Лабух

Глава 1

Новоселовка была маленькой деревушкой, находящейся в стороне от торных дорог, настолько не интересной никому кроме собственных жителей, что за все время Гражданской войны, бушевавшей на просторах некогда великой Российской империи, её ни разу не занимали ни белые, ни красные. Даже вездесущая продразверстка добралась сюда лишь раз, да и то ненадолго. Собрали все, что нашли в убогих амбарах, провели для несознательных селян митинг, в котором разъяснили требования текущего момента и неизбежность мировой революции, после чего по-быстрому собрались и уехали.

Правда, далеко они не ушли, и ближе к вечеру, когда небольшой отряд почти добрался до города, на них налетели не то бандиты, не то непонятно как сюда забравшиеся белоказаки, и больше их не видели. Впрочем, в те времена подобные истории случались сплошь и рядом, а потому никто особо не удивился.

Казалось, время в здешних местах остановилось. Где-то далеко сходились грудью конные лавы, трещали пулеметы, гремели взрывы, произносили пылкие речи ораторы, а в забытой богом и начальством деревушке все оставалось по-прежнему, как будто и не было никакой революции и войны.

Но вся эта идиллия продолжалась, пока в Новоселовку не нагрянули какие-то вооруженные люди. Большинство из них были конными, а остальные устроились на заполненных всяким скарбом телегах. Одеты кто во что горазд и точно так же вооружены. Винтовки или карабины имелись примерно у половины, у остальных обрезы. Еще двое совсем безоружны и судя по отсутствию сапог, разодранной одежде и синякам – пленные.

Главарь их – коренастый крепкий мужчина в великоватом для него френче, на плечах которого еще виднелись следы погон, объявил местным, что если ему и его людям будут добровольно предоставлены кров, продукты и самогон – никаких репрессий не последует. Ну, а если нет, то не обессудьте, граждане, времена нынче тяжелые. Селяне в ответ долго не размышляли, отдав все, что от них требовалось, попрятали заодно девок.

- Сарай у тебя крепкий, хозяин? – мрачно осведомился главарь бандитов, а никем иными эти люди быть не могли, у хозяина выбранного им для постоя дома, и не дожидаясь ответа, велел, – открывай!

Терентий, худой сорокалетний мужик с всклокоченной бородой, не стал спорить и отворил широкую створку. Внутри пахло сеном, пылью и мышами.

- Краснопузых сюда!

Подручные живо стащили с телеги двух пленников в линялых гимнастерках и без церемоний затолкали их внутрь. Один из них явно был ранен или контужен, потому что, сделав пару шагов, упал прямо на земляной пол и затих, а второй – совсем еще молодой парнишка забился в угол и сжался в комок, обхватив руками колени.

На некоторое время их оставили в покое. Откуда-то снаружи доносились людские разговоры, ржание коней, затем потянуло запахом пищи. Мальчишка все еще сидел в углу, когда его товарищ вздрогнул и резко сел.

- Ох, ё, – пробормотал он, схватившись за голову, и с удивлением обнаружил на неровно стриженой голове повязку из грязных бинтов.

- Это еще что? – удивленно спросил он, и только после этого огляделся. – Твою ж мать, а где я?

- Вы очнулись, товарищ? – робко спросил его второй пленник.

- Чего?! – удивленно протянул раненный, явно не понимая, где он находится. – А где Фельдман?

- Т-товарищ Фельдман? – переспросил, заикаясь от испуга мальчик. – Наверное, в Спасове.

- А мы где?

- В Новоселово.

- Никогда не слышал… а какой хрен нас сюда занес?

- Вы совсем ничего не помните?

- Ну, не то чтобы… ресторан помню, программу откатали, потом клиент попросил у него на хате слабать…

- Вы все еще бредите, - шмыгнул носом паренек, как будто собирался заплакать, но в последний момент сдержался.

- А почему ты весь изодран? И я, кстати, тоже…

- Нас бандиты захватили. Товарища Лукина убили, остальных тоже. А Машу… Машу… все… сразу…

Видимо последние воспоминания доконали мальчишку и он, уже не стесняясь, заревел, размазывая слезы по чумазому лицу.

- Товарища Лукина, Машу, что за бред? – недоверчиво переспросил раненый. – Слушай, а я кто по-твоему?

- Вы-вы, красноармеец демобилизованный, - сквозь всхлипывания ответил тот. – К нам случайно прибились, а фамилию я не помню!

Хм. Демобилизованным мне быть приходилось. Лет двадцать назад. Правда, армия называлась не Красной, а Российской, но это ладно. Фамилию и имя я несмотря на гудящую после вчерашних событий голову помню точно. Николай Зотов. Родился и вырос я как раз в Спасове, это такой маленький городок на… короче, вы все равно про него раньше не слышали! Отучившись для начала в школе, а потому недоучившись в институте, я угодил в армию, где получил массу «полезных» навыков и намертво прикипевшую ко мне кличку «Лабух».

Все дело в том, что я с детства любил музыку. Правда, не всякую, в чем очень скоро убедились родители, попытавшиеся отдать меня в музыкальную школу. Увы, ни Лист, ни Гайдн вместе с фортепиано с кларнетом не привлекли юного меломана. Но вот дворовые песни под гитару – это мое! Нет, на пианино я тоже немного могу и даже на аккордеоне, но главное, конечно, гитара! Именно она помогла мне пережить армию и все последующие годы.

Впрочем, это все было очень давно. С тех пор я много где побывал, много кем работал. Был менеджером, гидом, пел в ресторанах, вел корпоративы и даже как-то тренинги личностного роста, но, куда бы ни заносила меня судьба, всегда со мной был мой инструмент. Вот и после возвращения в Спасов, тоже пришлось.

Вообще, я не собирался сюда возвращаться! Просто умер мой дядя, оставивший мне в наследство свой старый домик. Я почти успел на похороны, постоял у невысокого холмика, выражая скорбь, которой нечувствовал, и конечно же не избежал встречи со старыми друзьями вроде Сени Фельдмана. Он, кстати, и предложил мне халтурку. В его ресторане праздновал свой юбилей, скажем так, один местный авторитетный руководитель. Все бы ничего, но современную музыку он не жаловал, а музыканты, подрабатывавшие у Сени, ничего другого не умели.

- Колек, - убеждал меня бывший приятель, - для тебя же это тьфу! Ты же на гитаре почти Паганини! И блатняк весь как отче наш знаешь!

- А твои что, совсем деревянные? – попробовал возразить я, помня, что школьный приятель еще отроческие годы славился никем так и не превзойденным искусством подставы.

- Ромка запил, - признался Фельдман. – Он все может, но не в таком состоянии.

- И капельницы поставить некому?

- Не, он у меня человек творческий, тут полумерами не обойдешься. Только выводить потихоньку и кодировать. В седьмой раз…

- Ого!

- Да, брат. Вот с такими людьми приходится работать.

- Сколько?

- Пять тысяч! – выдавил он из себя и с надеждой посмотрел мне в глаза.

- Сеня, это несерьезно! – поморщился я в ответ. – Мне за вечер очень давно меньше двадцатки никто не предлагает и это не считая чаевых!

- Коль, ну это тебе не Москва! – возмутился школьный приятель.

- Так и выступать надо не перед пьяными нефтяниками!

- Хорошо. Только моим не говори,

В общем, мы сговорились. Программу я составил сам, спел хорошо, на что явно указывала постоянно увеличивающаяся пачка купюр за пазухой. Юбиляр оказался человеком по своему щедрым, его гости тоже старались не отставать, песен заказывали много, а Сеня, глядя как они мне башляют морщился так, будто это были его кровные. Потом, заказчик пожелал продолжить в своем загородном доме и это, как вы понимаете, была не просьба.

