.

- Ставить фок и бизань! Сниматься с якоря!

- Ставить фок! Сниматься с якоря! – Репетнул офицер.

Наш залп всем бортом тоже не пропал «всуе», хоть и пришёлся французу чуть сзади. От его борта ядра отрекошетили, зато пара тридцати двух фунтовых пушек «ковырнула» руль и, судя по всему, руль заклинило, потому что флагман, вместо того, чтобы отвалить мористее, наоборот, развернуло к берегу и понесло на скалы.

Наши паруса взяли северный ветер и заскользили вслед за французским флагманом, подрезая курс идущего вслед за ним корабля.

- Кормовые залп! – Крикнул я. – Абордажную команду на палубу.

Меня охватил азарт боя. Я понимал, что нам просто так не дадут высадиться на французского лидера.

Наши кормовые орудия встретили настигающего нас француза и мне расхотелось вступать с ними в рукопашную.

- Право руль! Уходим от стычки! – Крикнул я.

- Право руль! Взять паруса! – Прокричал офицер.

Парусник резко крутнулся на пятке и завалившись на левый борт, ушёл вправо, ускользнув от столкновения. Поваленный грот опасно заскользил по юту, ломая леера.

- Крепите его, мать вашу! – Крикнул офицер, увидев моё недовольное лицо.

Наш правый борт ещё не был готов к выстрелу.

- Лево на борт!

- Лево на борт! Отдать правые шкоты!

Команды исполнились быстро, слажено и без суеты. Паруса встали под нужным углом.

Только сейчас мне предстала вся картина сражения. Суженное зрение расфокусировалось, картинка наполнилась звуками. Я и не заметил, как исчезли с палубы тела матросов, упавших с вант и рей грота.

Корабль снова крутнулся на руле и развернулся к проходящему мимо нас в десяти метрах французу левым бортом. Его нижние порты были закрыты, так как он был сильно завален на правый борт. Как и мы, впрочем, но нам это давало возможность даже нижними орудиями бить по верхней палубе, а вот они в мощи залпа проигрывали.

Грянуло… Всё заволокло дымом. Что-то ударило в живот… Дыхание перехватило. Вздохнуть не получалось долго, и я потерял сознание.

- Командор! – Услышал я, наконец вздохнув, и закашлялся.

- Чем это меня? – Прошептали мои губы. Они жили отдельно от головы, а голова гудела, как колокол, и тоже висела где-то в стороне от меня.

- Ядро, сэр… рикошетом… вскользь… Повезло, сэр.

Проморгавшись, я с помощью офицеров поднялся на ноги. И увидел лежащего справа второго лейтенанта Ричарда Лестока с накрытой красным платком головой.

- Что с ним? – Спросил я.

- Не повезло Лестоку. Тем же ядром, сэр.

Я посмотрел на свой живот. Какое, нахрен, везение, когда на мне висит десять килограмм стали. Пять спереди и пять сзади. Такой… Типа двустороннего «сопливчика» для малыша… Чтобы не облился и не обделался.

Откровенно говоря, второе мне удалось не очень. Встать то я с постели - встал, а опорожниться не успел. И от удара в живот слегка пробку выбило как от удара по дну бутылки… «Вот сраму-то… - подумал я. - А вот если бы ударило чуть ниже, то ещё и причиндалы болтались бы на леерах». Я представил и мне поплохело. Едва сдерживая позывы со всех сторон, я бросил:

- Подойдите к нему с кормы и расстреляйте. Только не вставайте под его бой.

- Исполняем, командор.

- Действуйте. Пойду облегчусь. Кирасу помяло. На кишки давит.

Офицер понимающе кивнул.

«Вот не жилось мне во дворце…» - подумал я, ныряя в каюту.

Когда я минут через десять появился на палубе, сражение продолжалось. Наши рваные паруса держали ветер плохо. Французский флагман сидел на камнях, завалившись на правый борт, и набирал воду. Второй их линкор, как ни старался, не мог подойти к потерпевшему так, чтобы забрать команду. Он не мог взять ветер, замедлился, и, опасаясь запутаться в такелаже флагмана, спустил шлюпки на воду, выровнялся и ощетинился пушками.

Преимуществом английских кораблей было то, что орудийные порты были значительно шире, чем у испанских и французских линкоров, что позволяло разворачивать пушки градусов на тридцать к траверзу.

- Что с эскадрой? – Спросил я.

- Все на плаву, сэр. Держатся…

- Даём залп по этим двум, - я показал рукой на французского флагмана и его ведомого, - и помогаем нашим.

- Есть сэр!

Залп в корму вывел из строя рулевое и на втором французском корабле. Но, даже если они и уползут, то и хрен с ними. Терять экипажи в рукопашной с этими двумя монстрами мне не хотелось.

«Британия» не получила значительных повреждений, кроме грота, и хорошо слушалась руля. Отстрелявшись по стоявшим, как мишени, кораблям, мы снова развернулись и ринулись в гущу боя.

Похоже, что сложнее всего приходилось «Михаилу» и «Авангарду», стоявшим, почему-то, «валетом». Вокруг них сгрудились четыре французских трёхпалубника.

«Дракон» и «Мидуэй» увлекли два однотипных французских корабля мористее и догонять их мне было не с руки.

Джеймс Стюарт правильно понял мой жест и скомандовал:

- На абордаж!

«Британия» лихо подвалила к одному из «французов», на борту которого находилась только палубная команда и марсовые, не только наблюдавшие за схваткой с мачт, но и периодически постреливавшие в сторону обороняющихся англичан.

Первым же оружейным залпом мы сбили всех «кукушек», а стоящие на палубе попрятались в трюме.

Я не считал эту войну своей и не стал геройствовать, а остался на «Британии».

Волна за волной английские морские пехотинцы пересаживались с борта на борт и заполняли палубы. Сначала нашу, потом француза, потом «Авангарда».

Когда мы проводили смотр войск по просьбе королевы Анны, я уже испытывал похожее чувство недоумения. У меня и до сих пор не укладывалось в голове, как такое количество людей помещалось в трюмах? Сейчас меня не покидало ощущение того, что у нас в трюме вдруг выбило пробки в бочках с вином и кровава-красный поток хлынул из недр корабля на нашу палубу, а потом и через борт.

Пехотинцы были одеты в единообразные красные мундиры, и сходство с кровавой рекой стало ещё более явным, когда англичане столкнулись с французами и поток вспенился взмахами палашей и выстрелов.

Послышались восторженные крики обороняющихся англичан, неожиданно получивших от нас поддержку. Воодушевлённые, они усилили натиск. Французы укрывались за грудами тел, как за баррикадами и англичане вынуждены были продираться сквозь трупы, растаскивая их и сбрасывая в море. Зрелище было не из приятных, однако так отлажено, что казалось обыденной, рутинной работой грузчиков в порту, передающих друг-другу тюки с шерстью.

Своих раненных англичане передавали на захваченные нами французские борта, где их встречали хирурги.

Вскоре сопротивляющиеся французы-абордажники закончились, и красный поток разделился, хлынув на палубы трёх других французских кораблей, на которых остались только матросы, к сопротивлению в рукопашной схватке в принципе не пригодные.

На военных кораблях уже давно экипаж делился на матросов и пехоту, то есть - абордажную команду. Это купцы нанимали матросов-универсалов, а военно-морские флота давно перешли на узкопрофильных специалистов.

И то… Как управлять сотнями натянутых «верёвок» стоячего и бегущего такелажа, блоков, гаков? Даже матросы стали делиться не просто на палубную команду и марсовых, а на более узкие специализации согласно заведованиям. Им и платили по-разному.

Я стоял на корме и, наблюдая за ходом боя, замечал исход душ, неизбежный во время коллективного смертоубийства.

Не то, чтобы я любовался исходом. Ни боже мой… Я просто видел, как они (души) вдруг освобождались от оболочки и, как воздушный шарик, наполненный гелием, устремлялись в «небо».

Я видел это постоянно и уже привык к исчезновению тонких тел за ноосферой.

Я не видел, что с ними приключается дальше. Не то, чтобы я не мог заглянуть за ноосферу. Мог… И заглядывал. У меня хватало силы, вернуться обратно, хотя я чувствовал, как поток восьмёрок готов был подхватить меня, и я не был до конца уверен, что мне удастся проскочить мимо них и выскочить на следующий уровень «тонких миров».

Ирокезы в Америке противостояли пуританам, чьи души точно знали своё предназначение и проскакивали ноосферу, как нож сквозь масло. Куда они уходили дальше мне было не интересно, но точно не только к свету. Как и ирокезы. Я поначалу попытался «проанализировать», но так и не понял, по какому принципу они уходят направо, или налево.

Здесь же вдруг оказалось больше мечущихся, не упокоенных душ.

Брать на себя функции «душеприказчика», как раньше, я не спешил. Личный опыт подсказывал, что это не всегда благодарное дело. Те души, которые я когда-то соизволил «упокоить», не все оставили в покое меня. Не все они ушли на следующий тонкий уровень. Некоторые остались в ноосфере, «боясь ответственности свыше», и долгое время «крутились» рядом со мной, «выпрашивая» энергетической подпитки.

Ведь, взяв у них «матрицу», я становился их наследником по земным делам и обязательствам перед другими душами. И… Таки да… Мне выставляли претензии.

Раньше уже было сказано, что для этого такие души вынуждены помогать живым людям, или просто пристать к праведнику.

Иные же души, отказываясь платить по долгам, сразу склонялись в тёмную сторону и, пробыв некоторое время у левого человеческого плеча и заработав тёмную силу, уходили в тёмную восьмёрку.

Вот и пришлось мне тогда отвечать по чужим долгам.

Сейчас я знал, как пользоваться ноосферой и мог взять любые знания и даже проникать в «фамильные информационные ресурсы», получая в том числе чужие умения и навыки. Хотя это тоже имело некоторые неприятные последствия…

Однако моё чрезмерное любопытство победило.

Три сущности категорически не желали покидать этот мир. Я обратился к ним своими фибрами и понял, что это родственные сущности трёх французских офицеров, убитых в схватке. Почувствовав моё к ним внимание, сущности осторожно потянулись ко мне и между нами возник контакт.

Общение с нематериальными телами отличается от общения с человеком. Оно происходит без слов. На вопросы появляются ответы. Причём, ответы абсолютной точности и понятности. У сущностей в ответах имеется эмоциональная окраска, у упокоенных душ – нет.

- Что с вами? – Спросил я.

- Мы не можем покинуть этот мир, - ответили все трое. – У нас есть предназначение, облечённое в клятву. Случилось так, что мы не успели переложить её бремя на наших детей. Они ещё слишком малы.

- Что за предназначение? – Спросил я, понимая, что вряд ли получу ответ.

- Это не наша тайна, мастер. Возможно, если бы вы помогли нам вернуться в свои тела, мы бы смогли поделиться ею с вами, но не в этом состоянии.

Я мысленно усмехнулся и спросил:

- И где же ваши тела?

Сущности «разлетелись» и остановились каждая возле своего тела. Я с трудом добрался к ним, буквально перелезая через груды убитых с которых солдаты снимали трофеи. Это были тела трёх офицеров, одетых в кирасы и шлемы. Убитых офицеров солдаты обирать не имели права.

После осмотра, указанных сущностями тел, мне стало понятно, что «воскресить» возможно только одного. Офицеры сражались плечом к плечу, причём старшего ранило ещё в начале схватки и двое младших его оберегали, защищая, но умер он последним. Буквально только что.

Его тело имело небольшие резанные, слабо кровоточащие раны, но голова была залита уже запёкшейся кровью.

- Только одно ваше тело могло бы принять ваши души. Два других уже начали разлагаться.

- Этого мало. Нам нужно всем троим вернуться в этот мир.

Я снова усмехнулся. «Им нужно… Вот нахалы!» - Подумал я, но любопытство уже захватило меня целиком и полностью.

- Я могу всех вас троих разместить в одном теле. Вы родственники, уживётесь как-нибудь.

- Не в этом дело…

Я почувствовал, как они страдают.

- Нам нужны три тела. Имеется особый ритуал… Мы не можем пока рассказать тебе больше, мастер. Может быть какие-нибудь другие тела?

- Вы, что, предлагаете мне сейчас рыться в этой груде мертвяков и искать вам подходящие тела? Увольте, господа! Как на это посмотрят мои офицеры? Короче… Или вы сейчас все втроём полезаете в это тело, или и оно сейчас «затухнет». И ещё… Дайте мне клятву, что не навредите мне ни в каком виде, ни в материальном, ни в тонком.

Сущности мгновенно произнесли: «клянёмся, что не навредим», и я тут же перенёс их в тело французского офицера. Тело лежало бездыханным, и мне было видно, как души заметались в нём, стремясь вырваться из бренной, но мёртвой оболочки.

