Ландскнехты

Предисловие

Давным-давно, когда горы были маленькими, а сосны большими, Миша Рагимов написал серию рассказов под названием "Дети Гамельна". Я немного приложил к ним руку, и потом мы долго пристраивали сборник в издательства, а те отбивались, потому что сборники, да еще без попаданцев никому не интересны. "Это не продается!" (с)

Затем на нас вышел некто, якобы русскоязычный сценарист из США, и предложил переработать "Детей" в синопсис сериала, который он пристроит в хорошие руки, возможно даже самому Шварценеггеру (с которого писался один из ключевых персонажей) - да, звучало именно так! Деньги, разумеется, поделим. Мы были юны, не искушены и повелись на разводку. К счастью, вовремя поняли, что надо бы остановиться, но значительная часть работы уже была сделана. При этом авторы не просто перепиливали рассказы "под экран", но и проводили работу над ошибками, потому что со времен оригинальной задумки прошло немало времени, многие вещи захотелось рассказать по-иному.

И когда стало понятно, что не сыграть Шварценеггеру в нашем великом сериале, на руках остался хорошо проработанный план фактически другой истории. Не радикально изменившейся, но другой. Одни персонажи и сюжетные линии ушли, другие появились, третьи видоизменились до неузнаваемости. И мы подумали - а почему бы и нет? Хорошо же получилось, надо делиться с народом!

Так и появились "Ландскнехты", не продолжение, не предыстория "Детей Гамельна", а другой взгляд.

Дальше была отдельная и очень забавная история о том как "Ландсов" хотела издать эксма в лице одной из своих "дочек", причем вотпрямщазззз111, но только при условии, что капитана наемников мы сделаем попаданцем. Очень, скажу я вам, было соблазнительно, но... "Честь дороже, - высокомерно сказал Румата и вышел"

Ну а что в итоге получилось, смотрите сами...

Пролог

Авторы благодарят за помощь:

Сергея Павлова Юрия Паневина Ивана Блажевича Наталью Курсанину Бориса Михайлова Максима Дмитриева Константина Шустова Василия Сухих Евгению Аверину Михаила Лапикова Евгения Беденко Александра Поволоцкого Александра Шуракова Феликса Максимова Римму Кривошеину Вячеслава Салина Андрея Кравченко Марину Птицу Михаила Денисова Алексея Тычкина Павла Аврамца Сергея Науменко Илью Воронина Игоря Павлика Олега Куца Ренара Лиса Наталью Рагимову И.П.

Пролог

Города загораются по-разному. Одни вспыхивают случайно, от упавшей свечи или непогашенной лучины. Другие пылают по воле торжествующих захватчиков. Иногда пламя обгладывает один - два дома и успокаивается, утолив голод. А иногда красным пауком сует огненные лапы в окна и щели, не пропустив ни одного строения. Этот город пылал особенным образом. Небольшое, но богатое селение жгли, чтобы уничтожить с нечеловеческой старательностью. Дом за домом, двор за двором... Все предавалось огню, чтобы даже кирпичи потрескались от жара и обратились в прах.

Масло из пробитых бочек расползалось густыми лужами. Языки огня прыгали по нему веселыми чертенятами, и новые столбы торжествующего пламени, ревя от восторга, возносились к небу. Огненные реки растекались по улицам, словно выпущенный на свободу дьявольский гнев. Соломенные крыши лачуг вспыхивали сразу и горели ярко. На домах побогаче с громким треском лопалась перекаленная черепица, сея смерть и умножая пламя. Казалось, само небо над городом раскалено как печь. Огонь пожирал все, и рев пламени разносился по округе рычанием своры адских псов.

Впрочем, для смерти осталось мало поживы – до огня здесь вдоволь насытилась сталь. Скот лежал вповалку с хозяевами, кровь стекала на улицы темными, почти черными потоками, шипя от нестерпимого жара. Убийцы не щадили ни человека, ни зверя. Живы остались лишь дети, которые могли пройти под конским брюхом, не задев макушкой.

Город убивали, и судьба его была ужасна.

- Огонь... - негромко произнес черно-красный человек. Черным его делала вороненая сталь доспеха и темная шелковая накидка, похожая на римскую тогу. А красным он казался из-за танцующих отблесков пламени на металле.

- Огонь, - тихо повторил рыцарь в черном, - похищенное сокровище богов. Дар бедняги Прометея людям. Альберт, не правда ли, он прекрасен?

Монах, стоящий рядом, опасливо покосился на рыцаря. Тревожно оглянулся, словно первый раз видел все окружающее. Он давно перешел грань обычного людского страха. Теперь Альберт стоически встречал ужас пожара, как мученик на языческой арене.

- Нет, он не прекрасен, - сказал монах и перекрестился. - Это истинно дьявольский огонь! И мы будем вечно гореть в аду за то, что сотворили сегодня!

Рыцарь задумчиво поднял голову к ночному небу. Скрипнул кольчужный капюшон, отблески пламени заплясали в зрачках воина алыми огоньками.

- Нет, Альберт, ты ошибаешься! Нас, мой друг, ждет иной удел. Ты искренне помолишься своему богу, исповедаешься авиньонскому наместнику[1] и получишь отпущение всех грехов. Не первый и не последний, кто сотворил великое зло ради веры.

Рыцарь замолчал, глядя на пылающий город. Отсюда, с площадки на старой наблюдательной башне за северной стеной, открывался прекрасный вид на пожарище. Черные фигуры поджигателей выделялись на желто-красном фоне. Как будто огня все еще было недостаточно, наемники забрасывали смоляными факелами каждую постройку, даже сараи и собачьи конуры.

- А ты? - спросил монах, не дождавшись продолжения.

- Я? - черный воин усмехнулся и скрестил на груди закованные в металл руки. - Ваш ад не властен надо мной. Я попаду в совершенно иное место. Впрочем, случится это не скоро. Очень нескоро, друг мой...

Снизу загремело, застучало. Лестница протестующе заскрипела досками под тяжестью шагов. Двое кнехтов выволокли на площадку рыдающего толстяка. Еще совсем недавно он был уверен в себе, солиден, дорого одет и вообще источал довольство. Нынче же, расшитые одежды стали грязными окровавленными тряпками, солидное брюшко обвисло дрожащими складками. А в глазах жертвы застыл запредельный ужас.

- А вот и наш друг бургомистр, - доброжелательно констатировал главарь убийц.

Брошенный на колени градоправитель задрожал так, что жир заколыхался пластами. Казалось, испугать его еще сильнее - выше человеческих сил, но случается, что и невозможное возможно. Толстяк распростерся ниц, тихо подвывая. По-видимому, события нынешнего вечера плохо сказались на его разуме. Впрочем, немудрено...

- Пощады, пощады! - просипел бургомистр.

Рыцарь скривил губы в недоброй гримасе. Монах снова перекрестился и осенил крестом спину несчастного градоправителя.

- Далеко на юге некий человек по имени Алигьери скоро напишет прелюбопытную поэму, - странно, невпопад ответил черный. - Она будет называться «Божественной комедией». В этой поэме крайне образно опишется ад. Ты слышал о Флоренции, друг мой?

Толстяк завыл еще жалобнее. Его затылок, испачканный сажей, покрылся крупными каплями пота.

- Разумеется, не слышал, - горько вздохнул рыцарь. – O tempora, о mores… Так вот, ад по представлению того флоренсийца состоит из девяти кругов. Каждый круг - для истязания грешников особого толка. Каждому свое воздаяние. По делам его!

Черный сделал шаг, подступив почти вплотную к бургомистру.

- Ты знаешь, где располагаются клятвопреступники? – дружелюбно спросил рыцарь, глядя сверху вниз.

Несчастный толстяк заплакал и обхватил ногу мучителя, прижался к сапогу дряблой щекой, продолжая молить о прощении. Черный брезгливо и без видимых усилий, одним резким толчком отшвырнул бургомистра, словно крысу.

- Тебе уготован последний, девятый круг, - с тем же спокойствием сообщил рыцарь, топнув ногой, будто стряхивая грязь с подошвы. - Ведь ты - предатель благодетели. Как и все вы, весь ваш город! Все, ответившие черным предательством за великое благодеяние, что я совершил! Твоими соседями будут Искариот, Брут, Люцифер... Достойное сообщество. И знаешь...

Рыцарь склонился, доверительно улыбнулся дрожащему толстяку.

- Девятый круг ада представляет собой ледяное озеро, источающее дьявольский хлад. Так что тебе, друг мой, будет очень, очень холодно!

Черный распрямился, кивнул подручным, что замерли в терпеливом молчании.

- Согрейте его напоследок, господа!

Дождавшись, пока безумные вопли бургомистра поглотит рев пожарища, монах пробормотал:

- Господь милосердный, как же мы могли так поступить... мы будем прокляты, наши имена впишут в список величайших негодяев и грешников...

- Нет, Альберт, - мягко, будто неразумному ребенку, объяснил рыцарь с грустной улыбкой на лице. - Нас никто не проклянет. Ведь никто не узнает, что мы сделали. Главное, чтобы рассказанная история оказалась единственной. И она станет непреложной истиной. Ведь никто из тех, кто видел этот огонь, не доживет до утра, только я, ты, мои наемники, а также...

Рыцарь качнул головой в сторону реки, где на когг поднимались последние пассажиры. Они казались очень маленькими по сравнению с охраной и шагали понурой цепочкой, напоминая крохотных зверьков, влекомых зловещим волшебством.

- Мы расскажем единственно верную историю этого славного города, и некому будет нас опровергнуть. Меня запомнят...

Рыцарь задумался.

- Скажем, как чудака-волшебника, бродягу-музыканта, что изгнал крыс из славного города. Но затем крысолов был обманут и в отместку увел за собою всех детей. И это будет почти правдой, во всяком случае, первая половина истории.

- А меня? - сумрачно вопросил Альберт.

- А тебя вообще не было, друг мой! Зачем красивой истории лишние персонажи? Они смущают умы и наводят на ненужные вопросы.

Монах поднял было руку, чтобы вновь перекреститься, но вздрогнул и тряхнул кистью. Раскаленный воздух обжег пальцы. Альберт почувствовал себя недостойным для знака Господня…

- И ты будешь жить? После этой ночи? - с безнадежной тоской вопросил он. - Как ни в чем не бывало?

- Конечно. Как и ты, - вновь усмехнулся рыцарь. - Доберешься до Авиньона, отчитаешься перед Папой, получишь небольшое, но доходное аббатство во Франции. Выбирай получше, где-нибудь на юге, там теплее. Проживешь достойную жизнь пастыря, спустя много лет умрешь в собственной постели. Разумеется, иногда будет покусывать совесть, но ведь ты всегда сможешь ответить этой беззубой негодяйке, что таких городков было много до сего дня и будет еще больше - после. По крайней мере, сегодня мы свершили малое зло, дабы со временем истребить зло великое, даже величайшее.

- Этот грех я буду замаливать всю оставшуюся жизнь, - прошептал Альберт. - Не аббатство будет мне наградой, а самое глубокое подземелье, вериги и покаяние до последнего вздоха...

- Или так, - равнодушно согласился рыцарь. - Это дело вкуса. Твоя задача - засвидетельствовать, что ритуал состоялся, и наш договор со Святым Престолом соблюден. Надеюсь, с этим у нас не возникнет... сложностей?

- Нет, - монах сжал простой деревянный крест на витом шнурке с такой силой, что побелели пальцы. - Я верен Престолу и выполню все его указания.

- Отлично.

Рыцарь вскинул голову и посмотрел в ночное небо, будто собирался пересчитать все звезды. Впрочем, звезд не было видно - густой дым, черное на черном, застил небесные светила. Серый пепел опускался легкими Альберт пушинками, похожий на страшный снегопад. Запах гари казался непереносимым, но еще ужаснее была ощутимая нотка хорошо прожаренного мяса.

Пожар охватил весь город, до последнего колышка, и набирал силу – его будто питала не древесина построек, но сама земля.

- Тебе пора, - указал рыцарь монаху. - Лошади ждут.

- Отплываешь на корабле? - спросил и понял, насколько глупо и неуместно прозвучал вопрос.

- Тебе не жаль их? – задал он еще один вопрос, указывая на когг, что закончил погрузку. - Город переступил через свою клятву и получил по заслугам, пусть так. Но детские души безгрешны, на них нет вины перед тобой.

- Ступай с миром, божий человек, - холодно посоветовал рыцарь. - У каждого из нас свой путь и своя стезя. Твоя - исполнить указание. Моя - начать войну против общего врага.

Рыцарь подошел к самому краю площадки, закрыл глаза, повернул голову в одну сторону, затем в другую. Раскаленный воздух струился в ночи, овевая нестерпимым жаром людей на башне. Металл доспехов нагрелся, однако ни единой капли пота не выступило на бледном лице человека с дьявольскими огоньками в глазах.

- Пришло время моей войны, - прошептал рыцарь на языке, которым не владел никто из ныне живущих. - Но сражаться на ней будут другие...

[1] В те времена резиденция Пап располагалась не в привычном Ватикане, а в городе Авиньон, что на юго-востоке Франции.

Глава 1. Хозяин могил

Где-то в Европе, на двенадцатый год Великой Войны...

- А между тем, в славном городе Дечине, принимают ставки на тебя...

Тракт - место особое, удивительное. Кого там только не встретишь! Говорят, даже сам Папа путешествует как обычный человек, то есть по дорогам. Хотя кто этого Папу видел, может и бессовестно брешут. А вот разные короли, графья да герцоги – те, конечно, при нужде взгромождают сиятельные задницы на толстые каретные подушки и погоняют коней путями, что пересекают обитаемый мир еще со времен... давних, в общем, времен. Тракт удивительными и странными путниками не удивишь!

И уж конечно никому неинтересны путники обычные. Разве что всяческим лиходеям да мытарям, что собирают дорожные сборы. Но поскольку разница между таможенниками и грабителями невелика - куда проще всех их скопом записать в разбойники. Впрочем, ни тех, ни других на тракте не было.Посему совершенно непримечательная компания вершила свой путь незаметно для мира. Хотя непримечательными эти люди казались только на первый взгляд...

По скучной пыльной дороге неспешно двигались три человека, каждый при двух конях - один под седлом, другой с поклажей. Первый, ехавший немного впереди, будто авангард при армии, был худ, подтянут, коротко острижен и вообще походил на испанского ветерана в отставке. Лишь у тех усы вытянуты по линейке и нафабрены так, что в рукопашной можно колоть точно стилетом. Да и посадка у дозорного была типично солдатская, то есть залихватская и гордая, что куда там и подлинному гранду.

Немного позади «испанца» ехали двое путников. Неторопливо постукивали копытами их смирные лошадки. Животины перебирали ногами ровно настолько, чтобы двигаться чуть быстрее пешего путника - самое то, чтобы в разумный срок добраться куда следует, уделив достойное время хорошей беседе и не устать.

- И бодро так ставят! – продолжил речь монах. Вот как есть настоящий монах, хоть сейчас бери да переноси образ на гравюру для любопытствующих потомков. Невысокий, полноватый, однако не жирный как часто бывает среди посвятивших себя Богу. С гладко выбритой тонзурой, которая, впрочем, носила весьма условный характер, поскольку владелец ощутимо лысел. Глазки у монаха были маленькие и глубоко спрятаны между надбровными дугами и пухлыми щеками. Однако взгляд - если удавалось его поймать - казался острым и умным. Скромная ряса выглядела простой и была подпоясана обычной веревкой. Но при близком рассмотрении обнаруживалось, что пошита на совесть, из ткани прочной и надежной. Так же внимательный взгляд мог отметить, что у монаха левое предплечье под рукавом кажется чуть более широким и угловатым, чем правое, а складки рясы ложатся тем особенным образом, который выдает скрытую под одеждой кольчугу. Но внимательный взгляд здесь имелся всего один - спутника, который с улыбкой слушал монаха. Впрочем, разглядывать собеседника тот не собирался, ибо знакомы были они давно, да и путешествовали не первый день. Куда сильнее спутника занимала беседа:

- Опять? На что теперь? - осведомился третий путник.

Этот участник небольшой процессии смахивал на купца, что в дальних странствиях нагулял достаточно денег, но мало жира. С явственной, но не броской сединой, длинными вислыми усами ... пожалуй, что и все, поскольку остальные его черты скрывались за сизоватыми клубами табачного дымка. «Купец» с большим удовольствием попыхивал трубочкой на длинном мундштуке. Уж чем путник зарядил глиняную чашечку - оставалось загадкой, однако есть мнение, что столь густо и ядрено коптить могла исключительно смола из адовых котлов.

- Откуда ты есть пошел, - отозвался монах.

- Чудные люди, - заметил вислоусый и снова пыхнул трубочкой. - Вроде все морды великовозрастные, а откуда люди на свет появляются - до сих пор не ведают. Ты бы их, отец Йожин просветил при случае, что ли. А то ведь так и помрут дураками.

- Да нет, не откуда на свет появился, а из каких ты земель приблудился к Дечину, - усмехнулся монах. – Раньше ведь было как? Половина считала чехом. Вторая половина думала, что ты московит.

- А третья?

- Третья же считала... тьфу на тебя, Мирослав!

Йожин размашисто перекрестился. Мирослав хмыкнул и одним глазом заглянул в чашку трубки, оценивая состояние и количество оставшегося табака.

- Но после того, что ты учудил в Бремене, неожиданно много народу решило, что ты природный шваб. Дескать, больно уж у тебя чисто «gw» и «ya» выговариваются. А уж так проникновено орать «Hintern!» сиречь «жопа», может только истинный тевтон, чьи корни, как известно, уходят в эпоху Цезаря и прочих галлов с кельтами.

- Бремен... - протянул Мирослав со слабой улыбкой и легким вздохом - так вспоминают о приятных местах или хорошо выполненном деле. А затем елейно спросил:

- А вы на что изволили поставить, отец Йожин, интересно мне знать?

- На московита, - буркнул святой отец. - Больно у тебя морда ехидная. - Ну якый ж з мене московит, якщо я без татарина та ведмедя?

- Чего-чего? - подозрительно вопросил Йожин, раздувая ноздри так, словно надеялся учуять запах серы.

- Имя мне легион, - ехидно сообщил Мирослав. - Ибо меня много, и множество имен я сменил. Был и немцем, и чехом, и даже, прости Господи, французом довелось побывать, к счастью, недолго. Может и московитом побывал, не упомню все, хе-хе.

- Имя ему легион, видите ли! - возвел очи горе Йожин. Смачно плюнул, выругался на той латыни, что имеет хождение в самых зловонных и страшных низах Рима и перекрестился для порядка и во искупление греха сквернословия.

Солнце почти вскарабкалось к зениту, легкий ветерок зашелестел весенней травой и кронами деревьев. Лес, что обступал тракт, еще не набрал полной силы после зимней спячки и казался редким и тощим. Не сговариваясь, путники подогнали лошадок.

- Вот почему святая наша мать Церковь действительно не жжет народ направо и налево, как то ей приписывают злоязыкие клеветники? - загрустил Йожин. - Какой смысл иметь репутацию крестоносных злодеев и не пользоваться ею? Трибуналы какие-то, регламенты, судилища... Проще надо! Уподобился имярек сатане в речах, помянул легион - и на очистительный огонек. Тело немного помучается, зато душа сразу в рай. Вот, то ли дело у поганых кальвинистов! Чуть что - к палачу. Надо, надо перенимать здоровый опыт даже у еретикусов!

- Да тебе, отче, никак лавры Шпренгера и Крамера покоя не дают? - добродушно хмыкнул то ли чех, то ли московит, то ли вообще немец (а может быть и вовсе мерзкий француз) Мирослав. Йожин плюнул еще смачнее, выругался еще витиеватее и перекрестился еще размашистее. - Не поминай ублюдков всуе. Профанаторы хреновы! Им человеческим латинским языком было сказано, и на их гавкающей немецкой речи повторено - надо аккуратно ввести в оборот «De monstrorum» Бремссона и «Magica nigra et cultus»! И не более. А что сотворили эти тронувшиеся от воздержания недоумки? «Mallēus Maleficārum», «Молот Ведьм»! Господи помилуй, даже название пристойное придумать не смогли! Какую идею загубили, скоты хлевные... Истинно говорю, что целибат – зло!

Мирослав пустил особо густое и ароматное (или зловонное - это уж кому как) облачко дыма и сообщил: - Вот так, за приятной беседой, мы, считай, на месте.

- Да уж, - брюзгливо согласился монах, все еще переживавший гнусность авторов «Молота». - Как обычно? - Да, пожалуй, - после короткого раздумья согласился Мирослав, выбивая золу из трубочки.

Ветерок разносил невесомые хлопья горячего пепла. Йожин чихнул и потер раскрасневшуюся тонзуру. - Тогда встретимся у местного градоправителя... или лучше в кабаке, - подытожил монах. Мирослав молча кивнул и тронул поводья, направляя лошаденку к самому краю дороги и дальше. Туда, где буйная трава поднималась выше щиколотки, а обраставшие свежей листвой деревья жадно тянули соки из земли. На обочине всадник остановился, внимательно оглядел ближайшие кусты, после чего твердой рукой направил скакуна вглубь редкого леска.

Йожин перекрестил удаляющегося спутника и подстегнул свою скотинку. Ехавший впереди «испанец» наоборот, придержал коня, так что через пару минут они сравнялись. И двинулись дальше - два всадника впереди, три лошади с поклажей позади.

- Мартин, вот только давай без homicidium и прочего, - попросил Йожин, судя по тону, не в первый раз. - Отец Лукас сильно ругался, когда в Праге ему пришлось объяснять, каким образом после тебя покойников получилось больше, чем от происков сатанинских слуг. Причем кратно. Неудобно вышло.

Именуемый Мартином ветеран приосанился, воинственно растопырив усищи. При более близком рассмотрении оказалось, что он куда старше, чем могло показаться изначально. Так стареют люди, которые с детства не знают мирной жизни, но воинские упражнения разумно чередуют с умеренным отдыхом. Да и в горделивой посадке просматривалось нечто такое, что заставило бы печально усмехнуться опытного медикуса. Всадник сидел слишком ровно и прямо, такую осанку не дает даже природная спесь аристократа или прикрученная к спине доска. А вот боль - лучший на свете надсмотрщик - может.

Монах терпеливо ждал ответа, всем видом показывая, что отвертеться не выйдет. И наконец, Мартин со вздохом сказал:

- Постараюсь.

Голос вполне соответствовал облику. Вроде бы громкий, но какой-то истертый и глуховатый.

- Bene, bene! - возрадовался Йожин. - А вот и Челяковицы... Господи помилуй, жуть-то какая! Не люблю я такие вот помирающие села. То ли дело города - там культура, подвалы, трактиры и даже канализация бывает, а не проссаное ведро... Есть где развернуться, есть простор для души, тела и работы! А здесь, кроме волков и бешеных медведей, отроду ничего интересного не случалось.

Мартин молча кивнул, оставив разглагольствования спутника без обсуждения. Вообще походило на то, что у этого человека дела в почете куда больше слов.

- Хотя, с другой стороны, последняя весточка пришла именно отсюда, - понуро вздохнул Йожин. - И как иногда говорит наш друг с загадочным прошлым, в самом тихом колодце живут самые опасные бесы. Так что укрепимся духом и туже препояшемся.

Мартин скосил глаз, пытаясь разглядеть, где у монаха талия, которую можно препоясать. Не узрел и ограничился кратким:

- Да, я ждал большего.

- Что ж, понятное дело, - подытожил монах. - Война кругом, у кого денег нет, тот нищенствует. А у кого есть, тот делает вид, что нищий. Пока последнее не отобрали.

Над деревьями с пронзительным карканьем пронесся ворон, направляясь точнехонько в ту сторону, где путники расстались с Мирославом. Мартин проводил птицу недобрым взглядом. Йожин привычно и несколько скучающе перекрестился.

******

…Некогда Челяковицы были процветающим селом, что удачно раскинулось на тракте и кормилось с проезжающих путников и с лесопилок, в изобилии раскиданных по окрестностям. Еще десяток-другой лет и поселение выросло бы в маленький городок, а при должном везении и оборотистости отцов города, и не маленький. В конце концов, Любек и Бремен начинали с того же. Однако начавшаяся война многим испортила жизнь, и Челяковицам в том числе. Сражения с осадами и сопутствующие подобным славным делам толпы мародеров обошли стороной, но торговля захирела, а затем и вовсе сошла на нет. Товары возили скудно и все больше реками, где грабить куда несподручнее, а с нечастых путников деньги шли, прямо скажем, тоскливые. Непутевая молодежь сбегала в города или подавалась в солдаты, путевая тянула лямку беспросветной крестьянской жизни. Челяковицы ужались вдвое, окружили себя поясом заброшенных дворов. Продлится война еще лет пять-семь и не станет села. Впрочем, не оно первое, не оно последнее.

Зато у поселения имелись самые настоящие ворота, а на воротах стоял самый настоящий стражник. Точнее дремал, присев на рассохшийся бочонок, сопя и обнимая копье - сучковатую жердь с длинным и самую чуточку погнутым наконечником. На голове стража врат криво сидел шлем испанского образца, давно не чищенный и кое-где проржавевший чуть ли не насквозь. Мартин скривился - вид умаления славного доспеха уязвил старого воина в самое сердце.

- Добрый человек! - воззвал Йожин к стражу. - А не подскажешь ли, как нам добраться до местного бургомистра или как зовется ваш самый уважаемый житель? И до церкви заодно. Ну и до кабака дорогу укажи, ежели оказия такая случилась.

Стражник зашлепал в дреме губами, еще больше оперся на копье и что-то промычал. Неожиданно клюнул головой в морионе и встрепенулся.

- Из каковых будете? - заученно гаркнул он сиплым басом, стараясь ухватить копье поудобнее и грозно направить в неожиданных гостей.

- А тебе не все равно, рвань подзаборная? - ледяным голосом произнес Мартин. - Староста где? По всей вероятности, суровый вид усатого ветерана показался стражнику гораздо более внушительным, посему ответил он сразу и исчерпывающе, махнув себе за спину:

- Там.

- Понятно, - еще больше скривился Мартин.

- Мир тебе, добрый человек, - Йожин кротко улыбнулся и осенил крестным знамением грозного стража. - Отдыхай. Дальше мы сами найдем.

Открывшийся за воротами пейзаж был до обидного скучен: десятка три домов, серых и грязных. Один с новой черепичной крышей. За домами бурая глинистая земля и огороды с пожухлой прошлогодней ботвой, то ли чудом, то ли хозяйской ленью избежавшей сечки и свинячьего корыта. С краю села притулилась на удивление внушительная - при каменном фундаменте - церквушка с покосившимся крестом.

- Да, не Прага... - тихо буркнул себе под нос монах, - совсем не Прага. Порыв ветра донес странный звук, идущий с противоположного края селения. То ли ветер в трубах гремел, то ли неупокоенные души страдали. В общем, что-то громко выло, и на редкость отвратно. - Солдаты, - Йожин мрачнел на глазах. - Гуляют и поют. И откуда здесь этот сброд?.. Ладно, сначала к старосте. Заодно и про этих спросим.

* * *

Мирослав, меж тем, занимался вещами странными и для случайного человека, прямо скажем, непонятными. Для начала, вислоусый отъехал в лес, насколько позволили заросли. Когда лошади стало трудно ступать меж разросшихся деревьев, человек спешился и хлопнул животное по крупу. Животное понятливо скосило большой влажный глаз, фыркнуло и пошло в сторонку. Уздой или привязью Мирослав не озаботился, будто знал, что никуда лошадь не денется.

Человек выбрал место посуше да поудобнее, у корней молодого дубка, присел. Задумчиво покатал меж ладоней чубук трубки, сунул курительную снасть за пазуху. Достал чистый белый платок. Не считать же грязью пару капель засохшей крови, благо та засохла давненько. Затем Мирослав снял с широкого кожаного пояса небольшой мешочек на завязках. Выудил из-за ворота целый пучок шнурков-гайтанов с разнообразными амулетами, на вид столь не христианскими, что случись здесь Йожин - наверняка завел бы старую песню о том, как нужно сжигать предавшихся козням Лукавого. Мирослав отделил от общей связки нужный амулет, остальные вернул под потертую кожаную куртку. Откинулся спиной к стволу, прикрыл глаза и затих, сжимая в кулаке нечто, больше всего смахивающее на медную монету, очень старую, с неровно обрубленными краями.

Солнце добралось до зенита, и вот-вот готово было сорваться, начиная путь к закату. Весеннее тепло струилось над лесом, пробиралось сквозь кроны, приглаживало все еще по-зимнему холодную землю. Лошадь переступала в сторонке, пофыркивая и выбирая одной ей ведомые травинки. Мирослав сидел и молчал, неподвижный, словно тролль, закаменелый под солнцем. Время шло...

Неожиданно человек встрепенулся и сел, протирая глаза, будто после долгого крепкого сна. С неба камнем упала птица - огромный ворон, настолько старый, что выцветшие перья казались синими с перламутрово-белым отливом.

Небесная тварь переступила лапами, склонила голову и глянула на Мирослава не по-птичьи умным глазом. Человек расстелил платок, на один из углов высыпал из мешочка горсть безделушек: деревянные и костяные пуговицы, палочки длиной не больше, чем полпальца, обрывки шнурков плетеных из разноцветных нитей, камешки, пара крохотных гвоздиков. Ворон семенящими шажками придвинулся к платку. Глянул на россыпь предметов, потом на человека. Щелкнул клювом, словно что-то вопрошая.

- Сыну небисный, вихора брат, - прошептал Мирослав. - Ты мени не друг й не брат, ты еси зацный слуга Хозяйки Лису. Ты меж двох миров литаешь й живых оком бачишь, й мертвых помичаешь. Той, хто против идет, гадок тоби. Найди потвору. Покажи мени. А что тоби не под силу, я сам дороблю[1]...

Ворон каркнул, и никто не сказал бы, что прозвучал птичий глас. Чернокрылое создание быстро покачало головой, зрачки его сверкнули рубиновыми огоньками. Перья встали торчком, да так, что каждое самое мелкое перышко казалось острым клинком. Ворон сложил крылья и ступил на край платка, прижимая к земле когтями тонкую ткань. Клюнул камешек, осторожно подхватил и переместил в самый центр платка. Следопыт закусил губу, но промолчал, опасаясь разорвать хрупкую связь с удивительным созданием. А птица с той же осторожностью добавила к камешку еще пуговицу и две слюдяных пластинки.

- Вот же свинская жопа, - Мирослав не сдержался.

Ворон отступил на шажок, внимательно обозрел получившуюся композицию. Затем, с важностью художника, делающего последние, самые важные мазки на портрете сиятельной особы, ухватил клювом две палочки из гладко струганной осины. Поместил их ближе к одному из углов платка. Птица потратила немало сил, располагая деревяшки строго крест-накрест. Затем последовал новый критический взгляд, некоторые мелкие доделки и лишь затем ворон удовлетворился картиной.

- Точно? - спросил Мирослав.

Птица каркнула и качнула головой, совсем по-человечьи. Затем расправила крылья и одним движением бросила себя вверх, к самой вершине дуба. И дальше - к самому небу с редкими белыми тучками средь безбрежной синевы.

Человек надолго задумался. После собрал странные предметы в мешочек, тщательно затянул шнурком и подцепил обратно к поясу, рядом с коротким чуть искривленным кинжалом. Свернул платок, убрал за пазуху. Еще немного посидел, явно пребывая в раздумьях. Резким движением встал, отряхнул с куртки и штанов мелкий лесной мусор.

Мирослав щелкнул пальцами, подзывая лошадь. Та подошла сразу, будто ведомая на веревке. Затем он прищурился на солнце и прикинул по его расположению, что провел в лесном одиночестве около полутора часов, а то и больше

- Ну, извини, - прошептал человек, скармливая животине кусочек сухаря. - Думал, быстрее получится, не расседлал. А пойдем-ка дальше, заждались нас уже, поди. Мне пива, тебе сена...

Он взял животное под уздцы и повел в сторону тракта, бормоча себе под нос почти неслышно:

- Плохо, плохо. Совсем плохо...

* * *

Как Йожин и подозревал, самый почтенный житель Челяковиц, по совместительству, был и самым богатым. И обитал, соответственно, в том самом доме с новехонькой черепицей. В другое время монах обязательно бы задал старосте вопрос, откуда такие барыши, когда село загибается. Но сейчас было не до этого.

Увидев гостей, староста, несмотря на всю свою приличествующую дородность и краснорожесть, мигом сравнялся цветом лица с бледной поганкой. И согнулся в низком поклоне, пропуская нежданных гостей. Где-то за спиной сельского начальника замерли неслышными тенями его жена и трое ребятишек.

Мартин прошествовал мимо склонившегося пузана, словно и не заметил. Хотя монах мог бы поклясться, что седой усач заметил и пересчитал не только старостовых ребятишек, но и швы на его холщовой рубахе. Сам Йожин по врожденному добродушию перекрестил по пути мощный загривок старосты.

Расположились на первом этаже, в большой комнате, которую, если бы хозяин был дворянином, куда приличнее вышло бы назвать залой. Все приметы были налицо - и чучельные головы двух кабанов, и неразличимый за толстым слоем сажи портрет предка... Похоже, реликты старых добрых времен, когда Челяковицы жили лучше и прибыльнее. Портили общее благолепие разве что тараканы, которые маршировали колоннами, прямо как испанские терции. Йожин посетовал про себя, что рядом не оказалось Мирослава - по загадочным причинам, до корней которых, по причине их полезности, докапываться не хотелось, всякая мелкая пакость, от крыс до насекомых, избегала любителя степной трубочки как огня…

Зачастую монаху удавалось решить насущные вопросы, не прибегая к суровым мирским аргументам, лишь добрым словом и благожелательным напутствием. Однако здесь был явно не тот случай. Староста мямлил, прятал взгляд, изредка пищал, неожиданно тонко для столь дородной туши. В общем, добросовестно отыгрывал скудоумного селянина, которому дано только хвосты коровам крутить. Йожин немного подумал, не спустить ли с цепи Мартина, который ненавидел такую потерю времени, или зарядить сразу главную пушку. И, движимый христианской жалостью, сделал выбор в пользу второго.

Кажется, даже тараканы разбежались, в ужасе шевеля усами, когда на стол лег пергамент с витиеватой подписью и печатью из фиолетового сургуча. Судя по мигающим глазкам старосты, он и сам был не прочь разбежаться в разные стороны. Пергамент норовил вернуться в привычную форму, но Мартин прижал лист рукой и обаятельно улыбнулся. От улыбки заплакали младший ребенок и жена старосты.

Сельский начальник скосил взор на добродушного Йожина, потом уставился на перчатку Мартина, и лишь после этого осмелился коснуться пергамента блудливым взором бегающих глазок.

- Читать умеешь? - хмуро спросил Мартин.

Староста испуганно закивал. Бледный как смерть толстяк повернулся к домочадцам, что испуганно жались в углу.

- Вон отсюда!

Грозный, подлинно львиный рык сбился в конце на писк испуганной полевки, но домочадцы перечить отцу семейства не стали. Их будто ветром сдуло.

Убедившись, что щелястая дверь закрылась, и в зале остались лишь три человека, староста несколько раз мелко перекрестился. Плечи его дрожали, а по лбу бежали капли пота, липкие и противные даже на вид.

- Не бойся, сын мой, - ласково произнес Йожин. - Мы пришли с миром, и с миром уйдем.

- Здесь был наш друг, - Мартин навис над вусмерть перепуганным старостой, - неделю назад.

- Ничего не знаю! - пискнул староста. Сейчас никто бы его не назвал самым уважаемым жителем Челяковиц. Подлинный студень, насмешкою судьбы принявший форму человека...

- Сын мой, - скрестил пухлые пальцы Йожин, - ты гневишь Господа нашего недостойной ложью, - кротость на лице монаха сменилась тихой грустью, словно он воочию представил адские мучения, на кои обрекает себя ложью незадачливый обманщик. – Не спеши осквернять уста грязной ложью, припомни лучше. Здесь был наш друг. При коне и оружии. И на его подорожной была точно такая же печать. Показать ближе?

При этих словах, Мартин столь убедительно нахмурился, что даже самый глупый из валахов, незамедлительно бы понял, что его прямо сейчас начнут возить мордою по щепастой столешнице. И это в лучшем случае, если повезет.

- Ах, этот! - совершенно не убедительно «вспомнил” староста. - Да, помню, был такой.

- И где же он? - на уста Йожина вернулась улыбка, поощряющая рассказывать дальше.

Однако староста лишь вжал голову в плечи. Голос его задрожал свечой на ветру:

- Он там... в подвале, в церкви...

- Что ж, значит, нам самое время посетить Дом Божий, - резюмировал святой отец.

Уже в дверях Мартин тихонько шепнул на ухо спутнику:

- Мирослав задерживается. Чую, ничего хорошего мы не увидим.

- Я бы сказал, что ты прав как сам Господь, - так же негромко отозвался Йожин. - Но богохульно сие было бы.

Должным образом мотивированный староста не терял понапрасну ни единого мига, благо до церквушки идти было всего ничего. Здесь нестройные и жуткие вопли гуляющей солдатни слышались куда лучше. Местный священник, худой и невзрачный дядька неопределенного возраста, уже поджидал непрошеных гостей.

- В подвале, - коротко сообщил он и пояснил. - Там холоднее.

Церковный подвал тоже был памятью о временах процветания - большой, благоустроенный, основательный. С десятками креплений под факелы на стенах. Сухой, в меру холодный - в самый раз для мясного склада. Умеренно просоленная свиная туша может висеть здесь в самую сильную жару и ничего с ней не сделается. Йожин даже подумал, что прежде подвал наверняка для этого и использовали. Дом, конечно, Божий, но жить-то надо. Сейчас же волею злой судьбы, подвал превратился в покойницкую.

Сквозь открытую дверь в подвал проникали тусклые лучи света. Потревоженные пылинки плясали крошечными чертенятами. Священник и староста ощутимо ежились, и не только от холода, а скорее - совсем даже не от него. На столе в окружении полудюжины оплывших свечей лежало тело, полностью скрытое рогожей.

- Что ж, приступим, - бодро сказал Йожин, который, на самом деле, бодрости нисколько не чувствовал. Монах не любил запах застаревшей крови, а здесь его имелось в избытке, несмотря на холод. Мартин кивнул и достал из широкого раструба длинной перчатки некий предмет, больше всего напоминавший инструмент, называемый циркулосом. Вот уж кого не могли смутить ни покойники, ни тяжелый дух человеческой крови, так это седого усача. Превозмогая отвращение и нежелание созерцать неизбежное, Йожин сдернул рогожу. Что он ожидал увидеть, то собственно и обнаружил. Но все равно, тугой и горький ком подступил к горлу. - Таким нашли, клянусь святым Христофором, таким его и нашли, - пробормотал староста, складывая руки и нервно ломая пальцы.

- Йож, ты как будто первый раз мертвеца увидел, - сказал Мартин по-чешски, с жестким франко-немецким акцентом и скачущими ударениями. Такой говор стороннему человеку, далекому от словесных привычек города Дечина, понять совершенно невозможно.

- Не люблю я такого. И никогда не любил ... - скривился монах с такой миной, будто щедро куснул заморский фрукт-цитрус. - То ли дело культисты, у них все аккуратно, все по трактатам богопротивным расписано - сердце в одну чашу, печень в другую, кровь спустить в кувшин, не потеряв ни капли. А здесь сплошное непотребство и рукоблудие.

- Вот с этим не поспоришь, - вынужденно согласился Мартин, поскольку состояние тела на столе иным словом нежели «непотребство» описать было сложно. Священник и староста полностью разделяли мнение Йожина и жались в самом дальнем углу едва ли не в обнимку. - Ну что, - протянул Мартин, задумчиво щелкая ножками циркулоса. - Для начала, это не вампирова работа.

- Не сказал бы, - усомнился Йожин. - Тело почти обескровлено. Может, какой из совсем уж старых, обезумевших. Помнишь, лесного носферату из-под Кельна?

- А скажи-ка, добрый человек, - обратился усатый к старосте. - Когда его нашли, много ли крови было на месте смерти?

Селоправитель икнул и посерел лицом. Ответил за него священник, неожиданно толково и складно, почти ровным голосом:

- Все кругом локтя на три уделано было. Это он здесь, сейчас... почти... в составе. А так долго собирали. - Вот видишь, - вновь обратился Мартин к спутнику. - Не кровосос. При таких ранах тело обескровилось естественным образом.

- Возможно, - скрепя сердце согласился монах. - Хотя какого-нибудь брухо я бы скидывать со счетов не стал.

- Окстись, брат, - укорил Мартин, приглаживая и распрямляя ус. - Ну откуда в здешних краях иберийский кровосос? Холодно тут для него, зябко...

И продолжил осмотр, бормоча себе под нос: «когти, когти...». Здесь и чертежный инструмент пригодился, усатый старательно замерял им раны на посеревшем теле. Что-то глухо, тяжко шмякнулось на утоптанный земляной пол - правая рука покойника от манипуляций досматривающего упала со стола. Для старосты это оказалось слишком - икая и с трудом сдерживая рвоту, он устремился к скрипучей лестнице, что вела к выходу. Священник оказался покрепче, он не отвернулся, даже когда седой дознаватель поднял оторванную конечность. При этом Мартин не наклонился, а сделал полуприсед, движением почти танцующим и легким. Похоже, оберегал спину. - Смотри-ка, не сгрызена, но выдрана из сустава, - с некоторым удивлением сообщил Мартин. - И, похоже, одним рывком. Сила почти медвежья.

- Собирали по частям, значит, - вдумчиво повторил Йожин. Священник молча кивнул.

- Дурные вести, друг мой, - на том же громыхающем чешско-франко-немецком наречии сообщил Мартин, складывая циркулос. - Крайне дурные, я бы сказал.

- Давай уж, вали с горы, - вздохнул Йожин.

- Когти, - с тоской в голосе промолвил усач. - Когти, прямо скажем, жуткие. Я такие, от силы, два-три раза в жизни встречал.

- Devoratrix mortuis? - с уплывающей надеждой вопросил монах.

- Нет, не трупоед. У тех когти, в первый черед, для копания и дробления. А здесь длинные, довольно узкие и сильно загнутые. Примерно как у рыси, но раза в полтора побольше. Не для рытья, а для убийства.

- Praedator, - Йожин выставил вперед нижнюю челюсть и двинул ей в задумчивости, словно тот вампир. - Да, хищник, - согласился Мартин. - И это скверно.

- Loup-garou?

- Вряд ли. Хотя пасть и здоровая, вот такая, - дознаватель отмерил соответствующее расстояние между большим и средним пальцами, показал монаху, тот уважительно качнул головой. - Но челюсти слабые. Кости не раздроблены. Это создание отрывало плоть от уже мертвого тела, понемногу, каждую часть в несколько приемов. А оборотцы всегда загрызают, что lupus, что ursus. - Итого, - подытожил монах, поглаживая тонзуру. - Не кровосос, не культист-еретик…

- Вообще не человек, - вставил Мартин. - Хотя явный anthropoid.

- Да уж... Не двуликий homo animal... А значит, остается самый скверный случай. Похоже, не напрасно отец Лукас отправил именно нас.

- Сперва направив сюда беднягу? - сморщился седой, указуя на тело.

- Ну, кто же знал, какая именно напасть в здешних краях завелась? По первым общениям-то, картина рисовалась куда радужнее.

С этими словами Йожин повернулся к священнику. Тот беззвучно молился, перебирая четки и уставившись в дощатый потолок. Впрочем, кто бы укорил сельского попика? Здесь у любого ум за разум зайдет, причем дважды - один раз при виде покойника, разделанного как после медвежьей трапезы, другой - при виде пришлых, что обсуждают сущности богопротивные, сказочные и сатанинские, будто обычные чучельники, обсуждающие украшение залы клыкастым трофеем.

- Здесь мы, пожалуй, закончили, - сообщил Мартин. - Давай наверх. Нужен Мирослав. Свежий воздух после застарелого запаха бойни казался нектаром и вливался в легкие, словно хорошее вино в епископский живот. Йожин так глубоко вдохнул, что даже заперхал, подавившись. Мартин хлопнул широкой ладонью монаха по спине. Тот прокашлялся и благодарно кивнул. После чего усач обратил взор на старосту, уныло переминающегося с ноги на ногу у покосившейся ограды - похоже, толстяк боролся с двумя страхам сразу. Его ужасало и общество грозных гостей, и понимание, что бегство не поможет, но лишь отяготит участь.

По мнению Йожина, староста поступил исключительно верно, оставшись на месте. После созерцания останков человека, к которому монах испытывал определенные дружеские чувства, миролюбие святого отца испарилось, как снег на печке. А сейчас, когда необходимость напускного спокойствия исчезла, монахизменился в лице. Увидь его какой еретик - помер бы на месте от разрыва сердца...

- Отвечай быстро и внятно, - ухватил трясущегося старосту за воротник Йожин, - будешь заикаться, поджарю пятки. Кто гуляет в кабаке? Быстро!

- С-с-солдаты, - запинаясь, ответил староста.

- Откуда солдаты, и что здесь забыли? - продолжил допрос монах, которому до смерти надоело пищание собеседника. В глубине души Йожин поражался, насколько корежит человека беспричинный страх. Но объяснять толстяку, что лично к нему у пришлой компании претензий нет, не спешил. Ответов куда проще добиться от воняющего страхом труса, чем от самоуверенного гордеца, чувствующего себя в полной безопасности.

- Мне откуда знать? - продребезжал староста, пытаясь не встречаться глазами с гневным монахом. - Война ведь, вот и бродят кругом всякие!

Ответ был тороплив. Слишком тороплив, чтобы быть правдой.

- Ты лжешь, сын греха! - повысил голос Йожин и встряхнул допрашиваемого. Несмотря на то, что толстяк был на голову длиннее и заметно увесистее нехуденького монаха, туша старосты замоталась из стороны в сторону. Похоже, под рясой Йожина скрывался не только нагулянный на добром харче жирок, но и изрядные мускулы.

- В округе нет ни армий, ни обозов с маркитантами. Воюют на севере и востоке. Наемники не ходят по мирным землям столь нагло. Их позвали, им заплатили. Кто и зачем?!

На старосту вдруг дохнуло чем-то, напоминающим ночной ветер, идущий из глубины заброшенного склепа. И он потерял сознание.

- Да, это тебе не замерзших брухов шинковать, - прокомментировал Мартин итог допроса.

К Йожину, отпустившему ворот бесчувственной туши, подшагнул местный священник, коснулся плеча разгневанного монаха со словами:

- Прояви милосердие и усмири гнев сердца своего, брат во Христе! Я отвечу на твои вопросы. Не на все, но на многие. Ибо все знать под силу лишь Господу нашему...

Йожин хмыкнул, оценив некоторую вольность фраз, пафос и напор.

- Тогда по порядку, - коротко и чуть мягче потребовал он. - Кто нанял солдат?

- Местный барон, - так же коротко отозвался священник, с неодобрением косясь на старосту. Тот неумело прикидывался, что по-прежнему лежит в беспамятстве, - фон...

Йожин оборвал фразу движением руки. Священник понял верно, и мыслию растекаться не стал.

- Когда тело нашли, мы послали известие... Ваш друг был предусмотрителен.

- Прямо сразу и послали? - прищурился Йожин.

- Не сразу, - с достоинством признал священник. - Всю ночь проспорили. Но я сказал, что лучше так, чем ваши когда-нибудь узнают правду и придут, дабы спросить с нас.

- Продолжай, - кивнул монах, принимая ответ. Звучало, и в самом деле, разумно.

- Затем сообщили барону. Пойми верно, брат, но порядок есть порядок. Мы обитаем на его земле…

Йожин снова кивнул, что, мол, сложность эту понимает, и ничего против не имеет. Однако уточнил:

- Про нас речь шла? Что за нами послали – барон знает?

- Нет! - вздрогнул священник и перекрестился. - Боже упаси!

- И правильно. Дальше?

- Барон решил, что с делом надо разобраться быстро и тихо. Пока молва не разошлась по округе и окончательно не распугала купцов и проезжающих. Их и так мало... Раньше в наших краях даже последний нищий хоть раз в неделю да ловил в котле мясо. А теперь даже благородные за обычную еду держат траву[2], даже в скоромные дни.

Йожин кивнул, сподвигая к продолжению истории.

- Барон наш молод и скор в решениях. Нанял каких-то разбойников, что скрываются под личиною честных солдат.

Священник скорбно поджал губы. Йожин не стал торопить - разговор и так шел в нужном русле и без заторов. Пауза не затянулась:

- Не местных нанял, да. Среди нашего люда не осталось храбрецов.

После этих слов, священник стеганул взглядом тело старосты.

Йожин мог поклясться, что будь его воля, брат во Христе, с превеликой радостью, рубанул бы толстяка тесаком. Или хотя бы отходил, как следует, хорошим дрыном.

- Ясно, - монах кивнул священнику, затем посмотрел на старосту. - Вставай, человече, у тебя ресницы дрожат.

Мартин пнул лежавшего носком высокого сапога, не словом, но делом советуя не медлить.

Когда притворщик кое-как поднялся, делая вид, что все идет издавна заведенным порядком, Йожин продемонстрировал крепко сжатый кулак. Кулак был внушительным. Монах сопроводил простую и наглядную демонстрацию словесным напутствием, столь же кратким и ясным:

- Нас здесь не было. Подорожных вы не видели. Простые путники ехали мимо, решили остановиться на ночь. Лошадей оставим у дома, позаботитесь. Ясно? Или повторить?

Священник и староста кивнули столь слаженно, что можно было заподозрить невидимого кукловода.

- Приготовьте тело. Похороним завтра.

На сей раз сдвоенный кивок вышел еще четче. Но когда монах и ветеран уже подходили к воротам из церковного двора, священник не удержался и глухо спросил им в спины:

- Вы справитесь?

Хотя спрошено было у Йожина, ответил, не оборачиваясь, Мартин:

- Если на то будет Божья воля.

* * *

Верно говорят знающие люди - кто видел хоть один сельский кабак, тот видел все.

Трактир, что располагался посреди Челяковиц, полностью соответствовал этим словам. И был схож с тысячами других до мельчайших деталей. Совершенно ничего примечательного: невысокий, вросший в землю дом с пологой двускатной крышей и россыпью маленьких окошек. Широкая двустворчатая дверь чуть ближе к левому углу, длинная коновязь из препаскуднейше ободранной от коры жердины с клочками высохшего луба.

У самого входа на жердь были наброшены поводья усталой клячи, понуро цедящей мутную воду из грязной поилки.Рядом с конягой опирался одной рукой о стену невысокий, но широкоплечий солдат без штанов, зато в криво нахлобученном шлеме-шапеле самого древнего вида и с замятым с одной стороны краем. Бравый воин отливал на угол трактира, по старой немецкой привычке не ища уединения для столь ответственного процесса.

- Истинно говорю вам, будьте просты, как птицы небесные, - очень вольно процитировал Йожин, подбирая края рясы и осторожно перешагивая через очередную лужу.

- Как думаешь, Мирослав уже здесь? - спросил Мартин.

- Где пиво разлито по кружкам, там и наш бравый московит собрался во славу его, - отозвался монах. - Где ж ему еще быть... Если в лесу не застрял. Но днем нашему следопыту там ничего не грозит.

Мимо торопливо пробежала селянка в грязном платье и с большим кувшином в руках. Опасливо глядя на солдата (и еще более опасливо - на трезвых, а от того непредсказуемых Мартина с Йожином), она направилась ко входу в трактир. «Немец» глумливо заржал и потянулся к женщине. Однако не удержался на ногах и упал в собственную лужу. Где, блаженно ухмыляясь, и растянулся, захрапев.

- Свинья, - подумал вслух Мартин, обходя счастливое тело по широкой дуге.

- Что ж, райские кущи лишь на небесах одинаковы, - глубокомысленно сообщил Йожин. - На грешной же земле каждый подбирает место по собственному вкусу...

Внутри кабака было куда больше народу, чем во дворе. Несколько местных жителей, черных от сажи и копоти углежогов жались поближе ко входу, обнимая заскорузлыми ладонями кружки с пивом. Кабак сей, определенно, тоже знавал лучшие времена - кружки были солидные, оловянные, хотя и мятые.

Следопыт, заметив соратников, замахал им руками из своего угла, который, если призвать на помощь хитроумную науку-геометрию, располагался точно по диагонали от аборигенов, за могучим столбом, подпирающим малость просевшую крышу.

Монах брезгливо отстранился, стараясь и взглядом не касаться стола, по которому даже тараканы не бегали - боялись завязнуть в многолетних наслоениях грязи, жира и пролитого пива. Мартин и Мирослав оказались менее требовательными, однако положили на видное место, точно посередине стола оружие. Следопыт - длинную польскую саблю «карабелу». Дознаватель - короткую пехотную шпагу с простой гардой из двух колец. Обычно правила хорошего тона рекомендовали в подобных случаях выдвинуть клинки из ножен не более, чем на четверть. Но оба бойца справедливо заключили, что в столь глухих местах о таких тонкостях могли и не знать, поэтому обошлись без ножен вообще. Во избежание. Благо, было чего избегать, поскольку солдат оказалось слишком уж много, причем сразу из двух ганз, то есть боевых братств, а если по-простому, то наемных банд.

Первая банда была числом невелика - шесть человек. Отличалась сильной обтрепанностью и вообще выглядела так, словно ей не платили, по меньшей мере, полгода. Хотя с другой стороны, по нынешним временам какие-то жалкие шесть месяцев особой задержкой не считались... Физиономии у суровых воинов казались постными и голодными. Точнее у тех, чьи рожи были видны. Один из наемников - невысокий и худощавый - закутался в плащ с капюшоном, скрывающим лицо.

Вторая банда оказалась и числом поболее, и на вид побогаче. Не меньше дюжины, рожи куда веселее, а речи громкие и звучали, даже, по мнению многотерпимого отца Йожина, крайне вызывающе…

Когда в одном небольшом кабаке собираются сразу три вооруженных компании – жди беды. Однако на сей раз, беда откладывалась, ибо наемные живорезы были очень заняты. Шла Игра, занятие, противное Богу и ангелам, зато угодное Дьяволу и всей сатанинской армии. Ну и сердцу каждого солдата, которому, как известно, в рай дорога заказана.

В центре, с позволения сказать, зала, за небольшим чисто выскобленным столиком играли в кости главари наемничьих банд. Один, лет тридцати от роду, высокий, желтоглазый, с короткими усами, морщил лоб, кусал губы и вообще производил впечатление человека, проигрывающего последние гроши. Второй же, верзила крайне наглого вида, не скрывал радости по случаю череды побед и ухмылялся столь мерзко, что сердитому Йожину самому захотелось разбить наглючую харю. Игроки поочередно стучали по столу деревянной кружкой, вслух подсчитывая количество выпавших очков. Играли по самым простым правилам, на две кости, у кого больше выпадет. Между главарями, на примерно одинаковом расстоянии, лежала кучка всяческих безделушек, среди которых мелькали горделивые, хоть и немного потертые, королевские профили в серебряном и золотом блеске.

Мартин шепотом чертыхнулся. Йожин с Мирославом оторвались от созерцания игры и обернулись к товарищу. Тот, положив на лавку куртку, закутывал поясницу толстым, теплым даже на вид шерстяным платком.

- Совсем паршиво? - дернул подбородком в сторону платка следопыт. – Может, помочь?

- Мы все не молодеем, - с отсутствующим видом ответил Мартин, глядя куда-то сквозь узкое окошко, затянутое слепым бельмом бычьего пузыря. Мирослав не стал развивать беседу. Возраст хоть и не добавляет здоровья, однако привносит некоторую мудрость и понимание, что некоторые вопросы не стоит излишне глубоко затрагивать. Если, конечно, нет желания получить добротный пинок. Однако старый солдат вдруг сам решил пояснить:

- Руки и ноги в порядке, а вот спина решила вспомнить все мои прошлые прегрешения пред нею...

- Они это любят, спины, в смысле, - философски хмыкнул Мирослав и продолжил:- О личных бедах говорить толку мало, а вот о нашем деле... Как, нашли?

Йожин снова бросил осуждающий взгляд на игроков, губящих свои бессмертные души, и кратко описал предшествующее расследование. Под конец рассказа повторил жест Мартина, отмерив пальцами на столешнице расстояние:

- Примерно такая вот пасть. Тело, вернее, останки, сейчас в церкви. Местные прибрали.

- Ну, хоть что-то хорошее за весь сегодняшний день, похороним по-людски, - грустно улыбнулся Мирослав. - А я послушал лес...

Монах и ветеран склонились к товарищу, готовые ловить каждое слово.

- Дальше по тракту, чуть в сторону, есть тропа. Тянется к старому кладбищу. До погоста мили две, может чуть больше. Само кладбище огромное и очень старое. Не уверен, но, похоже, что заброшено со времен первого прихода Черной Смерти. Никто не хотел зарывать своих покойников рядом с чумными костями. Этого кладбища... - вислоусый замолчал, подбирая слова. Его не торопили. - Лес его боится. Вернее - сильно не любит.