Возник вопрос с аппаратурой, но мигом почуявший поживу Фельдман, тут же вызвался меня подвезти, тем более что все эти усилители и прочее добро было его собственностью.

- Талант у тебя Колек, - с ноткой легкой зависти в голосе сообщил Сеня, садясь за руль.

- А трезвого водилы нет? – С сомнением посмотрел я на его раскрасневшуюся физиономию.

- Не боись! – отмахнулся тот. – У нас все схвачено! Менты нам честь отдавать будут.

- Ну-ну.

- Что, не веришь?! – возмутился изрядно подвыпивший ресторатор. – Да ты знаешь, что я со всем здешним начальством на короткой ноге! У меня тут все вот где…

- Ладно-ладно, - усмехнулся я. – Поехали. Главное мимо дачи не промахнись, а то увезешь куда-нибудь…

- Куда?

- Ну, например в Израиль. Мы кстати, еще в школе думали, что вы туда рано или поздно отправитесь.

- Да ну его, - отмахнулся Сеня. – Был я там. Ничего интересного и одни евреи кругом!

- Это да. Но ты ведь и тут неплохо поднялся. Так?

- Наследство получил, - неожиданно признался Фельдман, всегда и всем задвигавший, что все что у него есть нажито непосильным трудом и исключительными способностями.

- От кого?

- От прадедушки. Он у меня знаешь кем был?!

- Нет.

- Купец первой гильдии! Величина по тем временам…

- И в революцию не отняли?

- Ха! Отняли, да не все. Кое-что он успел спрятать, да так что никто не знал.

- И как нашли?

- Случайно. В девяностые еще. Шкаф старинный в коридоре у нас помнишь?

- Ну да. Здоровый такой.

- Вот в нем тайник был. Только ты тс… никому!

- Да какая теперь разница, - пожал я плечами. - Ты же все ценности из него достал, так ведь?

- А то! – горделиво кивнул Фельдман и обернулся ко мне, как будто собираясь что-то сказать.

- Ты на дорогу-то смотри! – успел крикнуть я, видя, как из темноты на нас надвигаются ярко горящие фары.

Потом удар и темнота. Судя по всему мы попали в аварию… а теперь я очнулся непонятно где и черт знает в каком виде. Босые ноги успели изрядно замерзнуть, но что самое интересное они были не совсем мои. Нет, я понимаю, как это звучит, но вот реально не мои. Какие-то худые, в драных галифе… кстати, почему галифе? Я таких штанов даже в армии не видел. А что с руками? Вместо тонких и артистичных пальцев музыканта и потомственного интеллигента в третьем поколении, короткие с грубыми мозолями и грубо обкусанными ногтями хваталки… и печатки нет! Ее мне, кстати, бывшая жена подарила и чуть на дерьмо не изошла во время развода, пытаясь отсудить. Не вышло…

Пока я размышлял о странностях посетивших меня глюков, дощатая дверь распахнулась и в проеме возник некий субъект в странном наряде. На голове мохнатая папаха, чуть ниже какой-то непривычного фасона пиджак из-под которого выглядывала косоворотка. На ногах галифе вроде моих и ботинки с обмотками. Но самое главное в руках этого ряженого была самая настоящая винтовка.

- Выходи, краснопузые! – велел он и в подтверждение своих слов смачно сплюнул на землю. – Сейчас вам хана придет!

Первой посетившей меня мыслью было обматерить заигравшегося реконструктора и потребовать объяснений, но, сам не знаю почему, я воздержался. Парнишка же, имени которого я так и не успел выяснить, неожиданно успокоился и вышел вперед с ненавистью глядя на конвоира.

- Не зыркай, падлюка! – правильно оценил тот его взгляд и замахнулся прикладом, но бить не стал.

В общем, я решил раньше времени не возникать и подождать развития событий, для чего вышел вслед за своим напарником по несчастью и послушно пошагал в указанном нам направлении.

Привели нас в ближайший дом, который по справедливости следовало назвать избой. Да-да, самой настоящей! Не эти подделки под старину из оцилиндрованных бревен, покрытых для красоты лаком, а кондовый такой пятистенок, с маленькими оконцами, затянутыми какой-то мутной пленкой. Крыша и та покрыта не шифером, а тонкими досточками набитыми внахлест. Кажется, их называют «дранью».

Все это так меня впечатлило, что отсутствию электричества я уже не удивился. Впрочем, внутри было еще не так уж и темно. Посреди большой комнаты или, наверное, все-таки горницы, стоял стол, уставленный различной, но при этом довольно простой снедью. Вареная картошка, нарезанное неровными пластами сало, и немного овощей. И самое главное, посреди всего этого возвышалась огромная литра на три бутыль, наполненная примерно до середины мутной жидкостью.

За столом устроились какие-то странные личности, более всего напоминавшие махновцев в фильмах про гражданскую войну. Очевидно, до нашего прихода все они активно выпивали и закусывали, но стоило нам появиться – дружно прекратили и уставили на нас с мальчишкой взгляды, полные неприязни.

- Ну что, совдеповцы, попались? – с нехорошей усмешкой осведомился мужик в полувоенном костюме, выглядевший на фоне остальных как-то более… адекватным что ли.

Сообщники или точнее подчиненные встретили слова главаря одобрительным гулом. Мы же в ответ только промолчали. Мальчишка, очевидно, от страха, а я просто не знал, что сказать. Если честно, я до последней минуты надеялся что это какой-то розыгрыш, устроенный моими друзьями, но… люди вокруг меня ничуть не походили на артистов! Более того, они выглядели настоящими головорезами. Мне приходилось видеть людей этого сорта, но все они и в подметки не годились сидевшим перед нами бандитам. От них буквально исходил запах опасности, перемешанный с ароматом сивухи, застарелого пота и давно не стиранных портянок. Похоже, я попал…

- Что молчите? – злобно ощерился наполовину беззубым ртом, сидевший по правую руку от главаря мужик в порванной на вороте тельняшке.

- Прошу прощения, - вынужден был принять на себя обязанность переговорщика я. – Но кто вы и что от нас хотите?

Эффект от моих слов превзошел все ожидания. Сначала они молчали, как пришибленные, а потом разразились таким сатанинским хохотом, как будто услышали что-то невероятно веселое. Нашли, блин, мастера стендапа!

- Я – Нечай! – отсмеявшись, с какой-то мрачной гордостью сообщил главарь. – Слыхал, небось?

- Искренне извиняюсь, но не приходилось, - признался я, после чего зачем-то добавил. – Со многими авторитетными людьми знаком лично, но вот конкретно про вас не слышал…

- Ты что, красная сволочь, издеваешься? – опешил атаман. – Да я тебя…

- Не трогайте его, - неожиданно высказался в мою защиту второй пленник. – Он контуженный!

- Чего? – недоверчиво протянул бывший матрос.

- Точно говорю. Сам себя не помнит и какую-то ерунду постоянно говорит!

- Для контуженного он слишком складные речи ведет, - не поверил главарь, после чего уставился на меня пытливым взглядом. – Ну что, я тебе, мил человек, представился, теперь твоя очередь! Говори, кто таков?

- Зовут меня Николай Зотов и я – музыкант, - честно признался я, сразу решив, что врать себе дороже.

- А вот и неправда твоя, болезный, - ухмыльнулся тот, и достал из кармана свернутый вчетверо листок бумаги.

- Тута написано, - продолжил он, развернув документ, и начал читать по слогам. – Справка. Дана сия красноармейцу Николаю Семенову, что он есть боец Первой конной. Геройски сражался с беляками и немало порубал гадов, вследствие чего потерял здоровье и направляется для излечения по месту жительства. Подпись – командир эскадрона Максим Непейвода. Вот! И печать имеется.