- Спокойствие, - мысленно сказал я и начал делать массаж сердца, поглядывая на хронометр. На искусственное дыхание рот в рот я не решился. Могли не понять. Только через пять минут моих «отжиманий» тело под моими руками тихонько дрогнуло раз, другой, третий. Сердце наконец-то забилось.

- Этого француза ко мне на корабль и лекаря к нему, - скомандовал я, увидев, что бывший труп сделал глубокий вдох.

- Слушаюсь, командор, - произнёс старший офицер, всё время стоявший рядом и с ужасом наблюдавший за мной. – Это поразительно, сэр! Он дышит!

«Дышит – от слова душа, - подумал я. - Теперь у него их три».

* * *

К сожалению, два корабля мы потеряли. Французы, увидев, что мы двинулись в сторону захваченных ими «Дракона» и «Мидуэй», подожгли их и на всех парусах бросились наутёк. Потушить их мы не смогли.

Собрав плавающих в море и своих, и чужих моряков, мы обратили внимание на французского флагмана и его ведомого, которые всё ещё оставались рядом.

Ведомому мы всё-таки последним залпом разбили рулевое перо и они пытались уйти только на парусах, но и с парусами у них тоже были большие проблемы. В общем… Ждали они нас, спустив флаги на обоих кораблях.

Утрата такого количества бойцов, а по первичным подсчётам потери составили около пятидесяти процентов, никак не входила в мои планы. Я искренне сожалел, так как рассчитывал найти лучшее применение живой силе.

Французские корабли и тяжело раненых мы оставили в Бриджтауне, а сами, после установки новой грот-мачты, на что ушло почти три месяца, пошли на Ямайку.

Стоит заметить, что французский флагман «Солей Рояль» за это время был снят со скал, отремонтирован и офицеры уговорили меня включить и его в наш ордер. Я подумал и согласился. Мы укомплектовали «Рояль» его же, почти не пострадавшими, орудийной и абордажной командами, взяв французов в свой штат и назначив жалование.

Никого из рядовых матросов и солдат в это время не терзали муки патриотизма, как, в прочем, и многих офицеров. Служба короне, как продажная любовь, подразумевала полную свободу выбора «клиента» в зависимости от веса его кошелька.

Укомплектовать другие захваченные нами корабли мы не могли и поэтому оставили их в Бриджтауне, посадив на песчаные банки и сделав из них орудийные крепости.

Луи-Эммануэль, мой вновь приобретённый «живой амулет» с тремя родственными сущностями внутри, выздоровел довольно быстро. Я дал ему контакт с энергетическим полем ноосферы и он, запитываясь сразу тремя фибрами, за пять суток залатал все энергетические слои своего бренного тела. А раз внутренние силы не улетучивались и не расходовались на восстановление ауры, они расходовались на заживление ран.

Луи-Эммануэль был сыном губернатора Бретани, маркиза Шато-Рено Франсуа Луи Русселе, маршала и вице-адмирала, командовавшим франко-испанским флотом в битве с англо-голландцами в бухте Виго.

Когда я узнал об этом, то не удержался от вопроса:

- И что сын бывшего маршала Франции делает на Карибах?

- Выполняю возложенную на меня отцом миссию, - сказал молодой человек, потупив глаза.

- Вы так и не откроете цель вашей миссии? – Усмехнулся я, потягивая виски. Не «бурбон», конечно, но виски у Джона Сноу был приличный.

Попутный ветер врывался в открытые окна кормовой каюты и сквозняком вылетал в открытую дверь. На палубе стояла невыносимая жара, а здесь было очень даже неплохо. Моя свободная рубашка из белого «мокрого» шёлка была распахнута в вороте и приятно холодила тело. Закатанные рукава обнажали руки.

Я как бы увидел нас с Эммануэлем со стороны. Он тоже сидел без кафтана в распахнутой в вороте рубашке… Ну и в штанах, естественно…

«Картина достойная кисти художника» - подумал я. – «Её можно назвать: «Два капитана за распитием виски» … А ведь во мне сейчас имеются хорошие навыки владения кистью и красками. Может попробовать? Времени предостаточно…»

Луи-Эммануэль мялся и молча прятал лицо в широком бокале.

- Я шучу, Луи… Вы ведь знаете, если бы мне было надо, я бы всё узнал, - чуть смеясь, сказал я, - но мне не нужны, ни чужие деньги, ни чужие тайны. И то и другое ложится тяжёлым бременем на душу, а она должна быть лёгкой, готовой в любой момент вознестись в небеса.

- Знаю, мастер, но узнать вам нашу тайну всё-таки, скорее всего, придётся, - со вздохом произнёс француз. – Мы не сможем вскорости получить ещё два тела. Ведь вы запрещаете насильственный отъём.

- Ха-ха… Как красиво вы обзываете убийство, Луи. Конечно запрещаю! Ведь я в таком случае становлюсь соучастником, а значит и душа моя оскверняется. А для меня это очень важно! Ведь я знаю свой путь.

- Теперь и мы знаем, что находится за «тем пределом», и сами не хотим оскверняться.

Я усмехнулся.

Когда они пристали ко мне с просьбой быстренько «раздобыть» любые два тела, убив двух захваченных раненными французских офицеров, я показал им первый уровень «небес». Или, если правильно сказать, то, что находилось за гранью жизни и смерти.

Взятая со мной за оболочку ноосферы сущность Луи почувствовала и ужас, и благодать, когда я поочерёдно подводил её к началам следующего, после жизни, пути.

- Если вы пообещаете нам помочь, то мы готовы вам раскрыться, и… останется найти только ещё одно тело.

Я снова рассмеялся.

- Нет, Луи, вам не удастся разбудить моё любопытство. Повторюсь… Мне не нужны чужие тайны и чужие проблемы. Вы ведь снова попросите повернуть корабль к Виго, а у меня свои планы.

- Да, нет… Мы понимаем. Было бы глупо сейчас просить вас повернуть к берегам Испании. Да и не к спеху нам в Виго.

- Ой, не смешите мои тапочки! - Рассмеялся я. – А то я не знаю про сокровища бухты Виго. Во всём мире, наверное, нет моряка, не слышавшего про золото инков, лежащее на дне бухты Виго после известного морского сражения.

Даже я с детства знал и про эту бухту, и про золото. Об этом знали все, кто читал книгу Жюля Верна «Двадцать тысяч льё под водой». Капитан Немо за счёт этого золота, поднятого им со дна, осуществлял помощь индийским повстанцам.

- Ну, хорошо, командор, если вы не хотите возвращаться в Испанию, то пойдёмте в Панаму, - как бы ненароком проговорил Луи.

Это было так неожиданно, что я опешил. Он меня поймал.

- Вы, случайно, не иезуит? - Спросил я.

Луи почему-то смутился.

- Да, я учился в Риме, а потом в Пизе, - произнёс Луи, - но вхожу в орден Святого Стефана.

- Ну-ну… Бенедиктинец - значит… Один хрен… - Махнул я рукой. – Все вы, орденоносцы, одним миром мазаны и одному чёрту служите.

Помогать им желание у меня вообще пропало. Это всё были звенья одной цепи, или одной паутины: орден, орден, церковь, церковь, орден, орден… Тамплиеры, каменщики, садовники, масоны, франкмасоны… И так ячейки зла дробились до бесконечности.

«Вот жешь! – Подумал я. – Дёрнул же меня чёрт обратить внимание на них! Знать не желаю, что там за бремя у них на душах лежит. Не желаю!»

Но любопытство меня гложило, а Луи пытался поймать меня на крючок… И в конце концов, когда мы допивали бутылку, он «покололся».

- В замке Санту Эштевау, что рядом с Валенсой спрятаны несметные сокровища, но открыть их можем только мы втроём. Каждый из нас знает часть правильной комбинации рычагов духового органа, открывающих тайную дверь. Мне знания передал мой отец. Александру и Мари – их отцы. Вот почему нам нужно три тела.

- Так пусть они расскажут тебе свои комбинации… - Удивился я.

- Не могут. Связанны клятвой. Богатства делятся на три части. Трём семьям.

- Понятно, - сказал я, мысленно пожимая плечами.

Что бы они сказали, если бы знали, что я могу не только возвращать души в тела, но и освобождать их от бремени, снимая матрицу. Однако, мысль о том, чтобы проделать это прямо сейчас, я отогнал. А кредиторы? Ведь придут же, мать их, за удовлетворением. Не материальным, так моральным. Не-не-не… Это не моё и не нужно оно мне.

Зато я понял, что чем дольше мы станем искать подходящее тело, тем дольше Луи будет охранять мою тушку от любых напастей. Это вроде как выглядело подло, но кто им что обещал? А ответственности за тех, кого я «приручил», как и угрызений совести, я уже не испытывал. В этом мире каждый сам боролся за себя и альтруизмом, которым я страдал первоначально, я уже переболел.

- А какое отношение к вашему золоту имеет Панама, про которую вы сказали в начале этой бутылки?

- Самое прямое… В Панаме оставшееся золото. Примерно столько же сколько было в Виго.

Я представил и закашлялся.

Глава 28

Ямайка впечатления не произвела. Да и не могла произвести, так как только-только стала восстанавливаться после сильного землетрясения 1692 года, когда самый крупный город острова Порт-Ройял провалился в океанские волны.

Внутренние равнинные территории сохранились, поэтому главного, за чем мы сюда зашли, – рома, было в достатке. Так же, как и овец, пасущихся на сочных травах Ямайки, дающих вкусную и сочную солонину.

Больше, на Ямайке своего не было почти ничего, кроме: маракуи, сладкого перца, окра (это тоже что-то типа местного перца) и всё. Больше ничего здесь не вырастало, как жаловались местные жители. Или съедалось гусеницами и слизнями, или смывалось ливнями.

Узнав, что у нас в продуктовых складах остались рис, овёс, ячмень и пшеница, к нам выстроились просители продать или обменять. К обмену предлагали золото, серебро и жемчуг. Нам пришлось выставить особые усиленные посты вокруг кораблей, особенно торговых, везущих в трюмах несметные, по здешним меркам, сокровища – зерно в виде фуража и семенного фонда.

Солонину, как и крупы, мы хранили с большим количеством чеснока, и это предохраняло продукты от червления и насекомых. Поэтому в запасах круп ещё оставалось изрядно, так как брали с учётом порчи.

Выделив каждому члену экипажа часть его доли круп, мы, с одной стороны, порадовали местных жителей, с другой стороны, слегка обогатили экипаж, несколько сбив жажду наживы.

Однако мы всё же постарались как можно быстрее отплыть с этого несчастного острова, где кроме рома не было ничего.

- Вот видишь, - сказал я Сноу. – И представь, что мы сможем купить здесь за свой ячмень и пшеницу на следующий год?

Джон лишь качал головой, глядя на скрывающийся вдали берег Ямайки.

* * *

Проскочив большой Кайман без остановки, лишь вспугнув пирата, бросившегося от нас наутёк, через пятеро суток мы подошли к устью Миссисипи.

Ещё через трое суток мы поднялись на нашем самом «маленьком» торговом судне до деревни, где проживала моя жена и её родственники. Откровенно говоря, я, можно сказать, скучал и немного волновался, ожидая встречу с «благоверной».

Мы подгадывали к ледоставу и подгадали. Заканчивался декабрь 1704 года и выше по реке, за обнажившимися порогами, стоял, с виду очень прочный, лёд.

Небольшой отряд высадился на берег и направился в сторону поселения. Снега почти не было, но следы на оттаивавшей днём земле, говорили о том, что люди в поселении есть. Да и взгляд на место со стороны ноосферы, показывал наличие здесь живых людей душ эдак в семьдесят.

Надев свою индейскую одежду, отданную два года назад на хранение братьям Ле-Муан и выданную мне по первому требованию губернатором, я чувствовал себя прекрасно.

Мокасины из заячьей шкуры хорошо согревали ноги, куртка и штаны из шкурок выдры мехом наружу грели и не промокали, а жилет, связанный мной лично из соболиных «меховых ниток» грел «душу».

Матросы и офицеры «Британии», увидев меня в таком виде, впали в ступор. Переключившись на зрение Луи-Эммануэля, я посмотрел на себя со стороны и усмехнулся моему удивительному сходству с Робинзоном Крузо - персонажем Даниэля Дефо. Моя, вновь отпущенная борода, очень гармонировала с меховой одеждой.

- Ничего-ничего, господа! Те, кто пойдёт со мной на север, поймёт, что эта одежда лучше, чем наша. Я ещё и на лыжах научу вас ходить.

Они были удивлены и тем, с какими почестями меня встретили французы с форта Билокси.