- Все сходится! - с удовлетворением кивнул Йожин. - Как божились местные, наш... друг тоже все посматривал в ту сторону, расспрашивал. Неподалеку его и нашли.

- Как нашли? - быстро уточнил Мирослав. – В смысле, каким?

- В круге, - скривился монах. - Все как положено, со свечами и прочим. Бедняга не знал, с кем имеет дело, потому ждал простого упыря.

- А вот это совсем скверно, - тихо произнес следопыт. - Значит, был готов, не врасплох застали. Но не отбился... Если Сапек не справился, то и от меня проку мало. И ведь не заговорить, зенки не отвести, травкой не пугнуть... Только убить.

Мартин тяжело вздохнул и тряхнул головой, будто пытаясь отогнать скорбные мысли. Монах пытливо посмотрел дознавателю в глаза:

- Справишься?

Над столом повисла тягостная тишина. Наконец, старый солдат замедленно кивнул, словно не был уверен в ответе. Впрочем, так оно и оказалось...

- С верою в сердце, можно справиться и не с такой напастью. Но я верю в Господа нашего, и не верю в себя. Лет тридцать назад я бы его порубил, не запыхавшись - и не такое забарывал. Десять лет назад - середина на половину, кому больше повезет. Сейчас же... Сейчас две трети шансов за него. Такие дела.

Снова опустилась тишина. Йожин перебирал четки. Мирослав, сцепив руки под подбородком, погрузился в тягостные раздумья. А затем неожиданно хмыкнул, пряча легкую улыбку под прокуренными усами. Йожин проследил взгляд и тоже усмехнулся. Мартин шевельнул усом, пригладил острый кончик, словно стилет навострил, явно готовясь сказать пару недобрых слов о легкомысленности спутников. Опережая несказанное, монах улыбнулся еще шире и одновременно склонил голову ниже, укрывая недобрую ухмылку в складках рясы. Чтобы ни одна живая душа со стороны не заметила.

- Погодим впадать в грех уныния, - глухо пробурчал он из недр одежды. - Может и у нашей заботы есть решение...

- Да что ты будешь делать?! - гаркнул желтоглазый, увидев, что выпало на гранях кубиков. И врезал по столу кулаком. Жалобно звякнул подпрыгнувший серебряный браслет тонкой работы.

Наемник в плаще, сидящий рядом с проигрывающим главарем, склонился к его плечу и что-то негромко сказал. Судя по прозвучавшему «Гюнтер» и «пожалуйста», явно предостерегая от продолжения. Ландскнехт, не глядя, отмахнулся, чуть не задев глубокий капюшон.

Йожин не заметил, когда тот подсел к столу игроков. Наверное, отвлекся, когда Мартин заматывал спину. Здравомыслящий солдат, кроме того, что даже в духоте кабака не открыл лица, отличался от прочих наемников хрупкостью телосложения. Похоже, его далекие предки согрешили с кем-то из Ночного народа. Впрочем, Йожин тут же одернул себя. Ну какие Ночные, прости, Господь, глупость раба своего... Парень недоедал в детстве или вообще весь род такой. Не всем же солдатам быть здоровыми аки фризские коняки. Но раз в банде, значит, чем-то определенно уравновешивает телесную скудость.

- А ружьишко-то, у парня доброе, - негромко заметил Мирослав, омочив глотку пивом. Йожин кивнул, Мартин же лишь задрал усы - старый воин огнестрельное оружие не любил и не признавал. Что, в общем, было вполне понятно при особенности его работы.

Ружье, что человек в плаще с капюшоном держал под рукой, оказалось весьма любопытным. Шестигранный ствол крепился на простой ложе из темного дерева - без привычной резьбы и металлических накладок, но очень тщательно отполированной. Ствол длиннее, чем у обычного мушкета, однако, ощутимо тоньше. На взгляд Мирослава, калибр здесь был едва ли на треть обычного «цолля», сиречь немецкого дюйма, а скорее даже меньше. Мушка тоже казалась необычной. В тусклом свете плохих сальных свечей она иногда искрила, как бриллиант в перстне. Прищурившись, следопыт заметил, что мушка и в самом деле была сделана из кристаллика очень чистого - без пузырьков и мути - стекла. Ружье имело устаревший фитильный замок, что вкупе с мушкой и калибром многое говорило понимающему человеку. Редкая, штучная работа, оружие для дальней и точной стрельбы. Ствол еще, небось, нарезной, как у новомодных штуцеров для знати.

- Значит, есть такое предложение, - Мирослав наклонился вперед и сделал незаметный жест, приглашая спутников присоединиться.

Пару минут троица совещалась, почти касаясь лбами. Этого времени игрокам как раз хватило на то, чтобы ругнуться, отпить из кружек, и снова растрясти стаканчик с костями. Желтоватые кубики прокатились по столу, стуча и гремя тяжело, словно грехи страдальцев преисподней. И опять выиграл наглый здоровяк. Меньшая компания еще сильнее приуныла, большая же, соответственно, развеселилась.

Невезучий Гюнтер, увидев выпавшие очки, совершенно по-волчьи тоскливо взвыл - Мирослав даже дернулся к пистолю в напузной кобуре.

- Не умеешь, не садись за игру с настоящими мужчинами! - захохотал выигравший. Широкоплечего главаря издевательским хохотом и тыканием грязных перстов поддержала его банда. Желтоглазый, скрипя зубами, схватился за рукоять шпаги - солидной «валлонской бабочки» доброй немецкой работы. Вообще, судя по оружию, малая ганза знавала куда лучшие времена. Противник откинулся назад и поднял руки в примиряющем жесте.

- Ну, погорячился, прошу пардону! - объявил он. - Везуха поперла, не сдержался. Ворон ворона не обидит, солдат солдата не оскорбит.

Соратники проигравшего злобно молчали, делая вид, что им совершенно не хочется глубоко вбить гадкие смешки в премерзкие пасти нечестивых собратьев по цеху. То ли извинение сказалось, то ли явное неравенство сил остудило пыл, но проигравший еще малость потерзал рукоять и отпустил.

Снова стукнула кружка, прокатились кости... Мирослав закрыл глаза и привалился к старой стене из потемневших от времени бревен. Достал откуда-то шесть орешков лещины. Покатал меж ладоней, сжал в кулаке, затем положил на стол. Еще раз прокатил, плавными круговыми движениями руки. Йожин отвернулся, скорбно поджав губы. Мартин хмыкнул и навострил ус.

- Ну, так что, играем дальше или больше ничего не осталось? - улыбка на лице верзилы была преисполнена такой душевности и теплоты, что аж челюсти сводило.

Поколебавшись, желтоглазый Гюнтер залез в карман штанов и выудил невзрачное тусклое кольцо, на неискушенный в драгоценностях взгляд Йожина, ценности не представляющее. Даже для обычной меди оно казалось слишком уж зеленым.

Соперник гнуснейше ухмыльнулся. Молодой щелкнул челюстями, напомнив худого и презлющего пса. С заметным душевным колебанием наклонился к полупустому мешку, что стоял у него в ногах. Покопавшись, выудил побитый жизнью кусок волчьей шкуры. Какой-то криворукий портной соорудил из нее подобие короткого пастушьего плаща с длинными завязками у горла. Впрочем, судя по длине и кривизне стежков, шил не портной, а подслеповатый солдат у ночного костра...

- Это еще что? - здоровяк брезгливо наморщил нос и двумя пальцами приподнял край скомканной шкуры.

- Счастливая накидка! - решительно заявил наемник, пытаясь пригладить редкие клочки шерсти, счастливо пережившие не одно нашествие хищного зверя моли... - Уберегает от пули. Шкура полуночного вервольфа!

Верзила продел палец в дырку, нашедшуюся у нижнего края, и односложно вопросил:

- Ы?

- Только серебро и берет! - сразу нашелся Гюнтер.

Удачливый игрок помял шкуру в ладонях, недоверчиво хмыкнул. И, почему-то пристально глядя на наемника-недокормыша, сидящего рядом с желтоглазым, заявил:

- А вот и проверим!

На свет появился длинный рейтарский пистолет, непривычный в руках пехотинца.

- Так не в упор же! - только и успел крикнуть кто-то из меньшей банды, чуя неладное и порываясь встать.

Не успел. Под издевательский смех соратников верзила ткнул стволом в облезлую шкуру и спустил курок. Сухо и громко щелкнул кремень, зашипел порох на полке, взвилась тонкая серая струйка дыма. На том все и закончилось - огонь и не перекинулся на заряд в стволе. Случается такое, не сказать, чтобы часто, но и не так уж редко.

- Э-э-э... - хозяин недоуменно потряс пистолет, заглянул в ствол одним глазом, забавно кривя физиономию. Очевидно, раньше огневая снасть не подводила. Но сейчас она была мертвее мертвого.

- Да чтоб тебя! - с этими словами ландскнехт снова тряхнул оружием. Пистолет выстрелил. Пуля хрустнула в потолок.

Тихо взвыли углежоги в своем углу и тут же начали разбегаться по домам, решив, что на сегодня приключений хватит. Часто-часто захлопала дверь на ременных петлях. Кабатчик сноровисто нырнул под стойку, уронив кувшин, не преминувший разбиться.

- Да чтоб тебя, - вслед за верзилой повторил Мартин, куда тише, но с повышенной злобностью. От неожиданного выстрела он дернулся, и резкое движение отдалось в пояснице острой вспышкой боли. Мирослав по-прежнему сидел с закрытыми глазами, а Йожин продул себе смотровое оконце в густом облаке дыма. В порох явно переложили серы и вонючего дыма получилось с избытком.

Гюнтер сразу взял себя в руки и торжественно поднял шкуру, расправив ее, точно королевскую мантию.

- Узрите, неверующие, - высокопарно заявил он. - Действует!

Голос наемника основательно подрагивал, но невзыскательная публика проглотила, не морщась. Здоровяк хотел было еще раз глянуть в дымящийся ствол, но дернулся и откинул пистолет подальше, к краю стола. Железо тяжело ударилось о дерево.

- На все? - с ходу предложил Гюнтер. Опытный в чтении по лицам Йожин заметил, что наемник и сам безмерно удивлен происшедшим. Но времени не теряет, и соображает быстро... Что ж, это к лучшему.

Верзила скорчил рожу, выражающую немалую умственную работу, внимательно посмотрел на все еще источающий дымок ствол, перевел взгляд на шкуру, снова посмотрел на оружие...

- Играем! Ставлю все против шкуры! - его кулак бухнул о стол лишь немногим тише пистолетного выстрела. - Но мой бросок первый!

Все сдвинулись ближе к столу. Обычная игра превратилась в удивительное событие, о котором долго еще будут судачить. Такое не часто увидишь, а коли доведется - грех не посмотреть и после рассказать об увиденном. Приукрасив соответствующими подробностями.

Игрок долго тряс кружку с гремящими костями, шептал попеременно обрывочные молитвы, заговоры и ругательства на пяти языках, причем безбожно их мешая. Бросил…

Слитный вздох прокатился по кабаку. Выпали единица и двойка. Очевидно, родным языком для верзилы был французский, потому что, именно при его помощи он и выразил отношение к своему «успеху». Выразил, надо сказать, очень доходчиво и громко.

Гюнтер радостно оскалился, предчувствуя поворот удачи местом, противоположным прежней заднице. Подмигнул своей мигом повеселевшей банде, махнул рукой в драной по швам перчатке.

- Давай, капитан, натяни ему нос! - поддержал командира кто-то из его маленькой ганзы.

Наемник вальяжно подобрал кости, лениво тряхнул кружку и почти не глядя метнул, явственно рисуясь перед своими... Глянул на результат он не сразу, а после того, как в кабаке воцарилась тяжелая тишина.

Желтоглазый не просто плохо сыграл - на желтых гранях костяшек издевательски чернело по одной точке. Таверну накрыло одеялом полнейшей тишины, даже зловредные мухи перестали жужжать.

Впрочем, тишина кончилась быстро.

- Zerlumpte Arsch! - рыкнул проигравший наемник. Одной рукой он оперся о стол, другой припечатал к нему шкуру, то есть чужой выигрыш...

Загрохотали отодвигаемые лавки, зашипели клинки, вырываясь из тесноты ножен. Пальцы Марина сами собой скользнули к рукояти шпаги. Мирослав мазнул взглядом по своей карабеле, катая по столу орешки. На четырех лещинах из шести скорлупки треснули и осыпались.

Оба главаря застыли друг напротив друга. Рука счастливого игрока опустилась на округлое навершие мощной сабли, длиною сравнимой с «бабочкой» Гюнтера.

- Был уговор! - сквозь зубы процедил «француз». - Честная игра. Без уловок и плутовства. Я выиграл, а ты проиграл. Или хочешь поспорить?

Гюнтер тоскливо посмотрел верзиле за спину, где в готовности к старому доброму смертоубийству застыла его банда. Впрочем, думал он не долго. Больно уж явным выходило неравенство сил.

- Уговор, да. Все честно! - Гюнтер поднял руки со стола, показывая раскрытые ладони и мирно улыбаясь, будто и не тянулся миг назад к ножнам. - Ты выиграл, я проиграл.

- Отыграться нет желания? - с притворной медоточивостью в голове спросил довольный победитель. - С голоду ведь подохнете, пока доберетесь до своего герцога или кто там тот дурак, что решил вас нанять? А может и не нанимал никто, а?

Лицо Гюнтера свело судорогой, скулы закаменели - наемник пытался сохранить добродушную мину, но схарчить оскорбление не удавалось.

- А то ведь у тебя есть на что играть! - с этим возгласом, верзила с резвостью, неожиданной для своих размеров перегнулся через стол. И быстро скинул капюшон с головы молчаливого солдата.

- Ни черта себе, - потрясенно выговорил Мартин. Проняло даже его, однако никто не услышал это восклицание, оно потонуло в слитном вздохе большей ганзы и пары особо смелых челяковичан, что рискнули остаться в кабаке. Из-под сброшенного капюшона рассыпались удивительно красивые и густые пряди волос ярко-желтого цвета с явственным медно-красным отливом. И сверкнули ярко-зеленые глаза, презлющие. Как у рыси, готовой к прыжку.

- Куда катится этот мир?.. - Йожин буквально метнул себе в глотку все содержимое немаленькой кружки. - Женщина-ландскнехт... Истинно говорю, предпоследние времена наступают!

- Рискнешь поставить на кон? - сально ухмыльнулся «француз», потирая потные ладони и облизывая губы толстым языком. - Мне не помешал бы еще один солдат в..., - тут он делано закашлялся, словно предлагая собеседникам додумать фразу самим, - в честной кумпании.

Его бойцы заржали, оценив шутку. Девушка молчала, хмуро глядя в сторону.

- Не продается! - выдавил после недолгой паузы Гюнтер. Наемник подобрался, будто готовый к прыжку кот. Завозились и его бойцы. Одна лишь девушка по-прежнему сидела неподвижно, точно статуя. Только предательский румянец заливал лицо, да пальцы сжались на стволе штуцера. Йожину стало ее немного жаль. С одной стороны, рыжеволосая сама выбрала компанию. С другой - негоже так обращаться со столь прелестным божьим созданием... Даже если оно стрижет волосы, оставляя их лишь немного длиннее, чем у мужчины. Несмотря на сан, Йожин не всю жизнь носил рясу, и в женской красоте разбирался. Да и после пострижения, святой отец иногда «coelibatus», то есть «целибат», читал на английский манер, как «целибрейт», сиречь, праздник...

Компания обменялась понимающими взглядами. Монах чуть сгорбился, став похожим на колобка, готового с одинаковой легкостью катнуться в любую сторону. Мартин с выражением тоскливой скуки на лице, уже не таясь, положил руку на рукоять своей короткой - специально для схваток в тесных комнатушках и подвалах - шпаги.

- А вроде хорошо все начиналось, - подумал вслух Йожин, тихо и грустно.

- Переворачиваем стол, должен пулю поймать, - почти не шевеля губами, произнес опытный в кабацких схватках Мирослав, нашаривая в кобуре «утиную лапу». Небольшой дорожный пистолет-многостволку он таскал уже третий месяц, но все никак не случалось повода испытать в деле.

Впрочем, похоже и на этот раз не случится. В планы верзилы и его людей перестрелка с поножовщиной не входила. Рубиться с нищей бандой проигравшегося капитана - как с кабана шерсть стричь.

- А если я добавлю?.. - выдержав многозначительную паузу, главарь показал на ладони большую золотую монету, положил на шкуру. - Французское золото. Еще старой чеканки, - склонил голову к плечу верзила, ожидая ответа. – Довоенной.

- Дешево покупаешь, - усмехнулся Гюнтер.

- Ну, где одна, там и вторая найдется, - ухватился за оговорку удачливый игрок.

Гюнтер шумно потянул воздух носом, снова посмотрел на девушку, окинул взглядом груду ценностей, которые, стоит еще немного рискнуть, и могли бы вернуться к владельцу, приумножившись...

- Нет. Я не протестант, чтобы играть на людей.

- Красиво речет, прям актер в театре, - шепнул Йожин. - Верный признак, что спустил последнее. Ну, хотя бы добрый католик, уже хорошо.

- Заметь, оружие на кон не ставят, - шевельнул пальцами следопыт, и Мартин кивнул. Действительно, ни один из игроков даже не пробовал сыграть на клинок или пистолет. Последним шомполом не рисковали!

- Что ж, как знаешь! - хлопнул тем временем в ладоши наемник и, рисуясь, махнул рукой своей банде:

- Курц, собери эту мелочевку.

К столу тут же кинулся плюгавого вида наемник с большим мешком, раскрытым заранее. Гюнтер печально смотрел, как в бездонном рогожном чреве исчезает волшебная шкура и прочее добро...

Большая ганза, смеясь, и не скрывая радости от выигрыша своего капитана, начала собираться, гремя оружием и топая сапогами. И то верно, кого могли - облапошили, что еще делать в грязном трактире, где в кислом пиве дохлые мухи на закуску плавают?

Однако предводитель не спешил. Сцепив толстые пальцы в замок, он обратился к хмурому Гюнтеру, не забывая, впрочем, бросать короткие и недвусмысленные взгляды на девушку.

- А может, друг солдат, двинешь с нами? Жалование доброе положу. А то ведь девка твоя как нищая, право слово! Ни колец, ни побрякушек. Мне на нее и смотреть жалко!

- Так и не смотри! - прошипела обсуждаемая, как бы невзначай убрав руку со стола. Голос у фемины оказался презлющий, как и взгляд. Но приятный, без той сиплости, что быстро прорезается у женщин на войне от неумеренного потребления дешевого вина и вдыхания порохового дыма. Вообще девушка все больше напоминала Мирославу рысь из его родных краев - зверя красивого, но смертельно опасного.

Следопыт мысленно кивнул. Не дура. Понимает, что за ружье, пусть оно и способно пробить навылет половину вражьей братвы, лучше не хвататься. Длинновато оно для драки в кабацкой тесноте.

«Француз» на злое шипение внимания не обратил, даже глазом не повел.

- Ты подумай, подумай. Мы бы ее холили и лелеяли...

Последние слов главаря вызвали прямо таки взрыв хохота среди его прихлебателей. Судя по радостному гулу, лелеяли бы каждый день и по многу раз подряд.

- Выиграл, и шагай себе, - бросил Гюнтер, глядя противнику в переносицу. По опыту Мирослава - крайне раздражающий взгляд. - А то ведь и выигранное потратить сумеешь прямо здесь. И не на лягушек.

Верзила скривился, оскалил в гримасе изрядно попорченные и прореженные зубы. Но гримасу неожиданно сменила улыбка, и «француз» развел руками:

- Да ладно тебе, брат солдат! Что ты за шпагу хватаешься, остынь. Мы ж тут все свои, все братья... и сестры, - добавил он после краткой заминки. - Ну, пока в поле друг против друга не встали.

Гюнтер, в свою очередь, тоже показал пустые ладони. Скорчить ответную улыбку у капитана не получилось - от злости свело скулы.

- Ну а коли передумаешь, - победитель подмигнул рыжей девушке, - догоняй. Мы пойдем на север, по тракту. Спешить не будем.

- Вам лучше остаться здесь.

Голос, вроде и негромкий, дошел до ушей каждого. Кто-то сбился с шага, кто-то уронил перевязь. Наемники начали оглядываться. Йожин поднялся из-за стола и повторил, упершись ладонями в столешницу:

- Этой ночью лучше сидеть за прочными стенами и крепкими запорами. Вспомнив пару молитв. Если кто забыл, если вообще знал, то я подскажу.

- Иди в жопу со своей мутью, святоша, - отмахнулся верзила, - сидишь себе, пиво хлебаешь, вот и сиди.

Мирослав наступил монаху на ногу, а Мартин дернул со спины за рясу. Йожин, не ожидавший внезапного нападения со всех сторон, рухнул на лавку. Та жалобно скрипнула под увесистым святым отцом.

- Сядь и сиди на hintern, Йож, - тихо промолвил следопыт. И прибавил с едкой иронией, чуть громче, не только для своих. - Пусть идут, они же настоящие и очень храбрые мужчины.

Хлопнула в последний раз дверь, качнулась на петлях.

- Дети мои, возлюбленные чада, - так же тихо вымолвил Йожин, не глядя на товарищей, - ежели вы, сукины сыны, еще раз проявите такую непочтительность к вашему духовному отцу, то сильно об этом пожалеете.

- Ну, извини, - Мирослав чуть развел руками в жесте примирения, на этот раз без всякой иронии.

- Йож, ну ей-Богу, перед кем ты метал бисер? - скривился Мартин, тоже весьма вежливо. - Это же те самые, которых подрядили решить невзгоду с... кладбищенским жителем. И они поскакали в лес, на ночь глядя. Не стоили эти мудозвоны предостережения.

- Верно, не стоили, - бодро согласился монах. - Так и не для них говорилось.

Мартин с Мирославом переглянулись и с одинаково виноватым видом склонили головы.

- Все бы вам рубить, - Йожин добродушно глянул на седую макушку ветерана. - Да стрелять почем зря, - взгляд переместился на усы следопыта. - А здесь политесу немножко надо, куртуазности... Не девку на согрев тюфяка покупаем.

Из-за стены вдруг послышалось ржание коней.

- Там конюшня, - ткнул пальцем, подтвердив догадку, трактирщик. - Они там лошадей поставили...

- Конными. Ночью. В чащобу. Глупцы! - сказал раздельно, будто сплюнул, Мирослав. И, запустив руку в вырез рубахи, недолго покопался, выбирая в связке амулетов и крестов подходящий. Нужным оказался крохотный кисет, расшитый мелким красным бисером. Узор складывался столь прихотливо, что взгляд сам собой отбегал в сторону - иначе в глазах рябило. Йожин отвернулся от кисета, осенил крестом дверь вслед за ушедшими и пробормотал короткую, в десяток слов, молитву на латыни.

- Да смилостивится Господь над их душами, Аминь, - закончил монах на чешском.

- Буде обнаружатся таковые, - брезгливо дополнил Мартин и пригладил обвисшие стрелки усов...

Меж тем у опустевшего игрового стола, пережившего одну трагедию, разворачивалась другая. Самого удара Йожин не видел, но услышал - пощечина вышла звонкой, словно тролль переломил о колено хорошо просушенную доску в пару дюймов толщиной. Средь простого солдатского люда вслед за таким демаршем обычно следовал ответ - не ладонью, а кулаком. Дабы вразумлять страхом и воспитывать почтение.

Но вопреки ожиданиям, Гюнтер лишь потер пламенеющий след пятерни на щеке. А уж тоски во взгляде, которым невезучий капитан проводил девушку, хватило бы, чтобы растопить ледяное сердце тролля и вымолить прощение даже у великого инквизитора...

- Да я же его послал куда подальше! - возопил, наконец, Гюнтер. Но рыжеволосая, не забывшая прихватить и свое восхитительное ружье, только у самого выхода остановилась, и чуть повернув голову, бросила:

- Но ты колебался.

В который раз хлопнула дверь. Ганза молчала, ограничившись переглядыванием. Судя по всему, никто и не сомневался в праве сердитой девушки-рыси поступать именно таким образом. И Йожину, знатоку людских душ, стало крайне любопытно, как она этого добилась. Явно не в командирской постели - пододеяльные фаворитки ведут себя совершенно иным образом.

Следопыт глянул в окно, точнее на мутную пленку пузыря, заменявшего стекло. Снаружи темнело, вечера оставалось от силы на четверть часа, а дальше готовилась вступить в свои права непроглядная темень. Седоусому не нужно было спрашивать у птиц и мышей, и так было очевидно, что ночь выдастся сырой и безлунной. Самая ненавистная погода для вампиров, у которых и без того ломит кости от сидения в могилах, а луна - солнце мертвых – согревает мерзлую кровь, придает сил. Но в лесу ждет отнюдь не вампир...

Мирослав вопросительно посмотрел на Мартина. Тот неопределенно пожал плечами и уткнулся в пивную кружку. В которой, вислоусый мог поклясться, давным-давно высохло дно. Зато Йожин решительно кивнул, дернув гладко выбритым подбородком.

Посидев еще немного, будто собираясь с духом, следопыт решительно встал, и, отодвинув лавку, зашагал к осунувшемуся капитану.Встав напротив него, там, где совсем недавно стоял табурет верзилы, Мирослав наклонился к желтоглазому, всматриваясь тому в лицо. И радостно возопил:

- Дружище! Мне до изумления знакома твоя грустная рожа! Видит бог, когда мы улепетывали от протестантов под Флерюсом, она у тебя была такая же хмурая!

Гюнтер с удивлением посмотрел на расплывшегося в радушной улыбке Мирослава. Судя по морщинкам, собравшимся у глаз, задумался, пытаясь уловить знакомые черты.

- Сейчас память мы тебе поосвежим, а то сидишь как мешком по башке трахнутый! Гюнтер тебя зовут, так ведь? А вот дальше как, я запамятовал…

- Швальбе, - наемник ошалело кивнул. Недавние события определенно выбили его из седла.

- Гюнтер Швальбе! Точно! На языке же вертелось!- радостно заорал Мирослав и щелкнул пальцами, подзывая трактирщика:

- Уважаемый, будь добр, пива и еще этих ваших чудесных колбасок. И друзей моего друга тоже не забудь! Угощаю!

Туч на темном, зловещем небе оказалось не так много, чтобы застить луну полностью. Но достаточно, чтобы сократить полнолуние до мутного серебристого марева. Как будто призрачный туман скрыл весь мир, растворяя все образы и звуки, пряча сущее в неверных тенях. Шумел холодный, почти зимний ветер, дергая ветки, заставляя деревья шевелить кронами, словно пучками щупалец.

Вдали на тракте колебался свет факелов, отдавался эхом стук лошадиных подков и голоса наемников, что отправились добывать награду, на ночь глядя. Они спешили, потому что уже должны были прибыть в сборный лагерь, а оттуда двинуться на север, к войне и грабежам. Командир очень удачно перехватил заказ по дороге, легкий и необременительный, так зачем терять на него лишний день?..

Челяковицы хлопали дверьми и ставнями, гремели засовами и прочными замками. Предупреждение Йожина не достигло ушей храбрых солдат, но было услышано боязливыми селянами. В эту ночь даже собак разобрали по домам. А хитрые коты и так попрятались под лавками да столами, пренебрегая мышеловскими обязанностями.

Местный священник с трудом накинул тяжелый запор на двери церквушки изнутри.

- Смутные, тяжелые времена настали, - пробормотал он себе под нос, оглядываясь в сторону подвала, где все еще лежал покойник. - Истинно смутные.

Ветер просочился сквозь худую крышу, заскрипел в щелях, отозвался замогильным гудением в потолочных балках. Священник еще раз перекрестился и начал зажигать свечи, одну за другой. Сегодня уснуть не удастся...

Закаркал невидимый ворон. Новая стая туч набежала на луну и воцарилась тьма.

* * *

Рассвет припозднился, словно боялся потеснить не в меру затянувшуюся ночь. Но, в конце концов, собравшись с силами, бледный солнечный диск робко протянул первые лучи сквозь утренний туман. И вместе с утренним солнцем в Челяковицы пришла лошадь.

Вроде не могут копыта цокать по пыльной дороге, однако же, именно этот звук выгнал на двор трактира Мартина с Мирославом, а также вышедшего с ними желтоглазого Гюнтера. Постепенно к цоканью начали примешиваться крики и возгласы местного люда, в коих удивление причудливо мешалось со страхом.

- Это что там такое? Пляска смерти? - нахмурился Мартин, пытаясь разглядеть причину шума.

- Сейчас узнаем, - хмуро буркнул Мирослав. - И есть у меня подозрение, что нам это ничуть не понравится...

Наемник промолчал, лишь подбоченился, стараясь выглядеть бравым орлом. Получалось не особо. Естественно, Мирослав только слышал о Флерюсской драке краем уха, но все проигранные баталии похожи одна на другую. Так что, у встретившихся ветеранов «нашлось» много общих воспоминаний, разжегших в душе костер скорби и тоски. Затушить его можно было исключительно пивом...

Поэтому, капитан стоял, слегка пошатываясь, и был нетверд в речах. Впрочем, падать не собирался, все же опытный вояка, крепкий и на рану, и на выпитое.

По главной (и единственной) улице селения брела лошадь. На порядочном отдалении от нее пугливо крался с десяток вездесущих мальчишек, готовых воробьями порскнуть в стороны. Животное ступало медленно, низко опустив голову, как будто тащило неимоверно тяжкий невидимый груз. Даже не слишком зоркий глаз видел, что лошадиная шкура приобрела несвойственный от природы красно-коричневый оттенок, словно бедую скотинку щедро окатили кровью. Даже брюхо перечеркивали ссохшиеся уже потеки. Впрочем, кровь была чужой - иначе бы лошадь просто не дошла, упав по дороге.

- А вы их предупреждали... - совершенно трезвым голосом произнес наемник.

- Но они не вняли, - сказал из-за спины отец Йожин. - На свою погибель, да упокоит Господь их грешные души в милосердии своем...

Лошадь прошла мимо них, все так же тяжело ступая. Видимо, ее тянула память о лучшем событии последних дней - животное устало ткнулось мордой в запертую конюшню, да так и остановилось.

- Черт возьми… - прошептал Швальбе, рассмотрев лошадь вблизи, особенно правое стремя. И было от чего.

Мирослав потянул носом - даже многолетнее курение не отбило нюх старому следопыту. Впрочем, если бы и отбило - слишком характерно пахнет недавно пролитая, но уже свернувшаяся кровь. Рядом с компанией шумно вывернуло не вовремя вышедшего трактирщика. Вислоусый потрепал его по склоненному загривку. И мощным пинком послал обратно в трактир, захлопнув за ним дверь с напутствием:

- Как харч метать надоест, расседлай, накорми и почисть четвероногое!

- Оно тебе надо? - осведомился Мартин.

- Пуганая двух непуганых стоит, - ответил Мирослав. - Как новая станет, против любой полночной твари не убоится.

Швальбе, тем временем, стоически боролся с собственным ужином, однако трактирщику не уподобился и провизию в желудке удержал.

- Ну, нога, ну оторванная, чего сразу блевать-то? Ядром, правда, куда ровнее сносит! - презрительно фыркнул он, оборотив свой орлиный взор на предмет, висящий с правого бока бестолково топтавшейся на месте лошади.

- Слишком быстро и слишком легко, - задумчиво произнес Мирослав, мусоля во рту пустую трубку. - Я думал, они вернутся, потеряв троих-четверых. Или рванут дальше по дороге, без передышки и благословения.

- Все плохо. Все очень плохо, - с неким даже мрачным удовлетворением промолвил Йожин. - Впрочем, об этом уже было говорено.

- Вы кто такие? - отступил спиной к двери Гюнтер. - Раз ставили пиво всю ночь, то обираете пьяных? Или, - наемник кивнул на внушительный набор оружия на портупее Мирослава, - грабите мертвых?

На крыльцо мягким, кошачьим шагом ступила девушка, скинувшая плащ. Мирослав внезапно подумал, что так и не знает, как ее зовут. Зато отметил, что на широком поясе у рыжеволосой висят два внушительных пистолета. Так же как и ружье - с длинными стволами и уменьшенным калибром. Висят низко - легко выхватывать и сразу палить. И курки уже взведены - добрые, хорошие замки.

- Мы не грабим мертвых, - поморщился Мартин, осторожно потирая поясницу. - Хотя иногда их убиваем.

- Э? - переспросил Гюнтер с глуповатым видом. Девушка взялась за пистолеты, не скрываясь и не отводя взгляд.

- Ну, по второму разу, - пояснил Мирослав. – Для надежности.

Капитан уже привычным для компании движением опустил ладонь на рукоять шпаги и набрал воздуху, дабы во всю глотку призвать банду на помощь.

- Не стоит орать, - посоветовал Йожин, - лучше зайдем внутрь и поговорим о работе. Надеялся, что еще есть время присмотреться друг к другу, но ошибся. Не судьба.

Похмельная банда Гюнтера в разговор не лезла, сидела себе на старом месте, потягивала пиво. А чего бы не потянуть, когда угощают? Разговоры умные пусть капитан ведет, у него голова большая...

Разместились за тем же столом, за которым вечером капитан проигрался до пустых карманов и пощечины. Впрочем, девушка вернулась. И сидела на прежнем месте, неразлучная со своим ружьем, бросая тревожные взгляды на компанию. Особенно ее, почему-то, беспокоили усы Мартина. Старый вояка, будь он помоложе, мог бы, наверное, надумать себе невесть что, насчет планов рыжей.Мирослав отметил, что валькирия (для себя он решил ее пока так называть) смотрит на Мартина со странным выражением человека, который силится вспомнить что-то важное, но давно забытое. Пытается, но никак не может. Кажется, вот оно, воспоминание, рядом бродит, да только не дается, хитрое…

Швальбе же, со щеки которого до сих пор не сошел след от давешнего удара, больше смотрел на фолиант, что появился на свет из объемистого мешка Мирослава. Точнее из мешка следопыт достал деревянный вощеный ящичек на медном замочке. Из ящичка - сверток, вроде даже из шелка. А уж в свертке, тщательно завернутая, скрывалась книга.

Она была очень старой и явно многое пережила за многотрудную жизнь. Толстая обложка из почти черной от времени кожи хранила многочисленные следы бурной жизни: мелкие порезы, потертости, а один угол был даже слегка подкопчен. Книгой пользовались часто и со вкусом - из нее во все стороны торчали многочисленные разноцветные ленты и ленточки, шнурки, нитки и прочие закладки. На титульном листе была лишь надпись « «De monstrorum» и больше ничего. Мирослав расстегнул тяжелый, похоже что серебряный замок, раскрыл книгу и начал листать.

- Господи Иисусе, - уже второй раз за утро Гюнтер помянул Господа со всей искренностью и почтением. Было от чего!

В фолианте оказалось много рисунков. Собственно, труд главным образом из них и состоял. Словно кто-то собрал вместе самые страшные гравюры, в каких только показываются палаческие изыски, ведьмовские шабаши, страдания грешников и прочие происки Сатаны. Однако тщательно выполненные рисунки казались в высшей степени искусными, будто сделанными с натуры или по очень точным описаниям. При этом, почти к каждому изображению прилагались множественные пометки и приписки, сделанные, в разное время и разными инструментами, от свинцовых карандашей до обычного угля. Эту книгу не просто внимательно читали, ее использовали как справочник, регулярно дополняя новыми сведениями.

- Ух ты ж, дрянь нечеловеческая, - выдохнул Швальбе при виде вовсе уж лютой пакости - на картинке был изображен морской зверь Кракен, в чьем хищном клюве виднелся небольшой кораблик, а огромные и противные на вид щупальца совершали всяческие непотребства с несчастной командой.

Возглас заинтересовал девушку-рысь и она придвинулась поближе. Капитан бросил на рыжую короткий взгляд... И снова уперся глазами в книгу, благо Мирослав пролистал до нужной закладки.

С желтовато-истертой страницы на капитана щерила клыки ужасная рожа, похожая на дьявольски искаженное человеческое лицо, только с круглыми глазами без зрачков, лысое и с провалившимся как у сифилитика носом. В пасти создания торчал набор треугольных зубов, которые казались уместнее для акулы. Морда была набросана довольно схематично, небрежными штрихами, как будто художник не слишком старался, желая лишь дать самое общее представление о предмете исследования.

А вот на следующей странице расположилось изображение кисти руки, вернее сказать лапы, того же создания. Не в пример морде - куда более подробно. И от этой лапы Гюнтеру захотелось перекреститься. Особенно когда он узнал на рисунке хорошо знакомый брауншвейгский талер, пририсованный для соотнесения размеров.

Рука в целом походила на человечью, но именно что - в целом и общем. Ладонь гораздо более узкая и вытянутая, а большой палец наоборот, коротенький, как будто усечен до одной фаланги. Четыре остальных пальца длинные и тонкие, словно узловатые веточки. И каждый увенчан длинным когтем, кажущимся несоразмерно большим.

Гюнтер не знал ученых слов, которыми накануне, в подвале, ставшим мертвецкой, пользовались Мартин и Йожин, однако на охоте бывал не раз и хорошо понимал, что когти такого рода не пригодны ни для рытья, ни для карабканья по деревьям. У таких страшных загнутых крючьев, длиной едва ли не с ладонь, может быть лишь одно назначение…

Написанный мелким убористым почерком текст на латыни капитан разбирать не стал. Так-то, прочесть сумел бы, но к чему ломать голову, когда столько умников вокруг?

- Во имя Господа нашего, что это за тварь? - отстранился от книги Швальбе и на всякий случай перекрестился. Солдаты, хоть и не видевшие рисунка, жест капитана повторили. Лишним не будет. Рыжеволосая, чье лицо стало вовсе уж бледным, лишь тряхнула головой и крепче обхватила тонкими пальцами ствол ружья.

- На востоке это называют «упыряка», - поднял взгляд на капитана следопыт.

- У-пи-ра-ка, - повторил по складам Гюнтер незнакомое слово, будто пробуя его на вкус.

- А в немецких землях зовут « Nachzehrer». Очень хитрая и гнусная тварь.

- Вампир? - неожиданно уточнила девушка. Голос у рыжей, когда она была в добром расположении духа, не был похож на злое шипение, и звучал весьма приятно. Ей бы в городских театрах петь...

Мирослав хмыкнул, дернул головой. Зачем-то провел ладонью над страницей с изображенной ужастью.

- Нет, юная госпожа, хотя у них много общего. Нахцерер тоже не любит солнце, хотя и не умирает от его лучей. Любит кладбища, селится в пустых склепах. Но вампиры - кровососы. А этот плотояден.

Уши юной госпожи вспыхнули ярче закатного солнца, она понимающе кивнула.

- Гуль что ли? - вскинул голову Гюнтер.

- Нет, - терпеливо разъяснил Мирослав. - Гули - трупоеды. Они не любят и боятся живых, стараются держаться от них подальше. Нападают только если некуда сбежать. По совести говоря, это чуть ли не самые безобидные из порождений тьмы, хотя и выглядят страшнее дьявола.

У капитана определенно закрутился на языке вопрос, откуда такие познания, особенно в отношении дьявола, однако он смолчал, внимательно слушая.

- Нахцерер же - хищник, - закончил пояснение Мирослав. - Преимущественно, людоед. Простой народ верит, что он приносит чуму и жрет собственное тело, но это чушь. Как и то, что это порождение дьявола может убить всю округу, сыграв на церковных колоколах. На звон они иногда приходят. Редко, конечно, и лишь в темноте.

Кто-то из банды нервно и шумно сглотнул. Капитан склонился над книгой, внимательно изучая рисунок:

- Значит, именно эта тварь поубивала тех... - Гюнтер не договорив, махнул в сторону двери.

- А перед этим, она убила нашего товарища, - кивнул Мирослав. - Который пришел сюда, дабы разделаться с нечестивым созданием.

- Он immortui? - неожиданно спросила валькирия.

Мирослав едва не подавился трубкой. За него ответил Йожин, благостно улыбаясь и буравя фемину внимательным взглядом.

- Нет, почтенная дама, нахцерера нежитью назвать нельзя. На него не действуют ни молитвы, ни святая вода, ни серебро, ни любые иные средства, которые губительны для не-мертвых. Он смертен и умирает от ран как любое тварное создание. То есть, относится к bestia. Другое дело, что убить его трудно. Собственно поэтому мы сейчас и ведем этот разговор.

- Тварь надо прикончить, - подвел итог Мартин. - И быстро. Сами мы не справимся. Поэтому и хотим нанять вас.

Запутавшийся в тонкостях иммортусов и бестиев Гюнтер потряс головой. Но справившись с колдовскими сетями мудреных слов, капитан принял вид сосредоточенный и суровый. Впереди предстоял жестокий торг.

После некоторой паузы Швальбе провозгласил, обращаясь ко всем троим нанимателям:

- Если я верно понял ваши намеки, господа, вы хотите, чтобы мы убили эту небестию?

Мирослав хотел ответить, но в разговор влез Йожин, и следопыт решил предоставить плетение словесных кружев монаху. Благо тот это хорошо умел.

- Мы думали, что справимся самолично, - с подкупающей откровенностью сообщил святой отец. - Однако нахцерер оказался куда сильнее, чем мы ждали. И да, капитан, ты прав полностью и целиком. Его нужно убить как можно быстрее. Лучше всего, до наступления сегодняшней ночи.

Гюнтер возвел очи горе и старательно подумал. Видимо, капитан считал себя отменным торговцем, однако на лице у него явственно отражались вполне уместный страх, жадность и удовлетворение глупостью нанимателей, которые сразу дали понять, насколько для них важны ландскнехты.

- Ночи? Сегодняшней? - уточнил Швальбе, нервно оглянувшись на рыжую. Но та сидела без движения. Лишь глаза бегали по строчкам истертой книги.

- Да, - все же решил поучаствовать и Мирослав, - эта когтистая сволочь обнаглела настолько, что напала на вооруженных солдат. Сегодня-завтра он явится сюда. Ну, или утопит в крови какое соседнее поселение. В здешних местах много мелких деревушек. Будет много невинных жертв. Куда больше, чем ты можешь себе представить.

- Ну, я не первый год ем с копья! - вздернул подбородок наемник. - И видел превеликое множество трупов! И какое вам дело до селян?

- Нам есть дело до каждой христианской души, - негромко и очень веско сказал Мартин. - И мы заплатим за работу.

Ответом ему стало общее молчание. Но затягивать с самолюбованием капитан не стал: - Наш интерес в чем, добрые господа? Увы, я не поклонник трудов однорукого испанца[3] и во всем ищу выгоду.

Девушка громко и совершенно некуртуазно фыркнула. Наверное, вспомнив вчерашнюю игру.

- Выгода будет, - размеренно произнес Мартин, медленно кивнув. - И хорошая выгода. Мирослав без слов выложил поверх книги внушительно звякнувший мешочек. Тот сразу оплыл под тяжестью содержимого, закрыв собою морду нахцерера. Можно сказать, символизируя торжество жадности над мирскими ужасами.

На ласкающий любое ухо звук обернулись все - и солдаты, и даже трактирщик, неведомым чутьем услыхавший прельстительные звоны.

- Это половина, - глядя наемнику в глаза, произнес Мирослав, - остальное после дела. Сразу же. Без судебных тяжб и проволочек.

Наемник, стараясь подпустить во взгляд побольше брезгливости, посмотрел на мешочек. Аккуратно, двумя пальцами, взял его за туго завязанную горловину и взвесил. Не без усилий, что говорило сугубо в пользу содержания. Однако развязывать мошну и тем более считать предлагаемую награду Швальбе не спешил. Наемник не был столь искусен в торге, как пытался показать, но и глупцом не являлся. С тем же деланным безразличием он положил мешочек и скучающе отметил:

- Этот ваш нахерцер или как там зовут ту скотиняку, угробил дюжину солдат. Они-то, конечно, из Эльзаса, где все безрукие и кривые на оба глаза, но их был дюжина...

- Они были не только эльзасскими ублюдками, - улыбнулся Йожин, - но и непутевыми рабами Божьими, - монах сложил руки на груди и продолжил. - Вы куда умнее того бесславно погибшего сброда. Вы не сквернословите, когда говорите с монахом...

- Пьете, но не падаете под стол, - вставил Мирослав, - проигрываете, но оружие на кон не идет. Банда в лютой нужде, но ты не схватился за деньги. С вами можно иметь дело не только в распитии дармового пива.

Гюнтер все же не сдержался, распутал веревочные завязки мешочка, заглянул внутрь. На лице в доли секунды сменился с десяток выражений. Он достал масляно сверкнувший кружок, подкинул на ладони. Попробовал на зуб, затем вынул кинжал и сделал на гурте зарубку.

- Золото, - наконец, констатировал Швальбе. - Доброе золото, однако.

- Половина, - счел нужным напомнить Мирослав.

- Мало, - с трудом отстранился наемник от созерцания платы, - добавить бы. Маловато монет. Да и чекан какой-то очень уж свежий и гладкий...

- Гюнтер, капитан, черти тебя дери! - со своего места вдруг подскочил один из наемников, чем-то неуловимо похожий на отощавшего, а может и глистявого медведя. - Ты видел, как эта сука порвала французов, и еще торгуешься!? Иди ты к черту! А я уношу ноги!

- Трусам не место в моей банде, Ушастый! - рявкнул Швальбе, резко поднимаясь с лавки. - И ты это знаешь! Катись на все восемь сторон, дрысливый ты английский червяк!

Солдат плюнул себе под ноги и, подхватив заплечный мешок с торчащим из него топорищем, хлопнул дверью. Таким образом, в банде осталось пять человек, считая капитана и валькирию. Мартин поднял глаза на Гюнтера, который не стал садиться обратно.

- Там достаточно монет, хоть вы и не стоите их, - с нескрываемым презрением промолвил ветеран. - Куда больше, чем можно получить за шесть месяцев службы. И на войне редко кому платят в срок. А теперь жалование задерживают даже кавалеристам.

Капитан подшагнул к сидящему воину, посмотрел сверху вниз, не скрываясь, сдвинул пояс так, чтобы выставить на обозрение кинжал в ножнах. Судя по всему, слова Мартина укрепили в Швальбе и без того растущее намерение.

- Монах и два седовласых старика... - с кривой ухмылкой вопросил Гюнтер, распаляя себя, как свойственно людям перед недобрым делом. - И не боитесь возить столько денег? Время нынче военное, на дорогах всякое случается...

В ответ Йожин улыбнулся и спросил ласковым голосом пастыря неразумных человеков:

- Да ты, никак, нас ограбить вздумал? А ведь добрый католик на вид... Куда идет этот мир, а друг Мирослав?

Следопыт лишь сокрушенно вздохнул и пригладил прокуренные усы.

- В жопу катится сей мир, - грубо произнес Гюнтер, - а если так важны слова, то считайте подаянием поиздержавшимся солдатам. Бог учит милосердию и состраданию! Закряхтев, Мартин натужно поднялся. Громко щелкнули старческие суставы. Наемник шагнул к нему, угрожающе выдвинув из ножен кинжал. Второй рукой капитан схватил со стола зазвеневший мешочек, сунул за пазуху.

- Мой юный друг, - проскрипел ветеран, - вы же не разбойники и не мародеры. Давайте решим как добрые католики, а не скверные протестанты...

- Слышь, старикашка, - рявкнул Швальбе, - вы, может, и не грабите никого, но кто сказал, что мы не грабим?!

Мартин только руками развел:

- Что же вы так, не по-христиански, точно какой мавр чернолицый...

В следующий миг, сгорбленного старика, подлинную человеческую развалину, будто подменили. Словно ветерок промчался по таверне. Да какой там ветерок - ураган или пороховая граната, коими нынче стали баловаться при штурмах.

- Ты, это... - только и просипел пораженный наемник, ощутив на горле прикосновение собственного кинжала, а на затылке жесткую лапу ветерана. Кисть у Мартина оказалась невелика, но хватка совершенно нечеловеческая, будто перчатку натянули на дерево, а не живую руку. Гюнтеру показалось, что седоусый может убить его, просто свернув шею. Загрохотали отодвигаемые лавки - банда вскакивала с мест, хватаясь за оружие. Рыжая тоже было дернулась, но ее взгляд споткнулся о бездонную черноту двух пистолетных стволов, заглядывающих в самую душу.

- Не стоит, девочка, - тихо произнес Мирослав. - Руки на виду.

Девушка-рысь коротко дернула головой, но руки на стол положила. - Все сели! - иерихонской трубой гаркнул Мартин, чуть надавливая острием на кожу над дергающимся кадыком Гюнтера. Побежала тоненькая струйка крови.

- Сели, сели, - полузадушенно хрипнул Швальбе.

Со своего места поднялся Йожин. В одной руке у святого отца был пистолет устрашающего калибра, прямо-таки ручной фальконет. В другой - большой мясницкий нож. И держал его монах умело, без той неловкости, что заметна в каждом, кто делает не свое дело. Гадать, где божий человек наловчился управляться с разделкой мяса, никому не хотелось.

- Не заставляй брата Мартина принимать тяжкий грех на душу, - произнес монах. Говорил Йожин тихо, но в сочетании с оружием и нехорошим прищуром, выходило очень убедительно, - а то ведь, на тех, кому повезет, я и свою епитимью наложу. Да и брат Мирослав поможет.

Следопыт кивнул и сказал, на всякий случай, наведя один из пистолетов на солдат: - И что я имею сказать, господа наемники, мы не просим и не умоляем. Мы покупаем вашу работу как обычные наниматели. Разве что враг без мушкета, а с когтями. Не нравятся наши условия, доедайте последний хрен без соли и шагайте своей дорогой. А мы справимся сами. Ну, или наймем кого другого.

- Только время потеряете, - фыркнул Гюнтер. По шее наемника ленивой струйкой текла кровь, но присутствия духа он не терял. - В эти тухлые Челяковицы ни одна банда не зайдет еще очень долго. А ведь ты, длинноусый, сам говорил, что этот ваш нахерер или как там зовут этого несоленого хрена, ждать не будет, а выжрет всю округу!

- Ты гляди! - с неподдельным восхищением в голосе, обратился Мирослав к святому отцу. - Образцовый ландскнехт в лучших традициях ремесла. Даже с ножом у горла торгуется!

- Может быть, он не немец, а иудей? - с недоверием уточнил Йожин, пытливо высматривая в шевелюре смутившегося наемника следы состриженных пейсов.

- Да идите вы к черту! Сами вы тут все иудеи! Парни, оружие в ножны! Будем говорить всерьез. Мартин отвел кинжал, однако по-прежнему держал наемника в цепком прицеле глаз. Тот вытер горло тыльной стороной ладони и неразборчиво ругнулся.

- Уж сделайте милость, господа хорошие, - сладко улыбнулся Йожин. Куда делся внушительный арсенал святого отца, никто не понял. Только что был на виду, и нету его… - Дело-то у нас истинно богоугодное, да и не сказать, что опасное. Будто пару сражений в поле отстоять.

- Кинжал отдай, - исподлобья произнес Швальбе.

- Значит, договорились? - уточнил Мартин.

- Да, договорились, - прохрипел Гюнтер, и тут же добавил торопливо, боясь опоздать. - Но предварительно. И плата на всех, долю убитых половиним сами.

- Договорились, - усмехнулся в усы Мирослав, словно печать на договоре поставил.

Мартин молча подал Гюнтеру кинжал, держа за клинок. Наемник вбросил оружие в ножны, глянув перед тем на «предателя» с явным подозрением

- Колдовство?

- Нет, брат солдат, это опыт. Показать?

Швальбе задумался. Мирослав будто читал мысли наемника. Чуть не вспыхнула короткая и жестокая поножовщина, и сразу предложение раскрыть секрет?..

- А покажи.

Ганза застыла, обратившись в глаза и слух. Даже рыжая перестала проедать злым взглядом Мирослава и повернулась к капитану.

- Смотри, я опускаю руки, - Мартин медленно показывал, озвучивая каждое движение, - теперь короткий шаг вперед, левой рукой толкаю в твое правое плечо, правой чуть подбиваю снизу кисть. Кинжал из ножен сам вышел. Теперь на обратном ходу разворачиваю клинок против большого пальца, а левой довожу лезвие. Все. Главное это проделать быстро и точно. Ну, и мой жалобный голос тебя успокоил раньше времени.

Швальбе через силу улыбнулся, снова потер шею - кровь течь перестала и уже начала сворачиваться.

- Вот же хитрая штука, человеческая судьба! Сколько раз со Старухой разминался, а дедушка чуть не зарезал. Смешно вышло, ей-богу! А не боишься, старик, что я решу счет сравнять?

Мартин на улыбку ответил тоже улыбкой:

- Сынок, в твои годы я был чуточку умнее, и до сих пор не вытаскиваю из рукавов все хитрости за раз. Думаешь, я только один хитрый фокус знаю?

Гюнтер хмыкнул и посмотрел на Йожина с Мирославом, которые всем видом демонстрировали, что хитрых фокусов на всех припасено.

- Так значит, богоугодно и за хорошую плату?

- Именно так, - не стал спорить с очевидным Мирослав.

- И всей работы на сегодняшний день?

- До восхода луны - край. А там, или мы помрем, или ту тварь сживем со свету.

Швальбе оглянулся на бойцов. Все трое кивнули. Опустила голову и девушка.

- Мы согласны, - протянул руку Мирославу капитан.

- Это хорошо, - фыркнул следопыт, хлопнув по ладони Гюнтера.

- И что делать надо?

- Работу работать. Правда, ты уж не обессудь, раз хотел нас ограбить, условия мы малость пересмотрим...

* * *

Как говорилось ранее, Мартин напоминал солдата в отставке. Однако, когда ветеран разложил поклажу из двух солидных войлочных сумок - шабаданов, принять его за обычного искателя наживы не рискнул бы никто. Инструменты, которые Мартин доставал на широкий стол (по этому случаю наскоро выскобленный и ошпаренный кипятком) подходили скорее палачу, нежели честному наемнику.

Ни пистолета, ни мушкета, ни иного огнестрельного оружия. Зато в изобилии имелись всевозможные ножи хитрой формы, крючья и прочая снасть самого зловещего вида. А еще несколько ящичков того рода, в которых перевозят хитрые и дорогие аптекарские снадобья или редкие яды - с мелкими отделениями, выложенными изнутри сеном, чтобы не побились бутылочки темно-зеленого стекла без единой надписи или ярлыка.

Мирослав курил трубочку, развалившись вольготно и расслабленно, как и положено честному человеку на послеполуденном отдыхе. Только пальцы нервно пробегали по сабле, что лежала у него на коленях. Мартин продолжал придирчиво выбирать снаряжение. Отложил в сторону чекан с необычно кривым «клювом», подходящим скорее для зацепа, нежели пробивания брони. Подержал в руках «кабаний меч” для охоты на крупного зверя и тоже положил наособицу. Остановился он на «кригмессере», простом боевом ноже похожем на укороченную саблю, но с длинной открытой рукоятью. Мартин подхватил орудие, выписал в воздухе сложную фигуру, провернул клинок вокруг кисти. В движениях не было ни капли наигранности, мастер не рисовался, но оценивал гибкость связок и крепость сухожилий.

К боевому ножу добавились перчатки с длинными крагами, кожаная кираса, обшитая тонкими стальными полосками. Шлем, тоже из кожи, без полей, плотно облегающий голову и оставляющий открытыми уши.

- Все-таки надо мне пойти с вами, - сказал из глубокой тени в углу комнаты невидимый доселе Йожин.

- Не нужно, - усмехнулся Мартин. - Если мы не справимся такой толпой, ты тем более не поможешь.

- Я тоже кое-что могу, - обиделся монах, несмотря на справедливость замечания.

Мартин, придирчиво рассматривавший стальные полоски на кирасе, отвлекся от занятия и взглянул на Йожина с добродушной улыбкой.

- Да. Но сегодня мы не городских вампиров загоняем. Дай повоевать другим.

Мирослав глубоко вздохнул, пыхнул люлькой.

- Мелким точилом поделись, - попросил следопыт Мартина. – Мое по дороге моль съела.

- Бери.

Следопыт взял узкий брусок точильного камня - очень редкий и дорогой, такие недавно стали возить из заморских владений английской короны. Серый брусок скользнул по стали с тихим змеиным шипением, выглаживая и без того острую кромку.

- Стрелялки лучше проверь, - Мартин снова взялся за нож. – Саблей своей ты от него не отмахаешься.

- Да и тебе бы пора огненный бой выучить, - хмыкнул Мирослав. – Прогресс идет, однако.

- Стар я уже для новых трюков, - отрезал седой воин. - Пусть молодежь с пушками скачет. А мне по старинке надежнее.

- К слову, о старинке, - вставил Йожин. - Брат, а ты с этой огневолосой девой битв раньше не встречался?

- Не припомню, - пожал плечами Мартин. - Вроде точно не встречался. А что?

- Смотрит она на тебя... странно.

- А и верно, - согласился Мирослав. - Как будто где-то вы уже сталкивались, и она тебя силится вспомнить.