- Так вот значит, какой у тебя мандат, - угрожающе прищурился главарь. – Отбрехаться думал? Шалишь, брат! Выводи его…

- Граждане уголовники, - растерялся я. – Стесняюсь спросить, а на этом с позволения сказать документе есть моя фотография? С чего вы вообще взяли, что он принадлежит мне? Да какой из меня красноармеец? Я и верхом скакать не умею и саблю в руках никогда не держал…

- Во заливает! – засмеялся моряк. – Да на тебе ж форма была кавалерийская…

- А если бы на мне был фрак, вы бы сказали, что я граф?

- Не, на графа ты не больно похож. Я их в свое время немало в расход пустил, навидался…

- Погоди, Нечай, - неожиданно вмешался помалкивающий до сих пор бандит, одетый в отличие от своих сообщников с некоторым изяществом. В костюм и рубашку с галстуком.

- Если он и впрямь музыкант, так испытай его!

- А зачем?

- После того, как Митьку подстрелили, хлопцам и сыграть некому. Пусть потешит народ, а в расход пустить мы его всегда успеем!

- Франт верно толкует! – неожиданно поддержал его бандит, которого я принял за матроса. – Пусть сыграет, а то тоска смертная!

Очевидно, они с Франтом имели вес в бандитском сообществе, поэтому Нечай не стал спорить и велел принести музыкальный инструмент. Хорошая новость была в том, что это оказалась гитара. Плохая в том, что семиструнная. Впрочем, мне приходилось играть и на такой, но главная засада заключалась отнюдь не в этом. Я уже понял, что оказался в прошлом и не в своем теле. И судя по всему, человек которому это тело принадлежало прежде, музыкантом не был. И как у меня получится сыграть непривычными к тому пальцами, я не знал…

- Ну что? – испытующе смотрели на меня бандиты. – Играй…

- Минутку, граждане, - попросил я, судорожно пытаясь настроить инструмент.

Качество его оставляло желать лучшего, к тому же в корпусе явно имелась трещина. Но выбирать было не из чего, и я провел по струнам…

- А теперь пой!

Что же, пропадать так с музыкой, - успел подумать я и запел. Голос к счастью оказался не таким уж и плохим, а вот слова сами пришли на ум…

Вот пуля просвистела, в грудь попала мне

Спасся я в степи на лихом коне

Но шашкою меня комиссар достал

Покачнулся я и с коня упал

Хэй! Ой, да конь мой вороной

Хэй! Да обрез стальной Хэй!

Да густой туман Хэй!

Ой, да батька-атаман…

Пел я как никогда прежде, стараясь вокалом компенсировать не слишком хорошую игру и инструмент. Но к счастью, среди моих слушателей не было истинных ценителей, а вот содержание им, что называется, зашло.

Стоило мне дойти до припева, как они начали покачиваться в такт аккордам и подпевать, а когда дошло до – «При Советах жить – торговать свой крест, сколько нас таких уходило в лес» и вовсе едва не пустились в пляс.

- Ишь ты, - одобрительно покачал головой Нечай. – И впрямь музыкант!

Впрочем, выступление понравилось далеко не всем. Захваченный вместе с прежним хозяином моего нынешнего тела мальчишка смотрел на меня с нескрываемым презрением. К счастью для него, остальные это не заметили.

- А чего еще можешь? – спросили обрадованные нежданным развлечением бандиты.

- Для вас, господа-граждане-товарищи, - припомнил я слышаный где-то оборот, - все что угодно! Но прежде чем я продолжу, явите божескую милость, не пожалейте бедному музыканту стопочку водки и хоть корочку хлеба для закуски, а то у нас с этим молодым человеком голодный обморок приключится!

- А он тоже музыкант?

- Говоря по чести, не знаю, - вздохнул я, поворачиваясь к парню и делая ему глазами знак, чтобы он не ляпнул какой-нибудь глупости. – Но почему-то уверен, что он прекрасно танцует!

Налитый для меня в глиняную стопку самогон вонял так, как будто его гнали, по меньшей мере, из дохлых кур. Но градусы в нем наличествовали, а это сейчас было главным. Почувствовав как в пустом желудке запекло, я уже сам подхватил с широкой деревянной миски шепотку квашеной капусты и жадно закусил.

- Возьми сальца, - предложил один из бандитов и я обнадеженный его щедростью сдуру взялся за нож.

В руках атамана тут же возник револьвер, а матрос лапнул кобуру самого настоящего маузера. Остальные тоже зашевелились демонстрируя бдительность и боеготовность и только Франт остался недвижим, хотя готов поспорить, что при надобности он выстрелил бы первым.

- Спокойнее, господа! – сглотнул я подступивший к горлу ком. – Я человек мирный и практически безобидный.

- То-то!

Как бы то ни было, мне удалось перекусить самому и даже немного накормить своего непреклонного спутника. Удержаться от сала тот не смог, хотя и заявил шепотом, что плясать для бандитов не станет.

- Станешь, если жить хочешь! – так же тихо ответил я ему.

- Они нас все равно убьют…

- Возможно. Но не сейчас!

Боже, как я играл и пел в тот злополучный день! Наши дворовые песни, блатняк, шансон… в общем все что только можно спеть под гитару. Понимая, что пока я пою, меня точно не убьют, я старался, как мог и что самое странное получилось! Вскоре вокруг нашей избы собрался весь отряд, включая часовых, и все с разинутыми ртами смотрели на мое выступление.

Народ среди них собрался самый разный. Обиженные на Советскую власть крестьяне, дезертиры, откровенные уголовники … и для каждого я сумел найти подходящую песню с нужными словами! Вероятно, старик Ницше был прав, когда сказал, что искусство есть форма власти над людьми…

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Судя по всему, захватившие нас бандиты успели изрядно надоесть местным властям и те взялись за них всерьез. Пока я развлекал их музыкой и пением, Новоселовку окружили местные милиционеры с чоновцами и один из моих аккордов прервал нестройный залп из винтовок.

Никак не ожидавшие такого удара судьбы бандиты запаниковали и бросились врассыпную, но красные были со всех сторон и вряд ли кому из рядовых разбойников удалось уйти. А главарей блокировали в избе, но что самое противное – вместе с нами…

- Сдавайся, Нечай! – раздался чей-то властный голос.

- Мне смысла нет, начальник! – крикнул в ответ занявший позицию у окна главарь и в подтверждение своих слов выстрелил из нагана.

- Гранатами закидаем, - посулил тот же голос.

Подобная перспектива, как вы вероятно и сами понимаете, отнюдь меня не устраивала. Надо было что-то делать, но вот что? Кричать, что мы заложники и находимся тут против своей воли? Попытаться спрятаться? Или вступить в бой на стороне бандитов? Так себе варианты, если честно!

В общем, не представляя до конца что я делаю и чем все это может закончиться, я схватил со стола почти опустевшую бутыль и неожиданно для себя самого опустил его на голову Нечая.

- Ах ты, сука! – ошарашено посмотрел на меня матрос, медленно поднимая маузер.

Скажу честно, прежде мне приходилось размахивать «розочкой». В ресторанах, где я играл, случалось всякое, в том числе и пьяные драки. Но до сих пор как правило хватало лишь обозначить угрозу, а теперь… В общем, я сделал шаг и широко размахнувшись полоснул моряка по горлу. Попал, судя по хлынувшему потоку крови, удачно, но громыхнувший где-то совсем рядом выстрел обжег мне ногу. А потом…

Танцевал мой напарник откровенно плохо. Возможно потому, что не стал пить. Но вот соображал, как теперь выяснилось, довольно быстро. И пока я пускал кровь своему противнику, успел захватить наган главаря и тут же принялся палить без разбора во все стороны, отчаянно вереща при этом что-то вроде – всех порешу!