Фортом продолжал командовать Соволь Де Ла Вилланти, оборонявший его, когда напали сначала англичане, а потом я, на захваченном французском фрегате.

Увидев корабль с моим штандартом на форштевне (орлом, расправившим крылья и держащим в когтях солнце), он отсалютовал мне всеми пушками форта и вышел на шлюпке лично. Всё-таки я был «Повелителем Земель Большой Реки», а он моим арендатором.

- Я, почему-то, сразу понял, что это вы сэр. Но почему под английским флагом? – Спросил губернатор Луизианы.

- Они просто доставили меня и мой груз. Они не останутся здесь, не беспокойтесь. Побережье до Флориды остаётся за вами в рамках нашего договора. Вы, кстати, в курсе, что образовались Соединённые Американские Штаты?

- Конечно. Нас уведомили ещё ранней весной. Пришёл наш корабль и привёз ордер с указанием о переходе на арендные отношения с индейскими объединёнными штатами. А как наш с вами договор?

- Договор ратифицирован верховным советом старейшин республики.

- Ратифицирован… Вы знаете, сэр, я до сих пор не могу прийти в себя. Мне кажется, что я сплю. Уже почти два года сплю. Но когда я получил королевский ордер, в голове немного прояснилось. Меня утешает, что, по крайней мере, не один я сошёл с ума.

- И что вас смущает?

Мы сидели в кабинете губернаторского дома, пили виски со льдом, за которым поселенцы поднимались вверх по реке, и закусывали маленькими местными маринованными патиссонами. Из-за наличия льда в наших бокалах я и сделал простой вывод, что река уже встала.

- Да всё смущает! – Воскликнул губернатор. – Вы смущаете в первую очередь, а во вторую – ваши индейцы, вдруг заговорившие по-французски. И почему-то именно ваша деревня. А остальные – ни бум-бум… И эти тупые трёхметровые дикари, приносившие нам жемчуг и самоцветы.

- Что за дикари? – Спросил я.

- А вы не знаете? По реке Перл каждую зиму приходили толпы трёхметровых тупых обезьян и приносили нам жемчуг и разные другие «камни». В том числе и золотые самородки.

- А… Это другая река… За горным хребтом… Мы знаем их, как «большеногих». И что?

- А то, что в ту зиму они не пришли. Ни одно племя не пришло.

Я рассмеялся.

- Ну… Значит и они вступили в США.

- Обезьяны?! – Вскрикнул Соволь Де Ла Вилланти. – Не убивайте меня до конца, сэр.

* * *

Жена Кохэна Лэнса встретила нас, упав передо мной на подмороженную землю животом.

Оглядев стоящую чуть дальше «родню», вышедшую встречать нас с простёртыми вперёд руками, на которых свисали вязанки шкурок, я отметил, что ни у кого из них при себе не было оружия.

Я помог подняться Чувайо с земли и спросил:

- Где он?

Жена подняла на меня испуганные глаза и сказала дрожащим голосом:

- Это твой сын… Я почему и взяла шкуры, что нас стало двое, а ты был безумен и хотел нас бросить…

- Где он?! – Повторил я.

Я знал, что ребёнок был не от меня, хотя мы и соединялись с Чувайо несколько раз. Я даже знал от кого был этот мальчик. Но, как говориться, даже если мужику изменила жена, всё равно в её измене виноват он сам. Ведь это он довёл жену до такого состояния, что она решила ему изменить.

Главное, что отец ребёнка умер от оспы и сын моей жены остался без отца.

Ребёнка вынесли из палатки, и дородная толстуха поднесла его ближе.

Это был крупный малыш, укутанный в меховые одежды. Лицом, слегка тронутым оспинами, и цветом глаз он сильно походил на мать. Я взял его на руки и, держа его перед собой, осмотрел, а потом поднёс ближе и обнюхал. Не знаю, что на меня нашло, но это получилось у меня непроизвольно.

Пахло детским телом, чем-то кислым и немного мочой.

- Как тебя зовут? – Спросил я.

- Лэнса.

- Это я – Лэнса, - возразил я.

- Нет я, - сказал сын.

Я не стал спорить.

- Ты знаешь, кто я? – спросил я.

Малыш осмотрел меня и, сморщив лоб, ответил:

- Если ты – Кохэн Лэнса, как говорят женщины, то ты мой отец… И самый большой вождь. Других Лэнса я не знаю.

Жена завыла.

- Успокойся женщина. Пошли в твой дом.

Я не смотрел на сопровождавших меня офицеров, но знал, что они снова находятся в ступоре, поэтому кинул старшему:

- Разбить лагерь на той возвышенности, организовать дозоры и вахты. Я чуть задержусь. Оставь со мной трёх человек под командованием Луи.

Я передал сына толстухе.

- Останься с ним здесь, - приказал я ей.

Жена испуганно заметалась глазами по своим родственникам, но они стояли, потупив взоры. Я был в своём праве и на моей стороне была сила.

- Не бойся, - сказал я. – Я усыновлю твоего ребёнка.

Я помолчал и, ухмыльнувшись, добавил.

- Если ты будешь мне по настоящему верной женой. Пошли, поговорим.

Жена скользнула сквозь пологи палатки, и я шагнул за ней. Упавшие за спиной шкуры отгородили нас от солнечного света, и я остановился, почувствовав, как рука, остановившейся впереди меня женщины, скользнула в мои штаны, висевшие на лямках, и крепко сжала мой член.

Она не поворачивалась ко мне, а просто вела за собой. По большому счёту мне и деваться то было не куда. Орган вырос в размерах, и женская рука сжимала его более чем уверенно. Вырваться мне не представлялось возможным.

Ловко развернувшись ко мне лицом, женщина сбросила с себя одежду, не отпуская меня ни на секунду.

Я сбросил куртку и лямки штанов, а женщина снова встала передо мной на колени.

- Я буду долго извиняться, пока ты меня не простишь, - сказала она, горячо дыша мне в пах.

Мы молчали, пока она извинялась, потому что, что-то говорить было глупо. Потом она привстала, развернулась ко мне спиной и чуть согнулась, сразу поглотив меня. Я едва не вскрикнул от мгновенно наступившего оргазма.

После первого раза мы разделись полностью, упали на лежанку и прикрылись меховым одеялом. В палатке не было жарко.

Тут уже извинялся я… Извинялся за своё невнимание, за свою грубость, за свою гордыню и неуважение.

Мы не стеснялись в выражении своих чувств, поэтому, когда я выглянул из палатки, вокруг неё не было никого ближе чем на двадцать метров. Даже Луи охранял меня издали.

Оправив одежду, я подошёл к нему. На душе было спокойно, дышалось легко и свободно. Луи же выглядел настороженным и напряжённым.

- Ты её не убил? – Спросил он.

Увидев мой умиротворённый взгляд, он хмыкнул, дёрнув шеей.

- Удивляюсь я вам, сэр. Вы среди этих дикарей чувствуете себя, как дома.

- А я и так дома…

Я вздохнул полной грудью и добавил.

- Только не начинай снова… Когда надо будет, тогда и уедем. И тебе ещё надо заслужить от меня подарок. А если будешь ныть…

- Я понял-понял, - замахал руками Луи. – Мы и не торопимся никуда. Какие будут сейчас указания, сэр?

- Указания простые: ужин и отдых.

Откуда ни возьмись появился шаман. Он подошёл, гордо неся все свои побрякушки, перья и косточки, вправленные в густую шевелюру и болтающиеся на тонких косицах.

Я уже мысленно посылал ему своё приветствие, и он узнал меня по моей ауре, хотя мы с ним раньше и не встречались.

- Приветствую тебя, великий посланник Вакан Танка.

- Меня зовут Вихо Кохэн Лэнса.

- Теперь я вижу, что это ты, великий вождь. Мы чтили твою жену особо, когда узнали, что это ты, Кохэн Лэнса, её муж, – шаман, «говорящий с душами»

- И правильно делали.

Вдруг я вспомнил.

- А светладж растоплен?

Шаман разулыбался.

- Уже сутки, как вас ждём. Гонцы сообщили о твоём возвращении. Я знал, что тебе захочется пообщаться с духами. Готов с тобой вместе. Я и веники держу особые. Охэнзи рассказывал, как ты себя истязаешь. Я попробовал. Действительно, душа сама вырывается…

- Значит, сейчас прямо туда, - передумал я ужинать.

- Луи, берите маленький бочонок самого забористого эля, пару кружек и несите… Куда нести? Где твой светландж? – Спросил я у шамана.

Шаман показал направление, и мы отправились в баню.

Место для проведения ритуалов единения с духами предков в этой деревне было построено, видимо, не так давно, потому, что было просторней и выше, чем традиционные индейские свеланджи.

Это была землянка, заглубленная на человеческий рост и надстроенная ещё на три наката. Вход закрывали хорошо выделанные и аккуратно вырезанные под дверной проём бизоньи шкуры, уложенные внахлёст посередине и прибитые к верхней перекладине дверного «косяка».

В бане светила масляная лампа и горел огонь в большом квадратном очаге, сложенном из… глиняных кирпичей…

«Мама дорогая!» - Воскликнул мысленно я. – «Культура движется!»

Между стенок «очага» лежали большие и маленькие камни. И очаг накрывался обожжённой глиняной плитой с небольшим отверстием. Почти, как у меня в деревне.

В потолке, строго над каменкой, торчала глиняная вытяжная труба, в двух углах бани стояли деревянные кадушки с водой, а у стены напротив входа имелись деревянные струганные двухъярусные полати. Но главное, что меня сразило, - это деревянные решётки на земляном полу.

Оглядев это благолепие, я непроизвольно развёл руки и покачал головой.

Шаман с довольным видом поглаживал бороду и улыбался.

Я скинул с себя одежду и взобрался на полати.

- Слышал я, что ты голый себя истязаешь вениками, но не верил, - покачал головой шаман. – А оно и впрямь…

- А ты как себя истязаешь? – Спросил я. – В одежде, что ли?

- Ну… так… да. Так-то больно будет…

- Снимай с себя всё, - приказал я. – И залазь сюда.

Шаман скинул одежду и присел рядом.

- Так-то жарче, - заволновался шаман.

- Я тебя научу, как правильно с духами разговаривать, - чуть посмеиваясь и помахивая веником в свою сторону, сказал я.

Жаркий воздух приятно овевал тело.

В дверь заглянул Луи.

- Не выстуживай, мать твою! Заходи быстро! - Крикнул я, и Луи с двадцатилитровым бочонком нырнул в парилку.

- Что это вы тут делаете? - Спросил он, удивленно разглядывая нас голых.

- Раздевайся, - приказал я.

- Может не надо? – Спросил Луи. – Я не склонен к садомии.

Я рассмеялся.

- Мы тоже! Не опасайся за свою девственность. Это экзерсис. Вы же в своём иезуитском колледже практиковали достижение экстаза и видений через страдания и истязания?

Луи с опаской кивнул головой.

- Вот это как раз оно и есть, - засмеялся я. – Можешь сидеть и представлять деву Марию. Хотя… Прости, господи… Лучше ангелов каких-нибудь, а то и до греха не далеко. Знаю я вас, иезуитов.

Я рассмеялся, а Луи сильно покраснел.

– Залазь и просто мучайся. Да… Донце в бочонке выбей.

Луи аккуратным ударом шаровидного навершия рукояти кинжала разбил донце и зачерпнул в кружку пива.

- Давай-давай, - сказал я. – Чтобы пот шибанул.

Луи подал кружку мне, и я изрядно глотнул. Эль Джон Сноу варил крепкий.

- Что за зелье? – Спросил шаман принюхиваясь.

- Иди зачерпни себе, - сказал я, показывая на другую кружку.

Луи пива дикарю подавать не стал. Сэры и друг другу-то не наливают, а тут дикарь…

Шаман отпил пива и удовлетворённо крякнул.

- Знатная водица, - сказал он, зачерпывая ещё.

- Смотри осторожно с этой водицей. Я после трёх кружек ухожу к духам, а ты можешь и со второй улететь.

Пару веников из веток белого дуба я увидел в кадушке с горячей водой.

В той жизни я не был знатоком и большим любителем бани, а в этой - это была главная моя отдушина. От души значит лекарство…

- Подай-ка веники, - попросил я Луи.

Я сначала просто растирал ими своё тело. Длинные продолговато-овальные листья источали знакомый аромат, а я всё тёр и тёр израненное прошлыми битвами тело. Не все раны получил я лично, но они мне были, как родные и поглаживая их дубовыми листьями, я получал истинное наслаждение.

Потом я положил этот веник в кадушку и взял другой. Плеснул на каменку водицы и стал потихоньку охаживать себя. Начал с пяток и подошв, поднялся, похлопывая, по ногам и животу, протянул веником через спину.