- Я ее точно не помню, - мрачно закрыл тему усатый.

Молчание сгустилось. В гостевой комнате повисло ощутимое напряжение. Такое обычно бывает перед битвами, когда время еще есть, однако скоро быть резне, кровавой и неизбежной. Все вроде люди проверенные, уверенные, к панике не склонные. Но каждый хорошо понимает, что смерть близко, и, вероятно, не все с нею разойдутся.

Теперь Мартин занялся аптекарскими ящичками.

- Все забываю спросить, - уточнил Мирослав. - Что у тебя там такое, в том красном ящичке? Толченая печень вампира, настоянная на моче оборотня? Эликсир из перетертых костей висельника?

- Вытяжка белладонны, чтобы видеть в темноте не хуже кота. А еще...

Мартин поднял на уровень глаз самую маленькую бутылочку, залитую воском. Покачал, чтобы перемешать, но не взболтать содержимое до пузырей.

- Настой мухомора и африканского ореха кола. На самый крайний случай. Придает сил и быстроты, даже умирающего может превратить в берсерка. Но очень ненадолго. И от него может остановиться сердце.

- Раньше ты его с собой не брал, - Мирослав указал на заветную бутылочку.

Мартин взвесил стекляшку на ладони, с явной неохотой и колебанием сунул в потайной карман на поясе.

- Раньше я был моложе, - угрюмо ответил он. - И кладбищенские людоеды не расхаживали меж деревень, как хорек по курятнику.

Мирослав склонил голову и продолжил точить саблю.

- Дожили, - скрипнул зубами Йожин. У него, наконец, прорвалось давно вынашиваемое, бередящее душу. Прорвалось, как часто бывает в таких случаях - не вовремя и яростно.

- Дожили! Нахцерера загоняют монах, чернокнижник и радикулитный ветеран-девенатор! И паршивые ландскнехты, подобранные на дороге...

- Я не чернокнижник, - терпеливо уточнил Мирослав, скорее по привычке, поскольку слышал это обвинение отнюдь не в первый раз. - Я ведьмак[4].

- Все одно, дьяволово семя! - в сердцах бросил монах.

- Я сделаю вид, что не слышал этого, - после паузы сказал Мирослав, голосом холодным, как северный ветер поздней осенью. - В память о том, чем тебе обязан после Бремена. Но, пожалуйста, больше так не говори.

- Pax, Pax Dei, братья, мир! - громко потребовал Мартин. - Хватит сводить счеты святоши и ворлока, - слово «чернокнижник» он переиначил на английский манер.

И монах, и ведьмак воззрились с одинаковым возмущением, готовые наброситься на товарища объединенными силами.

- Ну, вот и славно, - ухмыльнулся седоусый, опередив обоих. - Нам еще дело делать, а до вечера не так много осталось.

- И то верно, - потух Йожин, воспылавший было священным огнем обличения.

- Одно уж точно. Мало вас осталось, - грустно сказал Мирослав, снова проводя бруском по клинку. - Слишком мало...

Никто ему не ответил, ибо спорить с очевидным глупо, а соглашаться - бесполезно.

* * *

Луч полуденного солнца заискрил в стеклянной мушке, рассыпался алмазной пылью, отразившись в зеленых глазах девушки. За дощатой стеной быстро и громко заговорили внезапные работодатели, похоже, заспорили. Впрочем, разговор на повышенных голосах быстро утих. Если там что-то и не поделили, то быстро разрешили вопрос.

- Кристина, я тебя прошу, не ходи.

Только сейчас, наедине, подальше от чужих ушей, Гюнтер решился попросить. Рыжая валькирия лишь улыбнулась и продолжила осмотр замка штуцера. Несколько раз взвела рычаг и спустила, проверяя мягкость хода и состояние пружины. Затем положила ружье на стол и занялась проверкой огневого шнура, пропуская его дюйм за дюймом меж тонких сильных пальцев.

- Не ходи, я тебя прошу, - неожиданно мягким тоном повторил Гюнтер. - Кристина, пожалуйста...

Она повернулась и спросила, без всякого раздражения, однако с ощутимой стальной ноткой в голосе:

- А ты бы остался?

Швальбе неожиданно хватил кулаком по столу так, что подпрыгнула деревянная пороховница, обтянутая потертой замшей.

- Нет, конечно! Но я ...

Он осекся.

- Мужчина, - с некоторой обидой и легкой насмешкой закончила за него девушка по имени Кристина.

- Солдат! - поправил Гюнтер. - Это моя работа - рисковать жизнью за деньги. А ты ...

- А кто я? - иронически спросила Кристина. - Не солдат? Или это не я спасла твою шкуру, когда нас тогда окружили шведы? Или не я отрезала тому ублюдку хрен, когда он решил, что если девушка стрижена, значит, полковая шлюха?

- Это другое дело! - вскинулся Гюнтер. - Там все честно было, сталь на сталь, человек против человека!

- Тот, в рясе, толстяк Йожин, сказал, что эту скотину можно убить, как и обычного человека. А Мирослав сказал, что на нее даже серебра не нужно, обычного свинца хватит. Только в голову надо целить.

- Но эта скотина положила насмерть банду эльзасцев, пусть они и позорили наше честное ремесло! И я думаю, что все они умели стрелять!

Кристина оставила шнур, подняла ружье, провела ладонью по гладкому граненому стволу, отполированному годами службы. Улыбнулась:

- Значит, нам сегодня надо стрелять лучше. Если уж ты проиграл все наши деньги и приходится зарабатывать на старых кладбищах.

- С твоей пушкой там делать нечего, - заявил наемник. - Фитиль воняет, запах нас выдаст. Да и сыро сегодня, шнур может погаснуть.

- Ты ведь знаешь, для точной стрельбы фитиль лучше, - терпеливо объяснила девушка. - Спуск мягче, ствол не дергает. Испанцы используют огневые шнуры до сих пор, а их плохими солдатами никто не зовет. Шнур выварен в селитре и навощен, сырости не боится. Две с половиной сажени - на всю ночь хватит, а нам столько и не нужно. Что до запаха, то Мирослав сказал - у твари с чутьем плохо. Не почует и ношенную обмотку под носом.

- Мирослав то, Йожин это... Черт побери! - Гюнтер злился бессильной злостью. - Ну почему ты меня не слушаешь?!

- Потому что... - Кристина отложила штуцер, внимательно посмотрела на Гюнтера. Взгляд у нее оказался одновременно чуть снисходительный и в то же время светящийся, мягкий. Это была не любовная симпатия, но между парой определенно имелось нечто более близкое, чем обычная дружба или отношения командира и наемного стрелка.

- Потому что когда придется его выманивать и дойдет до схватки, тебе понадобится хороший стрелок. Очень хороший. И мы оба знаем, что в моих руках это... - она снова дотронулась до ствола, - лучшее и самое точное оружие от Бреста до Стамбула

- В сумерках ты мушку не увидишь, - сделал последнюю попытку Гюнтер.

- Поэтому я и вставила в мушку и целик стеклянные кристаллики. Они блестят даже в самом скверном свете, так что я не промахнусь.

Пауза. Гюнтер склонил голову и потер лицо. Только очень внимательный взгляд мог заметить, что рука в рваной перчатке едва заметно подрагивает, а на лбу выступили крохотные капельки испарины. Ландскнехт боялся. Кристина заметила, однако не выдала себя ни словом, ни жестом.

- Ну... тогда... не промахнись.

- Не промахнусь, - очень серьезно пообещала валькирия.

* * *

Нищий брел по кладбищу, кутаясь в тряпье, у которого дыр имелось больше, чем ткани, а заплатка шилась на заплатку. Низко надвинутая шляпа могла стать гордостью любого пугала. Обтрепанные поля постепенно обрезались, и головной убор смахивал на кривой колпак с дырой на макушке. Шерстяные перчатки по мере долгой носки вначале лишились пальцев, а затем порвались и распустились настолько, что сейчас едва прикрывали середину ладони. В общем, бродяга напрашивался на гравюру художника-моралиста об упадке нравов и тщетности бытия.

Спотыкаясь о камни, оборванец тащился меж каменных плит, регулярно прикладываясь к стеклянной фляжке и распевая дрожащим голосом песню.

Смерть едет на лошади угольно-чёрной,

Обряжена в рясу и скачет проворно,

И рядом с ландскнехтами на поле боя

Несётся галопом, зовёт за собою!

Закончив куплет, Гюнтер снова хлебнул из фляги крепленой сельской сивухи, которую, видать, ведьмы гнали из прошлогоднего прелого сена, настаивали на порохе и щедро сдабривали трупным ядом. Ландскнехту было страшно. Пожалуй, даже страшнее, чем стоять в первом ряду при атаке французских жандармов. Не каждый день случается побыть наживкой для людоедской твари...

Как сказал Мирослав:

«Найти и раскопать нору нахцерера днем не успеем. Но даже если бы успели - он не впадает в спячку подобно вампиру, закопается глубже, заслышав шум работы или сбежит. Это если днем. А драться с ним ночью, в лунном свете - самоубийство. Для этого нужна целая армия. Придется действовать вечером, когда день на исходе, но тварь еще полусонная и не вошла в полную силу»

Гюнтер надвинул колпак посильнее, снова глотнул. Гнусное пойло, способное уронить с ног хоть человека, хоть тролля, прокатилось по глотке, как вода. Ну, не совсем конечно вода, горло драло, как положено. Однако ни хмеля, ни простого успокоения не приключилось. Слишком страшно было солдату.

Швальбе запахнул куртку, поежился, втянув голову в плечи. Мысленно проклял Йожина, который настоял на переодевании - дескать, нахцерер не животное и, заметив вооруженного солдата в своих угодьях, вполне может насторожиться. А пьянчужка в рванье - это привычно, не тревожно. Оставалось надеяться, что у людоеда не хватит ума задаться вопросом – откуда вообще взялся бродяга здесь, в месте о котором и бог, и люди давно забыли.

Смерть едет верхом на коне белой масти,

Прекраснее ангелов Божьего царства.

Как девушки станут водить хороводы,

Она будет рядом, с ухмылкою подлой!

Питье кончилось. Гюнтер с проклятьем отшвырнул флягу, та громко звякнула битым стеклом. Ну и черт с ней, если все получится - завтра он будет хлебать приличное вино из нормальной латуни, а может даже и серебра. А если не получится...

Должно получиться. Но для этого следует постараться. Иначе не будет ни победы, ни награды.

«Но пока ночь не наступит, нахцерер будет ждать в норе, под землей. Или в склепе, за прочным камнем. Поэтому его придется выманивать. На живца»

«А почему я?!»

«Нечего было ножиком грозить и пытаться честных людей грабить. Кроме того, больше некому. Тут нужна храбрость и выдержка, чтобы раньше времени не наложить в штаны»

«Вот сам и броди меж могил!»

«Но я же не могу сам себе заплатить, верно? И кто из нас смелый и храбрый наемник на жаловании, ты или я?»

Гюнтер снова остановился, потер зябнущие ладони. Попытался начать третий куплет, однако голос сорвался, и получилось одно сипение. Швальбе помолчал, прочистил горло, сплюнул. Глянул искоса на небо. Солнце уже зацепилось за неровную, зубчатую линию леса, относительно светлого времени оставалось от силы на четверть часа. Мирослав предупредил, что дело переноса не терпит, поскольку раззадоренный легкой добычей демон, скорее всего, начнет делать дальние ночные вылазки или вообще снимется с привычного места. Если уже не снялся.

Гюнтер перекрестился и пожалел, что разбил флягу. Нет такого сосуда, из которого нельзя было бы добыть еще хоть капельку. А лишняя капля сейчас пришлась бы очень кстати.

Ещё смерть умеет стучать в барабаны,

И в сердце их бой отдаётся упрямо.

Играет ли громко, играет ли тихо,

От боя смертельного жди скорей лиха!

Стрелки засели с краю кладбища. Отсюда Гюнтер был как на ладони. Вместе с могильными камнями, покосившимися крестами и ушедшими в землю склепами. Как и Челяковицы, погост знавал лучшие времена, только намного, намного раньше. Такое богатое место более подошло бы настоящему городку, причем не из самых малых. С оградой, настоящими криптами, выложенными камнем дорожками. Откуда сюда свозили покойников - оставалось загадкой. Так или иначе, погост был оставлен, пришел в запустение. Насчет Черной Смерти трехвековой давности Мирослав, конечно, дал лишку, но лет пятьдесят упадка здесь точно насчитывались. Деревья давно пробились там, где не следовало, подросли, раскинули корни, выворачивая из земли камни и кресты. А вот трава родилась хилая, серая и ломкая, да и росла невысоко.

Засада устроилась в старом склепе, выстроенном из дерева вокруг двух опорных колонн. Крыша и часть стен прогнили, местами обвалились, превратившись в труху. Однако осталось достаточно, чтобы скрыть Мирослава и двух солдат. Третий перед самым выступлением решил, что для него это все чересчур и пошел своей дорогой. Йожин остался в Челяковицах, молиться за успех предприятия, а куда девался Мартин, никто спрашивать не решился. Исчез - и ладно. После фокуса с кинжалом, усатый «испанец» наемников нервировал и отчасти даже пугал. Нахцерер, он только на страшной картинке, а живой человек, способный извлекать клинок из чужих ножен быстрее хозяина - вот это уже серьезно и боязно.

Кристина устроилась немного в стороне, на старой могиле. Девушка приникла к ложу штуцера. Ствол покоился на опоре - мешочке с песком, в свою очередь, устроенном на перекладине могильного креста. Фитиль тлел ровно, с легким, едва заметным дымком, беззвучно и без искр. Штуцер поворачивался вслед за спотыкающимся Гюнтером, словно привязанный невидимой нитью.

Как смерть свой мотив наиграет впервые -

При звуках его кровь от сердца отхлынет.

Второй раз ударят смертельные дроби -

Ландскнехта тогда же в земле похоронят!

Страх перед могильной тварью уже перегорел, зато очень хорошо вспомнились невзгоды последних месяцев - неудачные наймы, скудная оплата, хлеб и вода вместо пива с мясом. Полудохлые клячи, а то и вообще пешие странствия. Швальбе остро захотелось денег, хорошего, доброго золота, на которое можно купить все, чего душа пожелает. А золото - так уж нынче сложилось - можно было обрести только одним путем. Гюнтер орал уже в голос, видя, как с последними лучами солнца уходят надежды на заработок.

И его услышали. Слабый звук пронесся над кладбищем. Тихий, почти неуловимый. Однако подействовал он, словно кристаллик льда в алхимическом растворе, что мгновенно сгущает эликсир. Казалось, даже ветер затих в испуге.

- Господь Милосердный, Иисусе Христе, - прошептал немеющими губами один из солдат, крутя головой. Мушкет в его дрожащих руках ходил ходуном, выписывая дулом восьмерки. Второй ничего не сказал, только зубами залязгал. Кристина сохранила и твердость руки, и присутствие духа - ствол штуцера не дрогнул ни на волос. А чтобы увидеть расширившиеся зрачки, требовалось заглянуть ей прямо в глаза, чего никто, разумеется, не сделал.

Призывающий Иисуса хотел было дать деру, однако к шее его прижался длинный узкий и кривой кинжал, неприятно смахивающий на крысиный хвост. Одной рукой Мирослав крепче сжал рукоять кинжала, другой пистолет.

- Тихо сиди. Ныне уж поздно бежать, - прошептал ведьмак. - До темноты не успеешь. Только вспугнешь своим топотом и приманишь. Теперь или убьем тварь, или все здесь ляжем.

- Что-то тяжеловато нынче монеты достаются, - пробормотал Гюнтер. Судя по всему, наступал героический момент, когда силам добра предстояло встать на пути сатанинских козней несокрушимой стеной. Однако больше всего капитану хотелось напрудить в штаны. Хотя, конечно, он не признался бы в том никому даже на дыбе. Больно уж страшным был звук, страшнее хруста, когда пуля ломает кость или широкий клинок «валлонской бабочки» разбивает череп.

Тихий скрежет камня о камень, с которым сдвигается крышка усыпальницы.

Чудище медленно взбиралось на могильную плиту шагах в двадцати от перепуганного насмерть Гюнтера. Нахцерер оказался... странным. Да, рожа твари устрашала и была куда гнуснее, чем на рисунке в книге Мирослава. Зубов еще больше, а шелудивая морда принадлежала скорее хорошо выдержанному покойнику, чем тварному созданию. И все же по первому взгляду, «упыряка» скорее удивлял, чем пугал. Слишком уж несообразная тварь. Тонкие конечности, как будто лысая шкура обтягивала голые кости, с крупными узлами суставов. Бочкообразное, почти квадратное туловище, удивительно малое для таких длинных лап...

Удивительнее всего была манера перемещаться. За раз нахцерер делал только одно движение, но очень быстрое. Вот пошел вверх локоть передней левой конечности, поджалась жуткая лапа, опустилась, крепко утвердившись на мшистом камне. Все повторилось с правой рукой. Или лапой? Гюнтер не знал, как лучше обозвать конечность кошмарного создания. Движения нечисти казались схожими с тем, как двигается ящерица или паук. И глаза с трудом поспевали за ломким дерганьем.

Страхолюдина целиком забралась на могилу, все той же рваной серией быстрых рывков переместилась на соседний камень. Казалось, демону совершенно не интересен человек на кладбище. Нахцерер присел, подобрав лапы, свернулся, словно кот у теплой печи, крутя башкой. Голова, почти лишенная шеи, разворачивалась, будто привинченная прямо к телу. А Гюнтер не мог оторваться от полуночного создания, которое словно собрали из отдельных частей нерадивые кукольники.

А затем Швальбе подумал - что это так странно постукивает при каждом движении упыря - сухо, пронзительно, не звоном железа, не мягким шуршанием плоти. И лишь теперь заметил когти. Серповидные крючья на пальцах упыря двигались, будто живя собственной жизнью, даже при неподвижных пальцах. Нахцерер посмотрел на Швальбе, и страх снова ухватился ледяной ладонью за сердце, что заколотилось в ужасе... Гюнтер отступил на пару шагов, уперся спиной во что-то твердое. Демон и ландскнехт замерли без движения.

- Да отойди же, - прошептала Кристина, плотнее вжав приклад штуцера в плечо. - Ты там с ним в гляделки играть вздумал, что ли?..

В склепе капитана поминали куда как ругательнее, ведь Гюнтер остановился так «удачно», что перекрыл спиной линию выстрела всем. Но ругались исключительно шепотом, поскольку одна лишь мысль о том, что кошмарная тварь услышит хоть звук, разом запирала языки.

- Вот зараза, - все же пробормотал Мирослав, сжимая рукоять пистолета.

Все началось как нельзя лучше, скотина выманилась еще до полного заката... и тут ошалевший от ужаса наемник все испортил. Ну, почти испортил. Следопыт постарался выровнять дыхание и подумал, что, судя по всему, Швальбе ляжет в могилу вместе с нахцерером. И двумя серебряными талерами на переправу. Их-то, капитан уже всяко заработал…

Тварь, замершая было перед наемником, чуть наклонила голову, оскалилась. Раздался странный звук - полусвист, полушипение. Нахцерер перебрал тонкими лапами с той же рваной грацией, раскололся на серию перемещений - и возник меж могил, вдвое сократив расстояние до ландскнехта. Лишенные век глазища ночной твари - белые зрачки на мутных белках - уставились прямо на Швальбе. Нижняя челюсть двигалась мелко и быстро из стороны в сторону, словно уже готовилась перетирать косточки меж акульих зубов.

Гюнтер с трудом сглотнул горький комок в горле, и схватился за рукоять кинжала, ища поддержки в надежном оружии. Капитан шагнул к врагу, выставив левое плечо вперед, увел оружие за спину, пряча клинок от чужого взгляда - будто решил сцепиться с человеком, а не с паучелапым людоедом. Отгоняя страх, наемник завопил. Вышло так громко и внезапно, что один из солдат, сидящих в склепе, чуть не упал на задницу. Даже нахцерер отпрянул.

- Иди сюда, падла, порешу!!!

Кристина, практически выбравшая свободный ход рычага, взмолилась: - Ну, отойди же, болван!

Тлеющий фитиль рассыпал крошечные искры в дюйме от запальника. Нахцерер в ответ на оскорбления наемника раскрыл пасть. Его рожа искривилась в жуткой гримасе, и Гюнтер почувствовал, как становятся ватными пальцы. Нахцерер видом своим напоминал обезьяну, и то условно - скорее плохую пародию на обезьяну, рисованную скверным художником. До сих пор Швальбе думал о нем, как о звере, пусть хитром и опасном. Теперь же он понял, что ошибался, считая врага безмозглым - тварь улыбалась. Хитроватой, расчетливой улыбкой, нисколько не похожей на бездумный звериный оскал. И еще ландскнехт понял неким потаенным чутьем, что могильный хищник некогда был человеком. Уже не страх, а всеохватная паника сокрушила разум. Сейчас Гюнтер не пошевелился бы, даже начни упырь пожирать его заживо.

Искра скакнула на затравочную полку штуцера Кристины, зашипел порох.

- Падай! - во всю глотку заорал Мирослав.

Гюнтер бросился на землю без промедления, за долю секунды до пальбы. Выстрелы слились в один сокрушительный гром. Солнце как раз спряталось за деревьями, и снопы огня из стволов рванулись, как из маленьких вулканов. Везение было тому причиной или страх укрепил руки стрелков - ни одна пуля не миновала цель. Горячий свинец подбросил тварь вверх и развернул, словно тряпичную куклу. Длиннющие лапы мотнулись безвольными щупальцами, и чудовище тяжело - слишком тяжело для своего маленького туловища - повалилось на траву. Из рваных ран потянулись струйки густой, вязкой жижи, совсем не похожей на кровь. Не было ни стона, ни хрипа, ни предсмертных судорог.

Кристина и Мирослав быстро перезаряжали дымящиеся стволы, остальные громко молились. Пороховой дым понемногу рассеивался. Судя по острому запаху, перебившему пороховую гарь, кто-то обмочился, но никто в этот момент не решился бы упрекнуть этого кого-то в немужественности.

Запыжевав ствол, Кристина шагнула к деревцу, у подножья которого сгорбился Гюнтер. Ноги не держали капитана, руки тряслись. А пальцы наоборот, намертво сомкнулись на рукояти кинжала, словно закаменели.

Мирослав перекрестился стволом пистолета и громко сказал:

- Легкие деньги. Всего по одному выстрелу - и дело сделано. Всегда бы так.

- Легкие деньги, - шепотом повторил Гюнтер, старясь разжать пальцы. - Легкие... деньги...

Из дохлого нахцерера уже порядком натекло. Наемник шумно вздохнул - у крови нечестивой твари запаха почти не было. Так, легкая сладковатая гнильца, словно у забытого в погребе яблока.

- От такой легкости чуть хребет не треснул, - тихо сказал Швальбе, наконец, справившись с кинжалом.

- Это было смело, Капитан, - сказала Кристина, шагая меж крестов. Сказала уважительно, без тени насмешки, произнося «Капитан» с отчетливо большой буквы. Оружие валькирия держала наизготовку, подходила не спеша, по кругу, но скорее для порядка, нежели из опасения. Снова громыхнуло, ударило по ушам - то Мирослав, не доходя нескольких шагов, снова разрядил в безжизненную тушу пистолет. Тело дернулось от удара тяжелой пули, но признаков жизни не подало.

- Убили насмерть, - не скрывая удовлетворения, выдохнул следопыт и, сунув разряженный пистолет за пояс, вытащил очередной. Запасам оружия, что носил на себе Мирослав, мог бы позавидовать и нюрнбергский арсенал. Гюнтеру как-то довелось заглянуть в ту оружейную сокровищницу... Жаль, вынести ничего не получилось, а просто поглядеть на оружие - все равно, что кружку с пивом мимо носа пронести. Кристина, решив следовать примеру более опытных, тоже пальнула, уложив пулю точно в голову лежавшего упыря.

- Чтоб вас... - выговорил оглохший Швальбе почти ровно, без запинки и зубовного лязга. - Предупреждать надо...

- А то серебро, серебро... ведь сколько раз им всем говорено, что обычный свинец ничуть не хуже. И куда дешевле, - продолжил Мирослав, присев около свежеубиенной твари. За его спиной стояли и оба солдата. Одна лишь Кристина чуть в стороне возилась со своим штуцером. Всем было ее оружие хорошо, кроме мешкотности заряжания.

- Ну что? Все, как и обещалось. Пять минут страха и мешок денег, - поднял взгляд на Гюнтера Мирослав.

- Ага, - кивнул Швальбе, - можно сказать, что легкие деньги. Но! - быстро добавил капитан. - Оплата как договаривались!

- Как договаривались, - эхом повторил Мирослав, нависая над дохлятиной. Башка упыря от пули Кристины перекрутилась на короткой шее, зарылась мордой в жухлую траву. Судя по хмурому лицу, следопыта что-то беспокоило. Но что именно, похоже, он и сам не мог понять. Гюнтер решил, что поломать голову над этой загадкой лучше в другом месте, не на заброшенном погосте. В каком-нибудь городском кабаке, к примеру. Желудок у капитана забурчал, тоскуя о хорошо прожаренном мясе... Как обычно бывает после горячего дела, тело пережгло пару-другую фунтов собственного веса и властно требовало доброй еды. И вина, а лучше водки, чтобы забыть поганое хихиканье твари и блеск хищного, нелюдского разума в белесоватых глазах.

Хромой Ордо подковылял к трупу, пнул его, отчего голова твари катнулась на другую сторону.

- Может тут еще такой есть, а? - спросил наемник у мрачного следопыта. - А то мы бы и его, за отдельную-то плату.

Рыжий - второй солдат, оставшийся в банде, поддержал речь товарища жизнерадостным, хотя и слегка истеричным смехом. Страху свойственно отступать, алчность же вездесуща. И как ни крути, деньги действительно получились легкими – всего-то по выстрелу на брата да мокрые штаны.

- Пусть ваш дедок с ножиками ловок, а хорошее ружжо посильнее любого фехтуна будет!

Мирослав молчал. Он смотрел на оскаленную рожу мертвого нахцерера, на свернутую челюсть, которой только орехи колоть - чтоб сразу в труху.

- Еще какой есть... - машинально пробормотал следопыт.

«Примерно такая вот пасть»

Кто это сказал в кабаке?.. Мартин?.. Нет, Йожин. И отмерил пальцами ширину пасти на столешнице. Большим и средним, поскольку пасть была дюже широка.

Следопыт посмотрел на морду ночного людоеда.

Такая вот пасть...

Мирослав многое знал, многое умел. И прожил немало, куда больше, чем могло бы показаться внешне. Службу свою он начинал в давние времена, когда грозный царь московитов вел изнурительную войну в северных землях, стараясь выйти к портам на Балтике и открыть дорогу заморскому серебру прямо в казну, минуя всяческих перекупщиков.

Война прожорлива, на ней всего не хватает. И катились по лесам, по тайным дорожкам возы с контрабандой - пороховым зернистым зельем, амуницией, селитрой, пушечным железом, серой, зажигательными смесями и прочим. А еще - солью и селедкой, без которых не прокормить рати детей боярских и стрельцов. Московиты те возы катили, а поляки, ганзейцы да немцы за ними вовсю охотились. Страшное то было соперничество - засадное, без чести и славы. И коли внезапно сходились враги на узкой лесной тропке, резня шла быстрая и безжалостная, до последнего бойца.

В тех лютых схватках Мирослав научился слушать лес и чувствовать близкую смерть. Поэтому когда Костлявая положила ему на плечо холодную ладонь, ведьмак ринулся в сторону, не думая и не колеблясь. Поэтому вместо того, чтобы попасть под разящий удар когтями, Мирослав столкнулся с серой тенью грудь в грудь. И отлетел в сторону, приложившись головой о твердый как железо ствол скрюченной березки.

- Второй! Второй! - завопил Гюнтер. - Их двое!

Безмолвная тень, отшвырнув ведьмака в сторону, развернулась буквально на пятке и метнулась к ближайшему солдату. Вцепившись в Ордо, второй нахцерер вместе с визжащим от ужаса наемником упал за плиту. Фыркнуло кровью, плеснул черный фонтан.

Обычно загнутые когти служат для удержания добычи, однако ночная тварь действовала ими как серпами. И, пожалуй, твердости костяных крючьев мог позавидовать лучшая сталь Золингена. Торчащие из-за окровавленной могильной плиты ноги в рваных сапогах задергались в предсмертной агонии.

Рыжий, бросив разряженный мушкет, задал стрекача, не теряя ни секунды. Инстинкты наемника верно подсказали, что пора уносить ноги. Улепетывающий ландскнехт, похоже, мог бы убежать даже от кроата... Однако на его несчастье кавалеристов здесь не случилось. Кладбищенский ужас поднял залитую кровью морду от агонизирующей жертвы и бросился в погоню, резво перебирая паучьими лапами.

Швальбе бросил косой взгляд на следопыта. Тот пытался встать, однако ноги отказывали. Крепко приложился, хорошо мозги не вытекли...

Грянул выстрел из штуцера, одна из могильных плит разлетелась на куски. Кристина зашипела от злости и перехватила обжигающий пальцы ствол для перезарядки.

Ругаясь во всю глотку, Гюнтер ухватил пистолет двумя руками и попытался поймать в прицел мелькающую спину нахцерера. Нахцерер на мгновение замер, и Швальбе поймал тварь «на кончик ствола». Порох на полке вспыхнул, и одновременно упырь плавным движением ушел с линии огня, как будто мог видеть спиной. Словно капля ртути перетекла с одного камня на другой. Грохот выстрела ослепил и оглушил стрелка, но капитан заметил, как полетела каменная крошка от креста, у которого мгновение назад присел упырь. Ландскнехт задушил рвущийся из глотки вопль ярости - прицел был взят верно и не уклонись тварь, пуля попала бы точно в центр туловища. Шепча проклятия, Гюнтер перехватил горячий ствол и сорвал с перевязи бандольерку. Нахцерер же в два длинных скачка настиг Рыжего, прыгнул на спину, сбив с ног. Тот даже не вскрикнул. Одним ударом «упирака» отправил солдата в край коротких проповедей и длинных колбас.

Мирослав пытался подняться, снова и снова падая в траву. Толстая войлочная подкладка в шляпе уберегла от пробитого черепа, но не от крепкого сотрясения. Гюнтер трясущимися руками засыпал порох в ствол пистолета, Кристина уже запыживала ствол...

Нахцерер качнулся влево-вправо, крутя головой на все стороны света, прыгнул на камень, ловко, точно настоящая обезьяна. Он все делал беззвучно, лишь щерил широкую пасть, обрамленную узкими серыми губами.

- Господь со мной... - Мартин шагнул в проход между могильными рядами. – Служу Ему со страхом и соединяюсь в веселии...

Седой ветеран шел неспешно, но в каждом движении сквозила сдержанная сила. Как сжатая до предела пружина, готовая распрямиться. В руках усач держал английскую алебарду-билль на коротком древке, кригмессер висел за спиной.

- Он утешит страждущих и накормит голодных...

Мягкие кожаные сапоги ступали почти невесомо, слегка приминая траву. Отточенное лезвие алебарды ловило свет луны, блестя осколком льда. Нахцерер двинулся по дуге, норовя обойти охотника сбоку. Гюнтер с яростной руганью забивал пулю, скверно зачищенный после отливки свинцовый шарик едва-едва протискивался по стволу.

- Упокоившиеся познают блаженство в Его любящих объятиях...

Мартин перешел на бег, упырь скользнул навстречу шелковым платком по ветру.

- Но тебе, демон, не видать Царствия Небесного! - прорычал седой боец и рубанул наотмашь.

Бойцы двигались с невероятной, недостижимой для обыкновенного человека скоростью и точностью. Чудовище черпало силы в нелюдской природе, охотник - в опыте и годах изощренных тренировок. Кристина стиснула цевье и шейку приклада, как глотки смертельных врагов, выцеливая противника, ствол колебался, словно привязанный к упырю невидимой нитью. Но тварь была слишком быстрой. Гюнтер снова взорвался ругательствами - деревянный шомпол треснул и расщепился, намертво застряв в стволе.

Нахцерер то приседал, буквально распластываясь, то высоко подпрыгивал, избегая удара по ногам. Длинные когтистые пальцы цеплялись за кресты и камни, обеспечивая упор в стремительных бросках. Наверное, чудище могло лазать по стенам не хуже мухи…

Мартин наступал, тыча в тварь копьем-алебардой, чередуя уколы с широкими рубящими ударами. Тяжелый билль крутился в руках ветерана, вроде и не быстро, но удивительно точно, каждый раз оказываясь именно там, где нужно, упреждая вражью атаку или выходя на контрудар. При каждом движении широкий клинок издавал жутковатый, замогильный звук - гудящий свист, тихий шелест, в котором, казалось, можно разобрать слова неведомого языка. Дважды удары достигали врага, но морда людоеда не меняла выражения, а глаза таращились пустыми бельмами. Похоже, раны не причиняли нахцереру боли и не лишали сил. Нелепый и неуклюжий по сравнению с охотником и его врагом, не желающим быть легкой добычей, Гюнтер побежал среди могильных камней, спотыкаясь о корни. Стрелять надо наверняка, лучше в упор!

Удар, укол, отход... еще удар. Мартин резко качнулся вперед и достал упыря в третий раз. Крюк билля зацепил тварь за челюсть и вспорол по всей ширине, выламывая зубы. Человека или любую иную скотину такая рана уложила бы наземь сразу, ну или хотя бы заставила забыть обо всем от боли. Но нахцерер даже не изменился в страшной роже. Создание рывком сократило расстояние, нырнуло под алебарду, целясь в живот. Нахцерер почти лег, перебирая конечностями, как огромная бесхвостая ящерица. Мартин, подобно ярмарочному акробату, прыгнул через него, в прыжке хорошенько врезав по уродливой голове сапогом. Противники поменялись местами и одновременно развернулись друг к другу.

Выстрел. На этот раз Кристина попала. Пуля скользнула по плечу нахцерера, вырвав солидный кусок плоти. Упырь на миг сбавил ритм, Мартину хватило и этой малости, охотник выбросил оружие вперед в быстром уколе. Нахцерер успел закрыться длинной, узкой, как у собаки, лапой, серебристое острие пронзило когтистую ладонь. Зашипев, упырь вздернул уголки губ и обрушил на копье удар свободной лапой. Составное древко, проклеенное, с кожаной обмоткой и стальными «тягами», способное выдержать удар меча-цвайхандера, жалобно треснуло. «Тяги» не дали наконечнику оторваться напрочь, но толку от него больше не было. Нахцерер освободился и скакнул ярмарочным болванчиком - назад-вперед. На мгновение он повис в прыжке черной тенью, и обрушился на Мартина. Из-за когтей упырь не мог сложить пальцы в кулак и потому бил открытой ладонью-»дощечкой», сверху вниз. Охотник вскинул сломанную алебарду, принимая удар на древко жестким блоком.

Нахцерер упал, перекатился мячиком, быстро отскочил в сторону, присев среди могил как сова. Мартин также отступил на пару шагов. Ветеран заметно побледнел и шатался, в правой руке он сжимал билль с треснувшим древком, левой схватился за поясницу. Через пару мгновений Мартин пришел в себя, отбросил бесполезную, треснувшую в двух местах алебарду и выхватил из ножен кригмессер. Но скованность в движениях осталась.

Гюнтер видел по лицу Мартина, что каждый шаг, каждый разворот отдаются в пояснице ветерана невыносимой болью. Швальбе пробирался меж могил, пытаясь зайти твари за спину и пальнуть наверняка.

Мгновение передышки - и противники вновь схватились в яростной рукопашной. Но сказать, кто из них охотник, а кто добыча, с прежней уверенностью уже не получалось. Упырь перепрыгивал с камня на камень, временами ныряя между ними. Крепкие когти высекали искры из камня, словно были закалены в огне Преисподней. Тварь двигалась экономно и расчетливо, так, чтобы между ней и ружьем Кристины все время оказывалась преграда. А вот в движениях Мартина появилась тень слабости. Охотник полностью выложился в первом рывке, и теперь усталость властно брала свое. Раз за разом ветеран бросался в атаку, но упырь отшатывался, держа дистанцию и заходя то с одного бока, то с другого.

И снова все произошло очень быстро, неуловимо для человеческого взгляда. Мартин сделал выпад, и на этот раз враг ринулся навстречу, выставив клыки и когти. Охотник перехватил длинную рукоять ножа обеими руками, закрылся щитом быстрых секущих ударов. Роли поменялись, если ранее охотник нападал, тварь защищалась, то теперь нахцерер скакал вокруг Мартина, ища брешь в обороне. Старый охотник уже не пытался контратаковать, а лишь старался не подпустить врага ближе.

Огромным прыжком упырь снова ушел за пределы досягаемости клинка. Мартин отступил на шаг, его дыхание ощутимо сбилось, по лицу текли крупные капли пота. Чудовище присело у высокой плиты, перевитой кустарником, и двинуло челюстями, морщинистые губы зашлепали, будто причмокивая, а из порванной пасти донесся спазматический хрип:

- Ссла-абы-ый. У-умрешшь…

- Ничего. На тебя сил хватит, - выдохнул Мартин и шагнул вперед, поднимая клинок высоко над головой.

Они сошлись в третий раз, и каждый понимал, что эта схватка окажется последней. Мартин чувствовал, что очень скоро ему не хватит ни сил, ни дыхания. Поясница, на время заглушенная лекарствами, пылала адской болью. Охотник спешил, рубя с нечеловеческой скоростью, крест-накрест, непрерывно наступая, стремясь загнать упыря между могилами и лишить возможности маневра. Но каждый удар запаздывал. На неисчислимо малую долю секунды, на расстояние, равное человеческому волосу, но запаздывал.

Сумерки сгустились, становясь ночной тьмой. Пляшущие тени заполнили старое кладбище, укрывая бьющихся насмерть врагов. Кристина шепотом выругалась - она не могла выцелить тварь, даже стеклянная мушка не помогала. Противники были столь быстры, что она могла с равным успехом подстрелить и Мартина.

Нахцерер атаковал, целясь когтями в лицо. Охотник ударил его сапогом в колено. Упырь потерял равновесие и качнулся, Мартин пнул чудовище в грудь и полоснул боковым ударом. Нахцерер откинулся назад, изогнувшись так, будто вместо позвоночника у него ветка ивы. Клинок скользнул впритирку - если бы у демона был нос, его смахнуло бы напрочь. Нахцерер распрямился, словно оттолкнувшись спиной от воздуха, и цапнул лапой наотмашь. Крючья когтей прошлись по левому предплечью Мартина, как старую ветошь, вспарывая толстый рукав куртки и кольчужную накладку. Охотник ударил снова, рукоятью ножа, сверху вниз - у твари клацнули зубы и затрещал череп, отбросил паукообразное чудище подальше. Но на этом его силы исчерпались.

Мартин сделал шаг, другой, оперся на ближайшее надгробье. Бойца шатало, клинок в слабеющей руке описывал неровные круги. Вражьи когти располосовали руку от локтя к самому запястью, достав до кости. Кровь хлестала как вино из пробитого бурдюка, щедро кропила кладбищенскую землю. Скрипя зубами, Мартин закинул изувеченную руку за спину и вытянул клинок вперед. Враг склонил голову и мерзко захихикал, всхрапывая, криво двигая нижней челюстью, и так скособоченной после встречи с алебардой. Теперь чудовище не спешило, ожидая, когда кровопотеря сделает свое дело. Нахцерер оценивающе глянул на охотника. Мартин опустился на одно колено, тщетно стараясь удержать нож на весу, лицо страшно побледнело.

Людоед отодвинулся подальше, вероятно не рискуя раньше времени связываться со все еще опасным противником. И обернул пустые белесые линзы глаз на Швальбе. Ландскнехт поднял пистолет четко, как на учении. Гюнтер не надеялся на удачу, но намеревался продать жизнь подороже. Подумалось - а может бросить все и бежать? Но солдат вспомнил нечеловеческую быстроту убийцы и лишь крепче сжал оружие. На душе было пусто и холодно, страх отступил. Даже Кристина не смогла пристрелить страшного урода. Даже Мартин, машущий мечом как сам Рудольф де Кальи или Беннар Ренне[5], не прирезал тварь. Значит, пришло время отправляться в чистилище, ведь в рай солдат не берут, а из ада быстро выгоняют за бесчинства...

Нахцерер двигался неспешно, прячась в тенях, укрываясь за могилами. Он то замирал на мгновение в неподвижности, провоцируя на выстрел, то делал быстрые рывки из стороны в сторону, зигзагами приближаясь к стрелку. Неспешно, неотвратимо, как сама смерть.

- Ты кого пугать вздумал, падаль гнилая?! - проорал Швальбе. - Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, дерьмо собачье! Решил ко мне лезть? Ты, засранец вонючий, мать твою, обозную шлюху! Ну иди сюда, попробуй меня трахнуть, я тебя сам трахну, ублюдок, рукоблуд хренов, будь ты проклят! Иди сюда, жлоб смердящий, дерьмо, сука, падла, иди сюда, мерзавец, негодяй, гад, иди сюда ты - говно, жопа!

Не такой смерти он желал себе, не такой... Ландскнехт должен погибать в бою, когда кровь кипит в азарте. На худой конец, можно сдохнуть в полковом лазарете от кровавого поноса или упиться вусмерть. А если совсем повезет - отойти в иной мир на старости лет, кабатчиком или просто почтенным зажиточным человеком. Но что поделать, жизнь - злая сволочь и склонна показывать Arschloch в самый неподходящий момент…

Мартин не чувствовал руку, ледяной хлад сковал ее по самую ключицу. При каждом ударе сердца из порванных вен плескало кровью. Жить оставалось недолго. И все же властный инстинкт требовал продолжать бой. Ни один из его собратьев не умер в постели, и ни один не сложил оружие, пока мог шевелить хотя бы пальцем. Девенатор бьется до последнего вздоха, а потом еще немного, ведь жизнь - лишь преддверие райского блаженства, что было куплено столетия назад великим договором Основателя. И прожить ее следует так, чтобы сам придирчивый Петр у врат Рая не нашел в чем упрекнуть воина.

Трясущиеся окровавленные пальцы открыли клапан на поясном кармашке, достали бутылочку из темного стекла. Пузырек скользил, так и норовя упрыгнуть куда-то в траву. Раненый сжал зубами пробку, залитую воском, выдернул, чувствуя скрип стекла на зубах. Безмерно горький вкус микстуры из мухомора и заморского ореха смешался с медно-кисловатым привкусом крови. В грудь словно ударили с размаху кузнечным молотом, воздух с хрипом вырвался через стиснутые зубы. Страшнейшая судорога скрутила тело Мартина, выгнула дугой и поставила на затылок и пятки. Сердце споткнулось, затрепыхалось, а после заскакало в бешеной пляске-тарантелле.

Нахцерер пригнулся и снова показал зубы, готовясь к прыжку. Он быстро крутил головой, держа в поле зрения и ландскнехта, и Кристину. Швальбе выбрал свободный ход спуска на пистолете, в голове билась только одна мысль «выстрел, а затем кинжал”. Высоко в небе светила луна, безмолвная и безразличная к делам, творящимся далеко внизу.

- Беги, - тихо сказал Гюнтер, но его услышали. – Беги. Тебе его не подстрелить.

- Черта с два, - прошептала девушка, вжимая приклад в плечо.

Он был прав, тысячу раз прав. Реагируя на вспышку затравочного пороха, нахцерер уходил с линии выстрела прежде, чем огонь перекидывался на заряд в стволе. Сатанинская скорость ночного людоеда не позволяла его застрелить. Но это не повод бросать товарища. И не повод забывать о старых долгах, которые погашаются смертью.

Мартин поднялся за спиной нахцерера, словно призрак мщения, бледный, как мертвец, с огнем поистине дьявольской решимости в глазах. Тварь почувствовала движение позади и развернулась, будто перетекла в собственной шкуре. Однако, на сей раз, человек оказался быстрее. Охотник метнул боевой нож, вложив в бросок оставшиеся силы, приумноженные убийственным эликсиром. Длинная полоса холодной стали сверкнула в лунном свете размытой серебристой молнией, поймав людоеда на середине движения. Кригмессер тараном врезался в грудь упыря, сбив с ног. Нахцерер закрутился на земле, размахивая всеми четырьмя лапами, вырывая пучки травы и расшвыривая камни. Он не был убит и даже не был смертельно уязвлен, но рана оказалась серьезной даже для такой живучей твари.

Возможно, и даже скорее всего, нахцерер услышал щелчок рычага на штуцере Кристины. Однако не успел уклониться, и пуля снесла ему полчерепа. Людоед вздрогнул, выпрямился с каким-то странным величавым спокойствием, впервые поднявшись во весь рост. Замер на мгновение - гротескная фигура с маленьким квадратным туловищем и несуразно длинными конечностями. Грянул пистолет Швальбе, выплюнув пулю вместе с шомполом. Предсмертные конвульсии сотрясли тварь, руки метнулись, и маленькое деревце обвалилось, срубленное когтями, как топором лесоруба.

Второй нахцерер, в отличие от первого, умирал медленно. Он опустился на землю, скрючился, подбирая под себя лапы, заскреб пальцами, оставляя глубокие борозды в кладбищенской земле. Поджал и свернул набок голову, пряча изувеченную челюсть. Последний вздох вырвался из простреленной груди, забулькал в глотке. Черная вязкая лужа стремительно растекалась вокруг разбитого черепа, как смола из адского котла.

Гюнтер выронил ставший бесполезным пистолет. Перехватил поудобнее кинжал. Выдохнул, вдохнул…

- Криста, - прошептал он осипшим горлом. - Там у Рыжего топорик был, тащи сюда.

Ландскнехт посмотрел на сдохшего упыря, похожего на скрученный клубок взлохмаченных нитей.

- Интересно, умеют ли черти шить, - подумал вслух Швальбе. - Потому что в ад ты войдешь по частям.

* * *

Lux aeterna luceat eis, Domine,

Cum sanctis Tuis in aeternum, quia pius es.

Requiem aeternam dona eis, Domine,

Et lux perpetua luceat eis…

Швальбе повидал многих священников, и мало кто из них был достойным сана. Так уж повелось, что служители Господа - люди, и ничто человеческое им не было чуждо, включая все традиционные грехи. Лучше всего божий человек раскрывает себя в молитве. Одни бормочут скороговоркой, отрабатывая обязательное действо. Другие, наоборот, упиваются каждым своим словом, рисуясь перед градом и миром. Третьи... Впрочем, какая разница, если истинной веры у каждого такого пастыря ни на грош.

Йожин был другим. Монах читал молитву спокойно, нараспев, и становилось очевидно, что в этот момент святому отцу глубоко безразлично все происходящее вокруг. Он обращался к Богу, и только это имело значение. Гюнтер поймал себя на мысли, что когда его мирская жизнь закончится – хорошо бы, если в последний путь солдата проводит такой же служитель. Без ужимок и надрыва, со спокойной сдержанной скорбью и искренней печалью по христианской душе, что покидает этот мир не лучшим образом.

Вечный свет даруй им, Господи,

с твоими Святыми навеки,

потому что ты милосердный.

Вечный покой даруй им, Господи,

и свет вечный пусть им светит…

Четыре простых креста поднимались над свежими холмиками на опушке леса. Для первого охотника, что погиб в лесной схватке. Для Рыжего и Ордо. И общая могила наемников, которые безуспешно пытали счастье прежде. Ночные твари убили всех и, расчленив тела, заполнили останками заброшенный склеп. «Про запас», как сказал Мирослав. Там их, по совести говоря, и следовало оставить, могила есть могила. Но по здравому размышлению решили, что не стоит христианам покоиться в столь скверном месте. Пусть даже покойные солдаты были столь же далеки от благочестия и праведной жизни, как северный полюс от южного, а Старый свет от Нового.

Мертвых упырей хоронить не стали - порубили на части и сожгли на большом костре из осины, на обочине дороги. Мирослав настоял и на том, и на другом, кратко обмолвившись, что лес поганить не нужно. Спорить никто не стал.

- Аминь, - закончил Йожин и перекрестился.

Кристина и Швальбе повторили за ним. Мирослав осенил себя крестом по православному обычаю, двоеперстием.

- Покойтесь с миром, - сказал ведьмак, качая туго забинтованной головой. - Хоть и жили погано, однако за доброе дело погибли.

- Никто не пришел, - сумрачно сказал Гюнтер, оглядываясь. - А ведь они погибли, защищая село.

Монах только вздохнул, не отрывая взгляд от крестов.

- И никто не пришел... - повторил капитан. - Даже священник, а вроде приличным пастором казался.

- Они никогда не приходят, - с мудрым спокойствием ответил Йожин. - Такова людская природа. Бороться с ней бесполезно, примем же людей такими, как заповедовал Господь. Мы служим не ради людской благодарности и не за похвалу.

- Они боятся, - столь же спокойно, сдержанно уточнил Мирослав. - Просто боятся. И кто их за это осудит?..

Гюнтер криво усмехнулся, не разжимая губ. И перешел к более насущному вопросу.

- Как там поживают наши денежки?

- Денежки? - вполне натурально удивился Мирослав.

- Ты это, не шути так, - подобрался Швальбе. - Уговор есть уговор. Тварь сдохла - деньги на бочку. Наличностью, на всех, доля убитых не вычитается. И надо бы добавить сверху. Договаривались на одного упыря, а порешили двоих.

Мирослав переглянулся с Йожином.

- Не поспоришь, - согласился монах. - Точно, двоих убили.

- Точно, двоих. А все голову ломаю, отчего мороки так много вышло, - отметил Мирослав, со значением подняв палец. - Два это больше чем один. Mathematicus!

- Да брось, - скривился Йожин. - Слово не становится латинским, если к нему присобачить «ус» или «ини».

- Как скажешь, - пожал плечами следопыт.

- Так что там насчет нашего золота? - настойчиво напомнил Швальбе. - Мы не нищие, чтобы милостыньку с протянутой рукой выпрашивать.

- Жадный ты, - посетовал Мирослав. - Нет, точно еврей, а пейсы сбрил. Что ж, поторгуемся по дороге.

- Ты остаток нашей платы отдай сначала, - быстро ответил Гюнтер.

- Нет у нас второй половины, - сказал Йожин, все так же, не отрывая грустного взгляда от креста. - Бедные мы, поиздержались в долгой дороге.

- Чего?! - начал злиться Гюнтер.

Кристина ничего не сказала и в лице не изменилась, но ее рука поползла к поясу с пистолетом.

- Да не кипятись, - махнул рукой Мирослав и тихо зашипел - резкое движение отдалось в голове уколом боли. - Будет золото.

- Наколдуешь? - зло уточнил Швальбе.

- Ага, - против ожиданий согласился следопыт. - Смотри.

Он поднял раскрытую ладонь, на которой лежали две игральные кости. Подбросил, поймал, снова разжал пальцы. Желтоватые костяные кубики лежали шестерками вверх. Оба.

- Ловко, - протянул Швальбе.

Мирослав повторил фокус, на этот раз выпало две пятерки. И снова - теперь кубики уставились в утреннее небо черными глазками единиц.

- Ах ты, сволочь! – теперь-то до Гюнтера дошло…

- А я говорила, он чернокнижник, - заметила Кристина, впрочем, без особой злобы.

- Я не чернокнижник, - сердито поправил следопыт. - Я ведьмак.

- Один хрен, хитрожопая сволочь, - в сердцах заявил капитан.

- Дальше по тракту городок. В полдень отправимся, к закату доберемся. Там доберем твою плату в первом же трактире, - пообещал Мирослав.

Швальбе покачал головой в сомнении.

- Как-то не по-честному все это... Не по-людски. Загнали в проигрыш, чтобы нанять как расходное мясо. Подставить под когти упыря, чтобы ваш боевой старик его потом разделал? Наверное, и платить не собирались. Покойникам денежки без нужды.

- Сын мой, - с мягкой настойчивостью сказал Йожин, оторвавшись, наконец, от созерцания креста. - Не разыгрывай из себя невинную девицу в картахенском борделе. Ну да, подставили мы вас. И что? Какая разница, под пули или под зубы? Ты живой, при деньгах, а к ночи будешь еще богаче. Мы расплатимся честно, а доля убитых отойдет живым. И тем, кто не сбежал. То есть, все достанется двоим.

Швальбе подумал, явно подыскивая словцо поострее да пообиднее. Еще подумал. Потом цыкнул зубом и махнул рукой.

- Да черт с вами, - резюмировал он. - И верно, не самые тяжкие деньги получились. А наниматель - он всегда паскуда и сволочь. К слову, кто вы хоть такие?

- А тебе есть разница?

- В общем, нет, - согласился ландскнехт. - Но есть одна мысль...

- Можем и добавить чуть-чуть сверху, - сказал Мирослав. - Когда Мартин отлежится, надо будет его везти... домой. А дороги нынче небезопасные.

- Крепкий он у вас, - заметила Кристина.

- Крепкий, - согласился Йожин. - Скорее выберется, чем нет. Если сердце выдержит. Только под луну Мартин больше не выйдет...

- Под луну? - не понял Швальбе.

- У нас так говорят, - туманно отговорился монах.

- Время - деньги, - закончил прения Мирослав. - Надо обернуться быстро, так что давайте-ка обратно, в эти, как их... Челяковицы, и на лошадок.

Они зашагали к деревне. Следопыт покосился в сторону пепелища от костра, все еще струившегося черным дымком. Ночные твари и сгорели не как положено нормальным тварным скотинам - быстро, вместе с костями, до тяжелого чешуйчатого пепла. Высоко над кострищем кружила большая черная птица. Вроде ворон... А может, и нет. На мгновение следопыту показалось, что деревья в лесу шумят как-то странно, нашептывая непонятные слова на давно забытом языке. Меж стволов мелькнула размытая фигура - белая с черным, окутанная изумрудно-зеленым шлейфом. Словно призрак, спутавший ночь с днем. Мелькнула - и пропала бесследно.

Мирослав моргнул, сощурился, стараясь углядеть странное создание. Он не чувствовал угрозы, даже тени опасности. Лишь присутствие чего-то иного, на самой грани осязаемого. Словно кто-то присматривался к людям, не слишком приветливо, однако с искренним любопытством.

- Так вот, к слову о годной мысли, - настойчиво припомнил Швальбе. - Эта ваша книга со страхолюдными рожами...

- И чего? - подозрительно спросил Мирослав. Ощущение чужого внимания бесследно пропало, будто ветром развеяло.

- Там было еще много разных страшных картинок.

- Было, - с некоторым интересом согласился следопыт.

- И вся эта дрянь живет на свете?

Йожин и Мирослав переглянулись. Помолчали.

- Некоторые, - осторожно заметил седоусый, между делом доставая любимую трубочку. – Многих со свету уже сжили.

- Смотри, - на ходу объяснял Гюнтер. - Ваш старик, конечно, был силен. Но когда дедушки встают в первый ряд, это значит, что пехота закончилась, рота, считай, разбита. Монах, старый воин и ты... Тоже наемник, верно? Маловато, чтобы всякую паскудность изводить. Там, откуда вы пришли, с хорошими бойцами плохо. Это сразу видно!

- Может так, а может и не так, перетакивать не будем. Не твое дело, - сумрачно бросил Мирослав, набивая трубку на ходу. - Чего сказать-то хотел?

- Таких как Мартин, годами учить надо, и жалование как жандарму при полном доспехе и коне платить. Если он даже наличность не берет, как святой подвижник какой-нибудь, содержание один хрен недешево влетает. Мало у вас воинов. А ведь если бы мы не случились, та мерзость поскакучая старикана уложила бы, как пить дать. Да и вас за компанию.

Гюнтер сделал паузу, оглядывая спутников, дабы удостовериться, что они уловили мысль.

- Продолжай, - с кажущимся безразличием вымолвил Йожин.

Мирослав ничего не сказал, запаливая табак. Причем как он это сделал, Швальбе не понял. Крошечный язычок огня сам собой вспыхнул у следопыта меж пальцев. Или показалось?

- Обычный солдат стоит недорого. И коли умрет, невелика печаль, за одним еще двое в очереди стоят, если есть чем платить. Я в жизни немало повоевал, бывал и в битвах, и в осадах. Дрался и за католиков, и за протестантов. Я знаю почем нынче наемники, знаю, где нанимать бойцов получше, и не переплачивая. С вас - деньги и страшилища. А с меня - рота, которая готова хоть с самим дьяволом драться, платили бы вовремя. И хорошим довоенным золотом, а не нынешней «пустой» чеканкой.

Воцарилась длинная, тяжелая пауза.

- Что-то ты не был похож на матерого кондотьера, когда мы повстречались, - фыркнул Йожин. - Банда махонькая, в карманах пусто.

- Ну что поделать, - развел руками Швальбе. - У каждого черная полоса случается. Зато я предлагаю верное дело.

- И мы ведь все-таки пристрелили нахцереров, - мягко заметила Кристина. – Обоих.

- Пристрелили, - согласился Йожин. - Не поспоришь ipso facto. Что ж...