На наше счастье, чоновцы не стали закидывать нас гранатами, а быть может, у них их просто не было, и бандитов брали на понт. Услышав выстрелы в избе, они сначала думали, что это очередная уловка, но потом все же решились войти и захватили всех уцелевших. В том числе и нас.

- Мы свои! – успел заявить им мой напарник по выступлению, но, кажется, не убедил.

- Разберемся, - многообещающе заявил усатый милиционер.

- Никишка, а ты как здесь? – неожиданно узнал его руководивший всей операцией командир в блестящей кожаной куртке.

- Товарищ Фельдман! – шмыгнул носом мальчишка и бросился к нему.

Услышав знакомую фамилию, я поднял глаза и едва задохнулся от удивления. Стоявший передо мной человек был точной копией угробившего меня Сени, точнее того, каким он был сразу после окончания института. Молодой, чернявый, подтянутый…

- Товарищ Фельдман, - едва сдерживая слезы кричал парень. – Они убили товарища Лукина… И остальных… а Машу… Машу все вместе…

- Тихо-тихо, - успокаивал его клон моего одноклассника. – Мы все знаем. Нашли всех. И Машу тоже… А это кто?

- Это.. это он Нечая оглушил, - решился начать все-таки с героической части наших приключений Никишка, после чего немного подумал и добавил, - и меня спас!

Судя по всему в глазах командира это было достаточной рекомендацией, потому что он прекратил смотреть на меня подозрительно и протянул руку.

- Михаил Фельдман! – представился он. – Начальник здешней милиции.

- Очень приятно, - ответил я на рукопожатие, и поскольку совсем забыл фамилию, значащуюся в отобранной бандитами справке, ограничился именем, - Николай!

Что ж, либо мир, в который я попал напрочь альтернативный, либо Сеня не слишком хорошо знал историю своей семьи!

Глава 2

С момента моего провала в прошлое прошло не так много времени, но надо сказать, жизнь потихоньку начала налаживаться. Не знаю, что стало тому причиной, найденная на месте поимки бандитов справка, героическое участие в задержании Нечая или ещё что? Но прадедушка моего одноклассника отнесся к совершенно незнакомому ему человеку с полным участием. Для начала, меня приодели и снабдили самым необходимым.

Поскольку все мои вещи ограничивались драной гимнастеркой, потертыми галифе и донельзя изношенным исподним, мне выдали кое-какое имущество из числа захваченного у бандитов. Ношеные, но ещё крепкие ботинки на толстой подошве, пиджак и фуражку, а также котелок, кружку и прочую мелочь, собранную для удобства в вещмешок. Судя по взглядам некоторых вояк, одежда и обувь в этом времени представляет из себя не малую ценность.

– Переночевать есть где? – поинтересовался тот напоследок.

В ответ я лишь красноречиво пожал плечами.

– У меня можно, – подал голос Никишка, полное имя которого оказалось не Никита, как я сначала подумал, а вовсе даже Никифор. Лукич.

– Вот и хорошо, – протянул на прощание руку начальник милиции. – А завтра приходи, подыщем тебе что-нибудь из жилья.

Проживал Никифор Лукич в маленьком домике на окраине Спасова, на улице с поэтическим названием «Гнилой угол». Если не ошибаюсь, несколько позже она получит имя пролетарского поэта Демьяна Бедного, которое не сменит и после развала Союза. К тому времени её застроят совсем другими домами, но вот асфальтом так и не зальют.

Роскошью жильё не поражало. Две комнаты, полуразвалившиеся сени, удобства во дворе. Вода, то есть колодец, в конце улицы. Но жить можно. Правда ютились там, помимо Лукича, его мать и две сестрёнки. Одна маленькая и шустрая проныра с торчащими в разные стороны косичками, а другую вполне можно было назвать девушкой. На год младше Никишки, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом ярко-синих глаз. Звали её Глафирой, а если коротко, Глашей. Младшую, соответственно, Лукерьей или Лушей. Ещё одним жителем была тощая кошка, кличку которой я выяснять не стал.

Мать и сёстры встретили своего непутёвого родственника слезами и объятьями. Судя по всему, слухи о его пленении успели достигнуть их ушей и они не чаяли увидеть своего «кормильца» живым.

– Да ладно, маманя, все хорошо ведь закончилось, – смущенно лепетал парнишка, пытаясь вывернуться из их цепких рук, а потом, решив очевидно, что настал благоприятный момент, представил меня. – А это вот, товарищ Семенов… он у нас переночует.

– Василиса Егоровна, – представилась родительница Никифора, и, увидев протянутую мою ладонь, суетливо вытерла руки о не особо чистый передник и ответила на рукопожатие.

– Николай.

– А вы тоже в милиции служите?

– Нет. Я дембель. Ну, в смысле, демобилизованный солдат, то есть, красноармеец. Вот. Мы случайно познакомились…

– Мама он мне жизнь спас! – поспешил добавить Никишка.

Возможно, незваные гости были обычным делом в доме моего нового знакомого, а быть может, помогло то, что он назвал меня спасителем, но приняли меня со всем возможным радушием. То есть, пригласили за стол и попытались накормить. Впрочем, с последним были проблемы.

Жили хозяева, мягко говоря, небогато и в особенности чувствовалось это за столом. Пустые щи, немного зелени, очевидно, выращенной в палисаднике, и несколько сухарей… и я в качестве нахлебника!

Спать мне постелили на полу, другого лежачего места в доме просто не было. Никифор, правда, пытался уступить мне место на сундуке, но я, посмотрев на размеры этого предмета мебели, благоразумно отказался. И правильно сделал, потому что спалось мне откровенно плохо. Стоило закрыть глаза, как передо мной появлялся матрос с разодранным горлом и пристально смотрел, так что стыла кровь в жилах. Казалось, он хочет спросить – «за что ты меня так?»

А потом ко мне пришла кошка и, устроившись под боком, принялась мурлыкать. Присутствие живого существа рядом так меня обрадовало, что скоро успокоился и даже смог ненадолго забыться. Тем не менее, проснулся рано и почувствовал себя почти хорошо. Выйдя во двор, обнаружил кадушку, полную дождевой воды и наскоро умылся. Стало немного легче.

– С вами все в порядке? – поинтересовалась неслышно поднявшаяся вслед за мной Василиса Егоровна.

– Более или менее, – пожал я плечами.

– Стонали вы и ворочались, – пояснила она свое любопытство. – Должно сон дурной приснился?

– Вроде того.

– У тех, кто с фронта вернулся такое часто бывает. Отец Никишин, как с империалистической пришел, долго во сне кричал.

– А где он сейчас?

– Погиб под Царицыным.

– Простите.

– Да не за что. Вы же тут не виноваты…

Некоторое время мы молчали. Я не знал, чем помочь этой доброй женщине. Денег у меня нет, продуктов тоже. Предложить наколоть дрова? Ну, во-первых, дров во дворе не видно. А во-вторых, как ни стыдно признаваться толком и не умею. Мы жили в квартире с центральным отоплением, а когда гостили у того же дяди Паши, он мне не доверял. Говорил, что у меня руки не под то заточены, и потому несчастный случай практически неизбежен.

– Идемте чай пить, – наконец позвала она меня.

– С удовольствием. Только…

– Вам что-то нужно?

– Скажите, у вас есть зеркало?

Если Василиса Егоровна и удивилась этой просьбе, то виду не подала, а прошла на свою половину, чтобы через минуту вернуться с небольшим ручным зеркальцем в деревянной оправе. Покрытие было неважным, край треснувшим, но, по крайней мере, я впервые смог более или менее подробно рассмотреть свою новою наружность. Что же, не так уж все и плохо. Не кривой, не косой, сложен пропорционально и, кажется, не обижен силой. Возраст примерно около двадцати двух лет. То есть, вдвое моложе себя прежнего.