Выплеснув остаток пива на каменку, я вдохнул хлебный аромат, и набрал себе ещё и отхлебнул снова. Настроение у меня было отличным.

- Давай-ка Татанка, побей-ка меня, - пропел я, отдавая веник шаману и растягиваясь на лежанке. Шамана звали «Большой Красный Бизон». – И ты возьми Луи веник. Можете вдвоём меня хлестать.

Они вдвоём били меня сначала полегоньку, а потом нещадно.

- Всё, я полетел к богам, - сказал я, отмахиваясь от них, как от мух.

- Там есть озерцо, - сказал шаман, истекая потом и тяжело дыша.

- Не-е-е… Я полежу тут, - прошептал я, и сполз на обрешётку пола.

Потом я «приласкал» вениками шамана и открыл ему путь в ноосферу. Не зря же он страдал. Зато потом будет стремиться снова попасть на небеса при помощи веника. Так, глядишь, и привыкнет.

Что в ноосфере «узрел» шаман я не знаю, но, когда я закончил его лупцевать, он тоже сполз на пол и сидел минут десять ошарашено хлопая ресницами. Я не стал его спрашивать, что он видел, а занялся французом. Почти насильно положил его на полати и обработал по полной схеме.

Он терпел упорно и даже ни разу не вскрикнул, а сползая на пол прошептал: - Слава Иисусу! - И с уважением посмотрел на меня.

- Вы настоящий мастер, сэр.

* * *

Потом мы сидели возле «бани» на чурочках, укутавшись в толстые шерстяные одеяла и смотрели на звёзды, а шаман рассказывал, как они воевали с французами.

Братья Ле-Муан всё же попытались ещё раз захватить их деревню.

- Но пришли твои, Вихо, люди с Охэнзи во главе, и отбили нападение. Охэнзи сказал, что это ты дал ему знак. Твои братья прискакали на лошадях с ружьями и саблями. Мы могли бы уничтожить всех французов, но Охэнзи сказал, что ты запретил их убивать. Но пару скальпов я всё-таки успел снять!

Красный Бизон рассмеялся. Пиво ударило ему в голову, и он сидел тихонько подхихикивая. Похоже, шаман, по привычке, «догнался» кусочком кактуса пейотль и сейчас точно находился в царстве Вакан.

Видя, что шаман уснул, привалившись к брёвнам бани, Луи спросил:

- Я, сэр, так и не пойму, кто вы? Почему вы одинаково почитаемы и среди англичан, и среди индейцев?

- Всё просто, Луи. Я британец, но очень долго жил среди индейцев по их законам и правилам, и стал их вождём. А сейчас я приехал сюда, чтобы они жили по моим правилам. Я построю здесь города и засажу землю пшеницей, рожью и ячменём. Я просто буду здесь жить в своё удовольствие. Это моя земля.

Мне и правда сейчас так казалось. Что всё будет мирно и все станут жить счастливо, потому что я принес индейцам цивилизацию и культуру. Ах как же я торопился!

- И почему вы думаете, что они подчинятся вам?

- Потому, что они считают меня не только великим вождём, но и великим шаманом.

- И я их понимаю, - прошептал Луи. – Значит это вы придумали Американское Индейское государство?

- Да, - сказал я, погружаясь во тьму.

Этот нехороший человек Луи убил меня. Как и шамана, который никакого кактуса не ел, а просто был отравлен. Это я понял поздно. Только, когда моя душа поднялась над моим телом и встретилась с душой Красного Бизона.

- Привет, - сказал я. – Как ощущение от полёта?

- Я так ещё ни разу не говорил с предками. Сейчас я вижу их всех, даже тех, кого давно забыли. Это отличный опыт, Вихо, спасибо тебе. Будет что рассказать родичам.

- Боюсь, шаман, что тебе не придётся никому рассказывать о своём опыте.

- Почему, Вихо? Когда я вернусь в тело, то обязательно расскажу о том, что видел своему сыну.

- Твоё тело умерло, шаман. Так же, как и моё. Нас убил этот француз.

Я показал на Луи, просто приблизив картинку вида сверху. Луи стоял над нами, освещая наши лица масляной лампой, и проверял, имеется ли у нас дыхание.

Убедившись, что дыхания в морознов воздухе не наблюдается, Луи достал что-то из своей наплечной сумки и, вероятно, что-то выпил. Потом он присел рядом с нами, и я увидел, что тело его отключилось от сознания. Но души из тела не вылетели.

Несмотря на то, что я видел, что происходит вокруг моего тела, одновременно я знал, что для меня, как для тонкой субстанции, время остановилось в момент смерти, потому что тело не разрушено. Яд, подмешанный Луи в пиво, лишь остановил моё сердцебиение.

Я поразился пониманию того, что сейчас время для меня раздвоилось. Оно, с одной стороны, продолжало течь, а с другой стороны, остановилось. И я мог бы запустить и сердце, и время в любой момент, если бы нашёл человека, успевшего это сделать.

То есть, мне сейчас надо было найти кого-то и убедить его сделать мне массаж сердца. Однако такого человека здесь не было.

Интересно, что в случае возвращения меня к жизни, моё время потекло бы по-другому. Иначе, чем тикающее сейчас. В этом времени меня уже нет. И в этом времени Индейской Америке, вероятно, «кирдык».

Хорошо сработали иезуиты. Отличная комбинация по внедрению. И ведь как всё просчитали, мерзавцы… Я категорически не хотел грузить себя чужими тайнами и не лез в души братьям Луи.

В голове зазвучала дурацкая песенка: «Братец Луи, Луи, Луи…».

«В какой голове, болван» - оборвал я себя. – «Нет у тебя твоей дурацкой головы!»

Я вдруг осознал, что еще не поздно и можно спасти этот мир от уничтожения индейцев, и остановил время.

Теперь и эта картинка, только что двигавшаяся, остановилась. НО я тут же понял, что у меня имеются считанные мгновения, чтобы вернуть себя к жизни и я нашёл единственную родственную мне здесь душу.

- Жена-а-а… Проснись, - позвал я. – Я умираю, и если ты меня не разбудишь, то останешься одна.

Я проник в голову и тело Чувайо, и только когда почувствовал, что она прониклась нависшей, в первую очередь, над ней и её сыном опасностью, я снова запустил время.

Чувайо вздрогнула всем телом и вскинулась с лежанки. Она спала одетой и ей оставалось лишь надеть мокасины. Не завязывая их, она выскочила из палатки и побежала к культовой землянке.

Пока она бежала эти несчастные сто метров один из мокасин с её ноги слетел, но она не стала искать его в темноте, а сбросила второй, и от этого бег её только ускорился.

У землянки она увидела трёх лежащих без дыхания мужчин. Луна освещала их лица безжизненным светом. Чувайо завыла так громко, что проснувшиеся и залаявшие собаки, сразу умолкли.

- Сволочь, мерзавец, - запричитала она, нанося удары по моему телу.

Я как мог помогал ей, но сила её ярости была такова, что её разум и тело подчинялись мне плохо. У меня получалось лишь усиливать её удары и направлять не в голову, а в грудь. Ну и сам я пытался стимулировать своё сердце. Опыта у меня не было и только через какое-то время я нащупал его фибры и подключился к ним.

Наконец-то сердце моё забилось, и я открыл глаза.

- Любимая, - просипел я, выдыхая от очередного удара в грудную клетку. – Спасибо, больше не надо.

- Паразит! Алкоголик! Шаман несчастный! – Простонала она и зарыдала, упав мне на избитую грудь.

Надо сказать, что удар у Чувайо был поставлен не плохо, и я снова вскрикнул от боли.

- Подожди, родная, надо ещё вашего шамана оживить, - выдавил сквозь боль я и направился к Красному Бизону, витающему в ноосфере.

С шаманом вышло проще.

Я уже знал, к каким фибрам подключаться и качнул туда энергии. После пары нажатий на его грудь его сердце запустилось, и он вздохнул.

- Я становлюсь профессионалом, - сказал я себе и поприветствовал Красного Бизона. – Привет тебе, собрат по несчастью. Какой незабываемый опыт я тебе предоставил, а?

- Такого со мной ещё не было, - проговорил Красный Бизон. – Кому расскажешь, не поверят.

- А ты не рассказывай никому, а лучше свяжи руки этому «товарищу».

- Зачем? Это же твой…

- Враг он, - прервал я шамана. – Завтра спрос ему устроим.

- О чём, великий?

- Это он нас отравил… Попытаемся узнать, кто подослал его нас убить?

- Тогда я положу его у себя в вигваме. У меня есть ритуальное ложе… с ремнями. Ещё никто не смог убежать…

* * *

Однако утром оказалось, что Луи ушёл. Не убежал, а ушёл… К праотцам. Его зелье оказалось почти таким же ядом, а не снотворным.

Скорее всего, его хозяева решили, что жить братьям Луи после исполнения отравления не стоит. Снова в голове зазвучала похабная песенка. Я смотрел на его уже синеющее лицо и не мог прекратить навязчивый мотивчик:

«Не смотри на меня братец Луи, Луи, Луи

Не нужны мне твои поцелуи-луи-луи,

Говоришь, что прекрасна, я знаю, знаю, знаю.

Я всегда хорошо загораю-раю-раю.

Братец Луи, Луи, Луи тщетны твои поцелуи.

Ты какой-то блеклый,

Да к тому же мокрый.

Братцы Луи Луи Луи,

Как холуи-луи-луи.

Все со мной на пляже

Верные как стражи».

А рядом летали их не упокоенные души.

Глава 29

О том, что произошло ночью шаман рассказал всем жителям деревни и по несколько раз. Потому что вернулись охотники, а вскорости и торговцы с севера. На «Больших озёрах» зима, а значит и промысел пушнины, началась давно.

Вскоре в обсуждение включились и моя команда, услышав эту историю из уст торговцев, немного знающих французский язык.

Пехотинцы сначала не понимали, что происходит в деревне, которая вдруг из, приветливой вечером, стала агрессивной утром.

Каждый индеец считал правильным нанести на лицо боевую раскраску, взять личное оружие и ходить по деревне, сотрясая им и выкрикивая угрожающие фразы.

Хорошо, что больше с нами французов не было.

В отличие от индейцев я ходил по деревне спокойный и на вопросы офицеров отшучивался.

- Перепили немного… А французишка слаб оказался. Вот сердце и не выдержало. А шаману привиделось всё… Кактуса объелся…

Луи похоронили традиционно, но без особых почестей. За деревней уже имелись французские захоронения. Вот туда и положили тело Луи-Эммануэля маркиза Шато-Рено сына губернатора Бретани.

Я не долго «посыпал голову пеплом», коря себя за беспечность. Всякое бывает в жизни. Но зато я сейчас знал точно, что на меня началась настоящая охота. А методы иезуитов мне были известны ещё по «той жизни».

Цель оправдывает средства, кули. И основное средство – это подкуп ближайшего моего окружения. Может быть и Джон Сноу уже подкуплен. Или жена? Да кто угодно. Если они целую военную экспедицию за мной организовали, имея ввиду два варианта развития события. Или я гибну в морском сражении, или я гибну от яда убийц.

И миссия у этих несчастных душ была не сокровища, а моя жизнь. Луи со товарищи, должны были сразу сдаться, но погорячились и едва не были убиты. Зато я, как добрая Маша, сам воскресил своих убийц. Хорошо хоть не раздал им сразу три бренных тела.

Я ходил и покряхтывал, морщась и нервно подёргивая шеей дня три, потом прошло и это. Я просто отвлёкся другой задачей.

С севера прискакали мои родичи, возглавляемые шаманом и вождём Охэнзи. Они прискакали по реке и привели пустые санные обозы

Увидев их верхом и правящих санями, одетых в полушубки, треухи и унты, отороченные мехом, я подивился произошедшей с индейцами переменой. Они даже как-то разухабистей стали, что ли? Это, наверное, часть моей матрицы сыграла роль.

- Вихо! - Вскричал Охэнзи, соскакивая с ещё не остановившегося коня.

Я помнил его почти стариком. Сейчас же он выглядел молодецки.

Я подошёл, и мы обнялись.

- Отлично выглядишь! – Не соврал я.

- И ты тоже, Лэнси. Как я рад тебя видеть! – Не мог сдержать свой восторг шаман, а я сразу вспомнил классическое: «Теперь мы втрое больше сена для моей коровки запасём». – Что привёз?!

- Всё привёз. Здесь только один корабль. Там, - махнул я рукой, - ещё много чего: зерно для полей, коровы, овцы… Много чего… Как у вас?

- Выживаем нормально. В основном, как жили, так и живём, только город укрепляем. Ближайшие племена пришли под нашу руку. У нас и чисто, и сухо, и тепло.

- Дерьмо по улицам не разводите? – С усмешкой спросил я.