Монах помолчал, глянул на следопыта. Тот тоже молча пожал плечами. Йожин поджал губы, показывая, что отвертеться от однозначного выражения своего мнения не удастся. Мирослав вздохнул еще горше, выпустил клуб дыма из трубочки и полез за пазуху свободной рукой. На свет божий явился кожаный шнурок с чем-то большим, длинным и желтоватым. Больше всего это походило на медвежий клык. Причем, медведь был такого размера, что и королю не стыдно на рогатину взять.

- Помнится, махал некто чудо-шкурой, которую нельзя прострелить, если стрелок дурак и порох отсырел от пролитого пива... Я видел, ты ее с покойника таки прибрал. Выкинь, это просто облезлая шкура, силы в ней никакой. А вот этот зуб жил в пасти не линялого августовского волка, а настоящего полуночного вервольфа.

Гюнтер, не чинясь, принял дар, с должным почтением.

- От яда защищает? - деловито уточнил он. - Пулю отклоняет? Руку укрепляет? Или... не руку?

Кристина фыркнула, улыбнулась краешками губ, заалела легким румянцем. Девушку нельзя было назвать красавицей в обычном понимании, да еще и мужской костюм - срамота, да и только! Но в лучах утреннего солнца она была дивно красива и очаровательна. Прям настоящая валькирия, такую и языческий бог Один не счел бы зазорным пригласить в свою свиту из небесных воительниц.

- Нет, - добродушно усмехнулся Мирослав. - Он просто красивый и памятный.

- Это да... - согласился капитан, еще раз внимательно оглядывая подарок.

- Отдариваться не надо, чай не магометане, - закончил следопыт. - Но прежде, чем дальше разговоры разговаривать, и делами грозиться, посмотри на зубик еще раз и подумай, оно тебе точно надо? Не на пару баталий с еретиками подписываешься.

Клык внушал уважение размерами. Представив пасть, в которой могло разместиться должное число таких зубиков, Швальбе задумался. И все же кивнул.

- Быть по сему, - сказал Йожин. - Подумаем. Обсудим. Такие вещи быстро не решаются.

- Вот это славно! - порадовался Гюнтер. - Ну, раз уж дело тронулось, все-таки... как же вас называть?

- Вот ведь настырный parasitus, никак не отвяжешься, - вздохнул святой отец. - Что ж... зови нас - Deus Venántium, Божьими охотниками. Или проще - Дети Гамельна.

[1]Специально для филологов и прочих завзятых лингвистов, авторы хотят отметить, что Мирослав общается с птицей на одном из вариантов суржика Дикого Поля, который для современного человека кажется причудливой смесью русского, украинского и турецкого языков

[2]В те годы фраза “питаться травой” не означала алчное пожирание лебеды и одуванчиков. Под “травой” понимались овощи

[3] Сервантес, конечно же. Вдруг кто забыл!

[4]Хотя все мы читали Сапковского, не стоит забывать, что изначальный смысл слова «ведьмак» - колдун.

[5]Известные фехтовальщики и наставники 17-го века

Глава 2. Тени в тумане

Бывалые каторжники знают - главное для арестанта не одежка, не обувь и даже не добрый глоток вина. Первое и наиважнейшее дело - пара тряпок, и чтобы ткань попрочнее да помягче, хотя на самый худой конец и рогожка сойдет. Впрочем, эту нехитрую истину очень быстро осознают и простые люди, на которых впервые в жизни нацепили кандалы. Вот как руки железом собьет до крови - так сразу и понимают.

Первый рукав куртки - короткий, до локтя всего лишь - оторвался легко, благо держался после драки на честном слове и паре ниток. А вот со вторым пришлось повозиться - сопротивлялся тот куда настойчивее. И цепь на ручных кандалах короткая, всего на пять звеньев…

- Гля, как пыжится, - с придурковатой ухмылкой указал пальцем один из конвоиров.

- Ниче, пусть обвыкается, - гыгыкнул второй.

- Заткнитесь, уроды! - гавкнул кто-то с головы короткой колонны телег. Вроде и негромко, но как-то по-особому внушительно, и болтуны онемели оба-вдруг.

Гадючий тракт петлял между деревьями, обходя вековые стволы и мощные корни, которые то и дело вылезали из земли и торчали как застывшие волны, крепостью не уступающие камню.

Дорога получила свое зловещее имя вовсе не из-за обилия змей, а за причудливую извилистость. Когда-то сей путь был хорошо накатан, несмотря на кривоколенность. Больно уж коротким путем он вел через Черный Лес. Но после того как разгорелась война за веру, даже главные дороги, что остались после римлян, стали небезопасны.

Католики с протестантами друг друга режут, торговли нет, разбойники лютуют. А уж лесные дорожки теперь вели прямиком к грабежу и смерти. В последние годы, среди грабителей стало хорошим тоном вырезать обозы до последнего человека. Нет свидетелей – считай, и злодейства не было. Потому Гадючий тракт (или просто «Гадючка») пришел в упадок и зарос травой до колена, а местами и повыше. Однако в полное забытье не канул. Временами все же прокатывались тяжело груженые обозы при сильной охране. Только возили на тех обозах уже не честные товары, и охраняли их не простые солдаты да правильная наемная стража. Темные были караваны и, прямо скажем, поганые.

Тележные оси тихо поскрипывали - дегтя для смазки не жалели. Возница пришлепывал губами, не выпуская вожжи. Мавр на телеге, наконец-то, оторвал второй рукав и теперь старательно оборачивал руки под железными кольцами кандалов. Узы были новыми, с острыми краями в еще не обтершихся заусенцах, так что хотя чернокожего и заковали меньше суток назад, руки уже кровили и покрылись черно-синими пятнами. Телегу тряхнуло - колесо попало в глубокую промоину, скрытую в траве. Возница цокнул языком, подогнал лошадок.

Кандальник глянул вверх, прищурился. Сквозь тяжелые кроны виднелся краешек серого неба и тяжелые облака, ползущие низко-низко. Они будто спустились с небес, чтобы рассмотреть тех, кто нарушил тишину чащи конским ржанием, скрипом телег и тихими человеческими голосами.

Тракт и прежде был не широк - едва-едва двум возам разойтись, и то не везде. А теперь еще и зарос - ветви сплелись над головами, заключая дорогу в темно-зеленый тоннель с редкими прорехами. Здесь и в полдень царила полутьма. Сейчас же день клонился к закату, и с минуты на минуту придется зажечь потаенные фонари - даже луна светом не поможет. Мавр поежился. Хотя лето выдалось жарким и душным, но к вечеру под темным пологом леса. Холодало. Обезрукавленная куртка на голом теле - сволочи забрали дорогую шелковую рубаху - не грела.

Нахальная ветка хлестнула по распухшему от побоев лицу. Конвоир, что ехал справа, ухмыльнулся, заметив. Ухмыльнулся зло - у него самого нос заплыл сизой сливой. Кулаки у мавра крепкие, и сразу он людоловам не дался. Бандит был молод, лет семнадцати, а то и младше, совсем недавно бриться начал. Потому особливо дерганый и злющий.

- Эй, начальник, - воззвал он куда-то вперед. - А может ну его к псам, черного нехристя? Везти, смотреть за ним, харч еще тратить... Дать по башке, да и прикопать в сторонке. А можно и не прикапывать, лес большой, волчки ночью придут, мясцо обгрызут, косточки растащат.

- Я тебе дам, - донеслось от головы обоза. - По башке. Самому. Это не просто мавр, а ценный товар! Господин Макензен за него хорошую цену даст. Больше, чем за тебя.

Охранник замолчал, натужно переваривая сообщение. То ли понял, то ли нет, но замолчал и больше замечаний не делал, даже не смотрел на пленного. А тот, напротив, в который раз потихоньку огляделся, высматривая путь побега.

Побег не высматривался, хотя зеленая чаща и соблазнительно близка. Ноги пленнику вязать не стали, но через ручные кандалы пропустили цепь, что проходила сквозь массивное железное кольцо, надежно забитое в телегу. Положим, с талантами, которые так ценятся среди разбойных людей, открыть замок можно, и даже быстро, однако сделать незаметно вряд ли получится. А если и выйдет - охрана бдит неусыпно. То ли опасается внезапного нападения, то ли ей хорошо заплачено за повышенную бдительность. У каждого из десятка конных стражей поперек седла лежала аркебуза или пистолет, готовые к выстрелу. И, судя по рожам, битым жизнью и войной, стрелять они умели. Всадниками охрана не ограничивалась. В придачу к возницам, на каждой телеге сидело еще по два-три человека. И морды у них были не менее заслуженные. Так что - догонят и не запыхаются.

- А глазки-то у мавры так и скачут, так и юлят по сторонам, - сизоносый все-таки не утерпел. - Ну, дай я ему хотя бы ногу сломаю! Чтобы не зыркал!

Чернокожий еще больше сгорбился, сжался на телеге, скрещивая руки, склонил голову так, что подбородок уперся в грудь.

- Дернется, сломаем обе, - милостиво разрешил начальственный голос спереди. - А без повода нечего тут безобразничать. Подпорченный товар дешевле.

Юный разбойник с подбитым носом тихонько выругался, но спорить не стал, видимо решив, что лучше подождать случая.

Один из всадников негромко - чтобы не сердить начальство - рассказывал какую-то историю, а прочие навострили уши, благо сказка вышла занятная, про времена стародавние и удивительные. Пожалуй, даже чудесатее нынешних.

Мавр тоже прислушался - хоть какое-то разнообразие.

- ...Ну и когда тот парень с дудочкой вернулся, да и заявил отцам города, мол, уважаемые, я все понимаю, но был уговор. И вы, значит, его нарушили, а значит, я свободен от контракта. Вот как.

- И...?

Рассказчик воздел палец к небу, чуть не уронив бандолет, у которого и без того изначально короткий ствол был отпилен едва ли не до пистолетной длины. Понизив голос, и для пущего страху оглянувшись, продолжил:

- Он тогда подул в свою дудочку. Ну, в ту самую, которой собрал крыс. И сей же час, значит, со всего города, к нему сбежались дети...

- И дудочник их тоже утопил?! - не выдержал один из возниц.

Старший отмахнулся:

- Кровожадный ты какой, Эмиль! Нет, он их просто куда-то увел. И с тех пор никто тех детишек не видел. Разное про них сказывают... Кто-то говорит, что может быть и по сию пору бродят неприкаянно по свету. А кто говорит, что спустились они все прямо в геенну адскую и вышли обратно как люди, только демоны. Ну, в людском обличье, вот.

- А город чего? Жлобы контрактные? С ними что?

- Да кто ж их знает. Жили да и померли, должно быть. О том нигде не сказано.

Слушатели помолчали, обдумывая назидательный финал сказки.

- Бр-р-р, - передернулся один. - Умеешь же всякой дрянности на ночь глядя рассказать.

- Это ж разве дрянность, - ухмыльнулся сказитель. - Вот как девка-катарка в красной шапке бабушку на мясо посекла и кровь слила[1], вот это настоящая ужасть, как раз для привала у огонька!

- Ага, расскажешь! Ты глянь, как черномазого-то зацепило, аж взмок с перепугу!

Лицо уроженца далеких земель и в самом деле усеивали мелкие бисеринки пота. Человек, чье имя звучало как «Абрафо», боялся. И было отчего.

Бандиты и живорезы, что вели заброшенным трактом караван, были привычны к полю, городам и ночным засадам. Леса они по-настоящему не слышали и не чуяли. А вот чернокожий родился и вырос в дальних жарких краях, где смерть таится под каждым кустом, вползает ночью в обувь ядовитой змеей, скрывается в незаметном укусе мелкой букашки. Для бандитской стражи ветки просто шуршали, деревья просто шумели. И опасаться стоило разве что засады таких же бесславных ублюдков.

Абрафо видел и слышал гораздо больше.

Вот колыхнулась ветка, едва заметно, только лишь кончики листьев дрогнули. Но дрогнули они в направлении противоположном слабенькому ветерку, что забрался под зеленый полог сросшихся крон. Вот что-то странное прищелкнуло в стороне - вроде птица. Но чуткое ухо слышит чуждые лесу нотки. Может и в самом деле неуклюжая птица, а может сигнал, непонятный постороннему. А вот шелохнулась высокая трава на обочине. Там низко даже малорослому человеку, разве что карлику балаганному в самый раз.

И туман поднимался. Не бывает в сухом лесу таких туманов - низких, плотно стелющихся. Как будто исходит из-под земли нечестивое дыхание потустороннего зверя. Рука сама дернулась в охранительном жест. Мизинец с указательным отставить рогами, остальные сложить щепотью...

- Что, дружок, страшно? - рассмеялся подбитый нос. Ржал погано, всхрапывая и запрокинув голову. Задралась спутанная и немытая пару месяцев шевелюра, обнажилось бледное горло, поцарапанное неумелой тупой бритвой. Эх, сейчас бы перехватить хорошим ножом эту шейку, чуть сбоку, чтобы жилу наверняка зацепить. Однако не было ножа в руке, только крепкие цепи...

- И зубами тут мне не клацай, мигом вышибу! - зло бросил старший из всадников, для убедительности положив ладонь на рукоять сабли. - Здесь тебе не твои мавританские пустыни!

Абрафо поспешно отвел глаза. Глупо нарываться на неприятности со скованными руками. А сабля-то у бандитской морды паршивая - вышла из какой-то сельской кузницы, где сталь закаляют навозом. За такую работу в Джебхане[2] окунули бы головой в нужник.

Краем глаза мавр заметил, как снова дернулись ветви - будто кто-то невысокий и на легкой ноге пробежал за кустами. Но Абрафо лишь склонился еще больше, пытаясь унять дрожь в руках. Неужели Она?.. Больше некому. И что делать?! Крикнуть? Предупредить? От волнения заныли шрамы на спине.

Для охранников он - груз, по прихоти судьбы умеющий говорить. Его услышат лишь в двух случаях - если начнет оскорблять или же соврет о драгоценном кладе, зарытом где-нибудь поблизости. Да и то не поверят. Абрафо прожил на свете долгих тридцать лет и хорошо научился разбираться в людях. Решат, что пленный оружейник намеревается хитрым способом сбежать, и на всякий случай изувечат. Для его службы ноги не нужны, были бы целы руки да глаза.

А значит...

Со стороны казалось, что скованный мавр совсем пал духом - скрутился едва ли не в узел, прячет лицо, плечи дрожат, не иначе от сдерживаемых слез. Сломался черный нелюдь, наконец-то осознал, что деваться некуда, не в те руки попал. Бандитская охрана понимающе переглядывалась и усмехалась. Абрафо напружинился, незаметно подбирая ноги и зло щурясь. Ему было безумно страшно, но сдаваться без боя мавр не собирался. Пусть и нет ни капли надежды победить или хотя бы унести ноги.

Она здесь. И да поможет Единый и Единственный Бог, Творец мира и Господин Судного дня тем, кто сейчас с ней встретится…

Авангард из двух всадников миновал весьма приметное дерево. Когда-то, очень давно, молния ударила в старый дуб, развалив его на две части громадным небесным топором. Однако могучий старик не умер. Наоборот, обе половины зеленели листвой. Раньше по Двум Братьям отмечали середину пути и устраивали привал. Впрочем, в этот раз никто отдыхать не собирался, обоз намеревался идти всю ночь.

- Соком древесным тянет, как на лесопилке... - задумчиво пробормотал кто-то из обозных.

- Можа кто втихушку лесопильню и заделал? - подумал вслух всадник, что неспешно трюхал впереди-слева от Абрафо. - Без пошлин и податей таскает себе деревяшку.

- Да не, древесную рубанину-то вывозить надо, еще лучше сплавлять по реке. А хорошо тянет, богато здесь деревьев порубили! Гляньте-ка, что там впереди.

Сразу за приметным деревом дорога делала очередной крутой поворот. Как только дозорные скрылись из виду, на телеге, что двигалась второй от начала, переглянулись два пеших охранника.

- Ну что, брат Курт, по-моему, самое время...

- Не вижу препятствиев, а равно супротив показатиев, брат Мессер!

Курт кивнул и полез под тент, закрывающий груз. На свет появились два тромблона. Возница, увидев оружие, округлил глаза, но сказать ничего не успел - в печень ему воткнулся стилет из переточенного корабельного гвоздя. А мучительный стон заглушила грубая ладонь, заткнувшая рот. Над обозом пронесся топот и крики - возвращался передовой дозор, нещадно нахлестывая лошадей, словно сам дьявол за ними гнался. Но рассказать, что именно случилось впереди, они уже не успели.

Началось.

По ушам ударил пронзительный разбойничий свист - это сигналил Мессер. С хвоста обоза ему ответили не менее заливисто. И в тот же миг, по всадникам, которые и понять не успели, что все это значит, ударили выстрелы. Тромблоны, коими были вооружены почти все сидящие на телегах, дальностью боя существенно проигрывали аркебузам конной части отряда. Но здесь - в упор, каменной крошкой да рубленым свинцом - косили всадников, словно траву. Первый же залп, хоть вышел и неслаженным, выбил из седел почти всех.

Дозор, услышав выстрелы, поднял коней на дыбы, всадники закрутились на месте, будто не могли выбрать, что страшнее - неведомое за поворотом или предательство обозных. Выбрать они не успели - из серо-сизого дыма, перемешанного с туманом, хлопнули пистолеты. Одному из всадников, что был одет побогаче, развалило череп, второму тяжелая пуля ударила в грудь.

- Извиняй, черный, больно много с тобой маеты, - возничий полез назад, с ножом наизготовку. - Да ты не бойся, я тебя не больно...

Если долго расшатывать гвоздь, то он всегда откуда-нибудь да выйдет… Людолов не договорил, получив цепью в висок. Будь цепь чуть длиннее, тут бы добряк и кончился, но он всего лишь свалился на дно телеги (эта, кроме пленника, везла лишь провиант в дорогу и потому уже наполовину опустела), изрыгая проклятия. Чернокожий бросился вслед пантерой, накинул короткую цепь на шею врага.

Обоз спутался, пришел в хаос. Кое-кто из конной охраны остался жив и теперь спешил выровнять счет. Сговорившиеся предатели также не собирались отказываться от добычи, которую уже запродали оптом. Какие-то телеги встали сразу, какие-то двигались и сталкивались с первыми. Лошади тоскливо ржали, хлопали выстрелы из припасенных пистолей. Кое-где зазвенели клинки.

Звенья цепи глубоко врезались в горло. Человек хрипел, пучил глаза, одной рукой пытаясь отжать железную удавку, второй шарил по занозистым доскам в поисках оброненного ножа. Абрафо заорал, дернул сильнее. Хруст глотки мавр не услышал - слишком шумно было кругом. Да еще и поднимающийся туман глушил звуки, словно хлопковым пухом оборачивал.

Дрожа всем телом, мавр встал, оглянулся, прыгнул через облучок на примятую траву, щедро окропленную красным. Его шатнуло в сторону - все-таки побои не прошли даром. Устоял, чуть не наступив на лицо молодого всадника, придавленного убитой лошадью. Паренек тоже был мертв. Предательская картечь разворотила ему живот, смешав внутренности с грязью. Трясущимися руками Абрафо рванул на покойнике драный и засаленный до блеска колет, явно трофейный.

- Где, куда дел? - лихорадочно бормотал мавр, словно мертвец мог ответить.

Время поджимало, судя по всему, изменившая часть охраны таки добивала честных. Сейчас обратят внимание и на него, а то, что дальше его никуда не повезут, Абрафо уже понял. Теперь он не товар, но свидетель измены, за которую снимают шкуру, а после топят вопящий и кровоточащий огрызок человека в нужнике. Однако самая нужная вещь, которую забрали при пленении - тот самый гнусный отрок и содрал с шеи - та, что дороже всего на свете, никак не находилась.

Мавр тихо взвыл от разочарования и злости. А затем почувствовал легкое дуновение, как перышком по щеке махнули. Что-то едва слышно свистнуло, мелькнуло в темнеющем воздухе. И снова, чуть дальше. И снова, и снова. Затем чернокожий ощутил легкий укол в левое плечо – будто насекомый кровосос грызанул. Вроде и не сильно, однако резко, точно раскаленным гвоздиком обожгли.

Абрафо смахнул невидимого москита, ощутив под пальцами не податливое тельце, а что-то похожее на большую занозу - твердое и тонкое. Опять свист, в тело застреленного всадника ткнулась крохотная стрелка. Кончик стрелки был обмотан волоконцем, похожим на тончайшее лыко, намотанное будто пыж. Еще две такие же вонзились в тележный борт, чудом разминувшись с головой мавра. Абрафо в ужасе оглянулся. Но все вокруг скрывал густой туман. В непроглядной серости слышались крики, и они не сулили ничего хорошего. Мавр упал на колени, выдернул из ножен на поясе задушенного длинный боевой нож, похожий на польский корд - тоже награбленный, видать, как и сальный колет. Слишком роскошны оружие и одежка для мелкого разбойничьего выродка. Снова огляделся.

Пока еще было светло, никто не удосужился зажечь потайные масляные лампы, что не заметны издалека. Сейчас же туман и вечерние сумерки накрыли и без того темную лесную тропу. Мелькали искаженные силуэты, похожие на рисунки грешников в аду великого пророка Исы. И слышалось... странное. Это был не бой, но что-то иное. Скверное. Стоны умирающих, вопли ужаса. Странное шуршание, как от поступи очень легких ног в мягкой обувке средь высокой травы. Безжалостная резня слепых и беспомощных.

Не Она! Но кто убивал убийц?!

Что-то фыркнуло совсем рядом, как будто всхрапнул во сне обжора с пудом сала на брюхе. Нечто схожее Абрафо уже слышал на площадях Истанбула во время публичных казней - с таким звуком вырывается первая порция крови из рассеченной артерии.

К воплям умирающих добавился топот бегущего человека. Трижды прокляв скованные руки, Абрафо удобнее перехватил рукоять корда, обтянутую чем-то похожим на дрянную акулью кожу. Из тумана выбежал не враг. Не может быть опасным человек, чье лицо залито кровью, а до колен свисают петли кишок из вспоротого живота. Подранок пронесся, не разбирая дороги, мимо пленника. Запнулся о вытянувшийся на дороге труп, упал. В затылке торчала знакомая стрелка. Раненый утробно взвыл, суча ногами.

Не став дожидаться, пока недобиток умрет, Абрафо припустил со всех ног от истребляемого обоза. Деревья и кусты словно были в сговоре с теми, кто стрелял из тумана. Но мавр очень хотел жить, а страх, как известно, окрыляет. Кроме того, как ни странно, сил ему придало некое извращенное, неуместное облегчение.

«Не Она, не Она...» - билось в голове в такт ударам всполошенного сердца.

Впрочем, уйти потихоньку - не вышло. Абрафо был не то, чтобы дороден, но и далеко не худ. Даже после долгого и не всегда сытого путешествия он весил больше десяти батманов, то есть двести пятьдесят турецких фунтов, кои не намного легче фунтов европейских... После беглеца оставалась просека, как после матерого буйвола.

В мельтешении веток, хлещущих по лицу, мавр не ощутил укола второй стрелки, клюнувшей точно промеж лопаток. Он бежал и бежал, даже не слыша - чувствуя позади все тот же легкий топот невесомых ног. И странные, жуткие звуки, походившие на торопливое бормотание. Язык мавру был неизвестен, а он говорил на пяти наречиях, и понимал худо-бедно еще столько же.

Кажется, оторвался от погони, убежал, петляя широкими зигзагами, раз за разом пересекая извилистую Гадючку. Никто больше не топотал за спиной, не метал жуткие стрелки, слишком похожие на отравленные жала магрибских душегубов. Только вот силы в ногах не оставалось, руки слабели. И была то совсем не обычная усталость измученного человека. Абрафо упал сначала на колено, ударившись о корень, затем опустился на четвереньки. Судорога свела пальцы, впившиеся в землю, отдалась в спину и ноги, сведя икры до режущей боли и каменной твердости.

- Помогите, - прошептал мавр немеющими устами, понимая, что ему конец. - Помогите, кто-нибудь...

* * *

- И все-таки не пойму, что вас такое связывает... - Мирослав пыхнул любимой трубочкой, сощурился на раннее солнце.

Сказано было негромко, лишь для ушей Гюнтера. Капитан ухмыльнулся.

- Надо же, оказывается и Мирослав чего-то не знает, - столь же негромко ответил ландскнехт. - Весь Дечин ломает голову, что ты за чернокнижник, а ты...

Капитан и его первый сержант выехали чуть вперед, наособицу от отряда, однако, не обгоняя дозорных. Так можно было общаться по делу и без лишних ушей.

- А я не чернокнижник, я... - Мирослав спохватился, что это не первый и, пожалуй, даже не сотый повтор старого разговора, заезженного, как тракт у знаменитого борделя Мамаши Кураж.

Гюнтер снова хмыкнул, явно наслаждаясь моментом. И в самом деле, было чем гордиться - мало кому удавалось поставить в тупик скользкого как намыленный уж, следопыта. Мирослав оглянулся через плечо на Кристину, что ехала немного позади, не вмешиваясь в совещание командиров. Верный штуцер с запальным шнуром лежал поперек седла, ольстры расстегнуты. Рыжие волосы скрыты под платком, завязанным в узел на затылке. Казалось, три года, что минули со дня памятной встречи в Челяковицах, промелькнули тремя днями, не оставив на валькирии ни единого следа.

- Нет, в самом деле, - настойчиво, хотя и без особой надежды, вопросил Мирослав. - Со стороны вроде как полюбовники, на привалах под одним плащом ложитесь. Из одной миски едите, в бою спина к спине становитесь. Она тебе доверяет безоглядно, а ты ей. Но вот...

- Чего? - Гюнтер с трудом удерживался от того, чтобы не заржать самым непристойным образом. Поэтому выпрямился в седле и постарался принять вид самый боевитый и грозный. Чтобы никто не догадался, какие фривольные беседы ведут два главных человека Отряда.

- Ну... это... Ну, там, в таверне, - хмыкнул сержант. - Я еще понимаю, подручный кузнеца. Хоть содомские игрища мне не с руки, но даже я понимаю, что мальчишка дивно пригож и хорош. Понятно, что наша девчонка на него глаз положила и ...э-э-э... не только глаз. Да. Однако...

Он закашлялся, заперхал и нагнал еще больше дыма, так что даже привычный к табаку Швальбе замахал рукой, отгоняя едкие клубы.

- А что ж такое случилось? - самым невинным образом вопросил Гюнтер с постной миной, более подходящей скорее отцу Лукасу. Тот был главным экзекутором Ордена и за глаза именовался исключительно Сушеный Вобл (только шепотом и строго по ветру, чтобы не дай Господь, не долетело).

Мирослав махнул в сердцах трубкой.

- Служанка, Гюнтер, служанка! - возопил он шепотом. - Черт побери, я чувствую себя как при дворе хранцузского короля. Не дай Бог дойдет до Вобла, он же нас скопом объявит еретиками и содомитами! Мне-то к воплям святых отцов не привыкать, но вы-то... Хоть не прилюдно же!

- Ну что ты говоришь, Мир, - с мягким укором вздохнул Гюнтер. - Мы же не душегубы какие, мы слуги Господа или где? И как совершенно справедливо говорит отец Йожин, должны нести в народ не только лишь кару Божью, но и слово Его. Кристина узрела легкомысленное создание, которое в наивном распутстве своем губило бессмертную душу среди пошлого мужицкого сословия. Всенощным бдением, совместным чтением святой Книги и личным примером Кристина наставляла невинную овечку на путь истинный. Так Лукасу и скажем.

- Овечка... невинная... - снова закашлялся Мирослав. - Всенощное чтение Библии, значит... Всю ночь, да. Что ж, как не поверить опытному человеку!

- Ага, - Гюнтер уж не выдержал и заржал в голос.

- Тьфу на тебя, - в сердцах ругнулся Мирослав.

- Ну а ежели серьезно, - упредил наемник начинавшуюся бурю. - Давай баш на баш.

- Чего?

- Ты расскажешь, откуда родом и где разным своим фокусам научился. Побожись на кресте и крови, что правду говоришь. А я скажу только для твоих ушей, откуда Кристина и какими узами нас запутало.

- Хм... - задумался Мирослав. - Подумать надо!

- Подумай. Как надумаешь, скажи... - усмехнулся Швальбе и, оглянувшись по сторонам, продолжил, - А день-то какой сегодня пригожий будет!

- Это точно, - согласился Мирослав.

День и в самом деле обещал стать отменным. Солнечным, но без обжигающей жары, что нередка в июле. С легким ветерком, который приносит умеренную прохладу, однако не забирается под одежку вредоносными сквозняками.

- Еще бы этот мерзопакостный тракт за спиной оставить, - искренне пожелал Мирослав. - Истинно Гадючий...

- Не нравится он тебе, - уточнил Гюнтер.

- Не нравится. Слишком...

Мирослав задумался, прикрыв глаза и мерно покачиваясь в седле. Швальбе терпеливо ждал.

- Крови здесь много пролилось, - глухо вымолвил ведьмак. - Слишком уж много...

- А это что такое? - спросил Швальбе, приподнимаясь на стременах.

Сразу за очередным поворотом дороги лежал человек, поджав под себя ноги, и впившись пальцами в мягкую землю обочины. Человек был бос, одет в просторные парусиновые штаны, кои часто носят выходцы из земель, окружающих Средиземное море. И в куртку без рукавов, явно с чужого плеча. Или своего, но немилосердно драную. Руки закованы в кандалы, новые, еще блестящие. А еще человек был черен как первородный грех. Ну, может самую малость светлее.

- Мавр?! – изумился Швальбе.

- Чему удивляетесь, герр капитан? – буркнул Мирослав, спрыгнув с коня. – Черный лес, черный мавр. Говоря на научный манер – symmetria.

- А может, покойник... - с некоторой надеждой предположил Гюнтер.

- Не обмочился, - сказал ведьмак. – Значит, не мертвый.

Мирослав подошел к телу, хмыкнул с заметным удовлетворением, махнул рукой:

- Жив.

- Камараден! – приподнялся на стременах Швальбе, обернувшись к банде. – Делаем привал. У вас четверть часа на оправку и прочие бесчинства!

- В кусты не заходить никому, кроме дозорных! - рявкнул Гавел, второй сержант отряда. - Ссать только с дороги!

Лагерь разбивать не стали, и не зачем, да и негде его было устраивать - кругом тянулась колючая стена кустов, ощетинившихся ветками. Спешились, дав лошадиным спинам краткий отдых, устроили дозоры, расстегнули кобуры, у кого еще на застежках были. Беспамятного мавра, или негра, если на испанский манер, положили в тенек, обильно сбрызнули водой. Однако проверенное средство на не подействовало, здесь определенно требовалось что-то посильнее.

Мирослав быстро осмотрел тело, пощупал пульс, поднял веко, оценивая мутный, закатившийся глаз негра. Вытащил засапожный нож, похожий на крысиный хвост, распорол куртку по спинному шву. Хмыкнул, углядев маленькое пятнышко, ближе к левой лопатке. На черной коже оно выделялось бледностью, точно мазнули слегка мелом.

- И как оно? - спросил Гюнтер, сумрачно наблюдая сверху вниз.

- Работа для Бывшего, - ответил Мирослав, не поднимая взгляда. - Наш черномазый друг одурманен, тут нужен лекарь.

- Еще что?

- Избит сильно, но аккуратно. Калечить не хотели. Старых кандальных следов и каторжных отметок не вижу. Брит недавно и хорошей стальной бритвой. С учетом того, за кем мы гонимся, я бы сказал... - Мирослав поднялся с колен, спрятал нож и потер ладони. - Я бы сказал, что это свободный, которого поймали и хотели продать. Может, полезный мастеровой. Может, должник-беглец. Или выкупной. Ну, или испанский гранд из Андалусии. Там встречаются такие вот чернявые...

Швальбе кивнул - выводы Мирослава совпали с его собственными. Поморщился, криво и зло. Поганый Гадючий тракт ему тоже не нравился. И привал на узкой кишке, петлявшей через Черный лес, тоже не нравился, поскольку был предприятием не слишком мудрым. С другой стороны - идти дальше, не выяснив циркумстанции, сиречь обстоятельства, могло выйти еще дороже. Особенно, когда идешь по следам поганцев, что промышляют нечестивыми амулетами. Предполагалось, что обоз будет настигнут и должным образом уестествлен не ранее следующего полудня. А вот оно как обернулось...

Нет, сам по себе чернокожий найденыш, ничего сверхъестественного не представлял. Мало ли какая прихоть злокозненной судьбы может привести в самое сердце германских земель здоровенного мавра. Может, за грибами пошел, да и заблудился? Или от бродячего цирка отстал? Ну или от испанского посольства, что по большому счету, одно и тоже.

И все же...

- Товарищ, отринь свое знахарство и дай дорогу науке, - провозгласил Хьюго Мортенсен, так же известный (по крайней мере, он так хвалился) во всех крупных университетах Европы под прозвищем Бывший.

Мирослав хмыкнул и отступил. Хьюго, похожий на крысюка-переростка, сдвинул набок шляпу с вислыми полями. Поддернул шерстяные перчатки с обрезанными под корень пальцами и с крайне ученым видом поправил круглые очки на самом кончике носа. Одно стеклышко выпало, второе пересекала трещина.

- Опять начнешь по-латинскому чрезмерно заплетать, в лоб дам, - упреждая неизбежное, пообещал Гюнтер.

- Никто нынче не уважает благородное наречие римлян, ибо как сказал... - печально отметил Бывший, морща лоб и щурясь на бледную отметку, что пятнала спину мавра.

- В лоб, - напомнил Швальбе, оборвав на полуслове.

- Как скажешь, - с той же печалью согласился Мортенсен.

- Дай ты ему микстуру, болтун академический, - сердито приказал Мирослав. - Не видишь, в обмороке человек, et veneficii, после отравления.

- Мы пойдем другим путем, - безо всякой досады на окружение, состоящее из пошлых простецов, глухих к Высокой Науке, пожал плечами отрядный медикус, потроша одновременно две кожаных сумы и потрепанный мешок на лямках. Наконец, он обнаружил искомое. Увидев бутылочку темно-красного стекла, Швальбе сплюнул и отошел подальше. Вслед за ним потянулись и прочие наблюдатели.

Хьюго кротко улыбнулся и вытащил притертую пробку. Вонь затопила узкую дорогу. Жалобно всхрапнули лошади, затейливо выругались бойцы. Даже невозмутимая Кристина фыркнула и зажала нос платком. Один только мавр остался невозмутим, будто покойник.

- Алхимик недоделанный! Надо тебя какой-нибудь ведьме в ученики отдать, - рассудил вслух Мирослав. - Хоть кому-то польза от тебя будет. Пиявок ловить, к примеру. Или жаб через соломинку надувать.

Лекарь почесал затылок – такого внезапного эффекта, вернее, его полного отсутствия, от проверенного средства он не ждал. Подумал и повторил целительное воздействие, на этот раз щедро плеснув чудо-микстуру прямо в нос мавру. На этот раз эффект не заставил себя ждать. Мавр немного ожил, то есть вздрогнул, громоподобно чихнул и обвел всех безумным взглядом налитых кровью глаз.

Гюнтер, которому чернокожие были не в диковинку, отметил для себя, что нежданный гость широк костью, однако не жирен. Шапка коротко стриженых волос завивается мелкими кольцами, как и положено, но не жесткой проволокой, как у исконно африканского племени. Нос тоже широко размахнулся крыльями, но опять же не слишком, и к тому же с четко выраженной горбинкой. Выходец с севера черного континента или действительно, испанского юга. Тем временем Хьюго, пользуясь слабостью хворого, еще раз, для гарантии, повторил целительную процедуру, вызвав на темном лице гримасу неподдельного ужаса.

- Ты кто? - капитан не стал тратить время на лишние слова. - Как зовут? И какого беса тут делаешь?

Чернокожий поглядывал по сторонам вполне осмысленно. И, похоже, не очень-то боялся отряда. Это уже было интересно, ведь без малого два десятка солдатских рож на кривой лесной дорожке вгонят в страх кого угодно. Немецкую речь мавр явно понимал. Он моргнул, попытался стереть плечом остатки вонючей микстуры, засопел и ответил складно, хоть и сильно заплетающимся от слабости языком.

- Абрафо. Оружейник. Оружие делаю, чиню, - ответил Абрафо быстро и конкретно. Видно, хоть и не боялся, а понимал, что жизнь его сейчас стоит медный грош. – Здесь оказался, потому что от людоловов сбежал.

- Людоловов, говоришь, - дернул усом Швальбе. – Я тебя понял, наш чернолицый найденыш. Что же до того, что ты оружейник…

Гюнтер извлек из ножен длинную кавалерийскую шпагу с мощным кольцом под большой палец, ткнул под нос мавру. Тот уважительно глянул на острие, пересеченное темной нитью трещины.

- Пятого дня рубанул одну... тварь, - пояснил Швальбе. - Сможешь исправить?

- Нет, это только укоротить и переточить, - отозвался мавр, почти без паузы. - Укоротится не больше, чем на три пальца, но это надо в хорошей кузне. И я больше по огненному бою.

- О, как, - Гюнтер явно заинтересовался еще больше. - И что умеешь?

- Порох мешаю, зернению подвергаю квалифицированно, для ружей и пушек. Замки чиню, с кремнем и фитилем. Колесцовые тоже могу, но с ним мороки много. Делаю ложи под любую руку, но только делаю, украшать не умею.

- Кристина, дай-ка свой штуцер, - не оборачиваясь, протянул руку Швальбе. - А ну глянь, вот мушка стеклянная, клей от старости рассохся, выпадает все время. Укрепить сможешь?

- На еловую смолу сажать надо, со щепоткой квасцов и подогреть осторожно. Тогда будет как в камне держаться.

- Бодро по-людски говоришь, - вступил в импровизированный допрос Мирослав. - С чего бы?

- Много странствовал, - не оборачиваясь, ответил мавр.

- И болтаешь много, - подначил Швальбе. - Прям все как на духу, даже без лучинок в срамных местах.

- Я хочу жить, - вполне откровенно сообщил Абрафо. - Для этого надо быть полезным. Я - полезный. И говорю об этом сразу. Заранее.

- А если мы тебя продадим как знатного оружейника? - прищурился капитан.

- Но продадите-то живого, - слабо усмехнулся мавр.

- Ну ладно, - Гюнтер вмиг согнал с лица кривую усмешку. - А теперь рассказывай с самого начала, быстро и по делу.

* * *

- Господи, Твоя воля... - изумленно проговорил Адам, слегка отворачиваясь. Бывалый мушкетер, который был родом из крохотного польского местечка Скорупы, привычно оберегал от чужих взглядов левую, сильно обожженную порохом часть лица и поворачивался правой, штопаной после трех ножевых порезов. Все остальные промолчали. Только Гюнтер негромко уточнил, склоняясь к самому уху Мирослава:

- Ты такое видел когда-нибудь?

- Такого - нет, - признался ведьмак, потрясенный не менее остальных спутников.

Гадючка тянулась до разбитого дуба, как ей и положено, в тени густых крон, а вот дальше... Вечером, в сумерках и тумане этого видно не было, но сейчас сторонний взор отчетливо наблюдал - сразу за первым же поворотом в лесу открывалась здоровенная плешь. По обе стороны от заброшенного тракта на пару десятков саженей деревьев просто не было. Не спилены, не срублены, а сбриты вровень с редкой и низкой травой, ну может на ладонь повыше. Самой травы почти что и не было видно – ее укрывал толстый слой свежих, одуряюще пахучих опилок. Вернее - маленьких щепок.

- Следы обоза, пять телег, десяток конных, - первым опомнился, как обычно, следопыт. - Но здесь они обрываются. И ни обоза, ни тел, ничего. А еще здесь нарубили немало леса, хватит на хороший речной кораблик или средненький флейт. Но волочения тоже не вижу. А ведь стволы куда-то делись. Не растаяли же они в воздухе. Хоть какие-то борозды должны остаться.

- Паволока, выволока[3]... Только одна лишь кровь, - мрачно отметил сержант Гавел. - Много пролилось.

- Крови много, больше, чем от просто покойников, - согласился Мирослав, вертя головой. - Дерн прорезан, часто и много, трава подрезана тоже, ее кромсали ножами как раз там, где все кровью уляпано.

- Тела разделали на части, прямо на земле, - догадался Гавел и сплюнул, осеняя себя крестным знамением.

- И утащили... людей и лошадей, а вместе с ними и весь обоз.

- Его что, на части разобрали? - недоуменно спросил Швальбе. - По доскам да гвоздям?

- Похоже на то. И в воздухе растворили, - Мирослав растерянно почесал лоб, дернул длинный седоватый ус.

Гюнтер тронул поводья, заставил коня отступить на пару шагов, мягко топоча подковами по траве.

- Отойдем-ка назад на милю-другую, там лагерем станем, - приказал он. - Не хочу я здесь к вечеру оказаться, ох, как не хочу... Сдается мне, на сей раз, в Дечине ошиблись. И задачка будет сложнее, чем скучная контрабанда оккультной хрени. Или нам очень не повезло, оказаться в пакостном месте, в пакостное время.

* * *

Мирослав сел, привалился спиной к молодому дубку. Подумалось вдруг - пройдет лет триста, и деревце станет громадным лесным великаном. Раскидает желуди, даст жизнь многим и многим потомкам. Или нет. Все в этом суетном мире схоже - и людская жизнь, и древесная. Как люди, так и зеленые дети Леса гибнут во множестве. Может, вырастет дуб-великан, а может, сгинет в лесопилке, обернется кучей опилок и стопкой досок на верфях Франции. Или подроют его вечно голодные кабаны в поисках желудей...

Кому ведомо будущее? Никому. Разве что Богу, но тот никому не рассказывает. Уж Мирослав-то хорошо знал, чего стоят похвальбы астрологов насчет прорицания грядущего. А уж про ворлоков, сиречь, чернокнижников, и вовсе говорить скучно. Наглотаются книжной пыли и несут высокопарную чепуху, которую и сами не понимают.

Было тепло, следопыта потянуло в дрему. Это было самое сложное - прийти в нужное состояние духа, спокойное, безмятежное, сугубо созерцательное, не свалившись в сон. Ну и нашептать верные слова без зевотного выворачивания челюстей.

Лагерь остался в стороне. Хоть и недалеко, но подлесок надежно глушил звуки. Впрочем, и звуков тех было всего ничего. Банда остановилась как на обеденный передых, то есть без костерка. Вода из фляги, кусок солонины и сухарь, а для сна вполуха - войлочная скатка под спину. И обнаженный клинок под рукой. Но до вечера было еще далеко, и пока Швальбе с Кристиной и Гавелом судили да рядили насчет улик, Мирослав по давней привычке отправился слушать лес.

Тихо. Спокойно. Хорошо...

Следопыт родился в далеких краях и долгое время думал, что нет ничего прекраснее Степи, рассеченной зеркальными клинками рек и причудливой резьбой оврагов. Но пришло время, и Степь предала, изгнала, вынудила искать приюта в иных землях. А потом Лес спас ему жизнь, вернее подарил новую - жизнь ведьмака. Того, кто слушает пение ветра, биение жил в земле, течение соков древесных, шелест листвы. Того, кто не берет, подобно чернокнижникам, Силу, яростно выжимая ее досуха из окружающего мира, но просит поделиться.

Давно это было...

Сержант завис на самом краю сна. Похоже, не выйдет ничего в этот раз. Да и ладно, пара часов сна - тоже доброе дело. За себя следопыт не боялся - балансирующий на грани двух сфер ведьмак беспомощен, однако при том, почти неуязвим. Вернее - практически незаметен. Даже самый злющий и умный оборотень-ursus мог пройти в двух шагах - и не заметил бы человека. Мирослав глубоко вдохнул чистый свежий воздух и смежил веки, готовясь провалиться в дрему...

Земля расступилась, обваливаясь в бездонную пропасть. Он падал как во сне - стремительно и одновременно замедленно, в патоке остановившегося времени. Тьма вокруг и тьма в душе... Тягучая и опасная, тяжкая болотная жижа. Падение и удар.

Он опять в лесу, однако, это другой лес. Деревья иные, все больше хвойные, обметанные коричневым цветом поздней осени. Толстая подушка опавших иголок на земле - она впитывает кровь без остатка. И конвой из десятка телег. Обоз разгромлен, но это совершенно другие телеги, с другими товарами. Честные порох и селитра. Засадники остановили его, но и сами полегли. Выжил только один человек, из сопровождения. Но это ненадолго. С пулей в животе живут коротко и плохо.

Мирослав смотрел на все происходящее со стороны, причем странной стороны. Он был одновременно и сверху, и с боков жуткой картины. И чувствовал ее, чувствовал, как тогда...

Серо, тихо. Страшно. Даже вороны не каркают - птицы распуганы короткой, но свирепой схваткой. И над всем тяжкой пеленой повис ужас. Запредельное отчаяние умирающего, который знает, что обречен. Все вокруг осколок зеркала, сохранивший давнее отражение. Все это давно прошло, развеяно временем. Истлела хвоя, истлели кости погибших. И все равно - здесь, вокруг все было как тогда. Прошлое вернулось. Мирослав закричал. За себя нынешнего - и того, прошлого. Тогда он кричать не мог. Да и говорить тоже. Самое легкое напряжение отзывалось огненной болью в подвздохе. Не то, что говорить - дышать больно...

Иногда смерть приходит в молчании.

Осколок былого подернулся рябью, разбился на мириады осколков битого зеркала, и в каждом отражался умирающий боец. Снова тьма, и снова рывок из времени во время.

И снова лес.

Не зелень теплого лета, не печальное увядание осени. Теперь кругом хлад и резкая белизна зимы. Черное и серое - промерзшая земля и низкое темное небо. Снег опускается медленными хлопьями. Пушистые, мягкие и одновременно игольчато-колкие снежинки танцуют, устилая высохшую траву. Тишина смерти, тишина забвения.

Здесь тоже случился бой, но бились не люди с людьми. Разряженный мушкет, сломанный клинок. Пистолет, которым проломили чей-то череп - удар был силен - треснула тяжелая рукоять, увенчанная медным яблоком. А рядом сжатая в предсмертной судороге медвежья когтистая лапа. Оскаленная пасть, на клыках застыла черными льдинками кровь.

Снег укрывает мягким пологом, скрывает в подступающей тьме. В смерти и во тьме все едины.

Кто это сидит, опираясь плечом в холодную осину? Сабля переломлена, но и оставшегося на три ладони клинка хватило, чтобы напоследок загнать его врагу в лохматое горло по самую рукоять. И, кажется, человек еще жив... Кто же это? На сей раз, видение не рассыпалось, а начало медленно таять, блекнуть, словно многокрасочная роспись на штукатурке, выставленная под палящее солнце. Мирослав снова закричал, вцепился в расплывающийся морок бесплотными пальцами, но тем лишь ускорил его кончину. Все кануло в ничто, растворилось небытием.

Осталось лишь сияние меча. Тяжелого двуручного орудия непривычной формы - клинок широкий, без долов. И острия нет, стальная полоса обрезана под прямым углом. Темная гравировка на стали клинка. Буквы складываются в короткую фразу. Одна и та же надпись с обеих сторон.

Iudicium et Retributio.

«Правосудие и Воздаяние» - голос знаком, хотя ведьмак никогда его не слышал. Но в потустороннем мире нет прошлого и будущего. То, чего еще не случилось, уже произошло давным-давно, потому что нет той ленты, на которой знаки времени сменяют друг друга в строгой последовательности.

«Правосудие и Воздаяние. Сегодня я отмерю тебе и то, и другое. И пусть моя душа будет проклята, но это справедливая цена»

Взмах двуручника рассек последние нити, что связывали спящего с ужасающими видениями. Ведьмак не проснулся - вырвался из пут морока, встрепенулся. И почти сразу на виски ему легли холодные гладкие пальцы.

- Здравствуй, следопыт, - прошелестел над ухом тихий голос.

Человек остался на месте, хотя судорога свела мышцы, будто рукоять сабли была уже в руке. Мирослав догадывался, с кем его свела судьба. Достаточно одного взгляда в сторону оружия - и это будет последний взгляд в жизни ведьмака.

- И тебе не хворать, - сказал он, не сомневаясь, что будет понят.

- Что ты забыл в моем лесу? - спросил некто за спиной, не выпуская голову Мирослава. Пальцы казались вполне телесными, как сказали бы древние греки - «материальными», тонкими, как у женщины. Но при том - холодными, промораживающими, как металл в лютую январскую стужу. И голос...

Не было в нем дребезжащей размытости, что характерна для призраков. Не было и сторонних ноток, хрипа и повизгивания, что всегда есть у существ, которые произносят слова людской речи не человеческой глоткой. Обычный, казалось бы, голос, но... Мирослав не мог определить, кто говорит, мужчина или женщина, стар или млад. Просто не мог, и все, как во сне.

- И что тебе нужно? - ледяные пальцы сдавили сильнее, на миг показалось, что еще немного и захрустят кости...

- Мы... - ведьмак на мгновение замялся, но рассудил, что неведомая лесная сущность вряд ли будет рассказывать каждому встречному и поперечному секреты Ордена.

- Мы преследовали дьяволопоклонников.

- Еретиков? Тех, кто молится иным богам? - строго уточнил голос, показывая недурственную осведомленность в мирских делах. - Или крестится иным образом?

- Нет, - твердо отозвался Мирослав. - Тех, кто колдует на крови и смерти. Вернее, тех, кто продает всю потребную для такой волшбы снасть.

- Они везли оружие, - не поверил голос. - Сталь, что убивает.

- Старый фокус, - пояснил ведьмак. - Сверху оружие, а под ним, на одной из телег, под ложным днищем, в хитрых шкатулках - заговоренные на крови амулеты. Холодное железо искажает любые эманации, можно не почуять даже вблизи. И двойная выгода. Оружие нынче самый ходовой товар.

Воцарилось молчание. Мирослав заметил, что свет как-то поблек, и это отнюдь не из-за уходящего солнца. И звуки смягчились. Как будто вокруг раскинулся шатер из едва заметной серой кисеи, что отгородила от прочего мира, раскрасив его в желтоватый цвет.

Следопыт уже не чувствовал ушей и кожи на висках, холодок начал проникать под череп, ввинчиваясь острыми иголками. Невидимый собеседник хранил молчание.

- Их вы больше не встретите, - неожиданно произнес голос.

- Мы поняли, - тихо сказал сержант. - Но должны разобраться, что здесь случилось. Кто перебил весь обоз и утащил поклажу.

- Я скажу тебе, - на удивление миролюбиво вымолвил голос.

- Уже знаю и сам. Вернее, догадываюсь, - Мирослав позволил себе легкую ухмылку. - И мы не сможем отступить. Ты знаешь, что будет, если они выкопают свой колодец...

- Даже если я прикажу отступиться? - в непонятном гласе ведьмаку почудилось отражение его собственной ухмылки. - Если вы все здесь останетесь?

- Это наш долг, - просто сказал человек. - Да и мне не поверят. Не поверят, с кем я говорил. Они не отступят. Тем более, нам платят за сделанную работу. А здесь мы еще ничего не успели.

- Наемники всегда одинаковы... Были и остаются алчны и ненасытны. Всегда поклоняются лишь серебру.

Ведьмак счел разумным не спорить с очевидным, и не говорить, что золото наемники ценят куда выше. Во всяком случае, теперь.

- Но если подумать, - попробовал ухватить шанс Мирослав. - Ведь те, что поклоняются колодцу, тебе тоже не друзья?

- От них вреда меньше, чем от вас, - немедленно откликнулся незримый. - Много меньше. Обычно...

- Тогда плохи мои дела, - совершенно искренне предположил человек. - Сильно плохи.

Холод на мгновение стал нестерпимым, как будто Мирослава живым замораживали в леднике при кухне итальянских вельмож, что славятся привередливостью в еде. А затем ледяная хватка исчезла так же внезапно, как и приключилась. Что-то мелькнуло на самом краю зрения, зеленое с черным, и еще размытый лоскут снежной белизны. И пропало, как не было вовсе.

- О, че... - Мирослав перехватил себя на полуслове, подумав, что поминать нечистого здесь и теперь не следовало бы. Перевел дух и потер виски.

Холодок все еще оставался, и это было единственным свидетельством случившегося. Тот же лес, та же трава, те же деревья. Только вот чувства покоя и умиротворения не стало. Лес внимательно смотрел на человека, без особой сердитости, но весьма строго. Словно чего-то ждал.

- Эх... - вздохнул сержант и собрался было встать. Ноги ощутимо затекли, спина побаливала.

Прямо перед ним шевельнулась трава. Рука ведьмака легла на рукоять сабли. Зеленые стебли с шорохом расступились, и небольшая бело-коричневая голова поднялась вверх, раскачиваясь по-змеиному.

- Дывысь-ка, - удивился следопыт. Уж он-то знал, как осторожны куницы и сколь трудно к ним подобраться. Чтобы зверь сам пришел к человеку, он должен был оголодать до полусмерти или...

Или.

Небольшой зверек скакнул влево-вправо, длинное узкое тело перетекало из одного положения в другое. Куница пристально глянула на человека и дружелюбно подала голос - заскрипела, как несмазанная и добротно проржавевшая петля на двери. Снова скачок, легкий, почти невесомый, и снова скрип.

- Ах, ты ж, черт, - на этот раз Мирослав искренне выругался. - Совсем я старый и глупый стал.

Он поднялся, отряхнул травинки с кожаных штанов, поправил военную сбрую.

- Ну что, идем, - сказал кунице и шагнул по направлению к недалекому лагерю.

Зверек чихнул, заверещал, словно кот, которому прищемили хвост. И, совершенно не опасаясь человека, побежал рядом, с правого бока, скача в траве, как рыба-дельфин по волнам.

*****

- Итого, что мы имеем с порося?.. - Гюнтер захрустел сухариком из черной горбушки, посыпанным крупной солью.

Наемники замерли в ожидании. Они хорошо знали командира и понимали, когда вопрос носит риторический характер. Абрафо стоял чуть в сторонке, аки свидетель событий и участник совещания без права голоса. Капитан молча дожевал, морща лоб в напряженном раздумье. Поддернул перчатки, хлопнул в ладоши, отряхивая крошки.

Банда расположилась на короткий привал, с которого можно сорваться хоть в атаку, хоть в бегство, не теряя и минуты. Устроились, для несведущего взгляда, вроде как в беспорядке, но с умом и опытом - сторонний не подберется и врасплох не застанет.

Гюнтер, прищурившись, глянул на солнце, оценил, что светлого времени еще часов на семь-восемь. И начал размеренно отмерять на пальцах умные мысли - по немецкому обычаю, начиная с большого.

- Итак, номер раз - безбожных малефиков положили быстро и начисто. Нам одной заботой меньше. Однако...

Второй палец устремился в синее небо без единого облачка.

- Поубивали мудозвонов с оружием и амулетами не люди.

Для наглядной иллюстрации капитановых слов Кристина показала собравшимся стрелку наподобие той, которую уже видел Абрафо. Короткую - не длиннее ладони - с пушистым оперением, годным скорее для духовой трубки, нежели лука-крохотульки. Несколько таких нашлось в густой траве, нападавшие все собрать не сумели.

- Кобольды? - раздосадовано вздохнул Гавел. - Паршивые подземные карлы. Ненавижу, курвяча шлендра их мать, кобольдов!

- Вроде как, но... - Швальбе загнул третий палец. - Кобольды не нападают на вооруженные обозы, а подстерегают путников-одиночек. И карлы не валят деревья. И вообще стараются не оставлять следов... Обычно.

Здесь Гюнтер поморщился и скорчил злобную физиономию. Участники полевого совета, так или иначе, повторили гримасу командира, за исключением Абрафо. Мавр, естественно не знал, что карлы Старого Света, в здешних местах называемые кобольдами, дальние родственники пиктов, ушли под землю больше тысячи лет назад, в совершенстве отточив навыки скрытной жизни. Настолько, что крупнейший провал наемников был связан именно с кобольдами. Их непревзойденная способность прятаться, чуть было не стала причиной роспуска разгромленной банды...

- Поэтому встает закономерный вопрос, - старательно выговорил Швальбе умные слова, отгибая четвертый палец. - Кобольды это или нет. А если все же карлы, то чем наши любезные обозники так прищемили им testiculus.

Судя по всему, Гюнтер припас мысль и для мизинца, но в этот момент Гавел склонил голову набок и негромко спросил:

- Капитан, а чего это такое?