Лицо конечно самое рабоче-крестьянское, но нельзя сказать, чтобы совсем грубое. И если добавить к нему порядочную прическу, будет совсем хорошо. Впрочем, пока что стричь и укладывать особо нечего. Видимо в Красной армии, борясь с насекомыми всех оболванивали под машинку. Слава богу, хоть не под Котовского! Несмотря на то, что в моем времени бритая голова была в моде, мне такой стиль никогда не нравился.

– Теперь вижу, не соврал Никифор, – мягко улыбнулась хозяйка.

– Что, простите?

– Ну он мне шепнул, что вы артист…

– Не похож?

– Да, руки у вас рабочие и в мозолях. Сначала подумала было, что вы слесарь, а теперь вижу, как прихорашиваетесь…

Н-да, никогда Штирлиц не был так близок к провалу! Я вот о въевшихся в кожу частицах металла даже не подумал, а она сразу догадалась.

– Не просто артист, а музыкант, – постарался ответить как можно более спокойно. – А что до рук, так в армии никому не интересно, какой у тебя талант. Главное – чтобы с автомат… то есть, винтовкой, обращаться умел.

– Нешто в вашем полку никакого оркестра не было?

– Так я гитарист, а там все больше на духовых инструментах…

Впрочем, моя специализация совершенно не заинтересовала добрейшую Василису Егоровну. Быстро наколов лучины, она растопила плиту и поставила на неё закопчённый медный чайник. Дождавшись когда тот закипит, бросила туда полную щепоть заварки. Тем временем поднялись девчонки и растолкали сладко сопевшего Никишку. В общем, вся семья была в сборе.

Вы когда-нибудь пили морковный чай? Причем, без ничего, и в особенности без сахара. Вот я делал это в первый раз в жизни, дуя, осторожно прихлебывая и все равно обжигаясь о край жестяной кружки. Божественный напиток, чтоб его…

А потом мы с Никифором отправились на похороны погибших в стычке с бандитами. Честно говоря, поначалу в моих планах вовсе не было посещения траурной церемонии. Ведь я не знал ни товарища Лукина, ни Машу, которых с такой скорбью поминал бывший со мной в плену парень. Зато их знал и возможно даже относился с симпатией Николай Семенов, в теле которого сейчас обитал совсем другой человек.

Немного позже мне удалось привыкнуть, что все мало-мальски значимые мероприятия в этом времени начинаются с митинга, но сейчас эти речи, полные пафоса перед искренне скорбящими людьми, показались мне несколько неуместными. Однако присутствующие встретили их если не с одобрением, то уж точно с пониманием. Для них классовая борьба, о которой с жаром толковал товарищ Фельдман и другие выступающие, была повседневной реальностью. А погибшие, как ни крути, жертвами этой самой борьбы.

Особенно всем жаль было Машу, оказавшейся совсем молодой и красивой девушкой, примерно одного возраста с Никишкой. Во время боя она яростно отстреливалась, пока её не ранили и не захватили бандиты, а потом… в общем смерть её не была легкой. Так что, узнав подробности, я больше не сомневался в правильности своего выбора. И если ко мне ночью снова вздумает заявиться убитый мною матрос, найду что ему сказать. Что же касается выживших, надеюсь, Нечая и его подручных расстреляют, ибо ничего другого они не заслужили…

Потом было шествие под звуки духового оркестра, залп почетного караула, женский плач и хмурое молчание мужчин. Наконец, всё закончилось, и можно было уходить, но рядом со мной снова оказался Никифор, а вслед за ним и Фельдман.

– Как устроился, товарищ Семёнов? – вроде бы участливо спросил начальник милиции, но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

– Нормально, – коротко ответил я. – Не выгнали добрые люди.

– Это хорошо. Чем думаешь заниматься?

– Даже не знаю, – пожал я плечами. – Попробую найти работу, а там видно будет.

– Ты ведь, кажется, музыкант?

– Да.

– Всё хотел спросить, а что за песни ты пел бандитам? – задал, наконец, главный вопрос Фельдман и буквально впился в меня испытующим взглядом.

Идущий рядом и явно сдавший меня Никишка последовал его примеру и теперь за бедным музыкантом следили две пары недоверчивых глаз. И что в данной ситуации прикажете делать?

– Бандитские, конечно, – как можно более равнодушным тоном отвечал я. – Что же им ещё можно исполнить? Почему-то мне кажется, что «Интернационал» они не оценили бы!

– И как же это понимать? – нахмурился Фельдман, явно считавший, что Николай Семенов должен был героически погибнуть за Советскую власть, но ни в коем случае не поступиться принципами.

– А вот так, дорогой товарищ! – огрызнулся я. – С волками жить, по-волчьи выть!

– Испугался, значит!

– Не в этом дело. Я, товарищ Фельдман, не просто конником был, а ещё и разведчиком. И для выполнения заданий командования приходилось и форму вражескую надевать, и честь золотопогонникам отдавать и много чего ещё делать, о чём вам знать не положено. А потому считаю, что в сложившейся ситуации поступил правильно! Сохранил жизнь и себе и вашему юному, но при этом чрезмерно болтливому сотруднику. А когда возникла подходящая ситуация, стал действовать. В результате чего главарь бандитов по кличке Нечай был захвачен, причем без напрасных потерь со стороны представителей народной власти.

Выпалив всё это в лицо явно опешившему Фельдману, я хотел повернуться и уйти, но не получилось. Смутившийся от моей отповеди мальчишка кинулся ко мне и, по-щенячьи заглядывая в глаза, затараторил.

– А я знал, я верил, что вы свой! Советский!

– Ладно, проехали, – сухо отозвался я. – Если вы закончили, то я, пожалуй, пойду. Надо ещё работу искать. Не хотелось бы, знаете ли, всю войну пройти, чтобы в мирное время с голоду помереть.

– Знаешь что, Семенов, – рубанул рукой воздух Фельдман, – а иди ко мне в милицию! Мне такие люди как ты – во как нужны!

И в подтверждение своих слов провел ладонью по горлу.

– Вот значит как, – усмехнулся я, лихорадочно соображая как уклониться от такой чести, избежав при этом проблем в будущем. – Только что собирался в кутузку отправить, а теперь на службу зовешь!

– Ты что, обиделся? – искренне удивился тот. – Зря. Мы, конечно, иногда перегибаем, но бдительность в нашей работе – первое дело!

– Факт, первое! – горячо подтвердил его слова Никишка.

– Михаил Борисович, – припомнил, наконец, слышанное в толпе отчество начальника милиции. – Понимаешь, какое дело. Устал я от всего этого. От службы, от стрельбы, от потерь… мирной жизни хочу хоть самую чуточку ощутить. Хоть краешком зацепить. Понимаешь?

– Эх, товарищ Семенов, – кажется, искренне огорчился моей несознательностью Фельдман. – Все я понимаю, да только рано нам шашку на гвоздь вешать! Столько разных гадов изо всех щелей повылазило, что просто диву даешься… Но уж если ты все решил, неволить не стану.

– Вот и хорошо, – попытался улизнуть, но не тут-то было…

– Ты вот что, – остановил меня Фельдман. – Зайди в Исполком. Я им насчет тебя звонил…

– В смысле?

– В коромысле! – передразнил меня милиционер. – Поскольку ты есть боец Красной армии, находящийся на излечении, стало быть, имеешь право на жилплощадь и на питание. Советская власть своих не бросает!

– Что?!

– Все, ступай некогда нам.