Охэнзи покраснел и замотал головой.

Это я ему года полтора назад втык сделал, увидев через глаза одного из жителей, что они загадили нижний город. Слив забился и… Понятно, что потом произошло. Ну я и привиделся ночью Охэнзи. Очень гневный.

- Это – главное. Чистота – залог здоровья.

- Несколько семей выгнали из города. За излишнее бражничество и грязь возле дома. Выдали наборы переносного жилища, долю припасов и отправили за пределы. Они отдельным посёлком живут. Им так проще и привычнее. Да всё одно в город уже не вмещаются все желающие.

- Выше строить будем, - сказал я. – Лес готовите?

- Готовим. Подтаскиваем ближе. Как ты и советовал, выше по реке валим и рекой сплавляем.

- Не оголяете берега?

- Нет, Вихо. Всё, как ты требовал. Лесорубов учим по твоим запискам. Порубки сразу засаживаем новыми деревьями… Сам увидишь.

Я одобрительно хлопнул шамана по плечу. Ведь мне так хотелось провести некоторые улучшения в головах индейцев, но удалось перебороть себя, и понадеялся на Охэнзи. Правда мне приходилось делать ему периодические внушения, но это были просто обычные управленческие разносы.

- Наши женщины сшили тебе, Вихо, одежды. Я же помнил, что ты оставил у французов в форте. А мы привезли и рубахи домотканые из собачьей шерсти и жемчугом обшитые и кожаные рубахи тонкой выделки и куртки и штаны. Всё либо с бисером, либо с жемчугом. Не побрезгуешь?

Охэнзи мял в руках треух, как кожемяка кожу и едва ли не шаркал ножкой.

- Ты с ума что ли сошёл? - Обрадовался я, снова хлопнув его по плечу. – Кто ж от такого дара откажется? Покажи… Хотя, нет… В палатку мою снесите. Пусть оттает.

Три больших кожаных тюка сняли с саней и внесли в палатку. Там я аккуратно разрезал узел верёвки и расшил тюки. Они вскрылись, показав богатство. Описать словами эту красоту несусветную, что открылась мне, невозможно.

Я рядился долго и когда вновь вышел на люди и индейцы, и англичане охнули разом. Самая скромная одежда могла смело принадлежать любому монарху.

Мне, честное слово, было неловко, но марку держать было необходимо, и я просто сказал:

- Собираем лагерь и поехали на корабль. Там выгружаемся, формируем обоз и завтра с зарёй трогаемся в путь.

Чувайо стояла не далеко и с надеждой смотрела на меня.

- Ты тоже, жена, собирайся. Типи не бери. Только вещи. Нянек возьми с собой.

Я посмотрел на Охэнзи, и он понял меня.

- Есть специальные сани, укрытые пологом. На шкурах, и под шкурами не замёрзнут.

- Отлично. Час на сборы. Барабанщик ритм! – Я вынул часы и дал отмашку «сто двадцать ударов в минуту». - Раз, и, два, и…

* * *

Погрузку товара с корабля на телеги закончили затемно и переночевали на холодных корабельных палубах и в каютах. Я ещё в Англии сообщил морякам, какие вещи брать для обмена с индейцами и буквально вся команда спала, укутавшись в тёплые индейские одеяла.

Мы с Чувайо спали в моей каюте на покрывале, сшитом из соболиных шкурок и укрывались таким же. Малыш Лэнса лежал между нами и долго не мог заснуть. Впрочем, так же, как и Чувайо. Им мешала спать луна, светившая прямо в окно. В конце концов мне надоел их скулёж, я закрыл ставни и они сразу уснули.

Зато у меня сон пропал.

Река обтекала борта, словно корабль был на ходу. И что-то тревожило меня, но я никак не мог понять, что?

Я всё «перемалывал» дни вчерашние и пытался заставить себя думать о завтрашних, но снова и снова возвращался назад, к оставленным в Британии масонам и иезуитам. Я понимал, что справиться с ними в одиночку мне не под силам.

Созданная работорговцами система была уникальна в своей простоте. Не было разницы, кто держал «под охраной» торговый путь. Сначала грабителей были тысячи, потом, с развитием стального вооружения и «рыцарства», их стали сотни. Потом они сами стали вкладывать отобранные деньги в товар. Так создавались «фамилии».

«Фамилии» конкурировали между собой и воевали друг с другом, но у них была одна цель – нажива любыми способами и один враг – милосердие, то есть жалость к обираемым.

С этим врагом они сговорились бороться сообща. Поэтому все секретные службы, соперничая друг с другом, стояли единым фронтом против православия, и других гуманных культур.

Меня они проглядели в Англии, посчитав простым пиратским выкормышем. А пират не может быть гуманным по своему определению – «пират». Они же не знали, что я не пират, а даже наоборот… И отпустили они меня случайно, тоже думая, что я сейчас начну охоту за французами и испанцами. Ну и индейцев немного покусаю.

А я «затарился» по ватерлинии «гуманитаркой» и погнал строить социализм в отдельно взятой стране.

Они наверное только в Португалии поняли, что я удумал. Сложили себе все события до кучи, плюс мои «необычные» способности, и поняли, что я себе хочу урвать огромный кусок суши, со всех сторон омываемый океанами и морями.

Вот они и послали за мной вдогонку французскую эскадру. Маршрут то наш был известен. И перевес имелся значительный и время выбрано правильное. Да и ядро ведь попало в меня, Хорошо, что я чуть развернулся и ядро вскользь ударило по животу. Подумаешь, чуть-чуть «пасту даванул». Но ведь выжил. Случайность спасла. Но ведь попали же.

Может и канонир у них заколдованный? Или кто-то управлял им? Значит среди французов ещё есть «затейники». Вроде меня. Такие же продвинутые. Иезуиты в своих экзерсисах далеко прошли в освоении и разных наук, и разных навыков. Тоже как-то, наверное, подключаются к ноосфере. И в стрельбе… Так же, как, например, я стреляю… Я ведь не знаю, почему попадаю, не целясь. Навёл, стрельнул и всё. Попал.

И я стал стрелять. Стрелял сначала из лука, потом из орудия… Это я уже спал… Но душа бдела. Разбередил я душу…

Рано утром обоз тронулся в путь. Сначала некоторое время ехали по берегу. Индейцы сказали, что лёд ещё слабый и такую ватагу может не выдержать. Потом спустились на реку. Лошадки и собачки побежали резвее.

Охэнзи привёл с собой и ездовых собак, коих у нас в селении расплодилось достаточно. Просто, их почти перестали употреблять в пищу. Тех, которые не подходили по параметрам, съели, а «породистых»: «ездовых», «сторожевых» или «охотничьих», грех было пускать на еду. Вот и расплодились за три года.

- Хорошие собаки, - похвалил я Охэнзи. Тот промолчал.

Мы ехали верхом. Мне выдали молодую лошадку, которая то и дело прядала ушами и недоверчиво косила на меня взглядом. Но, чуя знакомый запах одежды, надетой на мне, пофыркивала с одобрением.

Мне нравились лошади. Они, как и собаки, легко приручаются, если к ним относиться по-человечески. Индейцы сразу отказались от удил, потому, что для них животные были дальними предками. Так, по крайней мере, говорили их предания. В то, что они произошли от животных, индейцы не верили, но традиции чтили. Каждое животное для индейца могло стать тотемным. И каждый индеец ждал своего первого видения про животное или зверя.

В случае, если приснился медведь, значит у индейца проявятся склонности к поиску разных полезных трав и кореньев, способность лечить, но и возможно проявление безудержного гнева и ярости. Если присниться сова, значит индеец сможет общаться с душами, находящимися в подземном царстве мёртвых. И так с каждым животным. То есть к живым существам индейцы относились с почтением.

Когда у нашего племени появились лошади, все восприняли их, как дар богов, потому что на лошади можно было ездить самому и возить поклажу. Лошадь, как и собака, стала помощником, и даже больше, - другом. Именно поэтому сиу сразу отказались от управления лошадью с помощью узды. И даже редко пользовались стременами.

Лошадь не стала тотемом. Она стала частью индейца сиу. И лошади почувствовали особое к ним отношение и восприняли сиу, как своих друзей. Я обратил внимание, что сиу разговаривают со своими четвероногими друзьями, но и лошади тоже говорили с сиу.

Мне стало интересно, и я мысленно обратился к своей лошадке. Почему-то раньше мне и в мысли не приходило заглянуть в «душу» лошади. От предположения, что у лошади может быть душа, меня пробрал озноб.

Я расправил свои фибры и осторожно коснулся ими лошадки. Меня озарила вспышка, подобная той, что происходит от встречи с человеческой душой, и я увидел лошадиный мир.

Это был чистый и светлый мир лошадиных иллюзий, понять который было предельно просто – сочная трава, вода, солнце, небо. Я тронул её матрицу и понял, что лошадь думает обо мне. Ей нравился мой запах, нравилось, что я пользуюсь стременами, смягчая удары своего зада по её спине. Ей нравилось, что я говорил с ней. И она ещё что-то хотела сказать мне, но пока была занята выбором дороги, потому что поняла это буквально, раз я не пользуюсь уздой. И она была благодарна мне за дарованное ей право выбора. Хотя оно было и ложным, ведь я мог в любой момент перенаправить её туда, куда нужно было мне. Но лошадь об этом не думала.

Моя рука непроизвольно погладила лошадь по шее, для чего мне пришлось сильно нагнуться. Лошадки были низенькие, но крепкие.

- Привет, - сказал я лошади, мало рассчитывая на понятный ответ.

- Привет, - вдруг ответила она. – Ты кто? Я никого и никогда не слышала так понятно.

- Я – тот, кого ты везёшь на себе.

- Я удивлена, - сказала лошадка. – Ты – человек?

- Да.

- Со мной это впервые, чтобы я могла сказать человеку всё, что думаю, и он меня понял. Ты, наверное, человек-лошадь, раз ты меня понимаешь.

- Нет, я просто человек, понимающий лошадей.

Лошадь, не останавливая бег, скосила на меня левый глаз.

- Хм, - хмыкнула она фыркнув. - А с виду обычный.

Мы какое-то время помолчали.

- Хотя нет… Я сразу поняла, что ты необычный. От тебя идёт тепло. И душа у тебя добрая. Я сразу это увидела.

- Ты сразу увидела мою душу?

- Да. А чему ты удивляешься? Мы все видим души людей и друг друга. Только подойти нужно поближе. А у тебя душа большая и тёплая… Далеко видна и хочется прикоснуться.

- А души других животных?

- И других…Мы не очень хорошо видим глазами, но хорошо видим ушами, носом и копытами. А ещё душой.

Лошадь, естественно, не говорила на человеческом языке. Это были просто её мысленные ответы на мои мысленные вопросы. Услышанное так поразило меня, что я задумался. Лошадка не надоедала мне разговорами, а просто бежала вперёд. «Если у животных есть душа», - думал я, - «значит должна быть и «ноосфера. А если есть ноосфера, значит есть и остальные небесные уровни».

Честно говоря, я растерялся и решил пока об этом не думать. Потому, что так можно было додуматься и до переселения человеческих душ по индуистской трактовке. В животных и растения.

Солнышко начало припекать и отражалось от искрящегося снега и льда, слепя глаза. Я зажмурился и задремал. Однако и во сне я продолжал развивать мысль о небесах для животных.

По всему выходило, что можно вселится в животных. Я мысленно переключился на зрение лошадки и увидел перед собой ледяную дорогу уходящую под мои копыта. Причём, обзор был градусов в сто шестьдесят.

Я открыл свои глаза и осмотрелся. Моему взору открылась широкая гладь замёрзшей реки и пара рыбных орлов - орланов.

Вид реки с высоты птичьего полёта впечатлял. Орёл видел нашу колонну, растянувшуюся почти на километр. Видел стаю койотов, тоже бежавших по ледяной дороге параллельным курсом, но очень вдалеке от нас.

Тут река разливалась до нескольких километров.

- Койоты идут по нашему следу, - сказал я, показывая рукой в их направлении. - большая стая.

Охэнзи привстал в стременах, вгляделся, но ничего не увидел.

- Как узнал? – Спросил он.

- Вижу, - сказал я и показал на орланов.

Шаман хмыкнул толкнул бока лошади пятками, и та вырвалась из общей колеи и побежала по снежной целине. Снег лежал, чуть прикрыв лёд и группа охотников вскоре удалилась на приличное расстояние.

Мы не останавливались и охотники догнали нас лишь через полтора часа.

- Спасибо за хорошую охоту, - крикнул Охэнзи подъезжая ближе и сбрасывая тушу волка на кожух, укрывавший санный груз.

- Много взяли? – Спросил я.