Проследив за взглядом удивленного сержанта, Кристина едва не выронила стрелку. На физиономии Адама ничего не отразилось благодаря шрамам от ожогов, а в сторону мавра все равно никто не смотрел. Один лишь Гюнтер внешне сохранил полное хладнокровие и присутствие духа - положение командира обязывало. Да и привык он уже к фокусам следопыта

Мирослав выпутался из густых зарослей, имея вид всполошенный и до крайности ажиотажный. Усы встали торчком, а волосы дыбом. Вокруг следопыта, как ни в чем не бывало, подпрыгивал длинный зверек с гладкой лоснящейся шерстью и белой мордочкой. Кажется, куница, а может хорек какой-нибудь. Зверь совершенно не боялся людей, как будто вырос бок-о-бок с ними. Куница быстрым подскоком подобралась к сапогу Кристины и потерлась об него, словно длиннючий кот редкой коричнево-белой масти. Девушка растерянно посмотрела на Гюнтера, не понимая, как относиться ко всему этому. Гюнтер посмотрел на Мирослава, а Мирослав полез за трубочкой. Тут Гавел обратил внимание, что вся банда затихла, и рыкнул на солдат, приказывая отвернуть рожи в сторону, жрать паек, пока есть чем жевать, и не мешать важному совещанию. Куница снизу вверх сощурилась на сержанта, чихнула и отбежала на пару шагов, свернувшись клубочком в траве.

- Мир, а вот это что было? - осторожно осведомился Гюнтер.

- Оно и было, и есть, - туманно отозвался Мирослав, прикуривая трубку по своему обыкновению - непонятно от чего, лишь сложив пальцы особым образом.

- Хорошо, что Вобла нет поблизости, - тихо порадовался Гавел. - А то вопль про нечистую силу стоял бы до небес, и карлы сами разбежались на все восемь сторон.

- Ну, что сказать... - следопыт, наконец, выпустил первый клуб дыма и покосился на лесного жителя. Куница подняла голову и качнула ею с боку на бок. Скрипнула горлом и вновь скрутилась в гладкий узел блестящей шерсти. Кристина наклонилась и осторожно, самыми кончиками пальцев провела кунице по спине.

- Мир, я тебя безмерно уважаю, - терпеливо разъяснил Гюнтер, начиная закипать, - но если ты, сукин сын, сейчас не пояснишь диспозицию, я тебе в ухо тресну. И даже не попрошу прощения!

- В общем, так, - куда более уверенно сказал Мирослав. Видимо, привычное табакокурение вернуло растрепанному сержанту толику душевного равновесия. - Диспозиция у нас примерно такая. Обоз расхреначили кобольды.

- Знаем, - отрезал Гюнтер.

- Но не простые кобольды.

- И это знаем.

- И еще, эти кобольды Лесу отвратительны. Тоже знаешь? - съязвил ведьмак. - Именно эти, хочу уточнить для высокоумных начальников.

- Нет, не знаю, - честно признался Швальбе. - Давай подробнее.

- Лес не любит людей, сильно не любит. За порубленные деревья, огневые палы и еще много чего. А кобольды для него - как волки или росомахи, что подъедают слабую и больную живность.

- Ах, твою ж паскуду мать! - не сдержался Адам. Его можно было понять, поляк был в роте первого состава и первый же поход отставного лейтенанта-мушкетера пришелся как раз на ту глухую деревушку, под которой обосновались карлики в красных колпаках. Но Мирослав как будто и не заметил возгласа силезца. Он пыхнул трубкой и продолжил:

- Надо думать, кобольды обосновались здесь после начала войны, когда эта дорожка оказалась заброшена. А затем начали творить какую-то хрень... Такую, что людям видеть никак не нужно, да и всему окружающему оно противно.

- Это про деревья срубленные? - спросил Гавел.

- Скорее сгрызенные, - буркнул Адам, вспоминая следы на пеньках.

- А я знаю? - окрысился Мирослав. - Думаете, я местному лесному профосу прошение на пергаменте с печатями заношу? Так, мол, и так, дайте ответ незамедлительно, да по всей форме с надлежащими подробностями?

- Ладно, - рявкнул Швальбе. - Дальше что?

- Дальше? Нам дали проводника.

- Проводника? - Гюнтер уставился на куницу, которую девушка поглаживала по хребтине от загривка до основания хвоста. Зверек жмурился, тихо потявкивал и временами скалил остренькие снежно-белые зубы, делая вид, что очень страшный и сейчас всех насмерть закусает.

- Он проведет мимо дозоров, прямо к логову.

- В ловушку не заведет? - сразу поинтересовалась практичная Кристина.

- Нет, - отмахнулся ведьмак. - Не заведет.

- А в логове, наверное, и Черный колодец... - протянул задумчиво Гавел, поглаживая рукоять фальшиона, оружия старомодного, однако простого и надежного. - А ежели Колодец имеет место быть, надо его жечь к чертовым бабушкам без всяких там.

- Тихо всем, я думать буду, - приказал Швальбе. Размышлял он минут пять, после чего приступил к раздаче указаний.

- Ждать не будем. Или проводника больше не дадут, или нас заметят карлы и всполошатся. Пойдем налегке и пешими. Адам, возьмешь Мортенсена и еще пару человек на свое усмотрение, на вас лошади. Отведешь их обратно, там, в городке будете ждать нас. И гонца в Дечин, немедленно.

Адам кивнул с молчаливой благодарностью. После той давней истории он очень плохо переносил карликов, подозрительно косясь даже на цирковых лилипутов. Мортенсен называл это мудреным словом «fobia» и утверждал, что с обычной трусостью указанное состояние духа не имеет ничего общего. Впрочем, любой, кто видел горелого поляка в деле, вполне согласился бы с научным мнением бывшего студиоза-медикуса.

- А ты... - Гюнтер мазанул взглядом по мавру, который до сего момента изображал соляной столп.

- А я с вами, - со странным, ненормальным спокойствием вымолвил Абрафо. - Я умею ходить в чаще тихо, а если дадите копье или топор, вашим бойцам не уступлю.

- Нет, ступай с Адамом, - сказал Швальбе. - Тебя мы не знаем, в деле не видели.

- Там... - чернокожий напрягся, сдвинул брови, - там у них, которые людоловы... - он говорил медленно, через силу и явно был бы не прочь соврать, однако косился на Мирослава, - вещь. Она мне очень дорога.

- Что за вещь?

- Компас, - еще более нехотя ответил мавр. - Старый компас. Память о семье.

- Про компас верно, про память - врет, - равнодушно вставил Мирослав, который докуривал трубку и, казалось, мрачно думал о чем-то своем.

Абрафо набычился, опустил голову, сжимая и разжимая здоровенные кулаки.

- Он старый, бесполезный, давно сломан, - глухо пробормотал мавр. - Но мне очень нужен. Очень.

- Если все сложится, и не будешь путаться под ногами, дам обшарить трупы. Заберешь свой компас, - кивнул Гюнтер. - Гавел, если наш черный... гость станет чудить или воспрепятствовать, пристрели его.

- Сделаем, - кивнул чех.

- Четверть часа на собраться, помолиться и все остальное, - приказал Швальбе.

Куница будто только команды и ждала, она свилась винтом вокруг ноги Кристины, скользнула выше бурой молнией. Раз – и зверь удобно примостился на плече валькирии. Девушка улыбнулась и пошла прочь, на ходу почесывая ухо лесному хищнику, который вел себя словно обычный кот.

- А ты, дружище, задержись-ка, - с этими словами капитан подхватил за перевязь Мирослава, буквально оттаскивая его в сторонку, почти в самые придорожные кусты.

- Есть что-то, что мне еще нужно знать? - очень тихо и очень внушительно спросил Швальбе, удостоверившись, что услышит его только Мирослав да листья на ветвях. При этом капитан машинально потирал бок, который некстати снова заныл, напоминая о событиях трехлетней давности. – И почему ты так уверен, что это… нас в ловушку не заведет?..

Как вышло, что кобольды обосновались прямо под деревушкой - никто не знал. Но - поселились, изрыли землю норами. Жили тихо, не привлекая ничьего внимания. Если кто из селян что и видел, то мало ли чего происходит в мире. Не пакостят явно, и то ладно. А что пропадали разные мелочи, так домовые с прочими кикиморами шалят. И длилось так несколько лет, пока однажды, в глухую ночь Дня Всех Святых, «колпаки» не вышли на поверхность...

Девенаторы никого не успели спасти. Они сумели только отомстить, перебив всех карлов и залив огнем богопротивный Колодец. Мало тогда никому не показалось. Малоопытная банда уполовинилась, Швальбе получил дырку в боку, Адам свою «фобию», а Гавел завел привычку возить в обозе самое малое три бочонка с горючим маслом. Потому что огня много не бывает. Ну а запах горящего масла, как не крути - запах победы человека над подземной нечистью.

Но тогда, по крайней мере, не приходилось гадать, что погнало мелких подземников наверх. Год выдался на диво скверным и холодным, ничего не родилось, лесное зверье выкосил какой-то мор. Лютый голод даже трусливых карликов может превратить в опасных и смелых тварей - и превратил. А что же случилось теперь?..

- Как бы нам вот на зиму куда-нибудь подальше отсюда, - невпопад отозвался Мирослав. - В степь или город, куда-нибудь, подальше от лесов... На все зимы.

Гюнтер молча подступил к нему еще ближе.

- Я не знаю, что там, - признался следопыт. - Но... оно страшное.

- Страшное? - переспросил капитан.

- Лес никогда не помогал людям против кобольдов. Я говорил, они для него как те же куницы. Не зло и не добро, просто часть целого. Но теперь все по-другому. Нам даже проводника дали.

- Как с нахцерером? - вспомнил Швальбе. - Ты говорил, тогда указали на кладбище.

- Не совсем, - покачал головой сержант. - Нахцерером скорее брезговали, как вошью. А здесь...

Он подумал и после долгой паузы с явной неохотой протянул:

- В траве, в деревьях, в земле... всюду страх. Настоящий страх. Не перед «красными колпаками», но перед чем-то, что стоит за ними. Как серая тень на стене. Что-то очень, очень страшное.

- Значит, пойдем и посмотрим, что за ужасти лесные, - хмыкнул Гюнтер. - Будет весело и жарко.

- Будет, - эхом отозвался Мирослав. - Непременно будет. А мы повеселимся. Потом, если захотим…

*****

Человек умелый и знающий, да еще не шибко нагруженный, может идти по густому лесу со скоростью полторы-две мили в час. Обычный, да еще с поклажей - хорошо, если милю сделает, а скорее куда меньше. На взгляд Мирослава, у банды получалось около двух, и это было очень хорошо, учитывая, что кругом не парк для оленьей охоты, а нехоженая часть Шварцвальда. И все благодаря маленькому проводнику. Куница прыгала то впереди, то сбоку, ведя ландскнехтов через чащобу, обходя завалы и неожиданные овраги, которые настолько заросли поверху всякой зеленью, что не заметишь и в упор.

Солнце клонилось к вечеру, но снизу это было незаметно - мешали густые кроны, которые к тому же буквально сшивали в единое полотно какие-то плющи и прочие папоротники, Мирославу незнакомые. Следопыт оценил очередной ствол в три-четыре обхвата, который пришлось обходить по широкой дуге, минуя вздыбленные из земли корни, скользкие ото мха. Подумал, что когда-нибудь и сюда доберутся лесорубы – лишь только придет конец войне. Это вам не Московское царство, где леса не кончаются! Это Старый Свет, где даже дремучие чащобы год от года сужаются. Тают подобно ослиной шкуре, что зачаровал один парижский чернокнижник Рафаэль.

И в этот момент куница с писком исчезла. Нырнула в зеленую стену сплошного кустарника и пропала, словно и не было ее никогда. Гюнтер вытер рукавом мокрое от пота лицо и вопросительно глянул на Мирослава. Тот молча ткнул пальцем в направлении прежнего движения и повел раскрытой ладонью сверху вниз - дескать, тише и пригнитесь. Если зверек пропал, это могло означать лишь то, что цель близка. Ну, или засада, однако об этом думать не хотелось, потому что случись она - вряд ли кто-то выберется обратно живым. Маленький проводник вел отряд столь причудливыми зигзагами (хотелось надеяться, что для обхода вражьих засидок), так что в какую сторону возвращаться теперь и самый лысый черт не сказал бы.

Швальбе засопел и осторожно потянул из ножен шпагу. Клинок беззвучно вышел из ножен, серой полосой раздвинул густые заросли. Так Гюнтер и шагнул вперед, с «валлонкой» в руке, готовый встретить кого угодно. Остальные последовали примеру командира, отряд ощетинился холодной сталью, тихо защелкал взводимыми курками пистолетов. Один Мирослав остался с голыми руками, лишь поправил перевязь. Почему-то он был уверен, что опасность не здесь, а впереди.

Ветер скользил по верхушкам лесных титанов. Неумолчно шуршала листва, и в этом тихом шорохе тонули все сторонние звуки. Это злило. Подкрадется заморский зверь elephantus - и не услышишь. Под тяжелыми солдатскими сапогами скрипели подгнившие, изъеденные жучками веточки валежника. Ноги по щиколотку, а то и выше уходили в плотную, упругую подушку мха, наросшего на трухе и гнилушках.

«Тихо» - подумал сержант.

Хотя нет, не так. Не тихо - листва над головой шебуршит, как драгоценный китайский шелк. Пусто. Не бывает в глухой чащобе такой пустоты. Даже птицы молчат.

Мирослав опустился на колено, снял перчатку и погрузил пальцы в липкий влажный мох, стараясь коснуться самой земли, почувствовать ток жизни Леса. И не смог. Не было ничего, вообще ничего. Лишь моргнула и погасла искорка на самом краю сознания - видимо куница, что спешила покинуть недоброе место.

Здесь не было жизни, ни зверя, ни птиц, даже мелких пакостников-древоточцев, и тех будто корова языком смахнула. Ничего. И даже деревья тянули соки из земли, как будто по привычке, согласно постылой обязанности. Мирослав поднял руку и потряс ею, как будто это могло помочь отогнать поганое ощущение - словно всей пястью влез в раскрытую рану, где поселился антонов огонь[4].

Ведьмак торопливо протер ладонь о штаны, его била нервная дрожь. Не страх - сержант не чувствовал кругом ни угрозы, ни вообще присутствия чего-либо живого - но ощущение страшного, разрушительного упадка, совершенно, абсолютно враждебного любой жизни.

Хотя...

Отряд замер в гробовом молчании, растянувшись подковой, прикрывая следопыта. Многие наемники относились к Мирославу с опаской, смотрели искоса, за спиной, случалось, называли чернокнижником и колдуном. Но при этом, вся банда его ценила и оберегала. Солдаты вообще люди практичные. Если отрядный чертознай чего-то там ворожит, и от этого случается польза, значит так надо. А следопыт, превозмогая отвращение, вновь коснулся земли раскрытой ладонью. И вот сейчас ему стало по-настоящему страшно…

Iudicium et Retributio.

«Правосудие и Воздаяние»

Сегодня я отмерю тебе и то, и другое - говорит человек со странным мечом. Человек, что отмечен страшным проклятием, которое невозможно ни снять, ни ослабить.

Смерть кругом, смерть везде. Снежинки падают, закрывая белым пологом поле страшного боя. Все мертвы - едкий и циничный Гюнтер, умный и по-своему добрый (когда не злой) Йожин, сведущий в лекарствах и мошенничествах Мортенсен, простоватый, но сметливый Гавел... Смерть забрала всех.

И его, Мирослава, тоже. Или еще только заберет.

«Это не упадок, все, что вокруг тебя» - шепнул невидимый голос.

Ледяная судорога скрутила тело, бросила оземь. Больно впилась в бок рукоять сабли, но это была сущая мелочь по сравнению с холодом, что затопил сердце ведьмака.

«Это лишь приближение к нему...»

Ведьмак пришел в себя. Он лежал на боку и не мог двинуть ни одним членом, только мелко подергивались кончики пальцев. Этими самыми пальцами ведьмак попытался перекреститься. От целительной силы крестного знамения или просто от разгона крови по жилам, но с каждым движением чуть легчало. Наконец, он смог сесть и оглядеться. На мрачно-зеленом фоне листвы бледными пятнами выделялись испуганные физиономии солдат.

- Пошли, - с трудом выдавил Мирослав. Глотка пересохла и закостенела, сопротивляясь звукам.

- Куда? - спросил Гюнтер.

Следопыт молча махнул рукой в том направлении, куда все и так направлялись. И пояснил, справившись с непослушным голосом:

- Недолго осталось.

* * *

У Гюнтера было мало вещей, которые он по-настоящему ценил. Это вообще свойственно ландскнехту. Сегодня ты жив, а завтра уже нет, друзья выпьют за упокой грешной души, поделят барахлишко покойника - и забудут. Такова жизнь и ничего здесь не поделать. Поэтому мало кто из наемников дорожит скарбом. Зачем трястись над тем, что тебе, возможно, потом как-нибудь понадобится, если можно поставить все на кон сейчас, в веселой игре. Или пропить. Или... Да мало ли найдется применения добрым вещам для хорошего человека?

Однако одну штуковину капитан ценил и берег, как зеницу ока или гвоздь от креста на коем был распят Иисус. Ну, точнее берег бы, попадись настоящий, поскольку нынче этих гвоздей развелось столько, что Ною хватило бы для корабля и осталось бы. Пригождалась эта вещь не очень часто, но каждый раз оказывалась сильно к месту.

Капитан аккуратно сложил подзорную трубу, столь же аккуратно упрятал ее в прочный футляр из навощенной испанской кожи, выложенный изнутри замшей. Футляр-тубус отправился в специально нашитый карман на левом боку. И только убедившись, что драгоценность надежно укрыта от всех превратностей, Швальбе обратил свой взор на верную команду. Обратил и выразил отношение ко всему происходящему одним коротким словом. Сказано то слово было по-немецки и на иные языки толком никак не переводилось.

- Гаплык, - согласился Мирослав, найдя таки примерное соответствие в одном из двух родных наречий.

Некогда здесь была гора - память о тех временах, когда даже предки языческих богов мочились в пеленках. А под горой текла река, надежно скрытая в глубоком подземном русле, далеком от солнечного света. Время беспощадно обтесало камень безжалостным долотом, выгладило ледяным панцирем, отполировало тысячелетними ветрами. Река нашла иной путь, уйдя еще глубже, возможно к самой геенне, потому что даже чертям нужно пить. От горы остался лишь обширный холм, затерявшийся в густой чащобе, с червоточинами пустых пещер. А теперь у тех пещер появился хозяин... И отряду следовало решить, что делать дальше. Точнее решить предстояло командиру.

- Надо будет жандарма нанять, - вздохнул Швальбе.

- Зачем нам жандарм? - спросил тихонько Гавел.

- А когда в следующий раз полезем под землю, мы его с коня ссадим и вперед загоним. Рыцарь в железе весь, такому не страшно по башке получить, если что.

Сказанное «в следующий раз» тяжко повисло в воздухе, подразумевая, что от «этого» раза никак не отвертеться.

- Рыцари в найме дорогие, - напомнил о бренном мире и коммерции Отакар, здоровенный как бык о двух ногах, поляк, гренадер и первый силач банды. Левая рука гренадера всегда была одета в перчатку-варежку, прикрывавшую когда-то размозженные рейтарской шпагой пальцы. - Лучше полный доспех купить. Или собрать. Дешевле выйдет.

- Если полный доспех купим, зачем нам рыцарь? - творчески развил мысль Отакара Гавел. - А на кого надеть - найдем.

- Мало просто железок набрать, - опять вздохнул Швальбе, которому очень не хотелось принимать следующее решение. - Надобен тот, кто его правильно таскать приучен. Лучше с детства.

Озвучив эту, всем известную сентенцию, капитан взглянул на Мирослава, передавая ему решающий голос.

Но тот молчал, запустив руку за пазуху и, судя по движениям плеча, перебирал свои многочисленные амулеты.

- Отлежимся до утра и по раннему холодку начнем? - рискнул спросить Гавел. - Или откатимся и все-таки дождемся подмоги? Маслица надо бы побольше...

- Заляжем, да, - глухо отозвался Мирослав. - Но утра ждать не будем. Как придет крепкая ночь, двинем внутрь.

- А не рехнулся ли ты, друг любезный? - не чинясь, уточнил Швальбе.

- Нет, - так же глухо ответил Мирослав, полез за трубочкой но, вспомнив где находится, с негромким чертыханием упрятал обратно. Дымить здесь категорически не следовало. Запах табака в лесу даже обычный нос чует саженей за полста, а то и дальше. - Суди сам, капитан. «Колпаки» твари подлунные. После заката самые боевитые, да и вообще все почти разойдутся по округе, жратву добывать. Разбредутся далеко, окрестности объедены хорошо и вообще опустели. Главное, чтобы нас не учуяли. Отлежимся под кустом, переждем. Подземелья опустеют, вот тут самое безопасное время туда прокрадываться.

Гюнтер покрутил ус, коря себя втихомолку за то, что забыл один из парадоксов подлунной охоты - логово многих ночных скотов после заката часто оказывалось самым безопасным местом. Главное не попасться хозяину, когда тот выходит на промысел.

- Мир, а оно нам надо? - для точности вопросил Отакар. - Там все так скверно, что нельзя обождать?

- Надо, - твердо обрезал ведьмак.

Мирослав снова посмотрел на холм, который поднимался средь леса, подобно хребту громадного подземного зверя. На глубокую ложбину, которая осталась с тех времен, когда подземный поток ненадолго - мили на полторы - выныривал из преисподней на свет божий. Отсюда, с кромки густой чащобы, разглядеть вход в пещеру можно было только в трубу Швальбе, настолько все заросло. Еще следопыт посмотрел на несколько узких тропок, что вились широкой сетью, сходясь к пещерному входу. Даже маленькие, осторожные и легкие ножки способны протоптать настоящие дорожки, если будут ходить по одним и тем же местам годами.

Годами...

Мирослав закрыл глаза и попробовал представить, что за ужас пригрели в пещерах недомерки, а также, зачем им понадобилась лесопилка. Так и не смог. Лишь повторил знание, которое накрепко поселилось в его разуме вместе со странными образами будущего:

- Надо идти. Потом будет поздно.

* * *

Гюнтер закрыл глаза. Ему было хорошо и спокойно.

Люди разные, но боятся все, просто справляются с боязнью по-разному. Страх уравнивает. Швальбе не мог избавиться от страха, но умел отсекать это чувство, загонять в четко отведенный угол. Если страшиться рано, то и делать это совершенно незачем.

Все спокойно. Супостатские кордоны, если таковые имели место, пройдены стараниями чудного лесного зверька. Схватка и прочие ужасти, буде таковые случатся, воспоследуют не раньше заката. А значит - время хорониться от стороннего взгляда, отдыхать и думать о хорошем. Вот придет время - тогда можно дать волю цепкой лапе страха, что сжимает горло и перехватывает дыхание. Но тогда мысли будут заняты совсем другим, это проверено. И страху места не останется.

Капитан приоткрыл левый глаз, посмотрел на солнце и никакого солнца не увидел. Оно уже скатилось к самому горизонту и скрылось далеко за кромкой леса. Небо налилось вечерним багрянцем, редкие тучи плыли как по водам Египта, что окрасились кровью. Хороший был день. Полнолуние еще не скоро, однако ночь тоже выдастся светлой.

Швальбе зажмурился, шевельнул затекшей ногой, пристраивая ее поудобнее.

Его бойцы схоронились под деревьями и кустами, прикрылись густой листвой, как будто и нет здесь никого. Впереди ожидалось жаркое и смурное дело, поэтому каждый старался с пользой употребить несколько часов нежданной передышки. Большинство избрало излюбленное занятие любого солдата - сон. Капитан в очередной раз порадовался, что послушал четкое указание Йожина - храпунов в роту не принимать ни в коем разе. Слишком часто банде приходилось коротать время в засадном ожидании.

Гюнтер положил руку на эфес шпаги, что лежала рядом, теряясь серостью стали на темной траве. Вспомнилось, что воины древности перед боем отогревали в холодные ночи клинки собственным телом. Скверная сталь, должно быть, ковалась у древних, ломкая. То ли дело теперь... Швальбе тронулся дальше по волнам зыбких дремотных мыслей, запирая панический ужас в специально отведенном чулане. Потому что если думать о грядущем, то и умом тронуться недолго.

А мавр тот может пригодиться, если и в самом деле годный оружейник... И острие валлонки переточить надобно... Кремень в пистолете заменить, прежний уж поистерся... Ведомость на жалованье прошерстить, прикинув, у кого толику малую отчекрыжить, а кому прибавить за усердие... Премиальные посчитать...

Кажется, лишь моргнул, а вокруг уже сгущалась темень. И Мирослав осторожно тряс за плечо.

- Пора, капитан.

Швальбе зевнул, с душой, так, что аж челюсти затрещали, клацнул зубами, которые у него были почти все на месте - редкость для солдата, что вышел из юношества.

- Как оно? - тихо спросил капитан.

- Ничего, ни единой души, - доложил следопыт.

- Ого, - удивился Гюнтер и нельзя сказать, что удивился приятно. - Что, совсем?

- Тишина, - развел руками Мирослав.

Швальбе потер физиономию, надеясь, что подступающая вечерняя тьма скрыла замешательство и разочарование.

- А как такое возможно? - спросил он. - Им что, жрать не надо?

Мирослав снова развел руками. Швальбе состроил мерзкую гримасу, думая о том, что если никто из подземных недомерков не разбрелся по округе, значит все они под горой. И, следовательно, расчет на скрытность и тихое проникновение - не оправдался.

- Ну, пойдем, спросим, - решил капитан.

Следопыт криво ухмыльнулся. Рядом Отакар прилаживал за спину бочонок с маслом в хитрой ременной оплетке с двумя широкими ремнями. Гюнтер сделал движение пальцами, словно кукловод, стягивающий нити от марионетки. Повинуясь немому приказу, солдаты сдвинулись, внемля.

- Итак, тихушничество закончилось, - постановил капитан. - Теперь ступаем на чужую землю, вернее под землю. Там красться долго не получится. Посему - снимаем часовых. А дальше - как пойдет.

- Аминь, - негромко сказал Гавел и добавил на родном чешском. - Bůh je s námi!

- Ну, с нами Бог или не с нами, сейчас проверим, - подытожил командир. - Тронулись.

Мирослав поднял изогнутый кинжал, глядя, как последний луч уходящего дня скользнул красным отблеском по стали. И промолчал.

* * *

Следопыт осторожно уложил обмякшее тело недомерка на траву, сунул кинжал в ножны - обтереть от крови можно и потом, а сейчас лучше времени не терять. Мало ли, может у подземных паскудников вообще караулы попарно стоят, один за другим? Вряд ли, конечно... Рядом засопел Гавел. У чеха не вышло сработать вражину чисто, и теперь чистюля-сержант оттирал брызнувшую кровь с куртки. Сам виноват. Не в кабаке, чтобы на публику играть и горло перехватывать. Под челюсть ударил и вся недолга. Одно слово - городские, небось, и свиненка ни разу не кололи, и колбаса у них в мясницкой лавке самозарождается. Без засранного свинарника и крови.

Мирослав перевернул маленький труп лицом кверху и вздрогнул, хоть и знал, насколько отвратную харю увидит. Не лицо и не морда была у кобольда, а странная физиономия, восковая маска, поплывшая над огнем свечи. Черты людские и звериные прихотливым образом мешались на маленькой сморщенной рожице. Но зубы, выдающиеся далеко вперед под короткими губами, недвусмысленно сообщали, к кому ближе их владелец. Зубы не хищника, а грызуна-всеядца.

Воняло от покойника застарелой гнилью и падалью. Особо несло от его «шапки», скальпа какой-то лесной животины, вывернутого наизнанку. За эту поганую причуду и прозвали их «красными колпаками» во время оно. А вот одежка у дохлого паскудника была хорошая - настоящий кафтанчик, ладно сшитый из лоскутков крепкой нитью. И сапожки в точности по маленьким ногам. Сержант на мгновение поддался слабости настоящего солдата, который по природе своей не может быть равнодушным к хорошей обувке, провел рукой по сапожку и отметил, что больно уж гладка и шелковиста кожа для обычной сыромятины...

Мирослав прислушался. Нет, пока тихо. Ни визга, ни топота мелких ножек не слышно. Но мало ли... Как объяснял в свое время ученый человек Йожин, кобольды изначально были людьми, только особого племени, вроде пиктов или африканских пигмеев. Но выживаемые с родных земель всем, кому не лень, они решили вопрос разом, funditus, так сказать. И за многие столетия подземной жизни кобольды далеко отошли от людского естества, взамен обретя характерные повадки норных тварей - скверное зрение при отменном слухе. И хотя ведьмак поколдовал на ветер, относящий шумы в сторону, да и сам лес глотал всякий звук, словно омут брошенный камень, все равно следовало держать ухо востро.

Сбоку высунулась давешняя куница, на сей раз молчаливая и текучая. Темной лентой скользнула в траве, указывая путь чуть в сторону от намеченного. Туда, где, казалось, кустарник особенно густ и непролазен. Гюнтер молча изобразил вопрос. Мирослав закрыл глаза и вслушался. Открыл глаза и слабо усмехнулся, так, что в полутьме почти и не видно.

- Вода, - одними губами вымолвил он и пояснил. - Капель подземная стучит. Нора совсем близко.

Гюнтер перешагнул труп, стараясь не вступить в черную лужу. И откуда столько крови в маленьком вроде бы тельце? Ведь пуд весит, не больше. Заросли оказались непроходимыми только на первый взгляд. Ближе к земле ветки торчали пореже, и проползти, не рискуя оставить на колючках всю шкуру вполне можно было бы. Следопыт взмахом руки подозвал Гавела. Чех, в последний раз скорчив брезгливую физиономию, оставил в покое запятнанную куртку. С фальшионом в правой, и двуствольным пистолетом в левой, сержант протиснулся к лазу.

«Я вперед, вы здесь» - скомандовал Мирослав на пальцах. Швальбе кивнул. Ведьмак прикрыл глаза ладонью и буквально просочился между ветками, грозно выставившими острые сучки - того и гляди, глаз выколют.

Наемники собрались в плотное кольцо, свет ущербной луны вслепую скользил по тусклым клинкам. Гюнтер воткнул шпагу в землю - оружие было тяжеловато, чтобы его долго держать на весу. Все же «валлонка» - клинок для быстрых кавалерийских сшибок, а не долгой пехотной работы.

Подумал вдруг, что когда-нибудь ученые мужи станут читать свитки девенаторских отчетов и удивляться малому числу ярких событий. Обыденно, скучно, совсем как на обычной войне, где один день битвы выпадает на цельный год осадной работы по уши в грязи. Собрались, пошли, куда-то явились, затем пришлось резко менять планы, потом все совсем запуталось, вышло сумбурно, со стороны глуповато. И закончилось обыденной до тоскливости поножовщиной. Кто помер, тех закопали, как полагается, с молитвой. Кто остался жив - получил денежку и спустил ее обычным солдатским способом, то есть прогулял или отложил, чтобы в старости завести небольшое дело, кабачок там или лавку. Никаких тебе героических деяний, пафосных речей и прочих Роландов с Артурами.

Вот помрет сейчас вызвавшийся пойти первым следопыт-чернокнижник - и все. Может, его вообще уже загрызают потихоньку, подстерегши в темном углу. Грустно... А что поделать? Такая вот скучная не романтичная солдатская жизнь.

Словно отвечая мыслям капитана, зашуршало - возвращался Мирослав. И совсем даже не загрызенный. Сержант не стал протискиваться обратно, лишь раздвинул заросли кинжалом и коротко сообщил:

- Запаливайте факелы. Это надо видеть.

Куница скрипнула и порскнула в сторону, исчезая в густоте зарослей. Почему-то Гюнтер был уверен, что больше они зверька не увидят.

Кристина достала из перчатки маленькое колесцовое огниво, которое сделал Мартин специально для нее. Фитильный замок для штуцера обладал многими достоинствами и одним существенным недостатком - его надо было поджигать. Но теперь, похоже, маскироваться было уже не от кого.

* * *

Пещера оказалась разветвленной и удивительно большой. Вода выточила в мягком известняке настоящее чудо нерукотворного зодчества с обширной сетью переходов, самыми настоящими залами и покатыми ступеньками на месте былых водопадиков. Дымные факелы пятнали высокие своды жирной копотью впервые за сотни лет - карлы открытым огнем не пользовались, яркий свет очень уж резал их буркалы. Даже мясо пожирали сырым, дав ему немного подгнить для мягкости. Отряд уходил все дальше и ниже, неспешным, настороженным шагом.

- Я не понял, и где все?.. - наконец вопросил Швальбе. Вопрос остался безответным.

Здесь жили, и жили долго, может быть столетия подряд. Повсюду оставались следы налаженной, упорядоченной жизни и... бегства. Или скорее поспешного ухода. Мелкая утварь. Обилие всевозможных костей, по большей части рыбные. Стены, разрисованные на диво яркими красками до самых сводов, поросших вывернутыми хребтами сталактитов... Драные шкуры, обрывки веревок, какие-то щепки и прочий хлам, определить который не представлялось возможным - делались вещицы не людьми и не для людей.

Было сыро, не так чтобы совсем влажно, а скорее как при легком утреннем тумане. Время от времени звучно шлепала сорвавшаяся капля. Под ногами хлюпало. Кто бы здесь ни жил, к старости ревматизм точно лизал им всем кости и суставы.

- Я не хрена не понимаю, - пробормотал Отакар. - Мелкие красноголовые ублюдки сдрыснули, бросив насиженную нору. На кой хер я масло тащил? Что это вообще за безобразие обидное?

Мирослав промолчал, хотя задавался тем же вопросом.

Поначалу ландскнехты опасались получить отравленную стрелку из-за угла, ступить в хитрую ловушку или наткнуться на ораву противников. Но здесь просто никого не было. «Колпаки» бросили свое жилище, чего с их народом отродясь не бывало - за свои норы недомерки дрались, как сущие черти. Оставили лесные дозоры - и растворились в никуда.

- Не знаю, - отозвался Гавел за всех, и стало слышно, как второй сержант едва заметно стучит зубами. От холодка, понятное дело - чем глубже, тем прохладнее становилось.

- Будет над чем мудрецам в Дечине голову поломать, - заметил вполголоса Гюнтер.

- Впереди, кажется, проход, - предупредил Мирослав. - Воздух холоднее, сквозит.

И тут факельный огонь будто расправился, вспорхнул жар-птицей, освещая по-настоящему большую каменную залу, на чей порог ступила рота.

- Дела-а-а, - выдохнул Гавел.

- Ну, хотя бы понятно, зачем карлы дерево натащили, - глубокомысленно вымолвил Швальбе, хотя на самом деле ничего понятно не было.

Видимо, когда-то здесь было настоящее подземное озеро. Вода ушла, а после нее осталась огромная каменная лохань геометрически правильной формы. С ровным дном и очень высокими сводами, сходящимися подобно ребрам громадного скелета. Гавел поднял факел повыше, но свет все равно терялся, не позволяя оценить истинную высоту пещеры. Там, наверху, вились, сплетаясь, не то веревки, не то корни, длинные и тонкие, вызывающие неприятные мысли о щупальцах морских гадов. Покатые стены здесь и там темнели провалами - выходы других тоннелей.

Но самое удивительное здесь было сотворено не силами природы и бога, а чьими-то руками...

Больше всего это походило на... Мирослав закусил губу, стараясь вспомнить, где он видел знакомые очертания. Очень знакомые и, все равно, загадочные. Длинные, высокие жерди, ошкуренные грубо, похоже не инструментами, а зубами. Высотой в два роста - нормальных, человеческих. Заглублены прям в скалу, в просверленные лунки. Между жердями прокинуты перекладины, более тонкие, но обработанные так же старательно. Ни единого гвоздя, все на лохматых веревках и деревянных шипах-нагелях. И такой вот «забор» из деревянных рам-решеток - рядами, от края до края пещеры. Десятка два рядов, а может быть и больше. Под ними - ящики, похожие на высокие - выше колена - гробы, только очень длинные. Теперь понятно, куда подевалась вся древесина, добытая кобольдами в лесу.

Мирослав склонился над одним таким «гробом», пошевелил внутри кинжалом, сплюнул.

- Земля, - коротко сказал он. - И всякая дрянь.

«Где же я это видел... Все мы это видели...!»

- Колодца нет, - сдавленно пробормотал Отакар. - Нету чертового Колодца, братья...

- И в самом деле, - тихонько подивился кто-то из солдат.

Гюнтер быстро вытер разом взмокшее от пота лицо и перехватил поудобнее шпагу.

- Есть Колодец, - осадил Мирослав. - Только...

Он прошел вперед, к центру зала, где угадывался деревянный короб, грубо связанный вервием, посаженный на самодельные деревянные «гвозди». Следопыт пнул доски, кривые и занозистые, расшатал пару из них кинжалом, глянул в щель.

- Так и думал, - прошептал ведьмак, но голос его гулко и громко прозвучал под высокими сводами.

- Есть Колодец. Только они его заколотили намертво. А значит - не поклонялись и жертв не приносили.

- О, Боже, - Гюнтер невольно перекрестился шпагой, как пижонистый дуэлянт перед схваткой. - А пойдем-ка мы отсюда, поскорее... Здесь пусть дечинцы дальше головы ломают, у них лбы большие, ума много помещается...

- Поздно, - с жуткой усмешкой сообщил Мирослав, глядя на свой факел. Желто-оранжевый огонь на хорошо просмоленной палке горел, как ему и положено, только... блек с каждым мгновением. Не гас, не затихал, как то бывает с честным огнем. Именно что блек, словно солнечный луч в пасмурный день под напором хмурых туч. Становился призрачным, тусклым…

Мертвым.

- В каре! – привычно скомандовал Гюнтер. И лязгнул металл в руках ландскнехтов, с механической точностью исполняющих приказ.

Что бы ни случилось - пехота встает в прямоугольник, пусть даже крошечный, и берет оружие на изготовку, а остальное потом. Сначала - строй и готовность принять на острие кого и что угодно, хоть мохнатую жопу самого Вельзевула, Повелителя Мух, а затем уже все остальное, включая думы, что и кого.

Из самого темного угла, из клубящейся тьмы пришел звук. Очень низкое, но в то же время мелодичное звучание. Будто серебряным смычком водили по струнам виолончели, тянутым из самородного золота. И еще - звенящие нотки чистого, хрустального звона.

- Благость-то какая... - пробормотал кто-то из солдат, невольно шагая вперед.

Мирослав без лишних слов стукнул его по затылку рукоятью кинжала - легко, только чтобы дурь выбить. А Гавел ухватил за ворот и втянул обратно в строй. Одурманенный боец мотнул головой, приходя в себя. Теперь и он слышал то, что сразу вычленил опытным ухом ведьмак. Тихий перестук, почти неслышимый на фоне чудесной мелодии металла и камня. Стук когтей по скале.

Некто, хорошо скрытый во тьме, обходил банду по широкой дуге, избегая малейшего света.

- Умно, - одобрила Кристина, доселе молчавшая, как отшельник под обетом. - Ушли, но стража оставили.

- Это не страж, - все так же скверно ухмыльнулся ведьмак. – Скорее, живой капкан. Ловушка для тех, кто придет.

- Мир, что за тварь? - быстро спросил Гюнтер. Острие шпаги поворачивалось вслед за звенящим скрежетом как привязанное.

- Татцельвурм, - осклабился Мирослав, как будто узнал старого знакомого. До крайности неприятного знакомого. - «Каменный червь». Выпивает свет колдовским взглядом, чарует звоном чешуи, убивает, нападая со спины.

- Исправь! - скомандовал капитан. - Дай огня!

- Не могу. Нужен хотя бы один лучик природного света, солнечный или лунный. Любой рукотворный огонек вурм погасит.

Ведьмак отбросил факел, уже почти бесполезный, встал в общий строй, достал саблю.

- Сейчас нам жопу-то надерут, - лихорадочно пробормотал Отакар, скидывая с плеч масляный бочонок.

Звон приблизился, стал чище и выше тоном, а затем неожиданно оборвался. Огонь последнего факела истончился, посерел и затих.

- Кристина.

В кромешной тьме голос капитана звучал на удивление ровно, размеренно. Можно сказать - буднично.

- Пришло твое время.

- Будет исполнено, мой капитан, - голос Кристины прозвучал почти равнодушно. Как у цехового мастера, уверенного в своем мастерстве. Только очень пытливое ухо могло бы различить едва заметную дрожь. Девушка боялась, как и любой, кто ныне оказался в пещере кобольдов и не скрипел чешуей по скале.

- На колени, - отрывисто приказал Швальбе. - Все!

Шорох ткани, скрип кожи - сомкнувшаяся банда грянулась на колени, как испанские пехотинцы перед залпом протестантов. Только те падали, чтобы пропустить над головами вражьи пули, здесь же цель приседания была обратной...

- Мир, искра схватит порох? - спросила Кристина. Зубами она стянула перчатку с левой руки, удерживая ружье одной лишь правой. Провела ладонью над замком штуцера. Судя по запаху и теплу, фитиль продолжал гореть, но в полной тьме, не давая даже алой точки.

- Должна. Вурм пьет свет, а не жар.

- Приклады вверх? - спросил Гавел.

- Нет, - отрезал Гюнтер, прислушиваясь. - Кристина, его надо подстрелить на первом же броске. Иначе развалит строй.

Никто не переспрашивал и не уточнял, всем было ясно, что подсовывать валькирии оружие для быстрой пальбы здесь бесполезно. Если тварь прорвется в ближний бой, банда рассеется, и все погибнут поодиночке. Поэтому либо рыжая мушкетерша пристрелит подгорного червя, либо...

- Завяжи глаза, - вполголоса попросила Кристина. Гюнтер на ощупь шагнул ей за спину, доставая шелковый платок.

Создание, что скользило во тьме, не было разумным, по крайней мере, в том понимании, что вкладывают в это слово люди. Искра божьего благословения миновала бездушную тварь, которую обжигал даже слабый солнечный свет. Однако создание было старо и опытно. И мудрость подземного хищника властно нашептывала: не торопись. Люди - легкая добыча, но они могут больно уязвить перед смертью. Их руки слабы, но они вооружены странными вещами, которые способны пробить шкуру, неуязвимую даже для когтей гарпии.

Существо втянуло влажный пещерный воздух нервными, раздутыми ноздрями. Попробовало на вкус запах сразу многих врагов, что столпились посреди загона. Покатало, смакуя, аромат страха на шершавом языке. Запах пьянил, обещал радость насыщения и долгий блаженный сон с наполненным до отказа желудком. И все же... Тварь еще раз вдохнула, и тот же опыт подсказал - нет, еще рано. Страх не достиг нужного уровня. Люди напуганы, но готовы драться. Они еще слишком опасны. Паника еще не пришла к ним...

Вурм сложил встопорщенную чешую, чтобы производить меньше шума. Длинное змеиное тело на непропорционально длинных и тонких лапах скользнуло по кругу, обходя коленопреклоненный строй слепых солдат. Татцельвурм не знал, что такое время. Зато ему было ведомо, что такое терпение.

- Не гремит больше, - прошептал кто-то.

- Зачаровать не удалось, теперь будет нападать, - негромко пояснил Мирослав, делая большие паузы между словами, вслушиваясь в шорохи. - Но не сразу...

Кристина вдохнула и выдохнула, успокаивая сердцебиение привычным усилием воли. Повязка на глазах помогала сосредоточиться. Даже в кромешной тьме человек непроизвольно пытается что-то рассмотреть, напрягает зрение и теряет концентрацию, уставая раньше времени. Плотный платок охватил голову, напоминая - здесь высматривать нечего, помогая сосредоточиться на звуках.

Проклятая пещера... Слишком большое пространство, эхо искажает звук, сбивая расстояние. Постоянная тихая капель еле слышна, но действует как завеса, маскируя сторонние звуки. Верные союзники злого червяка - он достаточно шумный, не чета кикиморе или стрыге, что смертной тенью скользит под лесным пологом - но скрыт от надежного выстрела за покровом эха и воды.

Тварь движется постоянно и без видимого ритма, по кругу, беспорядочными зигзагами. Когти стучат по камню, отдаваясь замогильным отзвуком.

Стук. Стук. Стук...

Время идет.

Глаза пещерного охотника не могли бы увидеть врага и с пары шагов, ибо служили лишь напоминанием о наземных предках, но змеечервь не был слеп. Он воспринимал мир в совокупности движения, вибрации, звука, запаха. Ему не нужно было смотреть на добычу, чтобы видеть ее. В шуме дыхания, запахе кожи и металла, в биении горячей крови, что струится по жилам, люди представали перед ним куда полнее и отчетливее, нежели образы на лучших картинах фламандцев.

Одна из жертв казалась странной. Она стояла на ногах, в отличие от всех прочих, что уподобились обычной лесной скотине. И все время разворачивалась в сторону подземного владыки, словно была ровней ему и ощущала мир точно так же. Охотник прижался к скале, буквально растекся, черпая силу и терпение из самих недр земли. Заскреб когтями в сдерживаемом нетерпении. Люди слабы, они умирают быстро - достаточно одного касания шеи сзади, там, где звенья позвоночника уходят в череп. Позвонки маленькие и хрупкие, кожа тонка - лишь дотянись... Но спешить нельзя, пусть страх отравляет их сердца. Тем слаще эти сердца будут на вкус.

- Г-господи, Гюнтер, не могу больше, сердце заходится, - тоскливо пожаловался боец.

- Сидеть! - властно приказал Швальбе, и звук его командирского голоса ненадолго вернул уверенность ландскнехтам. - Поползешь из строя, пристрелю на месте.

В душе капитана уверенности было куда меньше. Татцельвурм действовал как опытный охотник - и пока что выигрывал. Помощь придет нескоро, совсем нескоро, если вообще придет. Неделю им тут не протянуть. Солдаты сломаются намного раньше, и все умрут во тьме.

- Капитан, - очень-очень тихо, одними губами вымолвила Кристина.

Она больше ничего не добавила, но Гюнтер понял и заскрипел зубами. Ружье - вещь тяжелая. Девушке приходится держать его наизготовку, ловя каждый шорох поганой тварюки. Ведь шанс на выстрел представится только один.

- Обопри, - он на ощупь поймал толстый граненый ствол и положил себе на плечо, чуть привстав. Теперь, когда последует выстрел, капитан оглохнет, по крайней мере, на одно ухо. Но лучше быть глухим, чем мертвым.

- Плохо, - пожаловалась Кристина, и снова не нужно было объяснять, в чем беда. Любая подпорка - меньше подвижность ствола. А вурм быстр, очень быстр.

- Капитан, скажи, а похоже это на зимний лес? - неожиданно спросил Мирослав. Голос следопыта был странным, полным ненормального, безумного веселья. Так обычно говорят люди, обожравшиеся порошка заморской лозы куки. Этим и нож в пузе - причина посмеяться. Но следопыт кукой или как там ее зовут, ту сраную лозу, сроду не увлекался.

Потусторонний шорох приблизился, усилился. Незримый враг осмелел и сужал петли, чуя близкую поживу.

- Стук. Стук. Это солдатская смерть приближается, стучит когтями, хочет напиться свежей крови...

- Заткнись, чернокнижник! - рявкнул Гюнтер с ноткой подступающего отчаяния. Он чувствовал, что монолит пехотного строя начинает потихоньку разваливаться, как замок из песка, подмываемый волной. - Тишина!

- А вот сейчас и проверим, - невпопад отозвался Мирослав и даже не огрызнулся на «чернокнижника». Судя по звукам, он положил саблю прямо на камни и шагнул вперед, выходя из строя.

- Хрыстя, прицел на меня, - неожиданно четко и трезво сказал ведьмак, и Гюнтер развернулся в его сторону, чтобы подруге было удобнее ворочать стволом на живом упоре.

- Иди сюда, змеюка-подлюка, я из тебя сейчас ремень сделаю, - пообещал Мирослав, доставая из ножен кинжал, все еще липкий от порченой кобольдовой крови. - Девкам на радость, мужикам на зависть!

Охотник склонил голову и тихо зашипел, стуча зубами в замешательстве. Происходило нечто странное, не укладывающееся в его опыт. Добыча должна сбиваться в дрожащую кучу. Или разбегаться. Но не бывает так, чтобы все сохраняли порядок и готовность к драке, а один от них отделялся. Не бежал - это как раз привычно и правильно - но именно отходил, ровным шагом, спотыкаясь не больше, чем следует ожидать от слепца.

Что это значит?.. Одиночка отошел на несколько шагов, остановился, шагнул снова. От него пахло страхом, как и от остальных, но при этом - чем-то еще. Острая, терпкая нотка решимости. Так пахнет зверь, уставший, загнанный в угол, но готовый к последнему броску. Биение крови в жилах одиночки усилилось, его сердце заколотилось быстрее. А в следующее мгновение в расширенные ноздри земляного червя ударила волна горячего, волнительного аромата.

Инстинкт охотника, убийцы не смог воспротивиться зову горячей крови. Ее было слишком много, и пролилась она слишком быстро. Чудовище поднялось на кончиках трехпалых лап, качнулось, похожее на кобру перед атакой. Хвост колотил по скале, подбрасывая каменную крошку. Татцельвурм метнулся вперед, к добыче, в оглушительном треске дерева, сокрушая постройки красноголовых гномов. Он был очень быстр, быстрее василиска, стремительнее бродячего паука-охотника…

Грянул выстрел.

Стрельба из ружья - это очень просто. Загадочная и удивительная сила, заключенная в порохе, творит чудеса. Недаром до сих пор ученые мужи так и не могут прийти к выводу, что порождает ту силу – божье ли благословение или дьявольское проклятие. А еще стрельба - это сложно. Это искусство, которым возможно овладеть только после долгих лет тренировок. При стрельбе по движущейся мишени приходится принимать во внимание даже то, что искра не сразу воспламеняет порох на затравочной полке. Может пройти полная секунда между поворотом рычага и выстрелом.

В этот раз - из-за близости колдовской твари - невидимому, слабому огоньку понадобилось еще больше времени, чтобы породить оглушительный, яркий сноп пламени в стволе. И эти полторы секунды Кристина вела стволом по дуге, ориентируясь по грохоту несущейся мерзости.

Выстрел ослепил и оглушил, Гюнтер упал на бок, заорал, прикрывая ухо. Девушка выпустила из пальцев уже бесполезный штуцер, и рукояти пистолетов сами собой прыгнули ей в ладони. Тонкий, страшный вой повис в воздухе, утробным скрежетом отдался под высокими сводами пещеры. Повязка на глазах не позволила Кристине увидеть в стремительной вспышке длинное тело, переливающееся металлическим блеском прижатой чешуи. Голову, как у крокодила, с провалами ноздрей и бельмами глаз. Когти, похожие на костяные серпы. Все это увидел прямо перед собой упавший ничком Мирослав, но следопыт даже не успел испугаться. Расколотая выстрелом темнота сомкнулась и сразу же взорвалась двумя яростными огнями - от пистолетов Кристины. Вой подстреленной твари выдал ее даже лучше, чем грохот сметаемых построек «красных колпаков».

Приманивая татцельвурма, Мирослав не рассчитал и резанул глубже, чем следовало. Кровь уходила из тела слишком быстро. Противная слабость подкатывала к сердцу, охватывала руки. Но ведьмак все же смог перекатиться на спину и сделать резкое движение рукой от себя, шепча короткие, нужные слова. К своду подземной залы ударил сноп светоносного, призрачного огня. Даже слабый, после долгих минут давящего мрака он казался ярче солнца. Глухо, почти жалобно заскрипел татцельвурм, подстреленный двумя пулями из трех. Тварь пыталась скрыться в спасительной темноте, переползая дергаными рывками, скрежеща чешуей по камням. За раненым чудищем оставался широкий след бледно-синей жидкости, похожей на кровь глубоководной морской живности.

Щелкнуло огниво Кристины, с первого же раза метнув язычок настоящего пламени.

- Рубите скотину! - заорал Гюнтер. - Пока не ушел! Факелы запаливай!

- Меня перевяжите, сам себе не заговорю, - прошептал Мирослав, бессильно откидываясь на твердые камни. Они казались пронзительно холодными, будто из настоящего льда. И тем очень скверно напоминали давешние видения о конце и смерти. Но ведьмак откуда-то совершенно точно знал, что последнее время еще не пришло. Он слабо шевельнул рукой, стараясь нащупать выпавший кинжал. Пальцы скользнули по уже остывающей, липкой крови и наткнулись на что-то крошечное, отвратительно-мягкое, как насосавшийся клоп.

И все стало на свои места. Мертвенный лес вокруг, отравленный зловещими миазмами. Пещера, деревянные страхолюдные постройки карлов, а еще, эта мокрая гадость под рукой.

- Не может быть... - зажмурился ведьмак, уже не слыша, как хлопают один за другим выстрелы, не чувствуя, как его торопливо поднимают и тащат, на ходу дорывая и так располосованный кинжалом рукав, чтобы перевязать глубокий порез.

- Не может быть…

* * *

Любое, даже самое темное подземелье можно осветить. Просто нужно много огня и факелов, а их-то многоопытные дечинские следователи натащили в достатке. Суровые мордатые дядьки в кожаных фартуках и рясах, под которыми угадывались кольчуги и кирасы, описывали найденное. Раскладывали отдельные кости и собирали их заново в костяки, уточняя хотя бы примерное число жертв, что закончили путь под разделочными ножами кобольдов из камня и кости. Жертв нашли не так уж и много. По совести говоря, меньше, чем остается после баталии рота на роту. Но все же...

Работа ландскнехтов закончилась на убиении татцельвурма, однако Гюнтер выпросил, а точнее выбил у Йожина разрешение воспользоваться призовым правом в сухопутном переложении, то есть попросту разграбить содержимое обоза, который, в свою очередь, до того распотрошили и перетащили под землю карлы.

Нашел себе дело и мавр Абрафо. Целых тел после кобольдовых омерзительных трапез не осталось, зато одежды, скинутой в одну яму, намертво пропитанную запахом смерти и гнилья, имелось в преизобилии. Ее-то и обшаривал чернокожий, закрыв лицо платком и яростно ругаясь на своих языческих наречиях.

- Что ищешь? - Мирослав присел на краю ямы, держа в вытянутой руке большую масляную лампу.

- Вещь, - лаконично отозвался Абрафо, засучивая рукава и намереваясь пойти на второй круг. - Нужную. Мою. Я же говорил капитану. И ты стоял рядом.

- Может, вот эту? - ведьмак раскрыл ладонь другой руки. Мавр сощурился, пытаясь разглядеть против света. А когда узнал вещицу, невольная судорога перекосила широкое темное лицо.

- Отдай, - глухо прошептал мавр.

- Держи, - против ожидания Мирослав бросил в яму небольшую штуковину.

Абрафо ловко схватил, зажал в кулаке. Затем осторожно начал разжимать пальцы по одному, как будто поймал драгоценное насекомое и боялся, что оно улетит, лишь выпачкав разноцветной пыльцой.

На светло-коричневой ладони лежал компас, на вид работы простой, однако весьма искусной. К шестиугольному деревянному корпусу была привинчена тонкая и круглая пластинка из электрума, расчерченная указателями румбов, а посередине сверкало маленькое стеклянное окошечко. Компас был неисправен: окрашенный красным кончик магнитной стрелы замер неподвижно около SW - юго-запада - и мелко-мелко подрагивал, будто осиное жало.

- Благодарю, - пробормотал Абрафо, по восточному обычаю завязывая находку в широкий матерчатый пояс.

- Хорошая вещица, - задумчиво протянул Мирослав, не собираясь уходить. - Я слышал о таких. Твой компас показывает не направление, а дальность? Чем больше стрелка клонится к «норду», тем ближе тот, на кого зачарован амулет. И ты не просто странствуешь. Ты бежишь. Я прав, наш чернокожий друг?

Абрафо молчал долго. Мавр понимал, что обмануть этого странного человека вряд ли удастся. И придется говорить правду, если тот спросит. Но сержант, которого называли то следопытом, то чернокнижником, не задавал вопросов, и тогда Абрафо спросил сам:

- Помочь можешь?

- Нет, - покачал головой Мирослав. - К сожалению, здесь уже ничего не сделать. Соболезную.

- Благодарю, - снова буркнул мавр, выбираясь из ямы. Руки его дрожали.

Следопыт не пытался помочь, глядя на чернокожего странным, неподвижным взглядом.

Абрафо, наконец, вылез, отряхнул, насколько получилось, землю с одежды, еще раз проверил драгоценную безделушку в поясе. Собрался уходить, туда, где было больше людей и света.

- Капитан хочет, чтобы ты остался, - в спину ему сказал ведьмак. Голос Мирослава ничего не выражал и вообще казался преувеличенно ровным. - Роте пригодится хороший оружейник. Но решение за тобой, мы не работорговцы. Хотя какое-то время все равно побродишь с нами, для порядка и для дела.

- Я... подумаю, - отозвался Абрафо, не оборачиваясь.

- Решение за тобой, - Мирослав поднялся с корточек, переложил светильник в другую руку. - Я не выдам твой секрет. Хотя бы этого можешь не бояться.

- Благодарю, - в который раз повторил Абрафо, все так же, не оборачиваясь и чуть склонив голову.

- Но с одним условием...