В Исполкоме очередного просителя встретили не особо приветливо, но все же и не прогнали. Помыкавшись по коридорам, я добрался, наконец, до заместителя по хозяйственной деятельности товарища Гулина – низенького толстяка с одутловатым лицом, постоянно вытиравший с него пот.

– Здравствуйте, товарищ Семенов, – энергично пожал он мне руку. – Как же, как же, наслышан о ваших подвигах. Да вы присаживайтесь… только не на этот стул. Он сломан!

– Ничего, я пешком постою.

– Вот вам талоны на питание в нашей столовой на две недели. Если поторопитесь, то еще успеете на обед.

– Спасибо, а…

– А вот с жильем пока помочь не могу. Совершенно нет фондов. Но как только что-нибудь появится, я буду иметь вас в виду. Вы зайдите на недельке, а лучше на следующей, хорошо?

– Конечно.

– Ну, вот и славно. А сейчас извините, дела…

Интересно, он со всеми посетителями так любезен, или на него звонок из милиции повлиял? Ей богу, любопытно, что ему наговорил про меня Фельдман? С другой стороны, все-таки телефонное право не такая уж и плохая вещь, когда действует в твою сторону!

Столовая располагалась недалеко от исполкома и встретила меня отвратительным запахом кислой капусты, не слишком чистыми тарелками и равнодушными лицами персонала. Забрав талон, подавальщица поставила передо мной миски с каким-то жидким супом и кашей, к которым прилагался ломоть черного хлеба и кружка мутного варева по консистенции немного напоминавшего кисель.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– На здоровье, солдатик, – хмыкнула та. – Первый раз у нас?

– Да.

– Оно и видно. Посуду грязную вон туда отнесешь!

Найти работу по моей специальности оказалось не самым простым делом. В самом деле, куда податься бедному гитаристу, да еще и без гитары? Самое очевидное место – кабак. Благо в стране объявили Новую Экономическую Политику, и новоявленные коммерсанты бросились открывать лавки, мастерские и разного рода закусочные.

Начал я, естественно, с самого фешенебельного и тут же столкнулся с жестокой реальностью. Демобилизованный красноармеец с руками рабочего-металлиста и без инструмента выглядел в глазах потенциальных работодателей по меньшей мере подозрительно.

– Чего тебе, убогий? – без обиняков спросил рослый купчина, как будто сошедший с картины какого-нибудь передвижника.

– Работу ищу.

– И чего ты умеешь?

– Я музыкант. Играю на гитаре, аккордеоне и немного на пианино. Песен много знаю…

– Ты себя в зеркале видел, артист?

– Дайте мне инструмент, и я покажу на что способен…

– Может тебе еще и ключ от моих кладовых дать? – издал утробный мешок хозяин заведения.

– Вы делаете самую большую ошибку в своей жизни, – сделал я последнюю попытку заинтересовать его, но тщетно…

– Федот! – немного повысил голос купчина и в ответ на его зов как из-под земли вырос звероватого вида мужик в красной рубахе, явно служивший в заведении вышибалой.

– Всего доброго, – правильно понял я расклад и поспешил откланяться.

Примерно такая же история повторилась и в других точках общепита. Судя по всему, вид мой не внушал им доверия. А кое-где имелись и свои музыканты, отнесшиеся к потенциальному конкуренту без малейшей симпатии. Единственной вакансией, предложенной мне, было стать половым в одном из самых задрипанных трактиров. Но от этой чести пришлось уклониться.

Ближе к вечеру у меня даже появилось нечто вроде легкого сожаления, что отказался от предложения Фельдмана. Хотя, если подумать, всё правильно сделал. Малый он может и не плохой, но наблюдательный, да ещё и немного параноик. И что он скажет, когда поймёт, что провоевавший в Первой Конной красноармеец не умеет держаться в седле, не знает устройства винтовки и вообще многого, что положено знать здешним аборигенам. Нет-нет, надо от таких как он держаться подальше!

– Дяденька! – отвлек меня от грустных размышлений детский голос.

– А?

– Дяденька, – повторил вихрастый мальчишка примерно десяти лет от роду в драной одежде, – помогите!

– Что случилось?

– Мамке моей худо. Помирает она…

Что бы вы сделали на моем месте? Вот и я, не думая ни о чём дурном, пошёл вслед за ним во двор, и тут же попал в засаду. Налетчиков было двое. Чуть пониже меня ростом, но крепкие, с какими-то острыми, почти крысиными чертами лица и злыми глазами.

– Стой, фраер! – просипел один из них, поигрывая ножом.

– Стою, – с готовностью отозвался, одновременно делая шаг назад.

– Гони лопатник! – потребовал второй.

– Как заведу, так непременно! – продолжил отступление, чувствуя, что еще немного и упрусь спиной в стену.

– Ты что, сученыш, шутить вздумал?

– Боже упаси! И в мыслях не было… просто, в данный исторический период нахожусь некоторым образом на мели. Не то с удовольствием бы поделился с уважаемыми людьми. А вы, кстати, под кем ходите?

– Ты что, дядя, попутал?

– Да нет, ребятки, – уловил я тень сомнения в словах бандита и тут же изменил тон. – Это вы попутали. Работаете на чужой территории, а в общак не заносите…

Кажется, меня понесло. Работая по кабакам, я, хоть и довольно поверхностно, но всё же был знаком с уголовным миром. И вполне мог произвести впечатление на не слишком опытного человека. Эти были как раз из таких.

Почему мне так показалось? Ну, во-первых, выбор подсадного. Не похож он был на обычного мальчишку, и только такой фраер лопоухий как ваш покорный слуга, мог попасться на столь примитивную уловку. Во-вторых, место для засады они выбрали не слишком удачно. Двор был проходным и тут в любую минуту могли появиться посторонние. Всё это вихрем пролетело у меня в голове, пока выкатывал опешившим от моей наглости налетчикам предъяву.

– Да ты кто такой?! – с трудом вставил фразу в мой монолог Сиплый и обернулся, как бы ища поддержки к своему напарнику.

Это было ошибкой. Воспользовавшись моментом, я без затей ударил его ботинком стараясь попасть по коленной чашечке. Судя по воплю никак не ожидавшего от меня такой подлости бандита, это удалось. Отпихнув охромевшего врага в сторону, тут же бросился в сторону ворот и уже через несколько секунд мчался по улице со всей возможной скоростью.

Второй налетчик попытался за мной гнаться, но не тут-то было. Легкие Николая Семёнова, в отличие от моих в прошлой жизни, были в прекрасном состоянии, ноги длинными и потому бежать получалось ничуть не хуже, чем никому пока еще неизвестному Форресту Гампу.

Быстро добравшись до оживленных улиц и почувствовав себя в относительной безопасности, перешёл на шаг и попытался восстановить дыхание. По крайней мере, вокруг были люди и при них меня резать не станут…

– Куда так торопишься, солдатик? – кокетливо окликнула меня какая-то стрёмная женщина с сигаретой в крашеном кармином рту.

– Тебе какое дело! – огрызнулся я.

– Грубиян! – уничижительно фыркнула проститутка и отвернулась в поиске клиентов.

Оглядевшись, я вдруг понял, что нахожусь на том самом месте, где в будущем будет площадь Победы, с одноименным кинотеатром, а теперь... надо же какое совпадение! Синематограф! А люди, толпившиеся вокруг, пришли на сеанс…

– Негодяй! – донесся до меня чей-то крик. – Подлец! Ты хочешь меня разорить?

Резко оглянувшись, я заметил хорошо одетого плотного господина, ругавшегося с каким-то невзрачным длинноволосым юношей. По нелепому выражению застывшему на его лице и неловким движением было понятно, что молодой человек до того пьян, что едва стоит на ногах. В общем, ничего не обычного, ели бы не одна деталь, а именно длинные и артистичные пальцы выдававшего в нем служителя муз.