- Шестерых крупных самцов. Добивать стаю не стали. Они ушли назад…

- Стая снова бежит за нами, - сказал я. – Теперь уже просто по следу.

Охэнзи удивлённо посмотрел на меня. Я утвердительно качнул головой. Шаман прямо на ходу отвязал узду пристяжной лошади и, пересев на неё, поскакал в хвост колонны.

«Хорошо, что город близко. Не надо будет на ночь становиться табором» - подумалось мне.

Так, периодически отгоняя волчью стаю, мы доехали до городка, последний километр проскакав по посёлочной дороге, идущей вдоль и от реки.

Видно было, что дорога проходила мимо полей кукурузы. Кое где усматривались оставленные в земле стебли.

- Лошади кормятся сами и землю кормят, - пояснил шаман, показывая на кучки конского навоза.

- Мотыги привёз железные, лопаты, - вставил я. – Плуги… И, главное – быков для пахоты.

- Это такие маленькие бизоны? – Спросил Охэнзи. - А что ж оставил, не привёз сразу?

- А кормить чем здесь будем? У моря и сейчас травы много. Да и устали они в пути. Надо им отдохнуть.

- А кайманы не пожрут? – Спросил Джон Сноу.

Он так впечатлился увиденными им в устье Миссисипи крокодилами, что постоянно напоминал мне об этом.

- Сейчас, как бы самим кайманам выжить, - засмеялся я. – Столько едоков понаехало. Да и поставил я офицерам задачу – начать заготовку шкур. Заметил, сколько там болотного бобра? А как крокодилов изведём ещё больше будет. Тут двойная выгода: и шкуры крокодильи, и от конкурентов избавимся.

* * *

Под видом болотного бобра, имелась ввиду нутрия, которую завезли из Аргентины испанцы. Об этом мне рассказали братья Ле-Муан. Это произошло примерно сто лет назад, и болотный бобр с удовольствием освоил новый для себя регион. А индейцы освоили на него охоту, сдавая шкурки французам.

Интересно, что на замерзающих реках нутрия не жила. Она не могла ориентироваться подо льдом и не строила тёплые жилища, как бобёр. На побережье мексиканского залива давно перевелись охотники, вот нутрии и расплодились. А вместе с ними расплодились и крокодилы. Лишь небольшие племена человек по тридцать встречались по берегам болот, озёр и дельты Миссисипи. Да и на Великих Равнинах индейцев становилось всё меньше и меньше.

Аборигены давно и решительно истребляли друг друга. Мне думалось, что причина была простой - еда.Кочевой образ жизни охотников-собирателей предполагал переходы с места на место, а куда идти, если место уже занято земледельцами, которые не гнушались и охотой, и собирательством?

Река и заливные луга давали до семидесяти процентов еды. Причём это была не рыба, а водные растения, большинство из которых можно употреблять в пищу. И не просто «можно», а даже «нужно». Клубни рогоза и многих других растений не только содержали крахмал, в количествах, равнозначных картофелю, но, в пример ему, содержали и другие полезные и лечебные компоненты.

К слову сказать, у индейцев не было «кариесных» и кривых зубов. Лица и челюсти имели пропорциональность и симметричность. Тела гармонично развиты, кожа чистая, без прыщей и нарывов. Отсутствовали заболевания суставов и костей. Аборигены, «одетые» лишь в набедренную повязку, легко переносили нулевую температуру.

Вот за что я боролся. Я был поражён контрастом, когда увидел ирокезов, выросших в контакте с европейцами и употреблявших европейскую пищу, сахар и соль.

Индейцы никогда не солили еду. И употребляли соль только во время больших пеших переходах, добавляя в питьевую воду, чтобы восстановить солевой баланс.

Мне в теле Урфа поначалу было очень тяжело без соли, и я обрадовался, найдя её на берегу лагуны. Потом у индейцев мне не хотелось выделяться и постепенно от соли моя сущность отвыкла.

Будучи королём, мне пришлось приложить усилия, чтобы не выделяться на фоне ближайшего окружения. Сахар и сладости на его основе были очень модными в Англии и мне пришлось потратить много сил, заменить его на кленовый сироп.

* * *

Наконец я увидел стены города Кохэнкия, как назвали его пришлые индейцы по имени нашего племени, что переводилось, как – Вигвам Кохэна. Индейцы народ впечатлительный и суеверный, вот и назвали город в честь своего верховного вождя.

Внешние стены, стояли значительно дальше от выкопанного нами три года назад древнего замка, метрах в пятидесяти. Эти стены ещё не были достроены и возвышались примерно на два с половиной метра, но башенки на концах лучей стояли крепко, выглядели мощно и опасно, так как из бойниц торчали дула древних сорокамиллиметровых нарезных штуцеров.

То, что мы принимали за холм, оказалось центром ещё большего города. А то, что я увидел сейчас, это были старые, откопанные стены, которые надстроили как старым камнем, так и новыми кирпичами.

Индейцы подняли старые внешние стены и засыпали внутреннюю территорию землёй, взятой снаружи. Получилась монументальная земляная многоугольная крепость, ограниченная каменными и кирпичными стенами.

- Охэнзи, это очень круто! – Восхитился я. – И весь город окружён такой стеной?

- Весь, - довольный произведённым впечатлением, ответил шаман.

Мы проехали по мосту между двух невысоких башенок, за которыми шел плавный подъём, с обеих сторон ограниченный деревянными стенами с бойницами. Подъём упирался в каменную стену замка и разделялся на две дороги. Мы свернули налево, и въехали в обычную индейскую деревню.

Расстояние от стен крепости до стен «города» было заставлено переносными индейскими жилищами, называемыми «типи», в которых, жили пришлые племена.

Людей во внешнем городе видно не было. Только кое где мелькали выглядывающие из палаток старушечьи да детские лица.

- Где все? – Спросил я подразумевая ответ.

- На работах… Скоро уже соберутся на ужин. Все, кто в пределах стен, сообща работают и сообща едят.

- Я видел очаги и возле палаток…

- Готовят и на несколько семей. По реке Сури спустилось много малых групп. В Скалистых горах трясёт второй год и племена кайова-апач сошли в долину и выгнали индейцев «сури». Апач довольно много, как говорят, и, возможно, с большой водой они приплывут и к нам.

- С большой водой придет разведка. Нападут, скорее всего, когда мы соберём урожай.

- Конечно, Вихо. Так и будет.

Мы въехали в огромные ворота конюшни старой крепости и спешились. Кроме Джона Сноу, никого из англичан с собой я не брал. Пехотинцы, перегрузив груз с корабля на индейские повозки, уплыли в дельту. Там они снова загрузят корабль и вернутся к кромке льда.

В дельте строился большой британский форт, рылись каналы по осушке болот, отсыпались дамбы, расчищалось и укреплялось русло.

Слишком много у реки было старых и новых рукавов, а требовался для судоходства один. Вот пока воды было относительно мало, некоторые рукава перекрыли и углубляли, вынимая грунт, отсыпая им берега и удобряя будущие поля.

За три года кохэны, как сейчас называли наших индейцев, навалили много леса и сплавили его почти в самую дельту. Сейчас моряки лишь сплавляли брёвна туда, где он был нужен.

А мы в Крепости занимались своим делом. Причём мне работы вовсе не было. Всё в городе уже «самоорганизовалось» и «крутилось» без меня. Даже Охэнзи не управлял, как управляют европейским городом.

Совет старейшин принял решения, которые выполнялись неукоснительно. Любое отклонение от «программы» порицалось, и если семья, не справлялась с поставленной задачей, работу передавали другой, но это считалось позором для семьи.

Меня поселили на холме в центре крепости.

Этот холм всегда был на этом месте, но его считали могилой предков и рядом с ним никогда не ставили жилищ. Теперь мы поняли, что это никакая не могила, потому, что нашли на вершине такие же камни, как и внизу и поняв, что это было жилище верховного вождя, восстановили его.

Возводили строение уже в моё отсутствие, и оно не сильно соответствовало моему вкусу, но мне было так хорошо, от того, что я вернулся домой, что мне было «по барабану» на изыски.

Холм был небольшой, поэтому и здание получилось больше похожим на башню. Добротная деревянная массивная дверь вела в комнату пять на пять метров с очагом в центре и дымоходом в потолке из керамических плит. Кроме деревянных лавок по трем, обитым деревом, стенам, бочек с водой, вязанок трав, иной мебели в комнате не было.

Зато имелась лестница, ведущая сразу от двери направо и на второй этаж. На холм мы поднялись с Охэнзи и двумя его подручными, а в «дом на холме» вошли только я и Охэнзи.

От открытого очага, масляных ламп и маленьких окошек, затянутых пузырём, было светло. Охэнзи показал на лестницу, приглашая подняться. Узкие ступеньки круто вели наверх. Лаз закрывался откидной крышкой.

Комната второго этажа была намного светлее из-за большого количества окошек, заделанных слюдой, вставленной в свинцовые рамы. В центре комнаты имелась труба дымохода. Я потрогал её. Она была очень тёплой, как и керамический пол, который я потрогал подошвами, сняв сапоги. На стенах, очень плотно друг к другу, висели медвежьи шкуры.

- Хороший вигвам, - сказал я. – Очень правильно, что сделали светланж внизу. Нам много предстоит общаться с верхними мирами и с душами предков.

- Мы так и подумали, что предки не зря поставили вигвам на холме.

Я одобрительно кивнул головой.

- Отдыхай, - сказал Охэнзи.

- Я не устал, слава богам. Переодену одежду и выйду, осмотрю город.

- Воинов у вигвама оставить?

- А надо? – Усмехнулся я.

- Уже и не знаю, - мотнул головой шаман.

Глава 30

После того, как я проник в сущность обычной лошадки и понял, что параллельно с тонким миром людей, существует тонкий мир животных, а ещё, скорее всего и мир растений, и, возможно, что и мир камней, мне нужно было многое обдумать и поглубже заглянуть в себя.

Давно заметив, что материальное отдаляет от духовного, я решил поголодать и замкнулся в «доме на холме». Не буквально замкнулся, а замкнулся сам в себе, выходя из дома только по нужде, за водой и за дровами.

Охэнзи поддержал меня и сам принялся усиленно молиться. Его попытки пробиться в «космос» я ощущал, но мне было не до него.

После того, как нырнул в себя, мне вдруг стало понятно, что не так всё просто и с моей душой, и с моим разумом, и с моим телом.

Когда-то в той жизни, я немного интересовался «восточной» медициной и «знал» про теорию энергетических меридианов и знал кое-какие точки воздействия на потоки энергии. Однако особо в это не верил и вскоре эксперименты над своим телом забросил.

Теперь же, после всего того, что со мной случилось, я снова попытался взглянуть на себя с этой стороны. Посмотрел и был сильно-сильно поражён увиденным.

Тело, которое я считал лишь оболочкой, имело свой космос и в ней существовала своя энергетическая восьмёрка. Десять парных меридианов и два срединных прокручивали энергию навстречу друг другу, образуя десять средних восьмёрок и более сотни малых. У меня не получилось сосчитать их все, да этого, в общем, и не требовалось.

Энергия вырабатывалась телом, но подпитываясь ментальной и духовной, получала новое качество, влияющее на само тело. Без двух высших энергий тело становилось просто животным.

То есть, в случае развития ментальной и духовной сферы, тело становилось разумным и одухотворённым. В чём это выражалось мне ещё не было до конца понятно, но то, я уже понял, что влияя ментальной или духовной энергией на внутреннюю энергию тела, можно значительно ускорить процессы восстановления ресурсов тела.

Раньше я восстанавливался с помощью подключения к ноосфере, грубо наполняя себя абы какой энергией и потом чистил организм через фильтры. Сейчас я просто попробовал усилием воли разогнать внутренние потоки своей родной духовной энергией и заметил, как моё тело моментально «зарядилось» до такой степени, что у меня пропало чувство голода и возникла потребность в физической нагрузке.

Мне пришлось срочно загрузить себя гимнастическими упражнениями, чтобы снять некоторое напряжение в теле, но места в моей комнатке хватило только на приседания и отжимания, и я вышел наружу.

По городу я ходил в кожаном плаще с большим капюшоном, так же, как и мои охранники, коих всё же решили иметь и держать поближе ко мне.

Очень быстро, примерно за неделю, в основании холма возвели кирпичную стену и так же отсыпали землёй, образовав площадку перед башней. На площадке установили вигвамы для проживания охраны. Со стороны выглядело очень колоритно, если учесть, что крыша моей двухэтажной башни тоже имела коническую форму.

* * *

Я вышел в сопровождении семерых охранников. В верхнем городе мы разделились на две группы, в среднем ещё на две. В итоге, я нырнул в конюшню взял оседланную лошадь и выехал из города.