Мимо шумно протопал Отакар, в здоровой руке он сжимал целую связку новеньких шпаг, а на шее висели три или четыре таких же новеньких мушкета. Иного человека такая ноша пригвоздила бы к месту, но поляк лишь счастливо улыбался и прикидывал, сколько оружия рота оставит себе, а сколько продаст за годную цену. Итог любых раскладов радовал душу. На шелковые портянки точно хватит! Возможно, даже на батистовые шоссы останется, чем солдат хуже князя?

- Что под железом на возах было, то не трогал? - строго спросил Мирослав.

- Я не дурней валаха, сержант, - пропыхтел Отакар. - Да если бы и хотел, там Йожин длань свою наклал, то есть наложил. Все нечестивые амулеты сочтены, измерены и это...

- Описаны в ведомости, - подсказал Абрафо, невольно улыбнувшись.

- Точно!

Поляк зашагал дальше, гремя как бочка с песком, в которой прокатывают кольчуги, избавляя от ржавчины. Мирослав дождался, когда он отдалится, и негромко закончил начатое:

- Эти люди мне не братья. Однако мы делаем одно дело, и дело то хорошее. Опять же, с какой стороны не глянь. Поэтому, когда стрелка коснется «норда», тебе следует быть подальше от всех нас. Как можно дальше. Понимаешь?

- Понимаю, - очень серьезно сказал мавр.

- Вот и славно, - так же серьезно кивнул сержант. - Значит, мы с тобою договорились, наш чернокожий друг.

* * *

Придорожная харчевня сроду не видела столько посетителей. Хотя, впрочем, наверняка видела, но было то давно, еще в довоенные времена, так что не считается. Люди нынче собрались культурные, воспитанные, то есть жрали и пили без эксцессов, разве что с умеренным битьем посуды. Но посуда на то и посуда, чтобы ее побить под настроение. После хорошего дела, как не выпить кувшинчик доброго пива? А выпив, ну как не шмякнуть им от души о стол или утоптанный до каменной твердости пол? Без этого никакой радости. Опять же – горшечнику больше работы, а он семью кормит, налоги платит, так что людям радость и экономике оживление.

Ну, девка рыжая с солдатами ест и пьет, с головой непокрытой и стрижена по-мужски, да еще с оружием. Однако не псоглавица же и без копыт. А что еще чудно - солдаты и монахи вперемешку, и вроде как все друг друга знают. Странные, непонятные дела ныне творятся... Но деньги честные, без обмана, в ольховые листья не превращаются, как не копти на свече под заповедный кабацкий заговор. Да и обычного солдатского погрома вроде не предвидится, так что пусть их.

Однако нашлись те, кому здоровое веселье оказалось не по нраву. В самый разгар явились чучелы дикие и скверные, и настолько сумасшедшие, что даже выразили претензию ландскнехтам. Осторожно, конечно, но выразили…

- Господин Макензен желает получить свою собственность.

Высокий офицер ступил в центр кабачка, преувеличенно громко звеня шпорами и прочей амуницией. Весь какой-то парадный, франтоватый, в красных штанах с нашитыми белыми лампасами в мелких кружевах. В желтом колете поверх чего-то расшитого и кружевного, и шляпе, лихо заломленной набок. Перчатки новенькие, аж скрипят, все швы целы, что для обычной перчатки редкость, больно уж быстро расходятся, если в деле бывают. А вот шпага плохонькая - это опытный глаз видел сразу. «Валлонка», как у Гюнтера, но короче, легче и без чашки, только с кольцом под большой палец. И гарда маленькая. Плохонькая шпажка, прямо скажем... или сделана специально под бойца и его особый «почерк». Капитан прикинул, как мог бы фехтовать владелец такой железки - с круговыми защитами, не принимая удары на гарду, изматывая противника сериями дальних уколов. Опасный боец... Или хлыщ, который приоделся на последние грошики, так что для хорошей шпаги денег уже не осталось.

- Вот этого человека, - франтоватый офицер задрал подстриженную бородку и указал окольцованным перстом в сторону Абрафо.

Мавр, сидевший в углу за кружкой пива рядом с Кристиной, ответил злым взглядом. Валькирия как бы случайно подвинула локтем в его сторону кинжал, которым кромсала цыпленка. Мавр положил руку рядом с рукоятью. Снаружи заржали кони - разодетый офицер оставил всех своих снаружи, а было там человек десять. Недостаточно, чтобы уделать роту и святых отцов при их собственной охране, но хватит, чтобы устроить хорошее побоище.

- Которого? - Швальбе с видимой ленцой поднялся, так же не спеша, подошел к вопрошавшему, загребая ногами.

- Его, - офицер повторил жест, тыча в мавра. - Черномазого.

Гюнтер шмыгнул носом, оглядел собеседника сверху вниз, затем снизу вверх, прикидывая, откуда тот дезертировал перед службой «господину Макензену». По выговору похож на шведа, по морде на француза, оружие скорее немецкое, а по одежке - ныне так одеваются все, от северного до южного морей, только у этого побогаче.

- Черномазого? - Швальбе повернулся, не выпуская, впрочем, франта из виду. Такие вот смазливенькие обожают тыкать стилетом в печенку честному солдату. - Это вон того, что ли?

- Да, - с видом наглым и надменным ответствовал тот.

- Братишка! - Гюнтер с превеликим удовольствием вернул наглость. - Так ты, похоже, в глаза по греческому обычаю балуешься, раз так попутал! Тот парень, в коего ты столь некуртуазно пальцАми тычешь, на самом деле белее белого.

- Что?.. - от такого нахальства немудрено было удивиться.

- Это наш дружок, механикус-оружейник. Зовут Абрамом, потому что из жидовствующих. Только пейсы мы ему состригли, а то совсем перед людьми неудобно. Он нам тут малость проспорил, поэтому мы его сажей вымазали. Для смеху. Потому и черным кажется. Ну, если издалека смотреть порченными глазами, куда мужские уды совали.

Несколько секунд царила мертвая тишина. Все пытались понять и переварить короткую речь капитана. А затем рота и все прочие взорвались оглушительным смехом, пожалуй, что непристойным ржанием. Даже мрачный и усталый Йожин прикрылся широким рукавом, глуша ухмылку.

- Азохенвэй, - угрюмо буркнул «жидовствующий», вызвав новый приступ хохота.

Глядя на новорожденного «Абрама», пришлый офицер наливался ровным свекольным цветом, дергая усами и нервно шевеля пальцами над рукоятью уродской шпажонки.

- Вот это напрасно... - наконец прохрипел он, давя подступившие к горлу ругательства. - Напрасно, господа хорошие...

- В любое время и в любом месте, - улыбаясь, сказал Гюнтер, подступив к собеседнику почти вплотную. Очень тихо и очень внушительно сказал, только для одного слушателя. - Как пожелаешь. Только подумай, оно тебе надо? Ляжете все. И ты первым.

- Господин Макензен будет недоволен, очень недоволен...

- А означенному господину следует подумать, как бы ему не пришлось давать показаний относительно нечестивых, богопротивных и колдовских амулетов, - веско порекомендовал с места Йожин. - Тех, что везли на одном обозе с неким мавром, поисками которого так озабочен совершенно не уважаемый мною господин Макензен.

Офицер выпрямился, задрал голову выше высшего, дернул щекой. Тихо пообещал:

- Сочтемся.

И вышел, все так же буравя носом низкий потолок, ни на кого не оглядываясь.

- В любое время и в любом месте, - повторил капитан, но его никто не слышал - братва шумно праздновала победу. Почему-то Швальбе казалось, что насчет места сказать нельзя, а вот время наступит довольно-таки скоро. Потому что возить по европам гнусные поделия - нехорошо и чревато. Йожин наверняка взял на заметку неведомого «Макензена» и не выпустит ниточку, пока не пройдет до самого конца. Без заруб и резни, тихой сапой и хитрыми расспросами. Потому и Абрафо отдавать нельзя, даже окажись он бесполезен как оружейник - мавру еще предстоит вспомнить все, что он видел и слышал в плену, до последнего слова. Возможно, потому его и хотели вернуть нежданные гости - чтобы не вспомнил лишнего.

А значит, караулы сегодня надо удвоить. На всякий случай.

- Сочтемся, - пообещал Гюнтер, думая, что пора, наконец, переточить и малость укоротить, облегчая, шпагу. На случай, когда придется пофехтовать с таким вот любителем дальних дистанций и «липких» защит.

*****

- Почтенный отец мой, не соблаговолите ли разодолжить брата во Христе, можно даже сказать чадо Христово, беседой? - учтиво и куртуазно вопросил Мирослав, выждав авантажный момент. Рота шумно поздравляла прописавшегося в личном составе мавра, так что никто не обращал внимания на следопыта и священника.

- Это Хуго. Он умный, - представлял Адам сослуживцев. - А это Отакар. Он гр-хр-хренодер, вот!

- Гренадер я! - огрызнулся упомянутый Отакар. - А тебе сейчас кружкой в лоб закатаю!

- Пусть и гренадер, зато лучший на сто миль вокруг! - заорал паленый мушкетер ко всеобщему веселью. - Чего тебе, чадо непутевое, вечно молодое и вечно пьяное? - брюзгливо спросил Йожин.

Святой отец за два минувших дня вымотался как собака. Сперва бешеная скачка вслед за вестями от роты, затем утомительное следствие по делу. И по телу, вернее по телам. Опять же, дохлого татцельвурма описать и по возможности превратить в чучелу. Заботы, сплошные заботы...

- На пару слов, отче, - уже более деловито и негромко попросил Мирослав. Йожин посмотрел на сержанта-ведьмака, тяжко вздохнул, понимая, что отделаться от настырного «московита» не выйдет.

- Чего тебе?

Мирослав огляделся, увидел, что никто не смотрит в их сторону. Поднял кулак, чуть разжал пальцы. Не так, как с Абрафо и компасом, а самую малость, только чтобы монах увидел, да не просто так, а изогнувшись и вытянув шею.

Упитанный Йожин открыл, было, рот, чтобы напутствовать проклятого ворлока, куда ему надлежит идти со своими секретами, но рассмотрел, что показывает Мирослав. И проклятие замерзло в глотке священника.

- Я думаю, здесь есть разговор, - тихо сказал ведьмак.

- Нет здесь разговора, - зло прошипел Йожин, с неожиданной ловкостью выхватывая из пальцев следопыта мелкую виноградину, почерневшую и давленую. - Забудь, что видел, не твое это дело, чернокнижник!

- Карлы городили виноградник, - еще тише сказал Мирослав. - Рамы для побегов в два человеческих роста. На голом камне. Земля для подкормки в ящиках. Йож, ты не припомнишь, что за странный виноградник, который растет во тьме, вдали от солнца? Сдается, слышал я что-то такое, давным-давно.

- Где слышал? От кого? - быстро спросил Йожин.

- Старики говорили разное, - ушел от прямого ответа Мирослав. - Про всяческую страхолюдность.

- Про страхолюдность, значит, говорили, - повторил Йожин, морща лоб в напряженных раздумьях. - Ладно... Гадость эту я выкину в проточную воду, подальше от людей. А ты забудь, что видел ее. Пока забудь.

- Йож, я видел, другие видели, - сделал еще одну попытку Мирослав. - Вам не удастся скрывать это все время.

- Нам не нужно все время, - буркнул экзекутор. - Только его часть. Пока - рано.

[1]Надо помнить, что знакомые нам сказки в первоначальном виде сильно отличались от современных облагороженных версий

[2]Одна из двух крупнейших мастерских Стамбула (вторая носила название Топхане), производящих воинскую снасть для турецкой армии

[3]Таинственные следопытские словеса

[4]Гангрена

Глава 3. Сердце зверя

Глава 3

Сердце зверя

Когда-то здесь располагался винный погреб. Большой, солидный, с крепкими дубовыми основами под двадцативедерные бочки и решетками для тысяч бутылок. Но те времена давно прошли, и уже много, много десятилетий ни одна капля даров Бахуса не проливалась под высокими сводами из серого камня. Йожин любил и одновременно ненавидел это место. Вернее, он ненавидел то, чем оно понемногу, год за годом, становилось.

Монах-переписчик стоял - сидений здесь не полагалось - за высоким пюпитром, черным от времени, и перо в его руке неспешно скользило по листу пергамента. Так повелось изначально, от основания Ордена Deus Venantium, Божьих Охотников - заступая на двенадцатичасовое бдение, святые отцы, дабы не проводить время в праздности, переписывали от руки Библию по образцу Ватиканского списка и Codex Gigas, он же «Ďáblova bible». Всего за историю Ордена были написаны - одна за другой – сорок шесть книг, и ни одна из них не продалась за деньги. Священные книги, вышедшие из-под рук братьев, не имели цены. Ими можно было только одарить в знак высочайшей милости. И защитник истинной веры Филипп Четвертый, король Испании, и ныне покойный шведский еретик Густав Адольф в минуты сомнений искали утешения на страницах Дечинских Книг, так те фолианты называли в узких кругах. И это было одной из причин того, что девенаторы действовали одинаково свободно как в католических, так и в протестантских землях.

- Перья заканчиваются, - не поднимая головы и не прекращая работы, сказал писец, перо в его руке не дрогнуло ни на мгновение, покрывая желтоватый пергамент ровными буквами каролингского минускула[12].

Йожин кивнул, зная, что его молчаливое движение не останется незамеченным. Следует запомнить об этой нужде и отправить ловчую команду за крыльями гарпий. Невоспроизводимое качество письма было одной из отличительных черт Книг, а все потому, что писали их отнюдь не гусиными перьями и не обычными чернилами.

Переписчик закончил страницу, критически обозрел ее и вознес на специальную раму из тонких серебряных проволочек для окончательной просушки. Привычным движением взял следующий лист, и задумался над эталоном, разминая уставшие пальцы.

Монах спустился вниз, по семи каменным ступенькам, к большому водоему - назвать это сооружение «бассейном» язык не поворачивался. Круглая линза была некогда выложена на каменном полу прочнейшим кирпичом, соединенным раствором на лучших яичных желтках. Затем отполирована и покрыта тонкими плитками мрамора из немецкого города Фюрт. Воду отвели по свинцовому желобу прямо от источника, что питал весь Дечинский монастырь-крепость, но ни один глоток никогда не был выпит из рукотворного водоема. У него было иное предназначение.

Йожин присел на самый край и тяжело вздохнул. В свете десятков свечей поверхность воды казалась глянцево-черной и по ней, словно по глади зеркально полированного гранита, скользили маленькие - каждая не больше ладони - масляные лампадки. Стеклянные сосуды из Гаррахова, что в Исполиновых горах, на резных серебряных основаниях. В подземелье было тихо, ни единого сквозняка, но лампадки плыли маленькими корабликами, ведя неспешный хоровод на воде. Они никогда не сталкивались ни друг с другом, ни с бортиком водоема, но и не останавливались ни на миг, плетя узоры, непонятные смертным. Йожин в точности знал, сколько их, но все же пересчитал по давней привычке. Четырнадцать. Всего лишь четырнадцать.

Когда-то их было в десять раз больше...

Один из огоньков задрожал, запрыгал, словно пытался сорваться с фитиля. Пламя затрещало, разбрасывая яркие искры. Они бились о стекло, как огненные светлячки, и умирали, опадая черными точками.

- Брат Фаусти, Париж, - негромко сообщил бдящий брат.

- Один? - так же тихо уточнил Йожин.

- Да. Брат Фаусти очень благочестив, он категорически отказался от услуг... - бдящий сделал паузу, подбирая слова, - наемного сопровождения.

- Я помню, - кивнул Йожин, не сводя глаз с лампадки. Он точно знал, что и монах за пюпитром не сводит глаз с беснующегося пламени, запертого в колбе богемского стекла.

Огонек внезапно вырос почти вдвое и лег плашмя, покрывая копотью прозрачное узилище. А затем погас, выпустив длинную струйку темного дыма. Бдящий брат молча отложил пергаментный лист и достал из недр пюпитра инкунабулу, похожую на книгу счетов итальянского купца, только обтянутую дорогой кожей и заключенную в раму из меди. Кожа постарела и выцвела, а медь позеленела - книга была очень стара.

Тринадцать огоньков танцевали на воде, а четырнадцатый замер, мертвый. Ушел еще один Сын Гамельна, истинный девенатор, благословленный самим Папой.

Йожин протянул руку над гладью воды, раскрыл ладонь. Лампадка, словно только того и ждала, скользнула к руке. На ощупь сосуд казался обжигающе холодным, словно не по воде плыл, а лежал на льду. Монах поднял крошечный кораблик, отряхнул тяжелые темные капли и понес в дальний угол бывшего винного погреба, где на обширной стойке хранились, в пыли и паутине, другие светильники. Эти он никогда не считал. Слишком долгим и тяжким стал бы сей труд.

Потому Йожин и ненавидел это место, сердце Ордена. За то, чем оно год за годом становилось, превращаясь в склеп былой славы.

Бдящий монах вознес перо над страницей и, после короткой паузы, вывел все тем же каллиграфическим почерком, коим писал священные строки Библии:

«Летом 1634 года от Рождества Христова брат-devenator Фаусти, из Каталонии, что вел в Париже розыск и неустанное преследование нечестивцев богомерзкого культа Торкья, наследующего традиции своего основателя, еретика и предателя...»

Монах задумался на мгновение и закончил:

«Погиб»

Перекрестился и прошептал:

- Requiescat in pace. Amen.

- Аминь, - повторил Йожин.

*****

- А, Трансильванец! - приветствовал Мирослав Йожина, уважительно поднимаясь с табурета. - Благословите, отче?

- Иди в жопу, - ответствовал монах. - На кой хрен тебе, язычнику, или кто ты там, святое католическое благословение? Иди козла под хвост лобызни!

Мирослав посерьезнел и обижаться не стал, поняв сложность момента.

- Еще один? - спросил ведьмак.

- Да, - лаконично отозвался святой отец.

- Кто?

- Каталонец.

Сержант не стал садиться, а шагнул в угол своего кабинета (то есть обычной кельи на первом этаже, заваленной бумагами и свитками) и достал откуда-то бутыль темного стекла. Йожин невольно передернул плечами - цвет стекла неприятно напоминал о воде в подземелье.

- Ты чего, - удивился Мирослав, истолковавший движение коллеги по-своему. - За помин души...

- Не надо, - качнул головой Йожин. - В горле колом станет. По крайней мере, сейчас.

- Как скажешь, - кивнул следопыт, возвращая бутыль на прежнее место. - Передумаешь, заходи.

- Зайду, но ближе к вечеру, а пока дело есть.

- Дело - это хорошо, - согласился Мирослав, снова взгромождаясь на табурет. - Какое?

- Гарпий наловить, перьев надергать. Подорожную и все прочие бумаги с печатями получишь завтра утром. Возьмешь часть вашей роты, остальным другая забота, во Франции имеет место быть.

- Знаешь... - ведьмак опер подбородок на ладонь и пристально поглядел на Йожина. - Имеет место быть маленькое подозрение, совсем такое вот махонькое, что ты меня гоняешь по всему свету, только чтобы тот казус с карлами не обсуждать.

- А нечего пока обсуждать, - буркнул Йожин. - Чтобы его перетолковать, надо поднять кое-какие старые записи. Из тех, что только Воб...

Святой отец осекся, перекрестился, набожно уставившись в потолок.

- Из тех, что в ведении только отца Лукаса и римских мудрецов. А эти, как ты знаешь, на подъем тяжелы. Как раскачаю - тогда будет разговор. Пока погоди.

- Я-то погодю, - вздохнул Мирослав, - а ведь, если все правда, он ждать не станет...

Под тяжелым взглядом Йожина ведьмак осекся и умолк.

- Жди, - кратко приговорил монах, закончив прения по вопросу. И сменил тему:

- Кончай рукописи из архива таскать! Ты еще поторгуй ими вразнос!

- Так я ж для пользы дела! - попробовал защититься Мирослав. - Вот гляди, чего я нашел... - с этими словами он подсунул Йожину тощую стопку бумажек, перевязанных обычной бечевкой. Бумажки были измяты и засалены настолько, словно прежде пребывали в совсем уж непотребном месте.

Монах принял нежданную штуку брезгливо, двумя пальцами.

- Это что за гадость? - поморщился он. - И буквы какие-то неправильные.

- Это английская мова, - нетерпеливо пояснил Мирослав. - Записки одного из колонистов, что скатались в Новый Свет и обратно.

- И чего?.. - брюзгливо осведомился Йожин, осторожно отбрасывая пакостные листки обратно, на стол, где они сразу пропали в море других заметок, записок, обрывков пергамента и прочих артефактов.

- А того, - Мирослав открыл свою знаменитую книгу, представлявшую второе (по мнению знатоков - лучшее) издание «De monstrorum» Бремссона со множеством дописок и комментариев. - Кажется, я начинаю понимать, откуда есть берутся нахцереры.

- Тьфу, нашел, чем заняться! Самоубийца или еще какой грешник…

- Да ни хрена подобного! - отмахнулся Мирослав, и Йожин от удивления даже не обругал чернокнижника в ответ за непочтительность.

- Ты меня извини, конечно, что перебил, и вообще, но смотри, - ведьмак снова выудил из мусорной свалки на столе бумажную гадость. - Этот человек описал свои странствия и знакомство с местными туземцами. Жуткие истории на самом деле. И в числе прочего, он описал кошмарную тварь «Кокодьйо», которой индейцы боятся пуще смерти. И по писанию - это точь-в-точь нахцерер. Только тамошние считают еще, что у него ледяное сердце и холодная кровь.

- Ну и что?

- Англичанин записал подробно об этих тварях. Индейцы верят, что чудовища выводятся из обычных людей в силу некой «болезни витико». Хворь развивается у того, кто в силу голодного безумия начинает поедать себе подобных. Он обретает неодолимую тягу к человеческой плоти, со временем сходит с ума и обращается в этого самого «кокодьйо».

- Кокодьей, значит, перекидывается? - задумался монах.

- Да. И вот я прикинул, глянул в архивах, и получается, что нахцереров выслеживали и убивали в местах, где за некоторое время до того свирепствовал голод. Или поблизости.

- Ну, это не аргумент, - протянул Йожин, напряженно думая. - Где сейчас нет голода... Но мысль интересная, да. Ты все это распиши красиво и на чистых листах, - святой отец еще раз брезгливо глянул на записки колониста. - А я, под удобный момент, закину Лукасу. Глядишь, сообразно моменту и за карлов удастся по душам побеседовать. Но!

Йожин значительно поднял указательный палец, призывая к вниманию.

- Сначала гарпии и перья. Если у переписчиков работа хоть на день станет, Лукас посадит нас на цепь в подземелье, делать кокодьев из самих себя.

Путь Йожина снизу-вверх продолжился. Отец-экзекутор заглянул в арсенал, скептически оглядел пороховую мельницу, что возводили у речки под руководством Абрафо. Как и предсказывал Гюнтер, мавр оказался для Дечина ценным приобретением. Оружейник (которого иначе, нежели Абрамом теперь никто не называл) навел порядок в разнокалиберном арсенале монастыря, перечинил все неисправное, еще больше раздобрел и каким-то чудом сумел убедить Сушеного Вобла, что порох надо не покупать втридорога, а делать самим, еще и зарабатывая на этом.

Организовать мануфактурку огненного зелья оказалось делом интересным, но непростым. Как известно, выгоднее войны - лишь торговля войной. Изготовление пороха нынче стало самым прибыльным делом, особенно после того, как католики спалили Магдебург, а шведы и немцы истоптали всю Саксонию, прежде чем столкнуться при Лютцене. А значит, следовало договориться сразу с несколькими пороховыми цехами. Не то, чтобы кто-то осмелился бросить Дечину прямой вызов, но зачем умножать скорбь там, где без этого можно обойтись?.. Когда речь заходит о собственном кошельке, даже искренне и неподдельное почтение перед слугами Господа могут отступить.

Договорились на том, что взамен согласия на появление нового конкурента цеха будут иметь долю в селитряницах, которые закладывали на подветренной стороне замка-монастыря, ибо процесс созревания селитры, как известно, зело вонюч). В них, опять же благодаря хитрой алхимии мавра, селитра обещала приготовляться за семь-восемь месяцев, а то и быстрее, вместо обычных двух лет. В итоге, все остались в выигрыше, а поскольку конца-края войне не предвиделось, доход обещал быть стабильным и пристойным.

Мельницу строили по новому уставу, который мавр подсмотрел у турок и французов - три стены добротные, каменные, а четвертая, обращенная к реке - деревянная, всего в одну доску на два пальца. Когда рванет (а рано или поздно любая пороховая мануфактура взрывается, таков уж ход вещей) - доски снесет, и весь напор беснующегося пламени уйдет на свободу, оставив камень в целостности. Новую стену сколотить - и коммерция закрутится снова.

- Bene, bene, - прошептал Йожин, потирая ладони и позволив недоверию к мавру-мусульманину побороться с алчностью. Ведь, как известно, когда грехи схватываются меж собой и взаимно друг друга побеждают, душе сие только на пользу.

Дальше, по пути к отцу Лукасу, экзекутору предстояло миновать открытую тренировочную площадку на восточной стороне замка-монастыря. Там Мартин гонял своего, если не лучшего, то самого прилежного ученика.

Кристина сильно изменилась за минувшее время. Как ни крути, прожитые годы еще никого не омолодили, а двадцать прожитых лет есть двадцать прожитых лет. Примерно, конечно, поскольку свой точный возраст она и сама не знала. Девичья мягкость лица исчезла окончательно, черты заострились, от чего нос казался длиннее, а глаза чуть запавшими.

Стричься она стала еще короче - теперь длины волос не хватало даже на средненькую косу, и простецы, завидев такое непотребство, плевались, крестились и делали всяческие знаки, отгоняя дьявола. Поскольку каждый честный христианин знает, что женщина в штанах, при пистолетах и по-мужски стриженая, есть самая натуральная ведьма. Это безмерно веселило роту, а учитывая, что в одиночку Кристина не путешествовала, каждый «рабочий» выезд приносил немало потехи. Впрочем, у такого образа имелась и существенная выгода - немного сажи на лицо, чуть ссутулиться, подбавить в голос хрипотцы, и Кристина легко сходила за субтильного городского юношу - изнуренного науками студиоза или подмастерья. Как раз в пару к Мортенсу.

Но сейчас маскировка не требовалась - девушка билась с Мартином на деревянных тренировочных ножах. Точнее деревяшки были у нее, поскольку в руке наставника сверкал длинным змеиным жалом настоящий кинжал с гардой в виде креста и распятого Иисуса. Оружие явно многое повидало в своей жизни - сын Божий имел весьма плачевный вид, будучи бит и поцарапан.

Мартин же почти не изменился со дня достопамятной встречи с нахцерером, разве что усы у старого бойца стали еще длиннее и острее, а осанка еще прямее. Левую руку - увечную и бесполезную - он заложил за спину, а правую вытянул далеко вперед, держа кинжал как рапиру, высоко подняв и постоянно угрожая уколом сверху. Кристина кружила вокруг мастера в постоянном движении, танцуя на сильных ногах как на пружинах. Оба ее ножа плели сложную сеть выпадов и непрерывно мелькали в вертикальной плоскости, словно ученица вращала сразу два ворота. Женщина то складывалась пополам, пытаясь пройти по нижнему уровню, то делала быстрый рывок, стараясь обойти Мартина сбоку.

Йожин, который изначально собирался прервать бой, заинтересованный, остановился, укрывшись в тени. Отец-экзекутор не зря носил два прозвища, причем под вторым - Расчленитель - он был известен вампирской нечисти от Днепра до испанских земель. Хороший ножевой бой Трансильванец любил и мог оценить по достоинству.

Мартин почти не двигался, лишь переступал с ноги на ногу, работая от локтя и кисти, но как-то так получалось, что все атаки Кристины вязли в его защите, а чаще всего просто обрывались прямой контратакой, когда оказывалось, что еще вершок - и валькирия сама напорется на острый клинок, заостренный «на четыре грани», как гравировальная игла.

- Хватит, - скомандовал старый боец, отступая на шаг и разрывая дистанцию.

Кристина исполнила указание, тяжело дыша и продолжая быстро «перекатываться» с ноги на ногу, сохраняя затухающий ритм движений. Тренировочные ножи она скрестила на уровне живота.

- Хорошо, очень хорошо, - заметил Мартин, подбрасывая и ловя кинжал за острие. Левую руку он все так же держал за спиной. Йожин видел плотную кожаную перчатку, закрывавшую изувеченную конечность, и поморщился, вспомнив недавнюю сцену в зале с бассейном и лампами. Удивительный боец, мастер клинка и вообще любого «белого» оружия... Который никогда не выйдет под луну и даже мастерство толком передать не сможет, поскольку обычные люди не в состоянии двигаться с такой быстротой и точностью.

- Но слишком много движений, - строго указал фехтмейстер, еще раз подкидывая кинжал. Каким-то непостижимым образом он поймал весьма тяжелый клинок острием на раскрытую ладонь, даже не оцарапавшись, и оставил так балансировать, подобно фокуснику.

- Много? - не поняла ученица.

- Да, слишком.

- Но ты же сам учил...

- Я учил тебя правильному движению, а не лишнему движению, - еще более строго поправил Мартин. - Когда ты сходишься с врагом сталь-в-сталь, это правильно и необходимо. Но ты продолжаешь «танцевать» и когда дистанция разорвана. Это лишнее. Каждое усилие отнимает крупицу. Когда ты за пределами круга, сберегай силы!

- Я не устала! - Кристине было далеко до покорности обычных учеников. Кроме того, Мартин поощрял спор и вопросы, считая, что понять - значит наполовину овладеть мастерством.

- Сейчас - да, - голос мастера заледенел, как земля под холодным зимним ветром. - Но однажды оказывается, что тебе приходится драться уставшим, после тяжелого боя, или, будучи раненым, теряя кровь, или... ты просто постарел. И на весах жизни и смерти те самые растраченные впустую крупицы силы ложатся на ту чашу, где для тебя начертано «Mortem»!

- Но так я теряю ритм! - попробовала защититься Кристина.

- Учись менять его, легко и естественно, - усмехнулся старый боец, все так же балансируя кинжалом на ладони. - Танцуй и бери пример с танцоров. Смотри на кошек и учись у них. Ритм не должен заканчиваться, но должен смягчаться.

Он присел, шагнул влево и сразу же вправо, пробежал вперед «змейкой», замер, чуть раскачиваясь, как готовая к броску змея, отпрыгнул назад и повторил все те же действия в обратном порядке, с идеальной точностью и раза в два быстрее. Кристина выдохнула - восхищенно и с ноткой зависти.

- Это трудно - делать только то, что необходимо в каждый новый момент. Но если научишься - умрешь в собственной постели, - Мартин мгновение подумал и уточнил. - Ну или позже других.

Порыв ветра скользнул по каменным плитам, смахнув пару упавших листков, овеял прохладой разогревшихся поединщиков.

- А la posición! - приказал учитель, делая кистью вращательное движение. Кинжал перевернулся в воздухе, будто сам собой, без всякой опоры, и замер, как влитой, перехваченный за рукоять сильными пальцами бойца.

Кристина пригнулась и пошла вокруг Мартина легким танцующим шагом, держа орудия низко, все так же скрестив. На сей раз, учитель тоже присел, держа спину идеально ровно, выставив кинжал вперед, локтем к животу, ногтями вверх. Колебалась только кисть, привязанная невидимой нитью к солнечному сплетению валькирии.

Они сошлись разом, сталь ударила о дерево с глухим стуком, даже Йожин не понял в точности, что и как произошло. Похоже, Кристина попытала счастья в совсем ближней схватке, рассчитывая на преимущество в обоерукости. А Мартин, вместо того, чтобы отступить, сохраняя дистанцию и преимущество - ответил тем же, то есть встречным шагом, столкнувшись грудь-в-грудь и ударив соперницу локтем снизу вверх по лицу.

Они снова разошлись, по рассеченной губе валькирии скользнула алая капля. Кристина досадливо мотнула головой.

- Отдавать предплечье слабой руки в размен - глупость, - наставительно заметил Мартин, и Йожин досадливо подумал, что встречная комбинация была еще сложнее, чем ему показалось со стороны. - Это хорошо выглядит в фехтовальном зале, а еще может сгодиться, когда тебе уже нечего терять и приходится ставить все на один решительный удар. Но в остальных случаях только вредит. Это больно, а боль сбивает внимание. Это потеря крови, поэтому если сразу вслед за жертвой руки не следует решающий удар, ты уже мертва.

Еще одно столкновение и стремительный обмен выпадами. Сталь снова ударилась о дерево...

- Лучше, существенно лучше, - скупо одобрил Мартин. - Пожалуй, на сегодня хватит.

Покрасневшая Кристина, все-таки сбившая дыхание, отступила на пару шагов и склонилась в вежливом поклоне. В это же мгновение Мартин, не меняясь в лице, без единого лишнего движения и звука, метнул ей прямо в голову свой кинжал. Йожин даже вздрогнуть не успел. Валькирия заученным жестом вскинула скрещенные ножи вперед и сразу в сторону, как будто уводя острие рапиры в сторону. Один из деревянных клинков расщепился вдоль, до самой рукояти, обмотанной кожаным ремешком. Кинжал с Христом застрял в дереве, словно топор в колоде.

Кристина отступила еще на шаг, с непониманием и опаской глядя на Мартина. Тот же пригладил острый нафабренный ус и неожиданно усмехнулся.

- Владей, - коротко сказал он, выводя из-за спины левую руку. - И помни, смерть - это гость, который всегда приходит незваным.

Девушка, не выпуская, впрочем, наставника из виду, расшатала и вытащила кинжал, взвесила на ладони, проверяя баланс и вес. Неуверенно улыбнулась, вопросительно глядя на Мартина.

- Владей, - повторил тот. - Это хороший клинок.

Кристина несколько раз взмахнула подарком, лицо ее светлело с каждым движением. Кинжал с необычной гардой казался игрушкой, пригодной скорее для показного ношения на всяких балах и приемах. Но оказался удивительно удобным, лежа в ладони, как будто под нее и был выкован.

- Тридцать лет назад довелось мне как-то встретиться с одним английским пуританином, - вспомнил Мартин. - Кажется, его звали... Кейн. Да, Соломон Кейн. Он был сумасшедшим, как лютеранский проповедник, но жестким, как сапог рейтара. И шпагой владеть умел, этого не отнять. Так получилось, что сначала мы с ним немного позвенели железом, решая, чья вера правильнее... а потом пришлось стать уже спиной к спине и отбиваться вместе против нечестивцев. Я тогда отвел от него копье, а он после боя подарил мне свой кинжал. Больше мы не встречались. Интересно, что с ним сталось... Кто знает. Но помни...

Голос Мартина вновь посуровел.

- Теперь я стану спрашивать с тебя куда больше. Ступай.

Кристина молча кивнула, прижимая подарок к груди, отступила на два шага и только затем развернулась, уходя.

- Ты что-то хотел? - спросил Мартин, не оборачиваясь, когда фехтмейстер и святой отец остались на площадке наедине.

- Да, - отозвался Йожин. - Ты будешь нужен, ближе к вечеру. Рим скоро пришлет аудиторов, надо будет учесть еще раз тренировочные снаряды, составить запрос на обновление инвентаря. Кожа там, шерсть для набивки и все такое. И написать красивое объяснение, почему ты не учишь наших наемников фехтовальному искусству.

- Потому что оно им не нужно, в большинстве, - сумрачно ответил Мартин. - Я готов учить тех, кто приходит за наукой, но не собираюсь ходить за убогими, как нищий коробейник. Кристина, чернокнижник, еще несколько - их я наставляю. Остальным нужен не фехтмейстер, а палка профоса.

- И еще... - не стал спорить Йожин. - Каталонца больше нет.

Мартин вздохнул, плечи его опустились и даже усы, казалось, обвисли, потеряв идеальную остроту и удальство.

- Париж? - глухо спросил он. - Торкья?

- Да.

- Проклятый город, воистину проклятый Богом и людьми, - еще глуше пробормотал Мартин.

- Мы не знаем, что там случилось, - сказал Йожин. - Пока не знаем.

- А что знать? Я говорил Фаусти, не суйся в катакомбы. Но он не послушал… Сколько теперь?

- С тобой - тринадцать.

- Значит, двенадцать, - еще печальнее отозвался седой мастер, покачивая искалеченной рукой, скрюченной, как птичья лапа. Сшить разорванные когтями нахцерера сухожилия так и не вышло, поэтому левой рукой Мартин не мог даже удержать ложку. - Я не в счет.

- Ты не прав, - сказал Йожин и умолк, не представляя, что еще сказать.

- Приду к закату, - отозвался Мартин, отступая на шаг, показав, что говорить больше не о чем. Он подошел к краю площадки и замер, глядя на солнце. Йожин пожал плечами и двинулся дальше, к башне Лукаса.

*****

Говаривали, что во время оно, Отец Лукас именовался Антонио Флоресом и был ветераном Фландрии, а также многих битв с турками. Утомившись от Старого Света, Антонио решил попытать удачи в заморских землях испанской короны и отправился на Острова Пряностей[12], где встретился все с теми же голландцами, к которым добавились китайцы.

И как-то раз вышло так, что Флорес оказался один-одинешенек на берегу некой реки, через которую вознамерились переправиться на лодках мятежники, в гордыне своей позабывшие о том, что не все случается так, как хочется. У Антонио имелись при себе две аркебузы, бочонок пороха, четыре сотни пуль, бутылка уксуса для охлаждения стволов и еще одна, в которой был, скажем так, не уксус. И Библия, разумеется. К вещественному добру прибавлялась молитва и ярость к врагу, как пристало каждому испанцу.

Все это в дальнейшем пригодилось, даже Библия, из которой Антонио безжалостно драл листы для пыжей, рассудив, что сие, разумеется, святотатство, однако Господу наверняка более угодна смерть язычников и еретиков, нежели сохранность засаленного и грязного тома. Ибо, как учил премудрейший герцог Альба, нет ничего более беспомощного и жалкого, нежели добрый католик, оставшийся в окружении врагов веры без аркебузы, с одной лишь Библией. Флорес опасался, что со временем дойдет и до этого, и не раз возносил молитву святому Яго, дабы тот отсрочил столь препаскудный момент.

Но не зря умные люди говорят, что ружьем и молитвой можно добиться большего, чем одной молитвой. Бой продолжался двенадцать часов, и ни один злодей на берег так и не ступил. Кто-то говорил, что Антонио застрелил в общей сложности шесть сотен голландских и китайских еретиков, поскольку заряжал по две-три пули сразу и стрелял только по группам, из не менее двадцати врагов, боясь промахнуться. Кто-то разумно отмечал, что подобный подвиг выше человеческих сил и еретиков упокоилось не больше трехсот. Сам же Флорес молился за облегчение адских страданий для всего лишь неполной сотни грешных душ. Впрочем, Антонио посчитал лишь тех, кто умер на его глазах...[13]

Так или иначе, после этого знаменательного события ветеран решил, что настала пора отойти от мирских сует, тем более что все равно, куда ни отправься - кругом сплошные голландцы. Бывший солдат сменил имя и посвятил себя Богу, став монахом-августинцем, позднее перейдя в доминиканцы. Служение это, впрочем, выдалось непростым и, пожалуй, даже более суетным, нежели предыдущая воинская жизнь.

Почему отца Лукаса прозвали Сушеным Воблом - оставалось тайной, сокрытой в темном прошлом. Настоятель Дечинского монастыря-крепости был статен ростом, широк в кости и объемен в пузе, хотя и не влачил его за собой, как некоторые особо злостные чревоугодники. Да и физиономией был далек от изнуренного терзаниями плоти подвижника, хоть святой отец и готовился разменять седьмой десяток. Но имелось во взгляде отца-настоятеля то, что словами не выражается и буквами не передается. Холодная жестокая требовательность и еще что-то, от чего неупокоенные души, случалось, развеивались утренним туманом, а закоренелые культисты спешили признаться во всех нечестивых деяниях, дабы облегчить душу и приблизить костер, очищающий страданием.

Поэтому, хоть Йожин и уважал наставника и командира, но все равно не любил визиты в самую высокую башню Дечина. Под взглядом Лукаса, он чувствовал себя китайцем, который переправляется через реку под странным названием Пасиг.

- Нам нужна вторая рота, - Йожин решил, что имеет смысл не затягивать разговор, а взять сразу быка за рога.

Лукас недовольно поднял голову. Настоятель восседал за обширным столом, очень напоминавшим по захламленности стол Мирослава, только завален был не записками о страхолюдных ужастях, а сметами, денежными отчетами и бухгалтерскими книгами, что велись по итальянскому образцу. Ибо служение Богу есть, в числе прочего, противопоставление порядка хаосу.

- Тринадцать, - коротко пояснил Йожин.

Лукас встал из-за стола и прошелся по небольшой зале, больше похожей на келью без всяких удобств, только с большими окнами из настоящего стекла.

- Кто? - без выражения спросил настоятель.

- Каталонец.

- Значит, тринадцать...

- Двенадцать, - Йожин вспомнил слова Мартина.

Лукас кивнул, показывая, что понял суть возражения. Помолчал.

- Мы почтим брата Фаусти в вечернем бдении, - сказал он, наконец. - Составь краткий отчет для Рима, отправим с аудиторами...

- Брат, это нужно решать, - жестко перебил его Йожин. - Periculum in mora! Промедление смерти подобно.

Лукас чуть прищурился, и в его пронизывающем взгляде Йожин прочитал обещание многих епитимий, однако Трансильванец не отвел глаз. Слишком серьезен был вопрос.

- Я не больше тебя приветствую наемников в наших рядах, - упорно гнул свое отец-экзекутор. - Да, они ублюдки, для которых звон монет и длинная колбаса значит больше, чем самое искреннее пастырское благословение. Но у нас не осталось выбора! Истинные Дети больше не рождаются! Договор выхолощен и утратил силу. Двенадцать бойцов, еще рота Гюнтера - и все! Уже сейчас солдаты Швальбе не справляются, для них слишком много работы. Мы все чаще нанимаем людей со стороны, так давай создадим вторую роту!

- А потом третью, четвертую... - сумрачно продолжил Вобл. – А затем и вовсе отдадим весь замок под казарму!

- Не нужно доводить до крайности, - зло огрызнулся Йожин.

- Брат, как ты не можешь понять... - устало вымолвил Лукас, едва заметно сутулясь. - Со Швальбе действительно получилось, но это большая удача. И мы его контролируем. Он не попытается дорваться до наших подвалов, потому что его ландскнехтов не так много, и наши девенаторы пошинкуют их в мелкую стружку, случись что. Да, нам приходится нанимать и других, для малой работы, но они тоже не опасны, поскольку остаются в стороне от скрытых дел Дечина и Рима. Если же нанять вторую роту, баланс окончательно рухнет, и мы станем не хозяевами, а слугами своих же наемников. Ты помнишь, чем закончилось засилье кондотьеров в Италии? Нанимая ландскнехтов, ты должен держать их в стальной перчатке!

- А что же делать?! - возопил Йожин, взмахивая руками так, что просторные рукава колыхнулись, словно крылья летучей мыши.

- Молиться! - рявкнул Лукас. - Молиться о том, чтобы Договор снова возобновился! Я терплю банду Швальбе, твоих протеже, но не более того! Больше ни один солдат, что воюет за soldo, не ступит на камни Дечина!

Бывший ветеран перевел дух, качнул головой, словно растягивая закостеневшие связки шеи. Встряхнул кончиками пальцев с брезгливой миной.

- И не забывай свое место, брат-экзекутор, - закончил он. - Иначе следующие прошения и соображения ты будешь подавать в письменном виде. И я еще подумаю, какое наказание следует наложить на тебя за неподобающий тон.

Йожин склонил голову, признавая вину, однако ничего не сказал - ни слова молитвы, ни извинения. Тем самым, он продемонстрировал, что остается при своем мнении. Видя это, Лукас вновь тяжко вздохнул и подумал, что следует добавить к наказанию еще полсотни прочтений покаянной молитвы Confiteor. Хотя лучше сразу сотню, потому что Confiteor слишком коротка...

- Нам все равно придется решать этот вопрос, - глухо вымолвил Трансильванец. - Рано или поздно. Иначе придет день, когда мы не сможем нести свой крест и свою миссию. Тогда Рим все решит за нас. Уже решает, если ты не заметил. Или напомнить, куда и зачем отправился Швальбе?

Отец Лукас сжал кулак, так, что костяшки побелели. Однако задушил приступ гнева и лишь очень тихо, с трудом сдерживая рвущуюся ярость, приказал:

- Ступай.

У самого порога Йожин задержался и обернулся, готовый о чем-то спросить напоследок.

- И ни слова о винограднике, - прошипел Лукас, похожий на рассерженную гадюку.

Экзекутор сгорбился и вышел, тихо прикрыв за собой прочную дверь.

* * *

Дождь шел второй день подряд. Не ливень и не морось, а так, что-то среднее. Вроде и не мокнешь под плотным плащом и шляпой, а затем как-то внезапно осознаешь, что влага просочилась везде. Плащ облепил тело, а шляпа обвисла полями, как печальная птица. Порох отсырел и слипся бесполезными комьями, а оружие на первом же привале придется чистить и смазывать с удвоенным старанием, не то покусает ржа. В общем, так жить грустно, а путешествовать - в особенности.

Изредка злая стихия давала робкую надежду на прекращение бедствия, утихая, но затем неизменно усиливала напор. И от этой тоскливой монотонности дождь казался еще более удручающим и безнадежным. Кони скользили в липкой грязи, подковы стучали о мелкие камешки, таящиеся под водой. Сержант отчаянно ругался, поминая всех святых, порою костеря даже языческих богов. Но его ярость лишь веселила своей бессмысленностью черную завесу туч. Да и второй всадник фыркал на каждом удачном загибе, уже не стараясь прятать смех. Третий молчал, как покойник. Одной рукой он правил лошадью, второй крутил в пальцах странную штуку, похожую на маленький светильник из мутного стекла.

- Гавел, может, хватит ерундой страдать, а? И без тебя тошно! – с этими словами Швальбе сдернул шляпу и двумя резкими движениями выжал ее. Скорее для порядка, поскольку бесформенный ком с облезлым пером уже ни от чего не защищал. – От твоей ругани теплее и суше не становится.

- Гюнтер, иди ты на кх…! – сержант поперхнулся на ключевом слове, сообразив в последний момент, что приятельство приятельством, но есть и границы, кои нарушать не стоит. - И советы с собой забирай!

Швальбе только ухмыльнулся, а Отакар сделал вид, что ничего не слышит. Средь малой компании можно позволить себе чуть больше, нежели при всей роте, однако... В общем, не зря говорят, что в закрытый рот муха не залетит. Но у капитана выдалось хорошее настроение, несмотря на дождь и общую промозглость. А может, именно мокрый вид сержанта и развеселил.

- Хе-хе, мой славянский друг, - ухмыльнулся Швальбе, водружая обратно на голову пародийный остаток шляпы. - Это в тебе говорит исконная ненависть чехов ко всему немецкому!

- А может и говорит, - буркнул Гавел. - И нас тут, к слову, двое - чех и поляк, так что, как братья славяне, одному болтливому немцу как-нибудь наваляем.

Отакар отвернулся, старательно делая вид, что его здесь нет. Гюнтер снова хмыкнул. Дождь усилился, швыряя на вымокшую землю пригоршни холодной воды.

- Да ты никак времена Жижки с Прокопом вспомнил? - засмеялся капитан.

На сей раз Гавел предпочел промолчать. Шутки шутками, дружба дружбой, однако подчиненному лучше не забывать о тонкой материи под хитрым названием «субординация». Поняв, что здесь веселья больше не будет, Швальбе переключился на другого спутника.

- Это у тебя чего такое? - вопросил Гюнтер.

- Граната, - флегматично ответствовал Отакар.

- Стеклянная? - уточнил капитан.

- Ага.

- Пустая?

- Ага.

- Тьфу на тебя, - подытожил Швальбе. - Хоть бы беседу поддержал, увалень деревенский!

- Граната сия есть прогрессивный и весьма годный продукт богемских стеклодувов, у которых немецкие стекольные бракоделы... в общем, не нагибаясь, и причмокивая, - размеренно произнес Отакар, задрав нос, с постным и в высшей степени научной миной на мрачной физиономии. - Вещь дешевая и очень практичная. Куда легче обычной чугунной гранаты. Полупрозрачный корпус позволяет следить за наличием присутствия заполнения и его состоянием. Кроме того, стекло дает осколки не столь пробойные, как металл, зато они крошатся в ране. И хрен такое колотье отследишь всякими зрительными волшебствами, Мирослав зуб дал.

Выдав на одном дыхании высокоумственную тираду, гренадер сунул пустой корпус гранаты в седельную суму, шмыгнул носом, трубно высморкался на обочину и снова задрал нос. Какое-то время троица ехала в молчании. Швальбе чесал щетинистый подбородок, Гавел морщился, пытаясь соотнести импровизированную лекцию с общей необразованностью собрата по национальной нелюбви ко всему немецкому.

- Чугуний... - пробормотал, наконец, капитан.

- Progressus, - сказал Гавел, значительно подняв указательный палец к серому рыдающему небу.

Троица переглянулась и совершенно искренне засмеялась, распугав все промокшее воронье на добрую лигу вокруг. Гавел пришпорил коня. Толку из этого, конечно, получилось мало, поскольку грязь доходила коню почти до бабок. Весь порыв бесславно кончился через пару минут. Животное грустно заржало, призывая всадника к милосердию и здравому смыслу.

- Ненавижу Францию! – вскинув лицо навстречу дождевым струям, заорал Гавел. – И дождь ненавижу!

- А деньги? – ехидно полюбопытствовал Швальбе, который воспользовался остановкой и догнал слегка вырвавшегося вперед напарника. – Деньги ты любишь, мой дорогой сержант?

- Нет. Сами деньги я не люблю, – неожиданно спокойным голосом ответил Гавел. – Я люблю их количество. И тратить их я тоже люблю.

- Скучно, - пробасил сзади Отакар. - И мокро. Жаль, Мирослава нет, он бы каких-нибудь чернокнижничьих историй рассказал.

- Нету Мирослава, - согласился Швальбе. - Занят. А ты, - он перенес внимание на сержанта, - не ори. Подумаешь, водичкой сбрызнуло. Зато уплочено авансом и с избытком за... консультацию.

Закончив назидание, Гюнтер снова попробовал выжать шляпу. В процессе действия он грустно подумал, что, похоже, головному убору пришел окончательный конец. Всякой вещи есть свой срок, и шляпам тоже. Жаль, эта была хорошей, многое повидала. Еще капитану взгрустнулось от того, что рядом нет, не только московитского (или откуда он там) Praktiker der schwarze Magie, но и Кристины. Швальбе, конечно, безоговорочно доверял своим бойцам, но за минувшие годы привык, что спина всегда прикрыта валькирией. Без нее наемник чувствовал себя как с расстегнутым, да к тому же пустым гульфиком[14].

Некстати вспомнились обстоятельства, при которых Гюнтер встретил рыжую мушкетершу. Циркумстанции, прямо скажем, грустные и даже, без преувеличения, трагические...

Дождь усилился, перерастая в ливень, теперь настоящий, без дураков.

- О, хоть пыль прибьет, - кисло вымолвил Отакар.

Остальные промолчали. Разговаривать под дождем тяжело. Вода заглушала любые звуки так надежно, что можно было пропустить засаду целой армии, не то, что малого отряда. И глаза залить норовила, и в рот попадала. Но молчать еще тяжелее, пусть даже и приходилось ежеминутно отплевываться. Сержант подумал с минуту и накинул пелерину плаща. Толстая мокрая ткань тяжело легла на голову, но избавила от прямых струй ливня.

Гавел представил, сколько потом придется возиться с оружием, высушивая, полируя, уберегая от ржавчины, и совсем затосковал. Он искоса глянул на небо, пытаясь разглядеть вечернее солнце, которое теоретически еще должно было там находиться. Но предсказуемо не нашел и решил как-то развить прерванную беседу.

- Странно, вообще, все это, – кони шли бок о бок, и можно было не напрягать горло, пытаясь докричаться до товарищей. – Такие деньги, и всего лишь за каких-то оборотней? Да и то, даже не ловить и вразумлять, а так, пару советов. Не стоит это столько. И не стоило никогда! Мутный какой-то контракт, как вон та грязюка под копытами. Что это вообще значит - «способствовать посильно и всемерно?».

Теперь уже Гюнтер наставительно поднял палец, словно рассекая водяную стену, и напомнил кратко, но более чем исчерпывающе:

- Уплочено. Авансом.

- Ну, это, так-то да, оно конечно так и совсем даже не разэтак, - вздохнул сержант. - Но ежели подумать по справедливости да здравомыслию...

- Дождь кончается, - буркнул позади Отакар, снова звеня стеклом.

Гавел откинул пелерину и скептически глянул вверх. Дождь вроде и в самом деле пошел на убыль, а впереди даже золотилась полоска чистого, солнечного неба.

- Ótche násh, yénsh yisí na nebesíh, Pósvet-se iméno Tvé, Pshich královstvi Tvé!

Гюнтер, который по-чешски понимал с пятого на десятое, подозрительно глянул на крестящегося сержанта, однако промолчал.

- Дождик то, может, и выйдет весь, - заметил практичный Отакар. - А вот грязь еще дня два точно продержится, даже если солнце зажарит, как дьяволова сковорода.

- Сплошная грязь вокруг, - сердито рявкнул Гавел. – Вроде и не выезжали из вашей долбанной Франции!

- А с какого перепугу Франция вдруг оказалась моей? - Швальбе так удивился неожиданному поклепу, что даже поводья выпустил. – Я лягушек не ем! И в Париже был всего раз.

- А я вообще не был ни разу, - вздохнул Отакар. - А надо бы. Парижанки, говорят, симпатичные...

- Бессовестно врут, - безапелляционно отрезал Гюнтер. - Разве что понаехавшие немки. Но за ними в Париж ехать не надо. И вообще, господин гренадер, ты чего такой злой сегодня?

- Уговорил, – буркнул Отакар, пытаясь поплотнее укутаться в промокший до нитки плащ. - Не поеду, леший их задери!

Лошадь неудачно плюхнула копытом в глубокую лужу, и в лицо бравого сержанта полетело преизрядно брызг. Конь Гавела аж присел, когда над головой прогрохотало длинное «заклинание», поминающее родословную коня, дороги, «Ля Белль Франсе» и прочих негодяев, только тем и живущих, как только единой мыслью об окончательном превращении жизни бедного сержанта в то, что происходит с едой, если ее съесть…

Швальбе с интересом выслушал тираду и беззлобно спросил:

- Выговорился? А теперь смотрим чуть правее перекрестка и сворачиваем до той часовенки. Дело к вечеру, скоро закат. Переночуем под крышей, подсушим одежку и, наконец, пожрем по-человечески. А завтра с утра уже доскачем посуху.

- Не будет завтра сухости, - брюзгливо отозвался Отакар. - И послезавтра не будет. Но мысль насчет крыши хорошая. Дозвольте исполнить, герр капитан?

- Дозволяю, - милостиво кивнул Швальбе.

- Это все я! – с некоторой гордостью отозвался сержант. – Верно у нас говорят, что как с ног до головы по матушке все обложишь, так сразу легче становится!

Часовенка словно специально для ландскнехтов оказалась на перекрестке. Маленькая, покосившаяся, щербленная проходящей мимо войной. Но внутри почти сухо, крыша целая. А что еще надо понимающему человеку? Неугомонный и взбодрившийся сержант сразу возжелал даму, но прагматичный Швальбе резонно заметил, что по нынешнему времени на проселочных дорогах даже с бабами туговато, не то, что с дамами. Пришлось ограничиться походным харчем и выпивкой, благо и того, и другого было в достатке. Или, вернее сказать, в терпимом количестве, поскольку, как известно, монет, жратвы и вина слишком много не бывает.

- Ловим их, изничтожаем, а зла на земле меньше не становится. С чего так, капитан? – в отличие от Швальбе, который погружался в меланхолию уже изрядно набравшись, сержант Гавел порою начинал философствовать после первого же глотка.

- Да кто ж его знает! - капитан тоже взгрустнул немного. – Одни говорят, происки Диавола, другие, что природа человеческая такова, что сама по себе притягивает всякие пакости.

- А сам что думаешь? – спросил Гавел, жуя кусок солонины, крепкой и жесткой, словно шкура с Люциферовой задницы.

Дождь затихал, костерок весело горел, и парила начинавшая просыхать одежда.

- Сам? Думаю, что второе к истине ближе. Не может быть Дьявол вездесущим. Иначе слишком в нем много будет от Бога. Скорее, люди сами по себе – сволочи.

- Во как завернул! - сержант развернулся к огню другим боком, чувствуя ободряющее тепло. – Хорошо, отец Лукас не слышит.

Швальбе хотел было сообщить во всеуслышание, что он думает об отце Лукасе, и какой именно предмет кладет на мнение отца Лукаса по любому вопросу, однако подумал и ничего не сказал. Вместо этого капитан набулькал по стаканчикам, да не вина из бурдюка, а из маленькой оловянной фляжки – крепчайшей граппы. Адская жидкость прокатилась по глоткам и жахнула в желудках, как пороховая мина в подкопе.