– Мерзавец! Алкоголик! – продолжал костерить его нэпман.

– В чем дело, гражданин?! – как можно более строгим голосом вмешался я.

– Что? – вздрогнул коммерсант и повернулся ко мне.

Очевидно, мой полувоенный костюм и строгий голос ввели его в заблуждение и он, решив, что перед ним представитель власти, принялся оправдываться.

– Видите ли, – срывающимся голосом начал он, – этот человек мой тапёр!

– И что?

– Но он же пьян!

– Это не преступление!

– Да как же не преступление, если сейчас начнется сеанс, и он должен играть!

– Сеанс? – все еще не понимал я.

– Да! Я владелец синематографа! – едва не завопил от возмущения тот, после чего взглянул на меня более внимательно. – А вы, позвольте осведомиться, кто?

– А тапёр это – пианист? – вспомнилось мне значение слова.

– Представьте себе! – съязвил в ответ нэпман.

– Вам повезло. Я тоже музыкант и могу сыграть за него!

– Вы? – недоверчиво взглянул на мой прикид коммерсант.

– Простите, вам шашечки или ехать?

- Что?!

- Много ли сейчас вокруг вас вокруг людей умеющих лабать на пианино?

– А вы справитесь? – уже заинтересованным тоном спросил он.

– Ну, разумеется! – постарался придать своему голосу уверенность, которой совсем не чувствовал.

Зрительный зал оказался небольшим насквозь прокуренным помещением, заставленным грубо сколоченными лавками. До отдельной будки для киномеханика и его аппарата еще не додумались, а потому стрекочущий агрегат стоял прямо в зале. Чтобы заглушать его шум, и был нужен тапёр.

Располагался его рабочий инструмент в углу перед сценой, так чтобы музыкант мог видеть происходящее на экране. С другой стороны устроился подозрительно поглядывавший на меня хозяин заведения. На моё счастье, пианино марки «August Förster» оказалось вполне исправным и хорошо настроенным.

На этом хорошие новости заканчивались, поскольку пальцы, доставшиеся мне от Николая Семенова, возможно, хорошо умели работать напильником или чем-то подобным, но вот для пианиста оказались просто деревянными. Но, даже сообразив это, решил не сдаваться. Быстро пробежавшись по клавиатуре, чтобы хоть немного восстановить навык, кивнул, дескать, готов и, успев заметить страдальческое лицо владельца кинотеатра, принялся играть.

Как это ни странно, но у меня почти - получилось. Работа ресторанного музыканта во многом полна импровизаций, так что дело оказалось мне до некоторой степени знакомым. Кроме того, кое-что в моей голове после обучения в музыкалке все-таки сохранилось. Например, небезызвестное творение Скотта Джоплина «Maple Leaf Rag», что в переводе означает «Регги кленового листа». Вы почти наверняка слышали ее…

– А вы не так плохи, как я сначала подумал, – задумчиво заявил мне нэпман после окончания работы. – Давно не было практики?

– Увы, – отозвался я, разминая уставшие пальцы. – Очень давно. Целую жизнь назад…

– Что же, понимаю вас. Хотите служить у меня?

– Что делать?!

– Ах да, сейчас принято говорить «работать», – поморщился хозяин.

– Простите, мы так и не познакомились.

– В самом деле? В таком случае позвольте представиться, меня зовут Всеволод Барский. В прошлом… а впрочем, какая разница?

– Абсолютно никакой! Николай Семёнов. К вашим услугам.

– Так мы договорились?

– Почему бы и нет, – ответил, решив, что для начала это совсем не плохо. – Но вы так и не сказали, сколько будете мне платить?

– Восемьсот тысяч за сеанс. При условии, конечно, что вы скоро восстановите свои навыки. Публика, конечно, у меня не самая притязательная, но …

– Сколько? – озадаченно переспросил, сообразив, что совершенно не представляю себе нынешних цен и даже внешнего вида денег.

– Когда сможете играть лучше, подниму до миллиона! – пообещал неправильно истолковавший мое удивление хозяин.

Глава 3

Если бы кто-то спросил меня, на что более всего походила Россия 1920-х годов, я бы сказал, что на рынок. Торговали все и всем, от спичек и предметов первой необходимости, до продуктов питания и предметов роскоши. В одном ряду можно было встретить хитрого крестьянина и благообразную старушку из бывших, флегматичного инвалида и горластую девицу, а вокруг них стайки вездесущих беспризорников, как будто сошедших со страниц Пантелеева и Белых.

Ничуть не менее разнообразными могли быть и товары, лежавшие на прилавках. Мелко порубленные листья ядрёного самосада соседствовали с салом и солёной капустой. Среди ношеной одежды попадались мундиры каких-то сановников, сплошь обшитые золотыми или серебреными позументами, а рядом с теми и другими – самодельные зажигалки, примусы, грубовато выструганные игрушки и бог знает что ещё…

Всё это немного напоминало детство, пришедшееся на времена после развала Союза, но имелись и серьёзные отличия. Окружающие люди иначе одевались, иначе говорили, полагаю даже, иначе думали, чем мои современники. Они не были от этого ни хуже, ни лучше. Просто другие.

– Солдатик, бери семечки! – наперебой зазывали покупателей устроившиеся рядком торговки.

К слову сказать, товар этот в нынешних реалиях крайне востребован. Семечки щелкали все и всегда. Рабочие и служащие, милиционеры и босяки, красноармейцы и нэпманы. Во время работы и отдыха, по пути на службу и обратно и, конечно же, в синематографе! После каждого сеанса наша уборщица тетя Маша с ворчанием выгребала из зрительного зала целую гору шелухи, но лишь для того чтобы через час она выросла там снова.

– Даром? – на всякий случай уточнил я.

– Даром – под амбаром! – хором отвечали мне женщины.

– Со всеми сразу или можно по очереди?

– С меня начнешь! – застолбила очередь Самсоньевна – шустрая дама неопределенного возраста и социального происхождения.

– А нельзя ли уступить место вашей соседке? – намекнул на сидящую подле неё вполне ещё симпатичную солдатку Аннушку.

– Да ну тебя, балабол, – устало отмахнулась она. – Хочешь, бери, а нет, так не мешайся.

Семечки, которые я покупаю у Анны, предназначены не мне, а Глаше с Лушей. Ну, и Никифору, если достанется. Что-то вроде гостинца. Жить продолжаю у них, а чтобы не быть в тягость, покупаю продукты – муку, картошку, крупу. Василиса Егоровна потом варит из этого обеды на всю семью, включая постоянно где-то пропадающего Никифора. Честно говоря, не представляю, как они обходились до моего появления. У сына, конечно, есть паёк, а сама хозяйка вместе со старшей дочерью подрабатывает прачками, но…

К слову, как скоро выяснилось, восемьсот тысяч или даже миллион, которые все называют лимонами, не такие уж большие деньги. На харчи кое-как хватает, но вот на что другое, увы. А мне надо бы приодеться, а то до сих пор все солдатом зовут, но одежда и вообще фабричный товар стоит дорого.

– Почем пиджак? – поинтересовался у замкнутой женщины с потухшим взором, перед которой лежат вещи.

– Это костюм, – еле слышно ответила она.

– Еще лучше. Покажите.

Пока я деловито щупал ткань, прикидывая, хватит ли длинны брюк и сможет ли портной подогнать мне его по фигуре, продавщица безучастно стояла рядом, совершенно не обращая внимания на мои манипуляции.

– Ничего так… Сколько?

– Сколько дадите.

– Не понял?

– Мужа это ейного! – вмешалась словоохотливая соседка. – Убили его две недели назад бандиты батьки Нечая. Слыхал про такого?