Мои охранники, я мысленно называл их - «монахи», всегда ходили в такой же одежде, как и я. Они были молчаливы, так как я взял с них обет молчания, и замкнуты только на мою персону, как визуально, так и ментально.

На следующий, после нашего возвращения, день Охэнзи привел ко мне двадцать молодых парней, и мы провели обряд их посвящения в шаманы. Каждый из них уже определился со своим тотемом и даже развил некоторые его качества. У большинства охранников тотемом был волк, у двоих медведь. Были и менее грозные тотемы. Индеец не волен в выборе тотема, что приснилось, то и назначилось.

* * *

Лошадка быстро донесла меня до ручья, истекающего из пещеры Урфа, и я вскоре был возле его истока.

Ещё раньше мы с соплеменниками устроили в пещере отличный «вигвам». С дубовыми дверьми, хорошей печью и конюшней. Вход в «вигвам» располагался выше вытекающего из пещеры ручья метра на два, и мы сделали удобный для лошадей подъём.

Оставив лошадь в пещере, я перекинул на спину рюкзак с продуктами и снегоступами, закрепил на груди карабин, встал на лыжи и начал спуск по противоположной стороне хребта.

Отсюда индейцы лес не брали и деревья стояли, как и четыре года назад, когда Урф поднимался вверх по ручью.

«Наверное остались и мои ловушки на соболей», - подумал я.

Пока моё тело двигалось, - голова думала, душа радовалась.

Мои попытки разобраться в движущихся в теле потоков привели к пониманию, что в теле находятся некие «аккумуляторы», подпитывающие энергетические каналы. Всего я насчитал их восемь: три парных и два срединных.

«Аккумуляторы» наполнялись энергией за счет физических упражнений, ментальной и духовной энергией и выдавали её во внутренний кругооборот. Поддерживающий работу всей системы или на конкретные группы мышц.

Я сейчас бежал, активно расходуя свои запасы, и «батарейки» садились достаточно быстро. Я реально видел, как таяли мои физические ресурсы и точно заметил, когда «аккумуляторы» переключились на подпитку от «духовных» резервов. Но половине «заряда».

Благо, моя тонкая оболочка имела большую мощность и могла поддерживать восполнение физических ресурсов некоторое время, но и она, через несколько часов бега по тяжёлому снегу, подключилась к внешнему источнику.

Из ноосферы можно было качать энергии сколько угодно. Это мной было усвоено ещё в то время, когда я восстанавливал тело верховного вождя ирокезов. А если кто-нибудь закроет этот канал? Ведь считать, что я самый «крутой» маг, - просто глупо. Возможно, меня, как мага, пока вообще не принимали в расчёт, так как действовали против меня простыми человеческими методами.

Сбавив темп, я переключил свой внутренний взор на один единственный «канал» - «канал легких». Он сейчас активно работал и поглощал максимальное количество энергии.

Очень внимательно я «прощупал» его от точки между указательным и большим пальцем левой руки до точки под ключицей, и ничего не увидел. Погрузив внимание и фибры в эту точку, я скорее почувствовал, чем увидел, что именно здесь находится «насосная станция-аккумулятор». Именно она отвечает за равномерное наполнение канала. И ключевое слово тут – равномерное.

Мне стало понятно, что если равномерно наполнять эти резервуары, то можно с аккумулировать очень много энергии. Только как это сделать, чтобы не разладить организм? Ощупав все точки-аккумуляторы, я увидел, что они не заполнены равномерно, а правильно это или нет, мне было не понятно.

Поразмыслив, я махнул рукой и принял самое простое инженерное решение: надо оставить баланс так, как он есть и заполнять резервуары равномерно.

Подключив фибры к двадцати двум точкам, я потихоньку «открыл краник». Энергия потекла из души, и я сразу почувствовал, что моему организму это приятно.

«Встав на поток», я активнее замахал руками и задвигал ногами.

Вниз идти на лыжах было значительно легче, чем подниматься. «Ступеньки» можно было просто сходу проскакивать. Главное – не зацепиться за ветку. Но лыжи были широкими и я, с моей незначительной массой, в снег почти не проваливался.

Стали попадаться мои метки на деревьях: стрелки, кресты. Возле одного креста я остановился и решил здесь переночевать. Солнце коснулось вершин противоположного хребта.

Место было интересно тем, что на высоте около трёх метров в дереве пяти обхватов имелось дупло, в которое я вбил колья, чтобы туда не залез крупный зверь. И дупло очень большое. В нём спокойно можно было развести огонь и хорошо выспаться. Даже в теле Урфа мне в нём нашлось место. Правда костёр тогда разводить не довелось.

Используя насечки на стволе и вбитые четыре года назад колышки, я взобрался наверх и проверил дупло на присутствие в нём зверя. Дупло пахло мышвой. Вынув колья и сбросив их на землю, я спустился вниз и раздолбав томагавком лёд, добрался до воды и наполнил бурдюк.

Пил я мало, как и другие индейцы, максимум литр в сутки, ел тоже мало. Ограничивать себя я стал ещё на корабле, потому что, будучи королём Англии, чрево моё распустилось и привыкло, что я его угождал без меры.

После насыщения тела жизненной энергией есть мне не хотелось, но, по привычке, я решил наполнить желудок. Сейчас мне хватило трёх глотков воды и буквально горстки дроблёного сушёного мяса бизона, приправленного сушёными ягодами и травами.

«Поужинав» и вставив несколько кольев в «штатные места», я погрузился в состояние собственного созерцания, похожее на дрёму.

Перекачка энергии из ноосферы в моё тело продолжалась, но куда она девалась, я не понимал. Узлы, понятые мной как резервуары, не заполнялись и не переполнялись. Я долго анализировал, пытаясь проникнуть в «тело» и разумом, и душой, но попытки оказались тщетными. Я не видел конечного пути втекаемой в меня силы.

Оставив бесполезные мероприятия, я очнулся и переключил своё внимание на мышиную семью, проживающую в дереве на глубине сантиметров десять подо мной. Семья насчитывала, кроме родителей, восемь новорожденных детёнышей и беспокойство отца семейства мне были понятны.

Папа-мыш нервничал и демонстрировал перед женой и детьми пример героизм и отвагу, фыркая и раздувая щёки. Я так чётко его «почувствовал», что даже рассмеялся. Но потом я вдруг понял, что, пытаясь углубиться в себя, шагнул в «животную» ноосферу.

И тут мне стал доступен её смысл. Это не была «ноосфера», состоящая из животных ментальных матриц по образу человеческой, потому, что разума в человеческом понимании, ни у животных, ни у растений, ни у камней не было. Это была энергетическая сфера всего материального, физического мира. Некое энергетическое зеркало мира.

И именно сюда я обращался мысленно «беседуя» с лошадкой. Именно сюда я обращался, читая мысли людей. И именно сюда утекала моя энергия, получаемая из ноосферы. Я увидел себя в этом зеркале и отключил фибры.

«Ну и слава Богу», - подумал я. – «Определились.»

- Спи давай, - сказал я мысленно мышу, и сам провалился в сон.

* * *

Я проснулся со странным ощущением неловкости в теле, но, открыв глаза, едва не умер от разрыва сердца.

Я лежал в какой-то пещере скрюченный так, что стоял на карачках. Было темно, но я видел стены и потолок пещеры, почти лежащий на моей спине. Выпрямив ноги и руки, чтобы коснуться спиной потолка, я понял, что руки и ноги не принадлежат мне. Я запаниковал и задёргался.

Вдруг я понял, что ноги и руки действительно мне не принадлежат. Это были не ноги и руки, а лапы. Я поморщил лоб и увидел впереди себя кончик мышиного носа с усами.

- А-а-а! – Запищал я и попытался убежать от себя.

Оказалось, что стены и потолок были мягкими м подвижными. Они раздвигались и моё мышиное тельце пролазило вперёд. Где-то впереди забрезжил свет. Я рванулся сильнее и выскочил наружу.

Передо мной виднелся пол дупла. Я это понимал точно, но не визуально, а по запаху, потому что визуально всё сильно увеличилось.

Крутнувшись на месте, я увидел свой хвост.

- Мамочка! – Запищал я.

Сердце вот-вот должно было выпрыгнуть. Где-то я читал, что мыши очень легко умирали от разрыва сердца.

- Млять! – Заверещал я. – Я, что, мышь?

Развернувшись, я увидел ту нору, из которой я выскочил. Она пахла моей одеждой. Это и была моя одежда, а я выполз из-под неё.

- Писец! – Пропищал я. – Кто-то превратил меня в мышь.

Я сел на задние лапы и уткнувшись в передние горько зарыдал. Рыдания вырывались из меня с писком и икотой. Слёзы лились из моих вытаращенных глаз. То, что они вытаращенные, я нащупал своими передними лапками.

Потом я вдруг подумал, что может быть я умер и душа моя переселилась в папу-мыша? Но нет, я четко слышал шорохи и писк под «полом» дупла и в писке я чётко слышал голос самца. В его голосе слышались грозные интонации. Он был явно недоволен тем, что рядом с его гнездом появился другой мыш.

Мне стало понятно, что раз нет тела, значит моя душа не могла переселиться. Значит я просто перевоплотился в мыша. С какой стати?

В конце концов я успокоился и задумался.

Большой обезьяной я уже был, индейцем был, почему бы сейчас не побыть мышкой? Моей еды мне хватит лет на пять…Утешая себя и постепенно успокаиваясь, я окинул себя внутренним взором и как не странно увидел своё человеческое тело.

Я отражался в «зеркале мира» не как мышь, а как человек. Моё сердце снова забилось часто-часто. Я потянул свою физическую матрицу к себе. С радостью я увидел, как лапы превращаются в руки и ноги, как я вырастаю и принимаю облик человека.

- А-а-а-а!!! – Закричал я так, что мыши притихли. – Мамочка!

Я зарыдал снова, но уже от радости и облегчения.

* * *

Мне пришлось снова одеться, причём для этого вылезти из дупла. Оно было широкое, но низкое.

Сбросив на снег кожаный плащ, сшитый из собольих шкурок, я накинул рубаху, но штаны и другие вещи надевал на земле. В голове билась только одна мысль:

- Почему в мышь? Почему в мышь? Почему в мышь?

Одеваясь, я обратил внимание, что даже голым мне не холодно. Поэтому кроме штанов и сапог я больше ничего не одевал. Я присел на соболиный мех, сложив ноги перед собой, и стал размышлять, но ни до чего не додумался, кроме того, что я перед сном разглядывал отражение мыша и, возможно, каким-то образом, натянул его на себя.

Предположение выглядело абсурдным, но логичным.

Открыв для обзора «зеркало мира» я увидел весь лес как-бы сверху. Это вчера было уже темно и в зеркале я видел только энергетические отражения. Сейчас же я видел всё очень чётко и в обычном спектре и в силовом.

Совсем рядом с собой я увидел лося, спящего в сугробе медведя, и много другой живности. Видел лес, камни скалы, ручей. Всё жило, но по-своему.

Медведя будить я не хотел… Переселиться в лося? Потом меня осенило… Ведь я не переселялся в живое существо, а натягивал на себя его энергетическую матрицу. Силовое изображение… Поэтому медведь проснуться не должен.

Снова раздевшись, я сначала посмотрел на себя, на своё изображение, и увидел, что энергии, переданной в него из ноосферы, чуть поубавилось. Понятно, сделал я себе зарубку на память.

Вдруг моё изображение перекрыла чья-то тень. Я машинально посмотрел на небо, и увидел орла.

- Ух ты! – Вырвалось у меня, и я переключил свой взор на вид сверху.

У меня закружилась голова. Руки сами нашли землю для опоры.

- Вот это да!

Быстро переключившись на зеркало орлана я потянул его изображение к себе и почувствовал, как моя грудь расправляется и выдвигается вперёд, а руки выворачиваются назад. На руках появились перья, шея вытянулась.

Уже через минуту я несколько раз подпрыгнул на когтистых лапах, взмахнул крыльями и взмыл в воздух.

Над ручьём имелся просвет и мне пришлось лишь слегка дёрнуть крыльями, чтобы не задеть ветки. Взмыв высоко в небо, я лёг на воздушный поток, и… получил удар в бок.

Кувыркнувшись несколько раз в воздухе, я едва выправил полёт, как получил ещё один удар и почти камнем полетел вниз. Этот злодей перебил мне крыло! Какой злодей? Да тот, что тоже висел в воздухе, и чью физическую матрицу я только что скопировал.

Я упал в ветви какого-то дерева и стукнувшись о них несколько раз хряснулся о землю. Хорошо, что из меня не вышибло дух, потому что я упал прямо перед мордой волка.

Волк подпрыгнул с испугу и бросился было на утёк, но быстро опомнился и понял, что Бог ему послал кусочек не сыра, а мяса. Он бросился на меня и вцепился в моё, млять, крыло!