- А костерок бы нам лучше притушить, - неожиданно трезвым голосом посоветовал Отакар.

В первое мгновение капитан с сержантом не поняли, о чем речь, но быстро сообразили. Где-то неподалеку скакал по тракту не один десяток конных. Неслись споро, распевая похабные куплеты вовсе не куртуазных песен да время от времени азартно выкрикивая что-то. А впереди них, обгоняя процессию, громыхал собачий лай.

- Вот и обсушились, – мрачно сказал Швальбе, накидывая старый плащ на костерок. Прибитое влажной материей пламя попыталось прогрызть в плаще дырку, но не справилось.

В упавшей на часовенку темноте Гавел проверил, как выходит из ножен тесак-фальшион. Отакар ничего проверять не стал, а лишь подкрутил усы, что делал только перед хорошей дракой. Капитан потянул из кобуры вычищенный и перезаряженный пистоль.

- А может и обойдется, - помечтал вслух Гавел, не снимая руки с оголовья тесака.

- Может, - согласился гренадер. - Только по нынешним скотским временам лучше перебдеть. По веселью на рейтаров смахивает, а те выродки только хорошую порцию свинца понимают.

Шум развеселой компании приближался, обступал часовню со всех сторон. Капитан хотел, было, перекреститься, но насупился и предпочел проверить замок пистолета. Он слишком хорошо знал, что оружие всегда надежнее молитвы.

- Скольких я зарезал, скольких перерезал… - замурлыкал Отакар старую песню наемников и пиратов. Слова звучали негромко и ласково, что в сочетании со зловещим видом поляка казалось забавным, можно сказать милым.

- Романтика моря, - вздохнул Гавел, просто, чтобы что-то сказать. Ждать исхода вот так – в полутьме и неизвестности – было особенно тяжело.

- Может все-таки выйти? – предположил Отакар. – Лошадки, опять же.

- Нет, не будем, - хмыкнул Швальбе. – Если что, будем отбиваться из-за стен, так сподручнее. Поджигать они, если что, затрахаются, тут все промокло и отсырело. А лошадки… знать судьба у них такая. Лошадинская...

Капитан, держа пистолет наготове, осторожно выглянул через пролом в кривой, прогнившей насквозь дверце. Гавел последовал его примеру, но в свою очередь, укрывшись за оконной рамой. Отакар же рассудил, что для хорошего удара по башке незваного гостя не имеет смысла предварительно смотреть на оного. Как сунется, тогда и получит.

Шум и гам отвязного веселья тем временем приблизился. Вопящий карнавал уже мелькал за поворотом дороги яркими одежками. Одновременно с ним перемещалась и граница дождевого шквала, небо прояснилось, уходящее багровое солнце бросило на часовню прощальные лучи.

- Твою ж мать. Еще и завтра ветрено будет, - прошипел Гюнтер, силясь рассмотреть, кто же галопирует за деревьями, горланя и вопя:

- Слышу голос от Святейшего Престола,

Голос Божий, призывающий к мечу.

Так идите же туда, где есть крамола,

А не то я вас от церкви отлучу![15]

- Точно, похабные рейтары, с этими не разойдемся, им лишь бы обобрать путников неприкаянных, - вздохнул Отакар. – Ну что, снесем пару бошек, а там как пойдет...

- Капитан, чтоб мне малефиком стать, это не рейтары! – внезапно заявил Гавел, лучше которого в роте видела только рыжеволосая Кристина. – Это шпана какая-то, но при охране!

- Черт возьми, - вздохнул Гюнтер едва ли не с огорчением, настолько он свыкся с мыслью о неизбежности драки. - И верно, шпана…

Песня замолкла, зато остальной шум остался. Звучное шлепанье подков по грязи, смех, лошадиное ржание, нечленораздельная речь подвыпивших. Компания по беглому взгляду Швальбе насчитывала с десяток молодых гуляк при равной охране. Итого - десятка два скакунов, но капитан не был в точности уверен насчет соотношения. Грязь уравнивала ровным коричневым оттенком всех участников развеселой процессии, так что оставался риск ошибки. Тем более, кавалькада практически в полном составе была здорово навеселе.

- Шпана, - повторил Отакар, расслабляясь. - Тьфу на них, прости Господи...

Риск все еще оставался, но шансы отбиться, случись что, оказывались куда более высокими. Оставалось понять, откуда взялась вся эта компания и что забыла здесь, в дальнем углу Шварцвальда, устраивая скачки в гнусный дождь, рискуя переломать в грязи ноги очень недешевым коням.

Кто-то что-то заорал, произошел быстрый обмен фразами на французском. Хохочущая компания рванулась дальше, поднимая фонтаны грязной воды. В том направлении, откуда явились ландскнехты.

- Нее считают денег... - прокомментировал Гавел, разумно не показываясь наружу. - Всю одежку после такого забега можно выкидывать, никакая прачка кружев не отстирает.

- Кружев? - не понял Отакар.

- Они одеты пижонами из благородных, - просветил сержант. - Хоть и грязные, как черти. - Я видел князей, которые к одежке рачительнее относились, чем эти шалопаи.

Над лесом вновь грянула удаляющаяся песня:

- Почтенный Торквемада,

Святая Церковь рада,

Святая Церковь рада, что грех отомщён!

В раю нас ждёт награда,

А их ждут муки ада!

Почтенный Торквемада, я шлю тебе поклон!

- Богохульники, - проворчал Гавел, крестясь. - Точно, юное, тупое, благородное отребье.

- А этому-то что еще нужно? - пробормотал капитан, приподнимая пистолет.

Один из всадников остался у часовенки. Здоровенный, полностью закутанный в плащ, на могучем коне, который словно прискакал напрямую из рыцарского романа. Подождав с полминуты, неизвестный откинул капюшон и задрал голову, ловя отзвуки песни.

Слышу голос от Святейшего Престола,

Он ругает за неверие и грех.

Преклонюсь пред тканью папского подола,

И понтифик скажет мне: «Убей их всех»!

Я клянусь, что станет чище и добрее

Еретик посредством жаркого огня.

Иудеи, каиниты, манихеи,

Вы очиститесь сегодня у меня!

Всадник покачал головой и перекрестился, совсем как сержант Гавел. Немного склонился, уставившись вниз и выбирая место посуше. Тронул поводья, его конь фыркнул и степенно отступил на пару шагов. Всадник спрыгнул на землю, тяжеловесно, однако с определенным изяществом. Точь-в-точь будто рыцарь в годах, привыкший к постоянной тяжести доспеха или, на худой конец, поддетой под камзол кольчуги. Гюнтер смерил взглядом здоровенного мужика и внутренне подобрался. Чутье и опыт бывалого солдата подсказали - гость в одиночку стоит всей умчавшейся банды.

- Капитан, глянь, чего он к седлу подвесил, - заметил Гавел.

Отакар засопел, выглядывая поверх уха Швальбе.

У седла здоровенного мужика висел меч. Не шпага, не тесак и даже не двуручная сабля, которую уважали адепты большинства немецких фехтовальных братств. Самый настоящий меч, по виду и форме «бастард», а по размеру - немного облегченный «Zweihänder» без второй пары дужек и с широченным перекрестием. Такие железки, конечно, все еще кое-где воевали, однако исключительно там, где требовалось прорываться напропалую через лес пик. И то, скажем, Швальбе за свою бытность обычным солдатом видывал этакое страшилище от силы раза три, и то издали.

- Или он дурак, или... - капитан не закончил очевидную мысль. На дурака мужик совсем не походил.

Человек в плаще весьма целеустремленно зашагал к часовне. Внешне он казался безоружным, однако под мешковатым плащом могло скрываться все, что угодно. А еще пришелец был совершенно, просто абсолютно трезв, в отличие от своих прежних спутников.

- Может выйти, да навешать ему? - предложил Отакар. Поляк был в роте самым сильным, поэтому, как это временами случается у здоровяков, сильно не любил, когда кто-то оказывался больше него.

- Ждем, - оборвал Гюнтер. - Вдруг засада.

В засаду капитан не верил, однако его тревожила нездоровая ситуация и обстановка. Все кругом было как-то... неправильно. Потому Швальбе предпочел подождать и немного побыть смешным, нежели оказаться постоянно мертвым.

Пришелец подошел достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть его во всех деталях. Высокий, по крайней мере, на ладонь выше Отакара, которого как-то шутки ради измерили специальной мерной бечевкой Абрафо и нашли в гренадере ровно шесть английских футов с маленьким избытком. Широкий, именно широкий, не дородный, как тот же Абрафо-Абрам - плащ черными крыльями свисал с могучих плеч, а не облегал пузо. Седой, коротко стриженый и с гладко бритым лицом - ни усов, ни бороды. Физиономия у мужика была под стать всему остальному - крупные резкие черты с глубокими морщинами и умными, внимательными глазами.

- Господа, - неожиданно заговорил пришелец, остановившись в нескольких шагах от двери. Говорил он по-французски, но с таким жутким немецким акцентом, что уши сами завивались в хитрую трубочку.

- Господа, насколько я понимаю, именно вас я должен здесь встретить?

- Давай по-нашему, по-человечески - в свою очередь по-немецки крикнул из-за укрытия Швальбе.

- Как пожелаете, - мужик перешел на родное наречие и слабо улыбнулся. При его лице и прямо скажем, «богатой» мимике выглядело это жутковато. Так мог бы усмехнуться деревянный божок. Впрочем, надо сказать, что зловещей улыбка не казалась. Просто не повезло человеку с дубовой мордой лица, бывает.

- Я должен встретить и сопроводить некоего капитана Швальбе со спутниками. Если это вы, то знаете, что следует ответить.

- А я бы ему все-таки накостылял, - заметил Отакар, не особо таясь, достаточно громко. - Прох-фи-лак-тицки.

Мужик вздохнул, посмотрел куда-то в сторону и вдаль, сказал что-то короткое и очень ругательное. Вроде как в никуда сказал, но внушительно, вдумчиво. Швальбе не сдержался и хмыкнул, а Отакар заволновался:

- Чего, чего он сбрехал то?! Это что за «шозериз» такой?

- Да так... разное, - отмахнулся капитан и обратился уже к здоровяку, выговаривая как можно четче и внятнее. - Дечинские передают привет младшим братьям!

Пару мгновение здоровяк молчал, а затем улыбнулся еще шире и еще деревяннее.

- Добро пожаловать, капитан, - сказал он. - Я Вольфрам фон Эшенбах, сопровожу вас по пути в лагерь. Там расскажут, что и как.

Швальбе глубоко вздохнул, качая головой, как будто разминая шейные позвонки. Все вроде происходило правильно, однако... Недостаточно правильно. Что-то во всем этом было глубоко неправильно. Или даже не так... «Неправильно» - слишком сильное слово. Вот логово подземных карлов с деревянными рамами - это неправильно и зловеще. А здесь...

«Несерьезно» - пришло ему на ум, и Гюнтер согласился с нежданной мыслью. Это было несерьезно и совершенно непрактично.

Капитан снова вздохнул и толкнул хилую дверцу, та не выдержала и развалилась. Пнув болтающийся на проржавевшей петле кусок, Гюнтер шагнул наружу. За ним, сопя и чертыхаясь шепотом, полез гренадер. По пути Отакар бормотал:

- Развелось аристократиев всяких, фонов, сэров и прочих пэров...

Осторожный Гавел счел за лучшее пока что схорониться и часовню не покидать. Сержант незаметно улыбался в усы и думал - все-таки хорошо, что Отакар неплохо понимает немецкий, но путается в разных местечковых говорах. Пойми он слова здоровяка - драки не миновать. Но больно уж к месту пришлось это «Schnauze riss».

«Морда треснет».

Они встали друг против друга. Внешне спокойный до непробиваемости Вольфрам, подтянутый и осторожный Швальбе, да Отакар, которому вроде и драки хотелось, но кололось в силу субординации и определенного жизненного опыта.

- Не нравится мне такая мысль, - наконец сумрачно сказал Гюнтер, осторожно подбирая слова. - Дело уже к ночи, грязи по колено, кони уставшие. А до темени всяко не управимся. Давайте-ка лучше без спешки обойдемся. Мы тут переночуем, под крышей. А завтра по рассвету выедем и до места доберемся.

Капитан выдохнул, повел плечами под плотной курткой и закончил:

- К тому же, не зря мы здесь оказались. С такой задачкой по темноте скакать не стоит.

Вольфрам поджал и без того тонкие бесцветные губы. Услышанное немцу явно не понравилось, однако Швальбе готов был зуб дать, что не из-за проволочки. Приезжего фона зацепило упоминание о «задачке». Такую кислую мину капитан видел у бретеров, которым предлагали заколоть какого-нибудь вредного человечка за полцены. Не то, чтобы недовольство, скорее профессиональная оскорбленность. Но вот почему Эшенбах воспринял его слова именно так - Швальбе не понял.

- Как пожелаете, - неожиданно легко согласился гость. - Если не против, я поставлю моего коня к вашим. Останусь здесь, переночую.

- Не против, - вымолвил Гюнтер с некоторым сомнением. Он ожидал, что странный немец вернется к своим, в лагерь, до утра. - Там места хватит. Только у нас все по-походному, жестко и скудно.

- Мне привычно, - отозвался Вольфрам, уже на ходу, шагая к лошади. Плащ раскачивался в такт его движениям, как сложенные крылья летучей мыши. Капитан мимоходом подумал, а может это вообще не человек, а вампир? Украдкой перекрестил фона в спину, однако тот не спешил развеиваться туманом. Гюнтер пожалел, что нет с компанией Йожина, великого мастера во всем, что касалось кровососов. Тот сразу бы определил истину. Или на худой конец Мирослава, тоже немалого искусника во всяких проявлениях Ночи.

Солнце закатилось быстро. Вот вроде только что светилась красная полоска над угловатой черной линией деревьев - и уже нет ее. Ночь выдалась безлунная, однако свет зажигать не стали. Кони вели себя спокойно, ничто не указывало на близкое наличие какой-нибудь нечистой силы в любом обличье.

Фон Эшенбах отказался и от вина, и от еды. Даже виноградной водкой вежливо пренебрег. Расседлав коня и привязав его к коновязи, Вольфрам отстегнул меч и, не вынимая из ножен, опустился на колени. Начал молиться, используя оружие как распятие, склонив голову и безмолвно шевеля губами. В своем плаще, в молитве перед здоровенным мечом, он словно явился из прошлого. Будто Раймонд Триполитанский, что преклонил колени перед Истинным Крестом у Тивериадского озера в 1187 году от Рождества Христова. Даже Отакар перестал бурчать и всячески демонстрировать свое неприятие. Больно уж не от мира сего казался Эшенбах, взвешивающий каждое действие и каждое слово, будто паладин минувших веков.

Гюнтер, глядя на все это, хотел было плюнуть в сердцах, но передумал и лишь удобнее устроился перед сном. Он думал, что богобоязненный соотечественник и спать устроится снаружи, однако Вольфрам после молитвы все же перебрался под худую, но крышу, в часовню. Под голову уместил седло, завернулся плотнее в плащ, а меч положил на грудь, как рыцарь в усыпальнице.

- Дружище, - впервые обратился к Вольфраму Гавел. - А эта большая красивая бритва тебе для красоты или для дела?

Фон Эшенбах помолчал, видимо соображая, о чем говорит чех. Понял и ответил коротко, будто шинкуя слова по слогам той самой «бритвой»:

- Doppelsoldner[16]. Пять лет отходил на контракте, с мечом. Привык к нему.

Гавел в замешательстве почесал нос. Сержанту явно хотелось позадавать еще немало вопросов, однако он сдержался. За стенами часовни струилась спадающая вода, шлепали капли с мокрой крыши. Лошади переступали с ноги на ноги, время от времени негромко всхрапывая.

Отакар держал первую сторожевую смену. Остальные наемники отходили ко сну молча, без обычных шуток и даже без обязательного похабного анекдота. И уже когда Гюнтер начал потихоньку проваливаться в забытье, Вольфрам негромко заговорил.

- Капитан Швальбе?

- Да... чего... - буркнул означенный капитан.

- Завтра вы увидите вещи... - Вольфрам помолчал. - Которые вам могут не понравиться.

- Это опасно? - быстро уточнил Гюнтер, про себя проклиная тупого мечника, который только сейчас удосужился раскрутиться на откровенность.

- Нет. Оно вам просто не понравится. Будьте готовы и не торопитесь сразу высказывать все, что думаете по этому поводу.

- А можно поподробнее? - язвительно вопросил во тьме капитан. - Чего такое я могу увидеть, что не опасно, но так отвратно, что прямо-таки не сдержаться?

- Вы все увидите сами, - с вежливой непреклонностью отрезал Вольфрам. - И еще...

- Что?.. - с усталой обреченностью спросил Гюнтер.

- Завтра ближе к полудню к нам присоединится некая персона. Она не раз высказывалась, что имеет некие претензии к некоему «капитану Швальбе, подлой бестии и скотине». Не знаю, тот ли вы Швальбе, однако примите совет - наточите утром шпагу.

- Ага, - только и сказал Гюнтер, благоразумно решив, что если уж день прошел, как ярмарочный балаган с рогатыми конями и дрессированной полоумной свиньей, то, наверное, закончиться он должен соответствующе. Не стоит противиться судьбе и вообще удивляться сверх меры. Завтра так завтра.

- Доброй ночи, - вежливо пожелал фон Эшенбах.

- Спасибо, и вас так же, - Гюнтер вложил в ответное пожелание весь словесный яд, который только смог, однако не понял, достигла цели хотя бы капля. Капитан шепотом выругался, перевернулся на другой бок и попытался заснуть под сопение Отакара.

Часовню покинули с рассветом, когда утренний холодок по-зимнему колко забирался под непросохшую одежду. Эшенбах традиционно помолился у меча, уже привычно отказался от согревающего и бодрящего глотка водки, подкрепился куском черствого хлеба. Впрочем, ландскнехты привыкли к чудачествам богобоязненного мечника и не обращали внимания. Гавел попробовал было вытянуть у немца хоть немного подробностей относительно грядущего, однако преуспел не более, чем Швальбе накануне. И вся компания отправилась по тракту дальше, в дымке испарений, что выжимало из сырой земли выкатывающееся над лесом жаркое солнце.

- Хорошо, что я больше не гренадер, - пробормотал Отакар на родном польском, потирая левую руку - от сырости ему сводило ревматизмом искалеченные пальцы. - Можно не топтать землю, а скакать на лошадке.

- Да, ладно, ты как был хренодером, так им и остался. Думаешь, мы пятен на штанах не видим? – съязвил Гавел, который ненавидел ранние подъемы, однако, являясь сержантом, обязан был вставать с зарей и бдить. Поэтому утром он всегда пребывал в крайне злобном расположении духа.

Швальбе промолчал, однако краем глаза отметил подобие улыбки, тронувшее на мгновение бледные тонкие губы Эшенбаха. Мечник или был в хорошем настроении, или отлично понимал чешский.

- Ну ладно, допустим, все сразу нам узнать рановато, - сделал капитан еще одну попытку, думая воспользоваться моментом. - Но может хоть самое общее? Что нас ждет-то?

- Вы все увидите, - вежливо, однако, весьма однозначно ответил Вольфрам тоном, после которого вопросы умерли сами собой. - Недолго уже.

И в самом деле, недолго оставалось. Ориентируясь по недалекому шуму, Гюнтер прикинул, что могли бы и накануне добраться. Даже до темноты успели бы.

Лагерь, куда наемникам личным приказом отца Лукаса предписывалось явиться, дабы «способствовать посильно и всемерно» проявил себя броско и решительно. Сначала над лесом поплыла все та же песня о понтифике и радости святой церкви при сожжении еретика. А затем прямо посреди тракта обнаружился сторожевой пост.

- Капитан, а мы дорогу не попутали? - спросил Гавел.

Швальбе посмотрел налево, потом направо, вспомнил карту и ориентиры. По всему выходило, что прибыли они куда следовало - в дальний уголок Шварцвальда, удобно залезающий и на немецкие земли, и на французские, цепляя по пути еще сколько-то мелких баронств (а может и цельных княжеств) неопределенной принадлежности. Война обошла сей уголок стороной, поскольку авантажа здесь не было, и кормить армии зря никакого смыслу не имелось. Торговля захирела, как по всему Старому Свету, однако не так сильно, как по той же Германии после погрома Магдебурга.

- Да вроде нет, - пробурчал капитан, возвращаясь к лицезрению сторожей на дороге.

- Укрепитесь духом, господа, - вздохнул Вольфрам. - И как я вам вечера советовал, ничему не удивляйтесь.

- Это просто какие-то Челяковицы, мать их за ногу, - непонятно для всех остальных выразился Швальбе. Впрочем, спутники уточнять не стали. Каждый имеет право трепать языком. Ну если не во вред делу, конечно. Мало ли, что у капитана с теми Челяковицами связано. Непотребная болезнь, к примеру.

Сторожевой пост насчитывал двух стражников. Один стоял прямо на четвереньках посреди тракта, утопая в глубокой луже, рядом с брошенной в подсыхающую грязь алебардой. Про этого чудо-солдата можно бы сказать, что он исступленно блевал, но это было неправдой. Вся пища и ее производные давно покинули бравого вояку, причем с двух концов одновременно. Остались одни только желудочные конвульсии, схожие с предсмертными, и вырывающийся, опять же, с двух концов воздух. Не падало это бренное тело исключительно благодаря четырем точкам опоры. Второй солдат... хотя нет, то был не солдат, а какой-то дворянчик, уделанный вусмерть грязью и еще какой-то пакостью. Он развалился на широкой кочке, поверх мокрой травы, и горланил, отмечая строфы звучной икотой:

- Мы в подвале синагоги

Кровь прольём на камень строгий

И в мацу добавив кровь, омоем ноги...

- Капитан, а можно я его ножом? - со всей доступной вежливостью попросил Отакар. - Он же еретик и сатанист, сразу видно! Отец Йожин его бы собственными кишками удавил.

- Которого? - уточнил Швальбе, пытаясь понять, что все это значит.

- Обоих.

- Не надо, - решился Гюнтер. - Давайте разбираться, что там дальше.

- Укрепясь духом, - подытожил Гавел, неодобрительно глядя на пьянчуг.

Вольфрам отвернулся и тронул поводья, слегка подгоняя коня вперед.

- Ситуация не прояснилась, - сообщил четверть часа спустя капитан, озирая лесной лагерь с высоты седла, словно какой-нибудь граф Тилли под Нойбранденбургом.

- Бардак, разврат и поношение, - согласился Гавел.

- Кто ж так лагерь разбивает, - сплюнул Отакар оценивая увиденное строго с профессиональной точки зрения гренадера. - Это хуже похабных картинок, что малюют голодные студенты за медный грошик!

Гюнтер, меж тем, все меньше и меньше понимал, что происходит вокруг.

Инструкции, полученные непосредственно от сурового отца Лукаса были строги и однозначны. В некоем месте будет организована охота на зарвавшихся оборотней. Проводить ее будут не девенаторы и даже не наемники Ордена, а сочувствующие его делу и вообще добрые христиане. И чтобы эти самые «сочувствующие» себе что-нибудь не отстрелили с непривычки, следует немного им поспособствовать. Скорее даже просто поприсутствовать, укрепляя духом и символизируя. Разъясняя задачу, отец Лукас имел вид прекислый, даже в сравнении с обычной с его злобной и вечно всем недовольной физиономией. Из чего Швальбе заключил, что будет совсем тяжко и непросто.

Оборотни - и медведеподобные, и волкообразные, и даже редкие для Старого Света пришельцы из чужих земель - считались в Ордене злом хорошо знакомым. В отличие от многих иных разновидностей злотворной нечисти и нежити, это был враг понятный, изученный во всех ипостасях. Но притом - смертельно опасный. Половину девенаторов, что сложили голову на подлунной охоте, прикончили именно люди с сердцем зверя. Даже Мартин однажды нехотя признался, что нахцерер нахцерером, однако самой ужасной в его практике была встреча с aranea feminae, женщиной-пауком, завезенной португальскими моряками из Ниппонии.

Поэтому упоминание о массовом загоне с участием пары десятков охотников подразумевало стаю оборотцев числом не менее пяти голов. То есть, риск сродни штурму бастиона при Остенде[17], набитого отборными голландскими еретиками. Среди бела дня и без траншей.

Отсюда следовало, что ландскнехтов ждет укрепленный лагерь, разбитый понимающими людьми, готовыми сразиться с легионами зла. Лагерь действительно имел место, однако казалось, что разбили его не искушенные специалисты, а... Да черт его знает кто, собственно говоря! Как будто собралась на неопасную и необременительную утиную охоту пара десятков высокородных гостей со свитой и охраной, да еще и обустроились строго по заветам какого-нибудь романтика. Швальбе читал таких - они подробно расписывали, что учтиво изрек барон такой-то, прорвавшись сквозь вражеский строй к графу сякому-то. И как в ответ граф, отразив удар меча, сложил короткую балладу. Но из этих куртуазных произведений было совершенно непонятно, что приходилось жрать высокородным господам, сколько платили наемникам, как решался вопрос с выгребными ямами и прочие действительно важные вещи.

- Нам туда, - указал Вольфрам.

Гюнтер лишь молча пожал плечами и повернул коня.

- Ни трезвых дозорных, ни рогаток, - нудел Отакар. - Оградка хиленькая, даже у захудалых деревенек получше. Захочет кто угнать лошадей - вперед!

- Восьмивинного фонтана не хватает, - вполголоса заметил Гавел. - Чтоб как у сраных королей.

- Это не охота... - негромко рассудил вслух Гюнтер, который начал потихоньку соображать, что же здесь творится. - Это действительно шпана. Высокородная молодежь гулять изволит. Пир во время чумы, как сказал бы Мортенс.

- Не высокородная, - неожиданно и столь же тихо поправил немецкий мечник. Похоже, Вольфрам не считал нужным выдавать секреты нанимателя, однако если гости начали догадываться, то можно и подсказать. - Вернее не только высокородная. Купеческая поросль. Прожигают отцовские деньги в экзотических увеселениях.

Конная четверка неспешно проследовала мимо небольшой группки означенной молодежи. Юный блондин, атлетически сложенный, с кудрявой шевелюрой херувима, демонстрировал из-под облегающей батистовой рубашки внушительные мускулы. Еще он рассказывал, сколь ужасные шрамы, оставленные когтями вервольфов, скрываются на его груди. Однако, прямо здесь, по соображениям приличий, не могут быть продемонстрированы. Вот если пройти в шатер... Аудиторию представляли несколько млеющих юниц, по виду - не то скучающие аристократки, не то дорогие проститутки. Во всяком случае, одеты они были как вторые, а хихикали со скабрезностью первых.

Отакар хрюкнул в искалеченный кулак, сдерживая смех. Гренадер как раз мог снять рубаху и похвастаться обширным набором шрамов от когтей бенгальского tigris hominem. Хотя наемник ржал втихую, херувим словно услышал его и от демонстрации телесных статей перешел к оружию. А именно – «Schweinschwert», «кабаньему мечу» для охоты на крупного зверя. Меч был короче нормального, по крайней мере, на пол локтя и раза в полтора тоньше, зато сиял обильной позолотой.

- Такие зубочистки таскают егермейстеры французского королевского двора, которым по должности положено, - негромко заметил Гавел. - Или эстетствующие педрилы, которые ничего страшнее окорока не закалывали.

Сержант цыкнул зубом, обозрел окрестности и задумчиво добавил:

- Но штандарта с лилиями я что-то не вижу. Наверное, в шатре оставили.

Каменномордый Вольфрам ощутимо перекосился, и Швальбе готов был поклясться, что это не гримаса раздражения, а едва сдерживаемый смех. Судя по всему, окружающий бардак нравился седому мечнику не больше, чем ландскнехтам.

- Господа, - чопорно вымолвил фон Эшенбах. - Вам туда. Засим я вас оставлю.

- Туда так туда, - в очередной раз пожал плечами Гюнтер.

Доехав по указанному Эшенбахом направлению к одному из самых скромных шатров на отшибе лагеря, ландскнехты спешились, привязав коней. Их ждали - охрана шатра (кстати, не в пример более серьезная, нежели «пост» на тракте) расступилась без вопросов, едва Гюнтер представился. Пропустили всех троих, даже не обыскав для порядка.

Внутри обнаружились два человека. Глянув на одного, капитан машинально положил руку на оголовье шпаги, радуясь, что с утра последовал доброму совету Вольфрама и подточил клинок. Высокий офицер - парадный, франтоватый, в красных штанах с нашитыми белыми лампасами - зеркальным отражением повторил жест капитана. Глядя на знакомое оружие - облегченную «валлонку» без чашки и с ублюдской гардой - Гюнтер сжал пальцы, готовясь вытащить шпагу из ножен.

- Господа, - с вежливой требовательностью вмешался второй «шатерный». - Я попросил бы... мы в приличном обществе!

Физиономию пижонистого офицера перекосила гримаса, тем не менее, он с демонстративной нарочитостью отвел пальцы от оружия и скрестил руки на груди. Человек, который с такой легкостью окоротил гордеца, явно стоил внимания. Швальбе уставился на вторую персону, решив, что это и есть главный устроитель всей ярмарки тщеславия.

Был этот мужчина средних лет благообразен и прямо-таки располагающ, с первого взгляда. Скромный, одетый неброско, но со вкусом. В темное, однако, не траурно-черное. С парой перстней, опять же неброских, однако на взгляд ландскнехта, опытного в посещении маркитантов, стоили побрякушки пару хороших деревенек со всем имуществом, включая двуногое. Начинающий лысеть, но не плешивый. С чертами лица тонкими, однако, не чрезмерно, без характерной искаженности, выдающей столетия аристократического кровосмешения. В общем, именно так следовало выглядеть доброму христианину без склонности к излишествам, достойному всяческого доверия. Повидавший виды Гюнтер внутренне подобрался еще больше, поскольку на его памяти самые гнусные и подлые мерзавцы именно так и выглядели.

- С кем имею честь? - со всей доступной вежливостью осведомился капитан, глядя в пространство между достопочтенным господином и офицером при шпаге. Последнего Швальбе окрестил про себя «пиземом» - в далеком детстве маленький Гюнтер плохо говорил и коверкал слова. Особенно ему не давалось простое «пижон».

- Антон, - любезно ответил господин. - Антон Фу...

Это «Фу» на мгновение повисло в воздухе, словно господин собирался назвать некую фамилию, но передумал и решил назваться иным образом.

- Антон Фульчи. К вашим услугам.

- Да нет, похоже, это мы, к вашим, - ответил за всех Швальбе. - Путь выдался непростым. Может быть, наконец, мы получим должные инструкции, кого мы будем резать, и сколько раз подряд?

Прозвучало это жестковато, «пизем» недобро шевельнул усами. Гюнтер мстительно подумал, что как ни старался щеголь придать усам предельно залихватский вид, все равно и в подметки не годился Мартину. Вот уж у кого усы так усы - хоть коли будто рапирой! Тем не менее, Антон «Фу» совершенно не оскорбился резким замечанием. Фульчи легко прошелся по ковру, сложив ладони лодочкой, словно пуританин, сокрушающийся о грехах мирских. И так же легко ответил:

- Да, безусловно. Я понимаю, вы испытываете некоторое... - он мгновение помолчал. - Недоумение, не так ли?

- Совершенно верно, - чопорно задрал подбородок Швальбе. - Хотелось бы немного ясности. Самую малость, так сказать.

- С удовольствием, - потер ладони Фульчи, встав рядом с походной конторкой из красивого лакированного дерева. Теперь он больше походил не на пуританина, а на банкира, каковым, по мнению Швальбе, и являлся. Точнее не столько банкиром, сколько специальным порученцем для решения и организации щекотливых вопросов. С таковым следовало держать ухо востро, примерно как с нанимателем, задерживающим плату месяцев шесть подряд.

- С удовольствием, - повторил Антон. - Хотя мне кажется, суть происходящего и того, чему суждено произойти, вы уже и так поняли. Несколько весьма почтенных юношей из хороших семей выразили готовность поспособствовать великому и святому делу Ордена.

- Хотелось бы узнать, каким образом означенные юноши вообще узнали о великом и святом деле Ордена? - буркнул Гюнтер, однако Фульчи оставил его ремарку без внимания.

- И не только юноши, - шепнул Гавел, определенно намекая на юниц неопределенных повадок. Но и сержанта Антон проигнорировал.

«Пизем» ожег ландскнехтов взглядом, полным яростного презрения. Похоже, он воспринял некоторую вольность приезжих как личное оскорбление. Вероятнее всего, самому офицеру в этом шатре позволялось куда меньше. Гюнтер, намеревавшийся было одернуть сержанта, передумал, мстительно улыбнувшись.

- Все здесь люди умелые и сноровистые, - продолжил Антон, как будто не заметил короткой и немой, однако весьма энергичной мизансцены.

Швальбе поднял ладонь, предупреждая неизбежный комментарий Отакара относительно умелости и сноровистости. Гренадер, поперхнувшись, едва не проглотил язык вместе с язвительным словцом.

- Однако нам не хватает, как бы это сказать... - Фульчи зашевелил пальцами, как паук-ткач, выплетающий слова из воздуха. - Некоторой достодолжности. Персон, которые надлежащим образом определили бы грядущее... мероприятие, как почтенную и необходимую акцию во благо всех честных христиан.

Он умолк и значительно посмотрел на Швальбе, явственно предлагая перехватить разговор. Гюнтеру до смерти не хотелось принимать участие в этих игрищах, тем более что каждая фраза все дальше и дальше вовлекала ландскнехтов в дурно пахнущее дело. Но пришлось.

- Иными словами, вам нужен кто-то, чтобы освятить охоту, - предположил Гюнтер под размеренное и благостное кивание Антона. - Настоящие девенаторы.

«Пизем», кажется, хотел что-то сказать, однако Антон его опередил, мягко, но властно:

- Друг мой, строго говоря, до настоящих, - Фульчи кротко улыбнулся, - девенаторов вам несколько далековато, будем откровенны. Однако общую суть вы поняли верно. Три орденских бойца - это как раз то, что нужно для полного совершенства!

Швальбе молчал, переваривая услышанное. Ничего нового он, по сути, не узнал, уже составив общее представление об организующейся махинации. Но с учетом того, что на мероприятие их благословил лично отец Лукас, то «махинации» ли?

- Что ж, мне кажется, мы все прояснили, - ослепительно улыбнулся Антон, и Швальбе отметил, что у Фульчи все зубы на месте и в отличном состоянии. - Вина?

Конторка скрывала в себе не только бумаги, но и серебряный подносик, на коем имели место чарки, а также лафитничек, в котором искрилось нечто зеленое, крайне соблазнительное.

- Так сказать, за наше временное, и, надеюсь, взаимовыгодное партнерство, - вновь подкупающе улыбнулся Антон.

- Всенепременно, - пообещал Гюнтер. - Однако вначале хотелось бы прояснить один момент. Я бы даже сказал, нюанс...

- Слушаю со всем вниманием, - сосредоточился Фульчи, наливая себе на два пальца. Даже не принюхиваясь специально, Гюнтер почуял аромат восхитительной полынной водки. Настоящей, а не дрянного крепленого вина, которое настаивают на поздних жестких стеблях, а затем подкрашивают зеленым для пущей красы.

- Кристофер, не изволите ли? - между делом осведомился Антон у «пизема». Тот изволил, и куда больше патрона, однако в рамках пристойного. Гюнтер отметил, что хотя щеголь и производил впечатление бесполезного офицеришки, он постоянно держался между наемниками и Фульчи. Не напрямую, но так, чтобы в полшага перекрыть патрона от любых поползновений. И даже наливая себе зеленый эликсир, краем глаза следил за ландскнехтами.

- Так какой нюанс смущает вас, капитан? - уточнил Антон.

- Когда-то, бился я бок-о-бок с испанцами, - начал издалека Гюнтер. - И вот какое дело... В бою те парни были настоящие львы, чисто демоны, выпущенные из ада на поруки. Но при этом не было солдат более оборванных и нищих, чем те же самые испанцы. Задержать им жалование на полгода казалось в порядке вещей. На год - не редкость. Бывали терции, по-нашенски - полки, которым не платили по десять лет.

- А я знавал одного гишпанского аркебузира, которому не платили ровным счетом двадцать годов, день в день, - прогудел Отакар, безошибочно выбрав момент.

- Вот именно, - кивнул Швальбе.

- Какая увлекательная история, - Фульчи, наконец, пригубил, причем не поморщившись и не двинув даже бровью, хотя крепости в водке было самое меньшее, три четверти от чистого spiritus. - А к чему она?

- К тому, что нам, убогим немцам, итальянцам и прочему сброду, как изячно выражались господа блааародные ахвицеры, - Гюнтер не отказал себе в удовольствии, к пущей злости «пизема», намеренно исковеркать слово, - денежки, конечно, тоже задерживали, однако выплачивали не в пример аккуратнее.

- Вам не заплатили? - насупился Фульчи, и вот теперь в его зрачках полыхнул настоящий огонь. - Это скверно, мы непременно разберемся.

- Не об том речь, - махнул перчаткой Швальбе. - Испанцы были люди... как бы сказать... Их пристыдили - дескать, настоящий слуга короны выше презренных наемников - они и пошли в бой с голым задом. Идейные, вот! А мы - нет. Что в контракте указано, то положено. С обеих сторон. Понимаете?

- Признаться, нет, - еще больше нахмурился Антон, отставив чарку.

- Мы - наемные люди. Мы служим по договору. Übereinkunft, где все четко определено. Нет работы - нет денег. А работа всегда четко оговорена. Всегда.

- Кажется, теперь начинаю понимать, - вздохнул Антон. - Вы хотите более четких инструкций? Для этого не нужно было столь долгого... экскурса в историю.

- Это для точности. Чтобы было ясно - то не блажь, а принцип, - строго отозвался капитан. - Вы заплатили. Не самые большие деньги в моей жизни, но весьма прилично. И надо в точности определить, что вы хотите получить за эту плату.

- Хорошо, - задумчиво протянул Антон. - Если этот вопрос принципа, то...

Он взглянул прямо в глаза Гюнтеру, уколол льдинками зрачков.

- От вас требуется только одно - присутствовать на... охоте. До ее завершения. Более ничего. Все остальное сделают наши егеря. Крайне желательно, прямо-таки необходимо вести себя прилично, не сморкаться в скатерти и отвечать категорическим отказом на возможные возжелания присутствующих в лагере особ. Отказом твердым, повторюсь, однако вежливым и куртуазным, елико возможно. А ежели отказать никак невозможно, то удовлетворять возжелания тихо, без шума, памятуя о злопамятности отцов церкви.

- И все? - настырно вопросил Гюнтер.

- И все. Сегодня после полудня ловчая команда отправится на охоту. Вечером нас ждут увеселения и празднество. Завтра с полудня можете считать себя свободными. Помимо этого, вы можете передать некоторое мое неудовольствие почтенному и уважаемому отцу Лукасу за то, что он не ввел вас в курс дела должным образом, но это не обязательно. Свои соображения по данному поводу я ему изложу лично, в письме.

Антон Фульчи выговорил свою речь холодно и четко, с бездушной размеренностью чеканного молота на водяном приводе.

- Вот теперь все на местах, - качнул головой Гюнтер. - Übereinkunft понятен.

- И еще одно, - все так же холодно дополнил Фульчи. - Как мне стало известно, между вами и моим... помощником, господином Кристофером Янссоном, пробежала очень черная кошка.

- Господин Швальбе позволил себе хамские и недостойные замечания в мой адрес, - впервые с начала встречи «швед» заговорил. - И я дал слово при первой же возможности с него за это спросить. Точнее, с его наглой простолюдинской, давно не поротой жопы.

- Было такое, - согласился Гюнтер. - Признаться, удивлен встретить... э-э-э... господина Янссона не на костре и даже не в подвале Дечина. Вместе с каким-то там господином Макензеном. И надо ж такому совпадению случиться, я тоже пообещал себе надрать сиятельную высокородную жопу почтенного Кристофера.

Упомянутый Кристофер выставил зубы, что твой волк и безо всякой рисовки положил руку на эфес шпаги. Отакар и Гавел как по команде отступили на шаг, чтобы не мешать капитану и не ввязываться в баталию. Личные разногласия - они потому и называются личными, что выясняются один на один.

- Господа, - голос Антона разрезал сгустившееся молчание острейшим клинком. И прозвучал он внушительно, так, что даже бывалые убийцы на мгновение запнулись. - Тот, кто сейчас извлечет из ножен клинок, отправится прямиком на виселицу. И вот в этом, позвольте мне тоже дать свое слово. Дисциплина в лагере оставляет желать лучшего, что есть, то есть. Но поверьте, в нем хватит испытанных бойцов, которые приведут приговор в исполнение со всем тщанием.

- Моя честь не позволяет отступить, - прошипел Янссон по-змеиному.

- И не нужно, - ободрил его Антон, затем повернулся к Гюнтеру. - Капитан, ваши чаяния тоже будут удовлетворены. Но потом. Если захотите.

Фульчи встал между разъяренными командирами, готовыми превратиться в дуэлянтов.

- Уважаю ваше стремление поубивать друг друга и даже готов ему помочь. Однако - позже, после завершения охоты. Завтра, когда лагерь опустеет, можете хоть оттрахать друг друга в те самые жопы, которые не дают вам покоя. Но если вы столкнетесь до срока, то я, независимо от того, кто стал инициатором, сочту это вопиющим нарушением нашего Übereinkunft. Про веревку повторять не стану. Засим я вас более не задерживаю. Коней можете оставить на попечение моих слуг.

Швальбе кивнул и щелкнул пальцами, командуя своей маленькой свите. Янссон тоже вознамерился покинуть шатер, и Антон его не остановил, очевидно, полагая это первым экзаменом для спорящих сторон. Командиры едва не столкнулись плечами у полога, и Гюнтеру даже показалось, что сейчас Янссон обострит ситуацию до немедленного поединка. Однако Фульчи имел власть, не соответствующую образу благообразного конторщика. Настолько, что даже гордец Янссон вынужден был проглотить оговорку насчет жоп и подчиниться.

- Полагаю, завтра в полдень? - негромко осведомился Кристофер, вышагивая по все еще сырой траве.

- Думаю, это неизбежно, - ухмыльнулся Швальбе.

- Нынче во Франции в моде поединки с участием секундантов, - как бы в пустоту сообщил швед. - У меня найдется пара друзей, но если ваши спутники не находят в себе достаточно смелости...

- Находим, находим, - обнадежил из-за спины чех.

- Давно я шведского мяска не рубил, - хищно заулыбался поляк.

- Мои друзья имеют честь принадлежать к достойной тевтонской нации, - чопорно просветил Кристофер.

- Все немцы - козлы, - исчерпывающе высказался Гавел и спохватился, глянув на спину Гюнтера. - Кроме некоторых.

- Козлятину резать будем, - порадовался зловредный Отакар, решив, что грех не позадирать пижона, коли поединку все одно быть.

Янссон шумно вдохнул и выдохнул. Швальбе даже невольно зауважал «пизема», который при всей своей отвратности, определенно имел Kronjuwelen в гульфике и весьма крепкую волю.

- Завтра, в полдень, - деревянным голосом повторил Янссон и свернул в сторону.

- Ну вот, нарвались на ровном месте, - вздохнул Гавел, впрочем, особой скорби в его словах не отмечалось. - А теперь-то что?

- Теперь... - Швальбе помедлил, соображая и озираясь.

Все кругом искрилось свежей умытой зеленью, которую, впрочем, уже кое-где успели засвинячить отбросами и мусором. В том числе, парой похмельных тел, возле которых хлопотала прислуга. Лагерь просыпался очень поздно, после веселого и продолжительного гуляния. Мимо наемников весьма целеустремленно протопало человек пять-шесть при рогатинах и здоровенных охотничьих кинжалах, по виду - егеря. Рожи у охотников были каторжные, свирепые и трезвые.

- Я вот не пойму, - пробормотал Отакар. - Какое-то несерьезное отношение к делу... Помню, когда ту зловредную тигру в камышах скрадывали, даже табачок не нюхали. Не дай Господь себе мозги затуманить. А здесь...

- Капитан, дальше чего? - деловито напомнил Гавел.

Гюнтер проследил взглядом за феминой, что неспешно прогуливалась неподалеку, шагах в тридцати, возглавляя солидную свиту из поклонников. Дама казалась не совсем юной, однако вид имела крайне очаровательный. Белоснежная кожа, черные волосы, частично убранные под щегольскую шляпу. Гюнтер сразу вспомнил, что свою собственную шляпу утратил и надо бы изыскать новую. Но мысль сразу забылась, больно уж хороша черноволосая красотка в мужском охотничьем костюме кроваво-красного цвета...

Рядом прошел мечник фон Эшенбах. Свою страшную железку он повесил за спину, а на плече держал маленького котика - серого, в темную полоску. Зверек, похоже, привык перемещаться таким образом, поэтому вид имел вполне довольный. Но вдруг котейка фыркнул, встопорщил шерсть и сиганул с плеча Вольфрама великолепным прыжком миниатюрного тигра. Мелькая в траве задранным хвостом, зверек умчался в сторону леса. Фон Эшенбах огорченно махнул рукой и потопал вслед за питомцем, под глумливое ржание свиты черноволосой фемины. Впрочем, судя по виду, мечнику было глубоко наплевать на их мнение и вообще на всех окружающих.

Швальбе качнул головой, стряхивая морок, навеянный черноволосой красоткой. Отогнал кое-какое видение, далекое от соображений пристойности и благочестивости. И решил:

- Пошли искать, где здесь наливают жрать. А там поглядим. Мне, ей-богу, интересно до колик, что ж у них тут за охота такая намечается...

* * *

- Вина? - коротко спросил Отакар.

- Лучше водки, - с замогильной мрачностью попросил Вольфрам.

- Изволь, - поляк протянул мятую оловянную фляжку. Мечник дернул носом, одобрительно кивнул и приложился. Занюхивать по местному обычаю, рукавом, не стал, лишь крякнув что-то по-немецки.

Меченосец-доппельзольднер категорически не пришелся по сердцу гренадеру, равно как и наоборот. Однако бывают моменты, когда общие чувства сближают. И заставляют на время забыть о взаимной неприязни. Это может быть радость, ненависть... Или - как сейчас - чувство запредельного отвращения.

Гавел достал из кармана серебряную табакерку, с палец размером, безо всяких украшательств. Открутил крышечку цилиндрика, сыпанул на основание большого пальца табачной пудры и глубоко затянулся. Вопросительно глянул на фон Эшенбаха, но мечник лишь покачал головой:

- Господь создал человеку нос не для того, чтобы совать в него всякую дрянь.

Швальбе сощурился на заходящее солнце и спросил Вольфрама:

- Ну, мы-то понятно... а ты как оказался в этом Содоме?

Истошный вопль пронесся над лагерем. Мечник скривился, сплюнул и перекрестил рот. Затем ответил:

- По ошибке. Староват я уже ломать пикинеров. Меч тяжел становится. А тут шепнули, по старому знакомству, что дело богоугодное и не слишком обременительное.

Крик повторился, в нем не оставалось ничего людского. Звериного, впрочем, тоже. Одна лишь запредельная мука.

- Ну что ж, хотя бы насчет второго не обманули, - Гавел зарядился второй порцией табаку и тоже сплюнул, но креститься не стал. - На такой службе сильно не запаришься.

Суть «охоты» оказалась крайне простой. Высокородные детишки не собиралась рисковать драгоценными жизнями в настоящем единоборстве с врагами рода человеческого. Они вообще не желали никакого единоборства, одних лишь новых острых ощущений от изощренного убийства и мучительства. Своими жертвами выбрали нечастую разновидность вервольфов, так называемых «малых» - созданий пугливых и неопасных. Предположительно, то были потомки противоестественного скрещивания оборотцев lupus и разной лесной живности, в первую очередь лис, но доподлинно сего, разумеется, никто не знал. Даже у многомудрого Бремссона на этот счет были только туманные версии.

Егеря выследили стоянку немногочисленной стаи «малых» и, чтобы совсем урезать без того малый риск, отравили маленькую лесную речушку выше по течению, накидав туда копны перекрученной и давленой травы с непроизносимым латинским названием. Дальше оставалось только выждать и похватать вялых оборотцев буквально голыми руками.

Поэтому лагерь и походил на помесь деревенской ярмарки и венецианского карнавала с борделем и винной лавкой. Здесь не собирались ни рисковать, ни даже охотиться всерьез. Вся «охота» заняла от силы часов пять-шесть, пока беспутные юнцы (а равно и великовозрастные балбесы) в сопровождении свиты галопировали по округе, изображая подлинных воинов веры. А дальше началось увлекательное времяпровождение...

- Пойду еще кота поищу, - мрачно сказал Вольфрам. - Сбежал котейка, не хочет возвращаться... Жаль, милая зверушка, прибился ко мне сам собой.

- Да чего-то здесь вообще с живностью плохо, - заметил Гавел, пряча табакерку и вытирая покрасневший нос. Чихнул и закончил. - Собаки дерганые, кони... даже мышкота всякая лесная разбежалась.

Гюнтер вдохнул тяжелый воздух, напоенный сырым запахом крови, и подумал, что немудрено. Нехорошие дела творились нынче в лесу, неправильные. Здесь даже людям становилось не по себе. А уж зверью неразумному, но чувствительному - и подавно.

Фон Эшенбах глотнул на прощание из Отакаровой фляги еще раз. И предупредил со вздохом:

- А теперь, капитан, готовьтесь к самому паскудному зрелищу, что видели за всю свою жизнь.

- Я видел всякое, - промолвил Швальбе, прищурившись.

- Такое - вряд ли. Я слышал вчера об их... намерениях и чаяниях.

- Ну, поглядим... - сказал Гюнтер, глядя в спину удаляющемуся Эшенбаху.

- Как же они Лукаса на это дело подписали? - спросил в пустоту Гавел. - Видать, правду говорят, что последнее время в Ордене все не слава Богу...

- Что говорят, то пусть говорят, - хмуро оборвал его Гюнтер. - Вернемся, спросим. У Йожина.

- И у Мирослава, - вставил Отакар. - Эта продувная бестия все всегда знает...

Гренадер сделал щедрый глоток, хотел было спрятать, наконец, флягу, но глянул на кресты из сколоченных крест-накрест жердей с растянутыми шкурами, еще мокро-красными, и выпил еще.

- Господин капитан, господин капитан!

В первое мгновение Швальбе не понял, кто обращается. Говоривший отчасти напоминал кобольда - и статью, и размером. Маленький сухонький старик, о которых Мирослав говорил «старичок-боровичок». Бритый, но с обширными бакенбардами едва ли не до середины шеи, в темной ливрее. Дедушка словно шагнул в вечерний лес прямиком из парижской резиденции какого-нибудь герцога. И чувствовал себя здесь столь же не в своей тарелке.

- Осмелюсь спросить, не вы ли капитан Гюнтер Швальбе, у которого на завтра назначена дуэль?

- Я, - крайне неприветливо отозвался упомянутый Швальбе. - Чего надо?

- Прошу вас, следуйте за мной, - произнес дед с бакенбардами. - Некая персона желает встретиться с вами.

- Старый, а не охренел ли ты? - осведомился Гюнтер безо всякого политесу.

Старик помялся с растерянным видом, определенно не представляя, что делать дальше. Наконец, приподнялся на цыпочки и трагически шепнул на ухо Швальбе (точнее в направлении уха, потому что не дотягивал капитану даже до плеча):

- Госпожа Элизабет Баттенберг желает видеть вас...

- Пшел отсюда, - рявкнул Гавел. - Брысь! Только госпожей нам тут не хватало.

- Мой дорогой сержант, - обманчиво мягко вымолвил Гюнтер. - А не много ли ты на себя берешь? Или думаешь, что у твоего капитана нет языка? И мозгов заодно?

- Э-э-э... - извини, - осекся Гавел. - Бес попутал, капитан. Лишку хватил, да.

Сержант умолк, понимая, что больше говорить не стоит. Отакар отвернулся, сделав вид, что его здесь нет, и не было.

Шагая за семенящим дедушкой, Гюнтер понял, что имел в виду Эшенбах под самым паскудным зрелищем. Надо сказать, основательный немец нисколько не преувеличил, как обещал, так и вышло.

К загородке, где столпились недобитые остатки стаи «малых”, подошли два местных егеря. В руках у них были людоловки. Охотнички подходили не спеша, будто давая зверям рассмотреть себя получше. Те завыли в страшном предчувствии. И, словно вторя тоскливому вою несчастных жертв, заахали разряженные господа, предусмотрительно укрывшиеся за спинами егерей и охраны.

- Вон ту, которая посветлее! - ткнул пальцем распорядитель охоты, каторжного вида, смахивающий на вытащенного из петли браконьера, успевшего немного протухнуть.

Сноровка у егерей имелась. И минуты не прошло, как схваченная за шею самка оказалась выдернутой из сбившихся в плотный клубок зверей. Верещащего в ужасе зверя опрокинули брюхом на андреевский крест, типа тех, на которых сушат шкуры, но чуть другой, пошире, и с заботливо приготовленными ременными петлями на концах. Впустую клацали короткие клыки. Выламывая конечности из суставов, егеря затянули ремни на длинных тощих лапах, еще одним перехватили шею, заставив оборотниху завыть вовсе уж жалобно.

Седой слуга затопал быстрее, прикрывая глаза рукой. Гюнтер тоже хотел было отвернуться, однако заметил в первых рядах «зрителей» своего завтрашнего противника. Янссон чувствовал себя вполне вольготно, остроумно вышучивая жертву и вообще всячески блистал.

Со стороны охотничьих домиков раздались радостные крики и прочие вопли. Оттуда валила процессия охотников. Впереди всех шел тот херувимчик, что поутру махал бесполезным мечом и рассказывал о неисчислимых подвигах. Парень, в отличие от по-прежнему одетых в походное товарищей, был в одних шоссах. В руке он держал пузатую бутылку, и прихлебывал на ходу.

- Давай, Сиффи, ты сможешь! - подзуживали его спутники. - А потом мы выпьем за то, что в наших рядах появился новый кавалер!

Швальбе аж приостановился.

- Прошу вас, - быстро запросил дед. - Пойдемте…

Он даже схватил капитана за руку и осторожно подергал. Гюнтер сцепил зубы и пошел дальше. Куртка показалась ему тесной и непривычно жаркой. Лицо горело огнем.

Дама ждала капитана чуть поодаль, у костра, та самая черноволосая красавица, все в том же красном охотничьем костюме. Теперь Гюнтер смог рассмотреть ее вблизи. На «охоте» он старался держаться подальше, разумно оценив четкое предупреждение Фульчи. Нет повода - нет и искушения.

- Губертик, ты свободен, - легким движением руки Элизабет отпустила слугу.

Вблизи, лицом к лицу, Швальбе решил, что фемина не столь красива, сколь породиста. Давно вышедшая из возраста расцветающей юности, но еще не вошедшая в пору увядающей зрелости. Женщина, которая никогда не ведала, что такое работа и любые тяготы. Привыкшая, что исполняются все ее капризы и пожелания. О встрече с такой можно помнить всю оставшуюся жизнь - с тоской и сожалением о том, что подобное никогда не повторится...

Элизабет сняла шляпу, провернула ее в изящных пальцах, обтянутых тончайшей кожей итальянских перчаток. Огонь костра скользил красными отблесками по одежде и белоснежной коже, тонул в рассыпавшейся по плечам смоляной гриве, Словно язык пламени ожил и обрел людское обличье.

Суккуб, подумал Гюнтер. Настоящий суккуб. Создание иного мира, порождение сумрака.

- Капитан... - голос у нее был под стать внешности. Глубокий. Волнующий. - Капитан, вы настоятельно избегали нашего общества. Весь день. Вам не по нраву скромные развлечения?

Она сделала шаг, оказавшись чуть ближе. Аромат сирени... и крыжовника?.. нет, скорее терна. Тончайшие духи соединились с запахом чистой разгоряченной кожи. Швальбе почувствовал, что куртка стала еще жарче и теснее. С трудом переборол желание отступить.

- Нет, - получилось хрипло и неуверенно. Гюнтер сглотнул и повторил уже увереннее. - Нет. Не по нраву.

Она подошла еще ближе.

- От чего же?

Огонь костра играл в ее зрачках, огромных, расширенных, словно у восточного хашишина. Но речь оставалась плавной, а движения - спокойными. Что бы ни дурманило госпожу Элизабет, то были не наркотики.

- Я привык убивать, - коротко ответил Швальбе. - Не мучить.

Еще шаг.

- Амулет! Амулет! - непонятно, зато оглушительно заорали охотники, подойдя вплотную к распятой оборотнихе.

Егермейстер, вставший у головы привязанной, растянул губы в пакостной ухмылке и вытащил из холщовой сумки нечто похожее на обрывок сети. Судя по величине ячеек, ловить ею предполагалось, самое меньшее, акул. Сеть была сделана из металла, похоже, из электрона. Что-то бормоча себе под нос, егерь ловко накрыл сетью зверя. Судорога прошла по телу оборотня, корежа страшной, вынужденной трансформацией.