- А-а-а! – Заорал я от боли, клёкоча во всё орлиное горло. Кости крыла хрустнули. – Ах ты сука!

Я орал, а волк тупо перегрызал мне крыло.

Набравшись сил я переключил своё внимание на матрицу медведя и натянул её на себя.

Волк поперхнулся медвежьей шерстью, но лапу не отпустил. Целую лапу, между прочим.

- Отдай, - прорычал я, выдёргивая её из волчьей пасти, оттаскивая волка за загривок. – Не хулигань.

Волк, увидев метаморфозу своей добычи, заверещал, как щенок и забился в моей лапе, дёргая всеми четырьмя лапами, хвостом, головой и телом. Он так извивался, что я его выронил. Только коснувшись лапами снега, он включил пятую скорость и, с пробуксовкой, рванул по бездорожью. И я его понимал. Гризли, в которого я «перекинулся», был почти трёх метрового роста.

Мне понравилось, что следующее тело не имело повреждений, кроме некоторых царапин от зубов. Совсем пустяковых.

Обнюхав выделения, оставленные волком, медведь принюхался и побежал в сторону моего лежбища.

Вот это была машина! Куда там вездеходу. Гризли бежал по грудь в снегу словно не замечая его. А наст, припорошенный снегом, был сантиметра два толщиной.

Я подумал, что если бы мне случилось обернуться не мышем, а этим медведем в дупле, дерево могло бы и лопнуть. Или лопнул бы медведь… Подумал и рассмеялся. Из глотки вырвался прерывистый рык.

Мне удалось легко найти свои вещи. Медведь видел носом. Ветер отсутствовал и запахи не сдувались. Да и мой человеческий «духан» имел такой насыщенный аромат», что не учуять его за сотню метров было грешно.

Мои познания о медведях были минимальны: мёд, сосание лапы, малина, «медвежья болезнь», всеядность, плохое зрение.

Пока я бежал, мне вспомнился анекдот из прошлой жизни.

Проснулся медведь весной. Потянулся и почувствовал мешающую во рту волосинку. Вынул, разглядывает… Странная какая-то волосинка, плоская. Из головы выдернул, сравнил, - не та. Приложил к передней лапе, которую сосал – не та. Приложил к задней – не та. Приложил к паху…

- Не может быть, - сказал медведь и покраснел.

Я снова засмеялся, порыкивая, и почувствовал, как по-медвежьи возбудился… У зверей это как-то очень просто происходит, представил и готов…

- Эх, медведицу бы задрать, - подумал я, но медведицы спали и будить их сейчас было себе дороже.

Я снова похихикал, успокаивая мысленно либидо, и сфокусировался на окружающей меня красоте.

Медвежье зрение имело свою ущербность. Оно почти не замечало неподвижные предметы, относя их к неодушевлённым. Но я то был, тот ещё медведь… Поэтому зондировал все встречающиеся объекты своей ментальной сущностью и видел всё.

Я видел белочек, бурундуков, соболей, замеревших, чтобы медведь их не заметил. Один бедолага бурундук выскочил из-под комля на ствол дерева метрах в пяти перед моим носом и замер, полагая, что я его не замечу. И действительно, мишка на него бы точно не обратил внимание.

Пробегая мимо и «не поворачивая к нему морды я вдруг резко дыхнул в его сторону. Бурундук впал в ступор, окаменел и упал с дерева спиной вниз в снег. Я остановился и посмотрел на лежащую с снегу тушку.

Бурундук смотрел на меня выпученными глазами лежа лапами кверху. Я обнюхал его, фыркнул и побежал дальше.

«А ничего так себе был завтрак», - подумал я. – «Эх… Ступил…».

Медведь оглянулся, но увидел лишь облачко взметнувшегося снега, искрами взыгравшего на солнце. Бурундук – редкая добыча для медведя, а я её упустил.

Медведь был сыт и полон жизненных сил. Моих жизненных сил. Я накачал свою физическую матрицу изрядно и даже после трёх «переворотов» энергии в моём зеркале было предостаточно.

Вскоре показался дуб с дуплом и мой плащ с аккуратно уложенной мной одеждой.

Честно говоря, мне совсем не хотелось, перевоплощаться обратно в человека, но оставлять свои вещи здесь я не хотел. Мой путь лежал вниз по ручью до встречи с сестрой Урфа Игрой, которую я видел и в ноосфере и сейчас в «зеркале мира».

Я непроизвольно обнюхал плащ, лежащий на снегу и вещи. Так же непроизвольно я фыркнул от сильного мускусного человеческого запаха. Моего запаха… Как я не хотел возвращаться в слабое человеческое тело!

Лес огласил тяжёлый медвежий рык… И я обратился с человека…

Обратный переворот происходил мгновенно. Перед моими глазами лишь мелькнули непонятные видения, и… всё. Я стою голенький прямо на снегу.

Я сразу подключил фибры ко всем аккумуляторам и присел на плащ. - - «Ой-ёй-ой, что за перспективы», - подумал я. – И что же с этим делать? Во вражеский лагерь пробираться? Или рвать их в четыре руки?»

Я сидел и медитировал, скрестив перед собой ноги. Холода я не чувствовал. Снежинки, падающие с неба, таяли, не долетая до моего тела.

«Херня всё это», - подумал я. – «Тут более сложная проблема, чем оборачиваемость. Более сложная и более перспективная»

До меня стал доходить механизм и принцип перевоплощения.

Ведь, если я могу воплотиться здесь, то я могу воплотиться и где угодно. И, если есть зеркало этого мира, то есть и зеркало иного мира. Значит, я могу воплотиться кем угодно и, где угодно, не только в этом мире, но и в ином мире. Надо только его увидеть. Но, судя по тому, что я постепенно осваиваю матрицы этой вселенной, где-то должен быть и переход в иную…

Надо пробовать, подумал я и, для начала, оделся, перекинул через плечи лямки мешка и встал на лыжи.

- Ну, где же ты, моя Сулико? – Сказал я и перекинул себя на берег «нашей реки», просто передвинув в «зеркале мира» свою матрицу и натянув её на себя.

В глазах «блыснуло», как говорила моя бабушка, и я увидел знакомую реку, то место, где я выручал Игру от плена.

Оглядевшись, я оттолкнулся палками и осторожно скатился на заснеженный лёд.

Река сияла чистотой и ранним солнцем. Только моё «ночное зрение» спасало меня от ослепления. После того, как я подстроил его под тюремный сумрак, оно настраивалось под любую насыщенность света.

Я тогда не понимал, что делаю, а мысленные команды моей ментальной сущностью воспринимались буквально… Вот и имел я сейчас не глаза, а «диоптрические очки – хамелеоны». Но я уже к ним привык. За более, чем три года, как…

Я толкался палками, толкался ногами, а сердце билось всё сильнее и сильнее, хотя усталости я не испытывал. Наконец появились три скалы, а вскоре и следы ног на реке. Мне показалось, что дыхание моё остановилось. Остановился и я, отдышаться. Почему-то я не видел ни разведчиков, ни рыболовов, ни… Никого…

Осторожность взяла верх, и я сместился ближе к левому берегу, но проехав ещё метров двадцать, я вдруг почувствовал удар в затылок и потерял сознание.

- Твою ж… - сказал я, оглядывая своё тело сверху.

Теперь я мог видеть себя в разных плоскостях, мирах, или хрен знает, как всё это назвать… Но… Хрен ли толку? Моё тело лежало мордой в лёд, а из ближайших кустов вывалила целая ватага трёхметровых придурков. А я ни бум-бум. Я даже медведя натянуть на себя не мог. На что-натягивать-то? На бесчувственное тело?

Наконец, я понял, что моя личная матрица имела статичную функцию. Я натянул её и очнулся. Очнулся и понял, что на меня насели два трёхметровых долдона, которые аккуратно вязали мне руки. И вязали правильно, как я учил.

- Игра, - позвал я. – Позовите Игру…

- Дикарь зовёт мать, - сказал кто-то.

Моё положение «лицом в снег» не позволяло идентифицировать говорящих.

- Он бредит, - сказал другой голос. – Ты слишком сильно ударил его по голове.

- Я сказал: позовите Игру, мать вашу! – Пробубнил я.

- Он ругается, - сказал один.

- По-нашему, - сказал другой.

- Потащили? – Спросил третий.

- Тащите уже, племяннички, - сказал я, чувствуя, как меня взваливают на широкую удобную спину.

* * *

- Ты кто такой? – Спросила меня Игра устало.

Площадку нашего города продувал ветер и мне было зябко. Накачивать себя энергией мне не хотелось.

- Хоть бы у костерка положили, бродяги, - сказал я по-русски.

- Ты знаешь наш язык? – Спросила Игра, резко возбудившись. – Откуда? Ты видел Урфа, дикарь?

Я смотрел на неё и не узнавал. Игра сильно повзрослела? А может мой глаз отличался от глаза Урфа? Мне она казалась безобразной.

- Я твой брат. Урф, - сказал я. – Моя душа перешла в это тело. Помнишь, я рассказывал тебе?

- Погоди… Я думала, что это сказка на ночь… Ты ведь мне рассказывал сказку…

Она поперхнулась своими словами и уставилась на меня…

- Но… ты такой мерзкий…

Я помолчал, вздохнул и сказал:

- Какой уж есть… А где Срок? – Спросил я.

Игра выпучила на меня глаза, потом заморгала.

- Его больше нет...

Я давно знал это, но спросил специально.

Я подошёл к Игре и, не имея рук для того, чтобы обнять, просто прижался к ней всем телом.

- Тихо, девочка, тихо, - сказал я, и она заплакала.

Кто-то чиркнул сзади ножом, мои руки освободились и я, наконец-то, обнял свою сестру.

- Тихо, девочка, тихо, - говорил я, поглаживая по её безобразной голове, лежащей на моём плече.

* * *

Игре я рассказал героическую историю про то, как Урф дрался с напавшим на племя Вихо племенем бледнолицых, как погибли он и вождь племени и как шаман перекинул душу Урфа в Вихо.

- Я считала, что ты рассказываешь мне сказки, чтобы я быстрее заснула, а ты знал? Значит ты и раньше говорил правду?

Игра вдруг снова заплакала. Мы лежали на тёплом полу рядом в пещере, выстроенной мной и Сроком.

- Что Урф прилетел из другого мира? – Спросил я.

Своим зрением я увидел, как Игра кивнула, не умея ответить словами.

- И что?

- Значит ты снова исчезнешь?

- Так и ты исчезнешь, - сказал я, усмехнувшись.

Игра услышала усмешку и обиделась.

- Ничего здесь смешного нет, - сказала она.

- Почему? - Спросил я.

- Потому, что я не хочу.

Она плакала.

- Дурашка…

- Я просила, не называть меня дурашкой… Ты помнишь?

- Не было такого…

- Правда, не было…

- А ты хитрая-я-я-я…

- Жизнь такая…

- Ты скажи… Откуда у тебя такие взрослые сынки? – Усмехнулся я.

- Насобирала, - вздохнула Игра. – Не хочется об этом говорить.

- Понятно…

Её громадная голова лежала у меня на груди, и мне пришлось подключить свои внутренние резервы, чтобы дышать ровно.

- У тебя есть кто-нибудь?

Игра поняла правильно.

- Есть… Малолетка один…

- Сама-то…

- А сам-то…

Мы вместе рассмеялись.

Напряжение проходило. В темноте казалось, что не было пяти, или, сколько там было, лет и мы всё так же переживаем нашу первую зиму. Тогда они лежали на мне вместе со Сроком, а я гладил и гладил их головы. А они втихаря прикасались друг к другу губами…

- Прости меня, что я не смог тебя уберечь.

- Всё уже прошло…

- Но я снова уйду.

- Это теперь не имеет значения. Я знаю, что ты… есть…

- Я всегда есть и буду есть, - пошутил я.

- Ты хочешь есть? – спросила Игра.

Эпилог

Я сделал для этого мира всё, думал я. Что меня здесь держит? Ничего, думал я. Охэнзи управляет сиу, ирокезы сами молодцы, вроде всё должно быть нормально. По крайней мере, лет сто. И что мне тут сто лет делать? Умное лицо? Сидя на высоком холме? Как там… Фул он зе хил? Лучше я какое-то время поблуждаю по иным мирам. Ни от меня не убудет, ни от этого мира. А я изредка стану поглядывать на его зеркало, и, когда вдруг потребуюсь, вернусь. Вовремя вернусь, чтобы время не перескочило мой перекрёсток. И меня здесь есть кому ждать.

А тупо летать в небесах и бегать по лесам… Ну, не дошёл я до этого, пока… Не дошёл. Во вселенной так много интересного… Как оказалось… До встречи, камрады!