- Могли бы подождать, - сухо заметил Гюнтер. - Сегодня и так полнолуние.

- Но ведь так было бы не интересно, - чарующе улыбнулась госпожа Баттенберг.

Кто же она, подумал Швальбе. Для чьей-то дочери уже старовата... если это слово подходит для столь восхитительной дамы. Скорее, жена. Супруга какого-нибудь престарелого герцога, разжиревшего на королевских монополиях? Одержимая непреходящей скукой, ищущая развлечения в разъездах и охотах. Швальбе вспомнил пойманные краем уха дневные обмолвки относительно того, что фемина - опытная охотница, убивавшая свирепую живность даже в далеких африканских землях. Война и лишения всегда обходят таких стороной. Над ними, детьми богов, не властны правила и законы обычных смертных.

Трансформация завершилась. Вместо зверя, к кресту оказалась привязана молодая женщина. Ужасно грязная, тощая и вся в кровоподтеках, однако все же женщина. Она истошно выла, дергалась всем телом. Но ремни держали крепко.

Херувим по имени Сиффи замер возле ее бесстыдно распяленных ног.

- Главное, не целуй, - со знанием дела дал совет егермейстер, - а то отхватит губу или язык. Эй, вы, хамы, помогите господину!

Подскочили егеря, прижали покрепче ноги жертвы...

- Завтра вы сразитесь с Кристофером?

Гюнтер молча кивнул, отведя взгляд от фемины. Ее наряд показался ему истекающим свежей кровью, как шкуры на крестах.

- Вы, ваши спутники, Кристофер с друзьями... Совсем как дуэль миньонов[18]! Это так... романтично... и так... будоражит...

Она подошла почти вплотную. Тонкий запах сирени и плоти кружил голову. Сирень. Сирена. Очарование смерти.

- Моя прабабка провела ночь с де Келюсом накануне поединка. И это была самая прекрасная ночь в ее жизни. Когда смерть, пусть даже не твоя, стоит рядом, удовольствие остро как никогда!

- Да, - согласился Гюнтер. - Есть такое.

Через несколько минут тощий каторжник сдернул сеть, с трудом вытащив край из-под навалившегося на женщину Сиффи. Тело под французиком забилось в обратном превращении. И егермейстер перерезал несчастному созданию горло. Кровь фыркнула... К залитому алым Сиффи кинулись с поздравлениями охотники.

Гюнтер почувствовал прикосновение тонких пальцев. Вздрогнул от неожиданности. На него внимательно смотрела Элизабет, ее язык медленно облизывал припухшие губы.

- Вы готовы ощутить очарование жизни на пороге смерти? - тихо спросила она.

Швальбе ничего не сказал. Глянул в небо, где скоро обещала показаться луна. Перевел взгляд на место зловещей оргии. Молча повернулся и зашагал в обратном направлении, не оглядываясь. По пути ему встретился Антон Фульчи. Банкир (или банкирский подручный, кто ж его разберет) проследил за капитаном неприятным, пронизывающим оком.

- Значит так, братва, - щелкнул пальцами Гюнтер, созывая свою компанию. - Быстро и по делу. Что вы об этом думаете?

Он ничего не уточнял, но ландскнехты все поняли правильно.

- Это богохульная мерзость, - сразу и без раздумий отозвался Гавел. - Брать за нее деньги - свинцовый заподляк!

Швальбе немного подождал, но сержант сказал все, что хотел.

- Ты? - капитан взглянул на Отакара. Гренадер немного помялся.

- Ну чего сказать то... Вроде как и верно, но...

Отакар повел плечами и решительно продолжил, обращаясь скорее к Гавелу:

- Мерзость, да. Но мы солдаты. Что, никому грабить не доводилось? Огоньку к бюргерским пяткам не прикладывали, чтоб тайник выведать? Крестьянские погреба подчистую, на зиму глядя, не выметали, чтобы самим с голоду не помереть? На девок только из-за угла, краснея, поглядывали? Иэххх...

Гренадер махнул рукой.

- Мы наемники. И берем деньги как раз за всяческое паскудство. За то, в чем другие копаться не могут, да и не хотят. А деньги не пахнут!

- Такие - не пахнут, они смердят! - воскликнул в запале Гавел. - Да эти ублюдки поганее Красных Колпаков! Даже ниппонская паучиха была милосерднее! Это все равно, что брать деньги у малефиков Торкья!

Отакар готов был ответить, не залезая особенно глубоко в карман за словцом, но Гюнтер поднял руку, обрывая спор.

- Я вас понял, - капитан, не отрываясь, смотрел на Элизабет. Лишившись внимания капитана, черноволосая красотка не осталась без компании. Теперь вокруг нее увивался Янссон и, похоже, небезуспешно. Швальбе поймал взгляд госпожи Баттенберг и вздрогнул, столько пронизывающей, каленой добела ярости скрывалось в зрачках аристократки.

- Отакар, я с тобой согласен. Полностью и целиком. Но есть такая вещь, как престиж и профессиональная гордость.

- Престиж в кружку не нальешь, - огрызнулся гренадер.

- Все верно, - очень серьезно сказал Гюнтер. - Только монеты отсыпают сообразно репутации, смекаешь?

- Не особо, - нахмурился Отакар.

- Нам хорошо платят, очень хорошо. А почему? - Швальбе поднял палец. - Потому что мы стоим своей платы, каждой монетки. И Лукас, и Йожин знают это. Мы не ноем и не плачемся, что завалить очередного упыря слишком страшно. Мы идем и убиваем, на все деньги. Это - наша репутация и наш престиж. И рота дорого за них заплатила. А это...

Швальбе повел рукой широким круговым жестом.

- Это для нас все равно, что королевского жандарма поставить на воротах у Челяковиц. Посадить на жбан с кислым пивом и потребовать взымать подорожную.

Солдаты переглянулись. Видно, чем-то врезались в память капитану эти самые непонятные «Челяковицы», коли он помянул их второй раз за день. Однако суть сравнения была ясна.

- В таких делах один раз прогнешься - и считай, все уважение по ветру пустил, - решительно закончил Гюнтер. - А за уважением и деньги уходят. Это не наша работа. И мы ее делать не станем. Если Ордену нужны «ломщики», пусть ищет в другом месте.

- Ломщики? - не понял Отакар.

- В итальянских борделях, когда крестьянских девок ловят, их «ломают» сначала, тех, кто несговорчивые и непонятливые, - пояснил Гавел. - Сам понимаешь, как. Работа ответственная, даже денежная. Только вот...

Сержант красноречиво развел руками. Отакар задумался. Думал он долго, пока, наконец, не покачал головой, тяжело, преодолевая собственные сомнения.

- А вот с этим не поспоришь, - согласился он с прекислой миной на перекошенной физиономии. - Если так посмотреть, то я тобой, капитан, согласен.

- Земля подсохла, - вставил сержант. - Если под фонарем, то и ночью поскачем.

- Поскачем, - согласился Гюнтер. - Только одно дело уладим. Некоторый должок... Чего полудня ждать, баловство это и ненужная проволочка...

- Господин Швальбе, помнится, я выражался предельно исчерпывающе, - холодно и сухо сказал Фульчи. - Вы так спешите на виселицу?

- Видите ли, господин Фу, - осклабился Гюнтер, уже не пытаясь казаться куртуазным. – Вы пытаетесь играть в чужую игру чужими картами. Но ваше дело - деньги и махинации. А война и прочее насилие - это наш удел.

Капитан растягивал связки запястий, крутил «колесо» плечами, готовя руки к работе. Гавел ждал рядом, держа наготове обнаженную шпагу Гюнтера. Чуть поодаль занимался тем же самым - то есть подготовкой к поединку - Кристофер Янссон.

- Попробуете помахать веревкой - увидите, что натворят три вооруженных и трезвых наемника. Один из которых - гренадер.

- Стекляшечки! - Отакар безумно улыбнулся и постучал друг о друга гранатами. - Восковая заглушка, гранулированный порох и бутылочное крошево, чтоб веселее вышло. Ух, как жахнет! Пол-леса - в труху!

За ухом гренадера дымился заложенный фитиль, точно у пирата на абордаже.

- У вас здесь не та публика, чтобы рисковать, - ухмылка Гюнтера была не такой дикой, но куда более зловещей. – Случайная пуля в башку не тому гостю - и перед его почтенным родителем не расплатитесь. Самого вздернут. И хорошо, если за шею.

- У нас был Übereinkunft! - сделал еще одну попытку Фульчи.

- Нет, у вас был договор с Дечином, - поправил Гюнтер. - Не со мной. Я из договора вышел. И сейчас, как сугубо частное лицо намерен решить некоторые вопросы с господином Янссоном. В частном порядке. Один на один, без модных извратов и минетств... или миньонств, как там правильно говорят в ваших столицах?

Антон сжал кулаки, и капитану показалось, что он слышит скрежет зубов взбешенного банкира.

- Герр Эшенбах, - прохрипел Фульчи, потихоньку теряя человеческий облик. - Я могу рассчитывать на вашу лояльность?

- Нет, - равнодушно отозвался немец. Он таки нашел своего котика и заботливо упрятал за отворот старой куртки-поддевки с характерными потертостями от доспеха. Маленький серый зверь пугливо зыркал из-под тяжелой руки человека. - Вы обещали богоугодное дело, но в этих оскверненных душах, что собрались здесь, нет ни святой веры, ни даже обычной совести. Считайте, что я беру расчет. Вернусь на войну, буду и дальше убивать протестантов.

Гюнтер молча склонил голову в знак признательности. Капитан не считал серьезными противниками ни высокородную сволочь, ни охрану. Во всяком случае, не настолько, чтобы те рисковали хоть царапиной на телах подопечных. А вот Эшенбах, начнись-таки драка, стал бы очень неприятным противником. Швальбе отходил по воинским дорогам слишком долго, чтобы обманываться возрастом и архаичным оружием Вольфрама.

Кристофер уже прохаживался взад-вперед, резко взмахивая шпагой с видом зловещим и нетерпеливым. Похоже, у него тоже имелся предел терпения и готовности мириться с приказами.

- Вы мне за это заплатите, паскудные твари, - прошипел банкир, отбросив всякую благопристойность. - Дорого заплатите!

- Все возможно, - философски согласился Гюнтер, перехватывая у Гавела шпагу. Махнул клинком на пробу, чувствуя привычную тяжесть оружия. - Но не сегодня. Нынче если кто с меня и получит, так это шведская проблядь.

- Garde! - зло и напористо потребовал Кристофер. Его рубашка белела в сумерках, будто саван на королевских похоронах. Одежка Швальбе не могла похвастаться подобной чистотой, и вообще капитан выглядел послабее, постарше, да и помятее соперника. Место дуэли начали окружать гости, жаждущие новых развлечений. Ставки делались в золоте и совсем не в пользу потрепанного наемника.

Биться решили на одних шпагах, без кинжалов. Гюнтер счел это форой в свою пользу - обоеручный бой с дагой характерен именно для дуэлей, в которых «пизем» наверняка искушен больше. Прямой честный бой уравнивал шансы. Но капитану не давала покоя слабо защищенная кисть противника. Не боится за руку - почему? Будет биться «по-сабельному», с редкими уколами, преимущественно, рубя? Но клинок врага для рубки легковат, тогда швед и махал бы саблей, как Мирослав - польской или венгерской. Не нашел подходящей? В немецких и шведских землях свои сабли умеют делать, не хуже восточных.

Швальбе чуть пригнулся, держа «валлонку» плашмя, от центра груди. Противники двинулись медленным полукругом, ловя каждое движение. «Пизем» учился не только у французов с их «гарде!», но и у итальянцев, причем весьма толковых. Он присел и сложился почти пополам, вытянув вооруженную руку далеко вперед. Со стороны это выглядело забавно и нарочито манерно, словно утрированная поза для фехтбука. Однако такое положение давало свободу маневра и выгоду контрудара - парировать атаки сверху и самому колоть снизу-вверх оказывалось удобнее и быстрее.

Острия шпаг дрожали друг против друга, время от времени сталкиваясь с легким звоном. Темнело, егеря подбросили в костры дров, и ярко-красный огонь пал на поединщиков алым саваном. Клинки лязгнули - от быстрого пробного обмена ударами и вновь разомкнулись. Еще раз. И еще. Гюнтер на мгновение подумал, что этот бой он вполне может и не пережить. Швальбе допускал, что Янссон окажется опасным противником, однако не представлял - насколько опасным. Швед не был боевым офицером, регулярно смотревшим в дула вражеским мушкетам. Но технику боя ему ставили отличные мастера. Лучшие, чем фехтмейстеры, у которых учился сам Гюнтер. Оставалось надеяться на редкие уроки Мартина. И на удачу.

Обмен выпадами, еще один...

Полукруги перемещений сужались по мере того, как учащались взаимные атаки. Гюнтер привык резко сближаться или даже обходить противника, а затем бить под руку, но с Кристофером этот номер не получался - швед скользил на полусогнутых ногах, как водомерка по речной глади, сохраняя дистанцию и все время разворачиваясь по фронту атаки. Теперь становилось понятнее, отчего у шведской шпаги такая упрощенная рукоять - Янссон вообще не собирался принимать удары на гарду, парируя сугубо клинком, не дальше середины. Кристофер мастерски держал расстояние, и прорваться в ближний бой Гюнтер не мог.

Удар, еще удар. Сталь звенела, словно далекая песня валькирий. Или как замогильный зов. Швальбе почувствовал, что пот начинает пропитывать его рубашку, а вот белоснежная ткань на торсе «пизема» цвет не меняла. Паскудство, у того и дыхание лучше, четче...

Бой окончательно перешел «в линию», перемещаясь взад-вперед. Складывалось впечатление, что швед намеренно не давил на соперника, предпочитая выматывать сериями быстрых уколов, атакуя преимущественно руку со шпагой. Его клинок скользнул по гарде Швальбе. Будь она полегче, Гюнтеру отхватило бы пальцы.

Элизабет Баттенберг поставила против Швальбе оправленный в серебро изумруд, легко, словно выбросила сломанную деревянную заколку. Эшенбах нахмурился, поглаживая испуганного кота. Зверек совсем скрылся за пазухой немца, беззвучно разевая пасть и топорща усы. Отакар проверил фитиль за ухом, а Гавел как бы случайно развернулся, чтобы при необходимости прикрыть спину гренадера, пока тот запаливает гранату. Проигрыш капитана из возможной гримасы судьбы с каждой минутой приближался к роковой неизбежности. И как поведут себя в этом случае разгоряченные «охотнички» и Фульчи с охраной - было решительно неизвестно.

Кристофер скакал вперед-назад, словно ткацкий челнок, держа шпагу чуть выше линии глаз. Серия уколов, отскок, новое сближение. Его клинок прилипал к валлонке капитана, повторяя движения, скрежеща и скрипя. Едва Гюнтер поймал ритм и задумал правильную контратаку, швед присел еще ниже и атаковал «винкельштоссом», то есть кольнул «углом». Его рука обозначила укол, уже пошла в движение, однако в долю секунды кисть сместилась в сторону - и острие обошло парирующий клинок Гюнтера.

В последнее мгновение Швальбе вывернул руку, и шведская шпага лишь скользнула по предплечью самым концом, распоров часть перчатки и рукав. Рана вышла неглубокой, скорее царапина. Однако вид и запах крови раззадорили Янссона, как настоящего хищника. Швед обрушил на Гюнтера подлинный шквал атак, вращая запястьем, словно хорошо смазанным шарниром. Сверкающая полоса металла в его руке плела убийственную сеть, и Швальбе пришлось обороняться без шанса на удачную контратаку.

Капитан отбил вражеские выпады, но с подступающим ужасом почувствовал, что все более запаздывает. Пот лил градом, если бы не перчатка, рукоять шпаги крутилась бы в мокрой ладони дьявольским помелом. Швальбе тяжело дышал и чувствовал подступающее колотье в подвздошье, а «пизем» как будто всего лишь прогулялся десяток-другой венских саженей...

Удар, еще удар.

С горькой иронией капитан вспомнил, как порадовался отказу от кинжалов. Работа второй рукой сейчас хоть немного уравняла бы шансы. А так даже хватать клинок шведа не имело смысла - при филигранной работе того с дистанцией, попытка закончилось бы новой раной. В лучшем случае.

Круг наблюдателей сузился, благо простора бойцам теперь требовалось меньше. Гюнтер почти перестал маневрировать, уйдя в глухую оборону, Янссон также не спешил, предпочитая для верности еще больше утомить противника. На бледном лице шведа прорезалась скверная ухмылка. Кристофер обозначил укол снизу-вверх в шею Гюнтера, но то оказался обманный финт, и когда немец махнул шпагой в отбиве, швед присел еще ниже, качнулся вперед, как паук-скакун в броске, едва ли не став на колени. И полоснул клинком в рубяще-режущем ударе, целясь в пах. Уже не успевая парировать, Гюнтер отшатнулся, но кончик шпаги скользнул ему по ногам, разрезая плотные штаны.

- Вторая кровь, - осклабился «пизем», снова разорвав дистанцию, насмешливо салютуя. - Затем будет третья и... - он полупоклонился Элизабет, изящно махнув клинком. - Приз даме!

Он снова двинулся на Гюнтера, быстро «вышивая» клинком хитрые петли.

- Кусок немецкой задницы - это слишком вульгарно, - прошипел Янссон. - Сердце подойдет больше!

Он атаковал быстро и жестко, сверкая быстрыми выпадами, явно намереваясь закончить затянувшийся поединок. Уколы в бок Швальбе шли одни за другим, как залпы испанской терции. Гюнтер стиснул зубы и заработал от локтя, вкладывая в работу клинком последние силы, ничего не оставляя «на потом». Три укола подряд завязли в его круговых защитах, два ответных батмана - удары с отбивом вражеского клинка - провалились. Кристофер закусил губу и атаковал вооруженную руку Швальбе. Острие скользнуло сквозь гарду «валлонки», укололо пальцы. Острая боль полоснула, как кинжалом, однако капитан удержал шпагу в ладони - выручило кольцо для большого пальца.

Капитан махнул рукой, словно мадридский матадор, одновременно разворачиваясь влево и выкручивая кисть. Кристофер запоздал, высвобождая застрявший меж прутьев гюнтеровской гарды клинок. Его шпага была очень хороша и выскользнула из ловушки, не ломаясь, а лишь прогнувшись. Но «пизем» провалился слишком глубоко и оказался слишком близко к противнику...

Перчатка на правой руке разом наполнилась кровью, боль защемила пальцы, словно в тисках пыточного пальцелома, но Швальбе со звериным рычанием подхватил рукоять левой рукой и рубанул наотмашь сверху вниз, косым ударом. И еще раз, и третий, и четвертый…

Кристофер отбивал удары, отступая и пытаясь восстановить дистанцию, но Гюнтер атаковал, рыча и рубя. Капитан точно знал, что это его последний шанс, и ловил каждое мгновение. Пятый удар Янссон пропустил. Гюнтер уже шатался от усталости и потерял дыхание, хватая воздух ртом, и вместо того, чтобы разрубить ключицу, клинок попал точно в лоб.

Рана была не опасна, однако Янссон окончательно растерялся, хлынувшая кровь заливала ему глаза. Швед беспорядочно замахал перед собой шпагой, надеясь задеть врага, отыграть хоть пару мгновений и снова уйти за пределы досягаемости Швальбе. Гюнтер развернул «валлонку» плашмя, чтобы не застряла меж ребер, и с размаху пырнул Кристофера без всякого изящества, как тесаком в схватке под пиками. Янссон закричал, не то ободряя себя, не то в испуге, но крик застрял в глотке, изошел кровавым пенистым сипением.

Луна выкатилась наконец-то из-за края леса - необычно огромная, без единого пятнышка, отливающая мертвым серебром. Наступила тишина - Кристофер умирал молча, скребя каблуками по затоптанной траве. Тихо скулили в загоне оставшиеся в живых «малые». Трещали, стреляя искрами, свеженарубленные поленья в высоких, до пояса человеку, кострах. И только звучные аплодисменты раздались в полутьме - то Вольфрам, отпустивший кота, трижды сомкнул ладоши.

- Браво, господин капитан, прекрасный бой, - сказал мечник. - Господь не поощряет азартные искусы, но если бы я сегодня ставил, то мог хорошо заработать.

Оглушительно треснул стек, переломившийся в тонких и сильных пальцах госпожи Баттенберг. Без единого слова она развернулась и пошла прочь, раздвигая толпу взглядом, как раскаленный нож нежнейшее масло. Все так же молча, она сделала жест в направлении Сиффи, который все еще не смыл кровь зарезанной оборотнихи. Юноша, расплывшись в улыбке совершенного, прямо-таки абсолютного счастья, засеменил, как привязанный козленок. провожаемый завистливыми взглядами.

- Пора нам домой, - пробормотал Гавел, одним глазом страхуя Отакара, а другим - усталого капитана, который вытаскивал из покойника шпагу, уперев ногу в белоснежную рубашку, обляпанную кровью.

- Пора домой. Нечего здесь больше делать...

* * *

Шатер Элизабет был самым большим и роскошным во всем лагере. Про него шептали, что роскошью и размерами сооружение сие могло соперничать с османскими шелковыми домами, которые возводят для султанов в дальних походах против христиан. Понятное дело, насчет размеров никто с уверенностью судить не мог, поскольку не видел турецкого военного лагеря. Да и относительно роскоши тоже, поскольку внутрь допускались только слуги да Антон Фульчи. Поэтому блондинистый херувим и виконт чувствовал себя на восьмом небе, выше ангелов рати Господней. Столько счастья - и в один день!

Кровь кипела, а сердцу было тесно в груди. Жилки на висках бились, отдаваясь в голове пьянящим грохотом, выстукивая «скоро! сейчас!». Да, кажется сейчас мечта, о которой и думать-то боязно, осуществится. Служанки, продажные девицы, городские мещаночки, даже оборотневая девка - все не то. А нынче, в темный скрытый час, произойдет нечто, чего даже вообразить нельзя, потому что не случалось ранее и бог знает, случится ли еще когда-либо! Виконт помолился бы, но все молитвы выскочили из пылающей вожделением головы.

Вперед, по драгоценным коврам, что глушат шаги и кажется, что ослепительная женщина рядом плывет невесомо, ступая по воздуху. Сквозь шелковые занавеси, которые скользят по горящему, потному лицу, паутиной, сотканной самой Арахной.

Кровь билась в виски целой ордой языческих барабанов. В их неумолчном грохоте осталось лишь будоражащее предвкушение.

Это случится, это неизбежно! - повторяют они.

Сейчас... сейчас...

Казалось, путь сквозь занавеси тянется дольше вечности, но все неожиданно закончилось. Она остановилась против него, провела по груди рукой в перчатке. Посмотрела снизу-вверх, и тьма была в ее очах. Кровь зарезанной «малой» так и не высохла из-за выступившего пота. Элизабет провела кончиками пальцев по черно-красным разводам, будто рисуя загадочные символы. Медленно стянула перчатки, палец за пальцем, чуть закусив губу. Сиффи уже не мог сдерживаться, дыхание вырывалось из его груди шипением и громом водяного молота. Однако юноша боялся двинуться - словно самый ничтожный жест мог развеять магию, превратить обольстительную красавицу и весь шатер в туман, призрачную фата-моргана.

Лицо Элизабет белело в полутьме, а глаза наоборот, светились зеленоватым огнем, отражая свет масляной лампы. Баттенберг провела по лицу виконта тонкими нервными пальцами, едва касаясь, поднимая накал чувств молодого человека до совсем уж запредельных высот. С нежной требовательностью взяла его за руку и положила себе на грудь...

..Рука зверски болела. Удар вышел «счастливым» - повредил лишь кожу да мышцы, скользнув по костяшкам, и не задев основные связки и суставы. Однако Швальбе отлично знал, что и такие раны заживают плохо, медленно. Слишком уж нежные и тонкие это инструменты - человеческие пальцы. Самое меньшее - месяц-другой брать правой только ложку. А возможно придется переучиваться под левшу.

Но он жив! Der Todt[19] промахнулся на толщину шпажного клинка, хотя казалось, что - все. А пальцы... что пальцы - мазью навазюкать, чистой тряпкой обвязать, дальше все в руце Господней. Захочет - и через неделю Швальбе снова помашет оружием в учебном бою с Мартином (чьи уроки Гюнтер пообещал себе заучивать куда тщательнее прежнего). Захочет - и антонов огонь сожрет руку или вообще сведет бравого капитана в могилу.

Ехали неспешно, без фонаря - огромная молочно-белая луна освещала путь не хуже десятка факелов. Погони не опасались - преследовать ночью трех лихих бойцов при пистолетах рискнул бы только безумец. На самом деле, куда больше опасностей ждало ландскнехтов дальше, в Дечине. Сколь ужасен окажется гнев Сушеного Вобла и какие практические формы тот гнев примет - Гюнтер старался даже не загадывать. Чего не случилось, того и нет в природе. Случится - тогда и будет время думать.

Конские копыта шлепали по вязкой грязи, похожей на густо замешанную кирпичную глину. Луна отражалась в частых лужах. Обочина сливалась со стеной деревьев, а те, в свою очередь, смыкались с темным небом. Редкие звезды мерцали в далекой выси, но свет их гас в противоборстве с луной. Серебряный круг в черных небесах - и больше ничего.

Гюнтер потихоньку задремал, качаясь в седле. Капитану казалось, что конь ступает среди звезд, по осколкам зеркал, что парят в невесомой пустоте. Так сонный разум воспринял лунный блеск в лужах. Гавел и Отакар негромко о чем-то спорили. Швальбе вздохнул, умостился в седле поудобнее, поправил перевязь, чтобы руке было свободно и болело меньше.

- А все-таки, как ни крути, но «малые» - те же оборотни, - со знанием дела сказал Отакар. - «Лугару» как и есть.

- Ну какие же они оборотцы, - не согласился Гавел. - То есть да, конечно, оборачиваются и по лесам скачут. Но вреда от них, как от хорей. Человечину ведь даже в голод не едят.

- Ну и что?! - Отакар повысил голос, но оглянулся на дремлющего командира и снова перешел на драматический шепот. - А ты видел, как собаки на них взлаивали? Даже лошади дергались, будто иголками колотые! Один хрен, нечисть!..

Как человек привилегированный (ну, до сего дня, конечно) на время «охоты» Вольфрам жил не в палатке, а в наспех возведенном домике, из тех, что сколачивают за полдня из неошкуренных стволов. В стенах дыры в палец шириной, а в дождь крыша течет, словно сито. Однако мечник и не желал большего, будучи привычным к малому. Крыша дырявая – значит, надо набросать поверх больше веток и мха. Стены на ветру выпевают ведьминым свистом - свежий воздух на пользу. А по осени он намеревался сняться отсюда и двинуть дальше, куда-нибудь в город. Старческим костям вредны осенняя сырость и зимний холод. Весны лучше дожидаться за крепкими стенами, под крышей и с очагом, который ежедневно кормят дровами.

Поэтому Вольфрам чувствовал себя здесь вполне удобно, благо лето выдалось теплым, хотя и дождливым. Однако всему есть свое начало и свой конец. Время покинуть ставшее привычным жилище пришло куда раньше, чем было задумано. В отличие от ландскнехтов, фон Эшенбах собирался уйти ранним утром. У него, после ухода со службы Фульчи, не было коня, а дороги еще не окончательно подсохли. Как опытный воин Вольфрам знал, что мокрые ноги для солдата - первый шаг в могилу. Да и лучше идти по твердой земле при свете солнца, чем шлепать впотьмах по липкой грязи.

Единственная свечка горела на столе, таком же грубом, как вся обстановка в домике Эшенбаха. Мечник сел за стол, на котором стояла деревянная тарелка с соленой рыбкой. Была пятница, а значит - постный день, поэтому Вольфрам отказался от мяса, отдав его коту. Кот не возражал.

Помолившись, Эшенбах немного посидел над тарелкой, размышляя, что делать с животным. Мелкий и юный котей, похоже, сбежал из какой-то деревеньки, затерянной в Шварцвальде. Зверь исхудал, будто фараонская мумия, малость одичал, но шел на зов и, судя по повадкам, еще не успел забыть, что некогда жил под крышей. Животное проявило совершенно не кошачьи повадки, признав Вольфрама хозяином и таскаясь за ним, что твой пес. За исключением разве что сегодняшнего бегства.

Немец глянул на кота. Кот глянул на немца и муркнул, щурясь на свечу. Весь день животное было каким-то дерганым, нервным, но сейчас, будучи накормленным, под крышей и рядом с хозяином - успокоилось, размякло.

«Подумаю потом, завтра» - решил Эшенбах и собрался уж было отхватить ножом первый кусок от рыбы, когда странный, жутковатый звук достиг ушей.

Умиротворенное животное разом переменилось. Кот сидел на утоптанном земляном полу, буквально обвившись вокруг ножки стола, шерсть у него не то, что встала дыбом - пошла иголками, как у ежа. Хвост подметал травинки, хлеща плетью по бокам зверя. Уставившись на косую дверь, кот утробно подвывал, очень низко, почти на грани слышимости.

- Бесово животное... - протянул Вольфрам.

Кот скребнул лапой доску пола и неожиданно бросился к Эшенбаху. Не успел мечник и пальцем шевельнуть, а комок вздыбленной шерсти уже прижался к ноге. Кот уже не подвывал, а буквально рыдал, почти как младенец. Вольфрам накрыл его ладонью, чувствуя, как дрожит кошачье тельце, неожиданно маленькое под густой шерстью. Зверек прижался еще теснее, и вцепился когтями в штанину.

Коты, в отличие от собак, одиночки и живут сами по себе. Если пес при опасности бросается к хозяину, чуя вожака, то кот, наоборот, пустится наутек. Вольфрам подумал, что же такое жуткое могло произойти, чтобы серый котей искал защиты у человека. И отодвинул тарелку с так и нетронутой рыбой. Покосившись на перевязь с верным мечом, Эшенбах прошептал:

- Возвожу очи мои к горам, откуда придёт помощь моя. Помощь от Господа, сотворившего небо и землю. Господь - хранитель мой. Не даст Он поколебаться руке моей, убережет меня от всякого зла, сохранит душу мою…

Выпрямившись на колченогом стуле, старый доппельзольднер положил руки на стол и закрыл глаза в терпеливом ожидании – словно каменное изваяние, готовое к любым превратностям.

- Лошади, собаки... - прошептал разом очнувшийся от дремоты Гюнтер и осадил коня. Животное протестующе заржало, перебрав передними ногами и разбрызгав очередную мелкую лужу.

- Э, капитан, чего с тобой? - вопросил Отакар, разворачивая лошадь.

- Лошади и собаки, - повторил Гюнтер, крутя в голове нежданную мысль, что вырвала из объятий Морфея.

- Ну да... и чего? - осторожно спросил сержант, гадая, не тронулся ли командир умом от боли и телесной скорби.

- А напомните-ка, бравые вояки, когда эшенбаховский кот удрал? - потребовал Гюнтер.

- Да кто ж его упомнит! - удивился Отакар. - Сидел за пазухой, да и рванул, куда его усатая морда глядит. Видать, даже скотина бездушная и бессловесная гнилого тамошнего духа не переносит.

- И ни одной мыши, - неожиданно задумчиво пробормотал Гавел.

- Что?

- Ни единой мыши, - повторил сержант. - Вообще ничего. А эти мелкие твари пронырливы как итальяшки.

- Кот! - не унимался Гюнтер. - Кот сидел спокойно, а потом рванул, будто ему под хвост скипидара плеснули! Когда?

- О, Господи... - прошептал начинающий понимать Гавел.

Теперь понял и немного тугой на быстрые мысли Отакар. Понял, с горечью признал:

- А зверушки-то, умнее нас оказались.

- Назад, - скомандовал Гюнтер, разворачивая коня. От резкого движения пальцы снова резануло, но капитан привычным усилием воли задвинул боль подальше.

Виконт мог бы спастись. На его месте могли бы спастись и Гюнтер, и Вольфрам, вероятно, уберегся бы и Антон Фульчи. В общем, любой человек, которому доводилось уберегаться от опасности или хотя бы видеть ее воочию. Но молодой аристократ, которого за определенные пристрастия все друзья называли Сильфидой - или проще Сиффи - не знал, что такое «угроза». Его всю жизнь хранили положение, состояние, армия вышколенных слуг. А еще Сиффи был юн и потерял разум от яростного вожделения. Когда тонкие бледные пальцы Элизабет сомкнулись на предплечье с неожиданной силой, виконт не ощутил приближения беды, приняв хватку за судорогу страсти. Он посмотрел женщине в глаза, огромные, расширенные глаза, подернутые поволокой вожделения. Зеленые зрачки сузились до крошечных точек, радужка внезапно подернулась черными стрелками и пожелтела. Вторая рука Баттенберг легла на плечо Сиффи, и время, отмеренное Господом неразумному юнцу для спасения, вышло до последней песчинки.

Виконт ощутил некоторое неудобство, которое в считанные мгновения превратилось в острую боль, а та, в свою очередь, обернулась болью безумной. Сиффи с непониманием глянул вниз и увидел, как тонкие пальцы Элизабет сжимаются на его предплечье с ненормальной, совершенно не человеческой силой, проходя через мышцы, как сквозь глину. Виконт пискнул, затем заорал, а после захлебнулся безумным воем слепого ужаса - Элизабет оторвала ему руку.

Кот снова завыл, разевая красную пасть и топорща усы, скрутился в шерстяной узел, будто пытаясь зарыться в землю, подобно своей исконной голохвостой добыче. Вольфрам открыл глаза, встал, прислушиваясь. Крик повторился, затем умножился. А после - весь засыпающий после дневного безумства лагерь взорвался слепым нерассуждающим ужасом.

- Господь, благодарю, - прошептал немец. - Ты знаешь, куда направить слугу своего ради торжества веры и поругания врагов ее!

Вольфрам снял перевязь с сучка, заменявшего крюк. Извлек огромный меч из деревянных ножен, обтянутых кожей. Точнее сказать - выволок, потому что оружие доставало мужчине среднего роста до плеча, хозяину приходясь по грудь. Сталь скользила по дереву с легким, очень мягким шорохом, как будто нашептывала хозяину что-то слышимое только человеку и клинку.

- Во славу Твою, во имя Твое. Аминь.

Закинув меч на плечо, фон Эшенбах распахнул незапертую дверцу и вышел из домика спокойным, размеренным шагом, навстречу подлунному ужасу.

Лагерь и раньше был заметен издалека - костры горели так ярко, что их пламя отражалось от неба и давало чудесную подсветку на многие мили вокруг. А теперь обиталище не только светилось, но и звучало. Поэтичный автор мог бы сказать, что крики неправедных исполняли симфонию первородного ужаса, вопия, словно все адские легионы, выведенные на поле Армагеддона. И ландскнехты, хоть пиитами ни разу не являлись, нашли бы дорогу и в кромешной тьме, ориентируясь на адову какофонию. Гюнтер и представить не мог, что люди в состоянии производить столько шума. Еще хлопали ружейные выстрелы - редко, беспорядочно.

Кажется, охотнички таки обрели столь вожделенную ими экзотическую живность, с мрачным удовлетворением подумал капитан. Совсем как в потешной истории про польского пана и медведя. Только, похоже - как и в той истории - радости им это не доставило.

Лошади вынесли троих всадников на полянку, миновав разбросанные костры и мечущихся людей. Похоже все, кто мог, дал деру в лес, полагая, что ужасы ночного Шварцвальда могут приключиться, а могут и нет, но оставшийся в разоренном лагере - точно не жилец. Большинство бегущих были в одном белье, а кто и без.

- Желтое спереди, коричневое сзади, - каркнул злобно Отакар. - Вояки херовы!

Ландскнехты мчались по лагерю, словно всадники Апокалипсиса…

- Охренеть! - вырвалось у Швальбе, резко осаживающего коня.

Прямо перед ним - еще шаг и стоптал бы копытами - ползали в черной, мокрой траве два егеря. Оба были еще живы, но им оставалось только пожелать быстрой смерти. У одного была взломана грудная клетка, словно раковина устрицы в руках голодного и безыскусного едока. Второму некая сила не просто вспорола живот, но и раскидала внутренности на добрую сажень вокруг.

- Не фартануло бродягам, - пробормотал капитан, заставляя храпящего коня перешагнуть через полуживых покойников.

Гавел перекинул на грудь перевязь с тремя пистолями и вытянул руку вперед.

- Ты глянь, Гюнтер, - почти спокойно сказал сержант, что в складывающихся условиях прозвучало примерно как молитва в самом наигнуснейшем из картахенских борделей. - А я думал, паладины уже перевелись на белом свете...

Поглядеть было на что. Ибо Вольфрам фон Эшенбах дрался с подлинным выходцем из преисподней.

Топая размеренным шагом, Вольфрам повторял про себя: - Господь - Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена…

Идти пришлось недолго, они увидели друг друга одновременно - человек и демон.

Создание было похоже на обезьяну, которую скрестили с волком и добавили немного медвежьих черт. Вернее сказать, оно казалось отдаленно похожим на всех упомянутых зверей и в то же время - постарайся Эшенбах описать чудище детально, у него не нашлось бы слов. Скотина казалась еще уродливей из-за пятнистых лохм: в густой шерсти, которой позавидовала бы росомаха, зияли проплешины голой мертвенно-бледной кожи

Тварь замерла над очередной жертвой. Увидев Эшенбаха, она одним движением сорвала лицо с егеря и отшвырнула покойника, словно тряпичную куклу. Вольфрам уважительно проследил взглядом за летящим телом, отметив скорость и дальность броска. Еще он заметил, что пасть у чудища прямо таки крокодилья, а вот пальцы «голые», с плоскими ногтями. Немец замедлил шаги, двинул плечом, скидывая оружие на вторую руку. Вытянутая лобастая башка развернулась к мечнику, клацнула зубами, полыхнули потусторонним светом красно-зеленые буркалы. Держа клинок за рукоять и у первой трети клинка, фон Эшенбах сделал еще два неспешных шага, перехватил меч за рукоять обеими руками и начал «раскрутку». Жутковато зашуршал воздух, полосуемый внушительным клинком.

Демон пригнулся, сложился нижней челюстью к плешивому брюху, и устремился к новому противнику. Решительно, но осторожно, стежками из стороны в сторону. Вольфрам шагал, с обманчивой неторопливостью вращая мечом, как молотильщик цепом, в едином ритме шаг-удар. Словно шпага, выходящая в смертельный удар из хитросплетения финтов, демон скользнул очередным зигзагом и атаковал прямым броском. Быстро, как молния в ночной тьме. И столь же быстро Эшенбах сменил траекторию вращения, перекинул левую руку на затупленное рикассо клинка, разворачивая меч вперед, словно копье. Вольфрам контратаковал в лоб, шагнув прямо под бросок противника.

Окажись демон чуть медленнее - и насадил бы сам себя на выставленное острие. Но в последнее мгновение, когда лезвие уже срезало шерстинки с подбрюшья твари, она извернулась, скрутившись едва ли не в спираль, и ушла от укола. Казалось, тут немцу и настал печальный конец - сражающиеся оказались бок о бок, столкнувшись плечами. Жуткая пасть щелкнула над самым ухом Эшенбаха, обещая в следующее мгновение вырвать ему кусок шеи. Спасти немца мог лишь отчаянный бросок в сторону. Но бросаться немец никуда не стал.

Продолжая движение, Вольфрам развернулся буквально на пятке в противоположном направлении и молча, со всего размаха, двинул врага оголовьем рукояти в челюсть. Человеку такой удар раскрошил бы челюсть и отправил в беспамятство, демону же выбил несколько зубов, раскроив морду.

Все с тем же сосредоточенным выражением лица, Эшенбах толкнул противника всем корпусом, отбрасывая в сторону, и немедленно добавил по косматой роже ударом от груди, перекрестием меча, убавив чудищу еще несколько зубов. С когтистой тварью такие фокусы вряд ли прошли бы, а вот против демона обычные фехтовальные приемы оказались на удивление годными - нужно было лишь не подставиться под укус и не дать себя схватить железными пальцами.

«Все равно, что с борцом драться» - пронеслось в голове Вольфрама.

Демон отпрыгнул, сипя и отплевываясь, что-то злобно вереща. По основательно изломанной роже пролегли черные потеки, щербатая пасть в темной пене скалилась обломками зубов. А Вольфрам уже снова поднимал меч для удара. Здесь уместно было бы короткое обращение к Богу с благодарностью за удачное начало поединка, но меченосец берег дыхание.

- Ай, молодца! - воскликнул Гавел.

- В круг тварюку! - скомандовал Швальбе.

Нечисть боится лошадей, а лошади боятся нечисти. Но животных роты неплохо тренировали, и они, испугано хрипя, все же слушались седоков. Оказавшись в окружении храпящих коней, грома копыт и лязга металла, тварь заметалась, ощерила клыки. Немец же не обратил внимания на подмогу. И атаковал снова. С грацией танцора чудище скользнуло под широкой полосой разящей стали и попыталось ухватить противника в ответ, за что удастся. С такой силищей было неважно, куда именно придется захват. Окажись Эшенбах пожирнее, пальцы демона впились бы ему в брюшину и вырвали ее напрочь. Однако здесь можно со всей уверенностью сказать, что Бог спас человека. Благодаря умеренности, воздержанию от излишеств и регулярным постам - на теле мечника не было ни унции лишнего жира. В лапе обезьяноволка остался лишь клок рубашки и обрывок латаной кожаной куртки-безрукавки. А Вольфрам снова развернулся со скоростью игрушки-волчка, описывая клинком полный круг.

Это был прекрасный удар, результат многих лет тренировок и суровой практики. Так можно ударить лишь на склоне лет, умножив телесную силу громадным опытом. Сила правильно организованных мускулов соединилась с мощью разогнанного клинка - и демон взлетел, оставляя за собой шлейф черных брызг. Совсем как убитый егерь.

Безумно не то выли, не то хохотали заточенные «малые», ревел огонь, пожирающий один за другим роскошные шатры...

Громыхнул выстрел - Гавел разрядил пистолет. Чех целился в колено, но промахнулся, попав в бедро. И сразу же постарался исправить ошибку, выстрелив вторично. Третью пулю послал Швальбе. Но то ли создание оказалось сделано из очень прочного материала, то ли было заговорено против летящего металла - и такое случалось. Демон встал, хотя, казалось, ничто из костей и плоти после таких ран двигаться уже не может. Лошади истошно ржали, отказываясь подходить ближе. Гавелу пришлось спрыгивать, иначе бы обезумевшее животное скинуло всадника. Даже Вольфрам отступил на шаг и перекрестился левой рукой, не опуская меч в правой.

- Воистину, ужасны и многообразны происки врага рода человеческого, - хрипло прошептал немец. - Но не убоимся же, ибо Господь с нами.

Заплетающимися шагами, размахивая руками (или передними лапами, кто его знает), как пьяный канатоходец, демон побрел к большому шатру, до которого пламени было никак не добраться.

- Капитан, - Гавел указал на кровавые следы за тварью. Огромные лужи редели с каждым шагом, похоже, раны дьявольского порождения заживали на глазах. И без того впалый живот втянулся, облепив позвоночник, морда осунулась, так, что десны вывернулись наружу в безгубой пасти. Казалось, чудовище пожирает само себя, фунт за фунтом живого веса, затягивая смертельные ранения.

Вольфрам переборол оторопь и быстро зашагал за противником. Но демоническая тварь уже ступила в проем. Обернувшись к преследователям, она щелкнула пастью и канула во тьму шатра. Лишь светились красно-зеленые точки злобных глаз. А затем и они пропали.

- Никому не дано укрыться от гнева Господня, - угрюмо пообещал Эшенбах укрывшемуся врагу. - Сегодня Он оценил тебя и признал мертвым!

- Погодь, железоносец, - остановил его Гюнтер, положив руку на плечо. - Это не так делается. Отакар!

- Чего изволите, герр капитан? - осклабился гренадер, который все понял правильно. Фитиль уже дымился, а гранаты жонглерскими мячи бренчали в огромной ладони.

- Огня и дыма, - приказал Швальбе. – На все деньги.

- Как пожелаете!

- Ох, твою ж мать! - только и успел сказать Гавел, бросаясь ничком. Вольфрам на всякий случай присел, закрываясь мечом, как большим крестом.

Обычно граната взрывается не слишком зрелищно - все-таки пороха там от силы с детский кулачок, а то и меньше. Но то ли в ночи все кажется ярче, то ли Абрафо намешал хитрых присадок, а может, близость нечистого создания сказалась... в общем, жахнуло так, словно в шатер закатили пороховой бочонок фунтов на тридцать.

Ярчайший огненный столб рванул вверх, затмив даже громадную луну, что-то свистнуло в воздухе и разбилось о перекрестие меча прямо против лица Вольфрама. Огонь сразу же перекинулся на ковры и прочее убранство, а также на ткань шатра. Все эти субстанции роднила стоимость и отменная горючесть. Походный дом некоего богатея в мгновение ока превратился в печь, истекающую нестерпимым жаром. Внутри кто-то завыл, вернее, издал некий звук, поскольку ничего похожего ни ландскнехтам, ни мечнику слышать не доводилось. Очень высокий вибрирующий вой, срывающийся на басовитое взрыкивание. Однако звук почти сразу оборвался.

Прогорели еще стоящие опоры. Шатер сложился и обрушился внутрь себя, пламя окончательно вырвалось на свободу.

- Наверное, пора сказать «Аминь», - предположил Гавел, заряжая пистолет.

В мареве желтого пламени родилось некое шевеление. Посреди пылающего кургана из углей буквально выстрелила вверх лапа сгорающего монстра.

- Дерьмо антихристово! - неожиданно ругнулся Вольфрам. - Оно еще и не горит…

Казалось, что сейчас паладин ринется в самый огонь, дабы там принять последний славный бой и вознестись непосредственно под десницу Господню. Однако сие оказалось излишним. Голая, вся в искрах от подожженной шерсти, лапа дрожала и дергалась в перекручивающих судорогах обратной трансформации, совсем как у давешней оборотнихи. Уже почти человеческая рука сжала тонкие изящные пальцы, на которых горела и плавилась кожа. А затем бессильно опала. Огонь поглотил все.

- Стой, племя курвяче! - заорал вдруг Отакар и сиганул куда-то в темноту. Через мгновение он вернулся, вытаскивая за шиворот уже знакомого «старичка-боровичка», слугу госпожи Баттенберг. Седой старик трясся как в лихорадке, и непрерывно рыдал. Причем не похоже, что от страха.

- Отправлю-ка я тебя вслед за твоей курвой! - подумал вслух Гюнтер, который сложил два и два с очевидным результатом.

- Не спешите, капитан, - рассудительно пробасил Эшенбах.

Немец воткнул меч в землю и положил локоть на крестовину. В этом заключалось еще одно - незаметное, однако немаловажное - достоинство длинных мечей, на них удобно опереться, когда надо сохранять вид живописный и бравый, а ноги не держат и сердце заходится.

- Сей полуживой подонок может пролить свет на все эти... события.

История оказалась короткой и печальной.

Элизабет сказочно повезло - родители искренне любили девочку и предоставили ей полную свободу. Книги, изящные искусства, выписанные учителя, наставники фехтовального и стрелкового искусства из ветеранов... Девица не знала отказа ни в чем - и все это в пору, когда женщину приравнивали к говорящему орудию, обязанному непрерывно рожать. Перейдя в семью мужа, Элизабет продолжила пользоваться той же привычной свободой - старый Баттенберг был немощен телом и бесплоден. Он довольствовался тем, что ослепительная красавица освещает его жизнь одним лишь своим присутствием.

Дама перепробовала все возможные и невозможные увлечения, но, в конце концов, одна страсть завладела ей окончательно - охота. Не было зверя в Старом Свете, который не украсил бы шкурой или чучелом замок Баттенбергов. Но Элизабет жаждала все большего и большего... В погоне за новыми трофеями она отправилась в путешествие на край света. В Африку.

Что там произошло - не знал никто, старого слугу оставили дома, несмотря на все его мольбы - Губерт растил девочку с младенчества и не мыслил разлуки. Элизабет вернулась после почти годового отсутствия, в объятия еще более состарившегося, но по-прежнему любящего мужа. И через неделю убила его, а также всех, кто имел несчастье оказаться в охотничьем домике той ночью. Вот тогда-то, поутру, несчастный Губерт, дрожащими руками отмывающий рыдающую госпожу от чужой крови, и узнал правду.

В дальних варварских землях Элизабет затравила удивительную добычу - свирепого хищника с непроизносимым дикарским названием, наводившего ужас на всю округу. Тварь выходила на промысел только ночью, питаясь исключительно горячей людской плотью. Умирая, чудовище сумело оцарапать Баттенберг самым кончиком когтя. Ссадина затянулась без следа, но, очевидно, нечто успело отравить кровь женщины, наложив на нее страшное, богопротивное проклятие...

Гибель Баттенберга списали на встречу с бешеными волками, а старый Губерт хранил страшную тайну питомицы, которую он продолжал любить, словно отец. Сначала приступы были редки, они происходили не чаще двух раз в год, и Элизабет пережидала напасть в самом глубоком подвале замка. Однако в последнее время зов дьявола стал повторяться, накрывая графиню адским покровом при каждой убывающей луне.

- Убывающей? - переспросил Гюнтер.

- Да, - прошептал Губерт.

- Интересно, - заметил Гавел. - Первый раз про такое слышу.

- Она потому и решилась отправиться на эту охоту, - тоскливо сказал Губерт, закрывая лицо трясущимися руками. - Думала, что полнолуние не опасно...

Да, охотница не справилась с искушением новой, совершенно удивительной охоты на диковинного зверя. Элизабет надеялась, что успеет. Увы, проклятие лишь усиливалось, но выяснилось это слишком поздно и слишком трагично...

- Хммм... - буркнул Гюнтер, оглядывая разоренный лагерь. - Да не сказал бы, что все так трагично. Хотя Фульчи придется долго объясняться, если он вообще живой. Но то уже не наша забота. Мы как всегда - в марципане.

- Сердце зверя, - сказал Вольфрам. – Его не спрячешь…

- Капитан, - тихо спросил Гавел. - Что с ними делать? - сержант указал на скорчившегося в немой скорби слугу Губерта и загончик, в котором тихо подвывали и рыдали «малые» оборотцы.

- Выпусти, - вздохнул Гюнтер. - Нечего скотинков мучить сверх меры. Довольно с них.

- Этого тоже выпустить? - Отакар наполовину вытащил кинжал из ножен, глядя сверху-вниз на Губерта.

- Убейте меня, - неожиданно попросил старик. Слезы покатились по выпачканному сажей лицу. - Просто убейте...

- Да жалко как-то дедушку, - тихо сказал Гавел. Чех происходил из очень многодетной и очень счастливой семьи, так что почитание старших было у него в крови.

- Дедушку потащат в подвалы, будут там огнем жечь и на дыбе подвешивать, - напомнил Швальбе. - И выпытывать всякое разное. Не состоял ли, не участвовал ли, не поклонялся ли. Почему не сообщил, куда следует, о проклятии госпожи. А потом на костер, по совокупности. Ну, если не повезет и раньше не помрет.

- Решим проще, - пробасил Вольфрам, до сей минуты молчаливый как скала.

Немец поднял меч и слегка качнул здоровенным клинком.

- Одним ударом, голову с плеч. Как дворянину.

Швальбе погладил вновь и некстати разболевшуюся руку, посмотрел на Губерта, приподняв бровь. Не факт, что старик заметил в полутьме эту самую бровь, однако все понял правильно. Он медленно, тяжело опустился на колени и с неожиданным спокойствием склонил голову.

- Элизабет, моя девочка...

Меч опустился. Вольфраму действительно хватило одного удара.

- Ну и славно, - сказал Гюнтер. - Думаю, здесь мы закончили. С высокородным отребьем пусть разбираются их свиты и прочие слуги. А заботы Фульчи нас тем более не парят. Осталось лишь одно, пожалуй. Благо все так удачно сложилось.

Швальбе оценивающе посмотрел на Вольфрама, счищающего кровь с меча пучком травы. Отакар скорчил такую физиономию, словно сжевал разом целый лимон с перцем и солью. Гавел добродушно хмыкнул и пошел выпускать «малых».

- Ловок ты с мечом, - как бы просто так заметил капитан.

- Иногда случается, - степенно и скромно отозвался фон Эшенбах.

- А доспех таскать умеешь?

- Неполный и недолго. Даже трехчетвертной становится тяжеловат, - признался мечник. - Годы не те уже... потому и выписался из солдат.

- Сойдет, - ухмыльнулся Швальбе. - Ладно, не будем размазывать кашу по столу, - капитан обвел панораму разгромленного вдрызг лагеря широким жестом здоровой руки. - Вот такая у нас служба. Плата хорошая и без задержек, премиальные дают. Полагается и пенсия, но до нее пока никто не дожил.

- Сойдет, - скупо улыбнулся Вольфрам.

* * *

- Проходи, брат Вольфрам, и не обессудь за скудость убранства...

- Благодарю, брат... - замялся фон Эшенбах - монах, что провел мечника к его келье, не представился.

- Игнасио, - понял причину заминки проводник. - Если не запомнил дорогу, то иди по запаху. Ужин через час.

Вольфрам молча кивнул.

- Что ж, не буду мешать, - склонил голову в коротком поклоне брат Игнасио.

Эшенбах толкнул дверь от себя. Та угодливо распахнулась без скрипа. Вольфрам замер на пороге, оглядывая предоставленное ему обиталище. Что ж, койка, небольшой стол, стеллаж из десятка полок, толстая беленая труба - отопление по римскому образцу?! Здесь будет тепло зимой. А что еще надо старому и уже, к сожалению, не самому здоровому человеку?

Но мечник не спешил входить. Он вынул из-за пазухи пригревшегося кота. Тот зевнул, широко раскрыв пасть. Блеснули остренькие клыки. Эшенбах встал на одно колено, опустил руку. Кот, не заставив себя ждать, спрыгнул, потянулся по-кошачьи обстоятельно, до самого кончика хвоста. Зверек обошел всю келью, деловито сунув нос в каждый угол. Затем пушистик запрыгнул на койку, прошелся по соломенному матрасу, время от времени выпуская когти.

Вольфрам посмотрел на неожиданного спутника, что свернулся калачиком на койке, шагнул внутрь, притворив за собою дверь и заложив ее массивным засовом. Тот был из дубового бруса, да еще обшит парой полос металла. Снова посмотрев на спящего кота, Эшенбах присел на краешек койки. Конструкция чуть скрипнула, но разваливаться не спешила. Кровать была сделана по старинному обычаю - деревянная рама с частой сетью из натянутых пеньковых канатов, а поверх уже положен матрас.

Слабое подобие улыбки промелькнуло на тонких губах старого солдата. Склонившись к своей поклаже, он отвязал от баула длинный холщовый сверток, перетянутой витыми шнурами. Шнурки распутывались неохотно, задубев от времени и дрянной погоды. Но спешить было некуда...

Распустился последний узел. На куске небеленого холста перед Эшенбахом лежал меч. Простой, совершенно не похожий на двуручное рубило, которое немец обычно таскал при себе. Гораздо короче, однако на вид тяжелее. С широким клинком без дол, а рукоять обвита «косичкой» из тонкой скрученной проволоки.

Кот, который до этого дремал (или делал вид, кто тех кошек знает?), поднял голову и внимательно посмотрел на клинок. Последние лучи закатного солнца пробежали по стальной полосе и затухли. Эшенбах вздохнул и положил пальцы на меч. Ему не нужно было видеть, чтобы прочитать надпись, выгравированную на стали. Благо старый мечник знал ее наизусть.

Iudicium et Retributio.

Правосудие и Воздаяние

[12] Разновидность рукописного письма, своего рода «шрифт», отличавшийся хорошей удобочитаемостью. В описываемое время считался уже архаичным и был вытеснен «готикой», а также наборными шрифтами книжной печати

[13] Молуккские острова

[14] Реальная история, происшедшая ориентировочно в 1603 году, описана в «Завоевании Молукк» (1609). Единственное существенное отличие – в жизни Флорес принял бой против одних китайцев и уже будучи монахом

[15] В гульфике зачастую скрывали не только достоинство, но и кошель

[16] Автор стихов - А.Л. Мартьянов

[17] То есть, солдат с двуручным мечом на двойном жаловании. Высокооплачиваемая и престижная «профессия», но смертельно опасная

[18] Голландский город, осаждаемый испанцами в 1601-1604 годах. Осада Остенде считается одной из самых долгих и ожесточенных в истории

[19] Знаменитая дуэль 27 апреля 1578 года между шестью французскими аристократами. Началась по пустяковому поводу, как поединок один на один при двух секундантах с каждой стороны, однако секунданты так же вступили в бой между собой. Описана, в числе прочего, Александром Дюма в «Графине де Монсоро»

[20] Смерть в немецком языке - мужского рода