– Приходилось, – бурчу ей в ответ и тут же замечаю аккуратно заштопанную на спине дырку от пули.

– Будете брать?

– Нет, – помотал головой в ответ.

– Тогда может быть это? – так же равнодушно предложила она, показывая на лежащие перед ней личные вещи.

Моё внимание тут же привлек потертый несессер с бритвой, маленьким зеркальцем, а также щипчиками, щёточками, расческой и прочими инструментами для ухода за усами или бородой. Вещь в хозяйстве крайне необходимая. Это Никишке просто – он ещё не бреется, а я поначалу едва не зарос. Можно, конечно, обратиться к цирюльнику и стоит это не так уж и дорого, но… если за всё постоянно платить, никаких денег не напасешься!

– Триста тысяч хватит?

– Согласна, – всё также безучастно ответила вдова.

– Ты что, Семёновна?! – даже подпрыгнула любопытная соседка. – Да за такие вещи цельный лимон просить незазорно, а может и полтора…

– Мадам, – пришлось на корню пресечь попытку влезть не в своё дело. – Тут общественность интересуется, а не просрочено ли у вас разрешение на торговлю?

– Что? – сбилась с мысли незваная советчица.

– Советская милиция, извиняюсь, в курсе вашей противоправной деятельности?

– Не…

– А если нет, так и не мешайте занятым людям!

– Господи! – в голосе продавщицы впервые прорезается что-то похожее на эмоцию. – Как же я устала от всего этого! Да берите вы что хотите, только оставьте меня в покое…

В общем, через минуту я стал владельцем бритвенных принадлежностей, пульверизатора с остатками одеколона и ещё одной интересной штуковины, непонятно как оказавшейся в вещах покойного. Небольшая, сантиметров тридцать длинною рукоять из китового уса, с одной стороны которой прикреплён кожаный мешочек, заполненный свинцовой дробью. Предназначалось сие нехитрое устройство для вразумления ближних, причём так, чтобы не оставлять следов. В моём случае для самообороны.

После недавних событий я решил всерьёз озаботиться своей безопасностью. Бедного музыканта обидеть может всякий дурак, особенно если у него имеется револьвер или хотя бы нож. У меня огнестрельного оружия пока нет, и не предвидится, тыкать разного рода злодеев острыми предметами я тоже не готов, а вот благословить от всей души по загривку вполне сумею. Но главное, не повредить при этой процедуре пальцы, мне ими ещё деньги зарабатывать!

Что ж, кажется, на сегодня всё. Вообще-то, я приходил не столько за продуктами, сколько в надежде наткнуться на какой-нибудь стоящий музыкальный инструмент. Лучше всего гитару!

Вот уж без чего, как без рук. Работа тапёром помогает разрабатывать пальцы и вообще, как сказали бы геймеры из моего времени, прокачивать музыкальный скилл, но всё время заниматься этим не хочу. Я – птица вольная, мне свобода нужна!

Пока что ничего подходящего не попадалось. Либо какое-то барахло, с трещинами в корпусе и оттого с ужасным звучанием, либо… деревенские гармошки и балалайки! Впрочем, стараюсь не терять надежды и смотреть в будущее с оптимизмом, вот только получается откровенно плохо…

История никогда не была моим любимым предметом, но кое-что всё же запомнилось. Сейчас вокруг меня август 1922 года. Победившие с огромным трудом в Гражданской войне большевики немного ослабили гайки, но точно знаю, что это ненадолго. Скоро они начнут строить СССР – страну, в которой я родился. Коллективизация, Индустриализация … Репрессии…

Я, конечно, прекрасно понимаю, что тысячу пятьсот миллионов лично расстрелянных кровавым тираном – изрядное преувеличение, но проверять на себе насколько эта цифра расходится с реальностью почему-то нет ни малейшего желания… Хочется хорошо и по возможности комфортно жить, любить красивых женщин, играть любимую музыку. Как-то не очень эти мечты вписываются в «построение социализма в отдельно взятой стране», не находите?

Мне приходилось читать романы про попаданцев, угодивших в прошлое и помогающих Великому вождю строить Красную империю, но они все либо инженеры, либо военные, а я всего лишь простой музыкант. Кабацкий лабух… У вашего покорного слуги нет ни малейшего представления, как устроена атомная бомба или дизель от Т-34. Не смогу объяснить военным, почему нужно принимать на вооружение автоматы под промежуточный патрон, а на танке просто необходима командирская башенка…

Всё что я знаю и умею, касается музыки. Причём и тут мои знания не так чтобы велики. Сейчас во всём мире рулит его величество Джаз, а, ваш покорный слуга, простите, всё больше по блатняку! Хотя… во время одного из сеансов ко мне внезапно пришло осознание, что и на моей улице может перевернуться машина с пряниками. Одна из случайно пришедших в премудрую голову самозваного тапёра мелодий оказалась – «В Кейптаунском порту», во всем остальном мире известная как – «Бай мир бист ту шейн»!

Не будет преувеличением сказать, что через каких-то десять-двадцать лет эта песенка завоюет весь мир. Её исполняли Элла Фицджеральд, Бенни Гудман, Мерлин Монро. Больше того, она найдёт своего слушателя даже в нацистской Германии несмотря на то, что написал её еврей, а сделали популярной – негры. Правда обогатила она отнюдь не своего создателя, а людей, купивших на неё права. Но… я-то не буду продавать этот шедевр за жалкие тридцать долларов!

И вот тут в моей голове впервые появилась мысль об эмиграции. Где-то ведь совсем рядом есть другой мир, без разрухи и беспризорников. Красивые дома, освещенные улицы, концертные залы и шикарные рестораны, в которых не хватает только меня в смокинге и с гитарой…

– Не желаешь ли табачку, служивый? – вернул меня в реальность какой-то дед, голову которого, не смотря на жару, покрывал треух.

– Спасибо, не курю, – машинально ответил я.

– Смотри-ка ты, «пасиба»! – неожиданно ощерился представитель трудового крестьянства. – Вежливай!

– Небось из благородных, – поддакнул его сосед.

Связываться с заскучавшими от долгого стояния на базаре придурками не хотелось, поэтому, просто отвернулся и пошел по своим делам, слыша брошенные вслед сожаления вроде «мало мы вас вешали». Готов поспорить на свой дневной заработок, что оба этих хмыря всю Гражданскую просидели на печке, как можно дальше от фронта, а теперь… И с этими людьми они собираются строить социализм?!

Побриться опасной бритвой оказалось несколько сложнее, чем «Жилет-Фьюжн» из моей прошлой жизни, но, тем не менее, сегодня я шел на работу в приподнятом настроении, которому не мешали ни залепленные газетной бумагой порезы на лице, ни одеколон, воняющий так, будто его делали не на спирту, а на самогоне, где в качестве отдушки использовали перепрелое сено.

В самом деле, почему бы и не порадоваться жизни? Денёк выдался тёплый, на улицах всё чаще встречаются хорошо одетые люди, девушки опять же, улыбаются…

– Гражданин, постойте! – раздался у меня за спиной чей-то неуверенный голос.

Обернувшись, замечаю какого-то невзрачного человечка, внешность которого показалась мне смутно знакомой. Худой, с длинными, по нынешним временам давно немытыми волосами и пальцами музыканта. Ну, конечно, это тот самый тапёр…

– Чем обязан?

– Нам нужно поговорить!

– Нам?! Очень сомневаюсь. Лично мне от вас ничего не нужно.

– Но-но… вы отняли мое место!

– Не может быть!

– Ещё как может. Вы… вы воспользовались моим бедственным положением!

– Вот оно значит как! Так это я напоил вас до состояния не стояния?

– Нет, но… это неважно! Всеволод Анатольевич никогда бы не уволил меня, если бы не ваше несвоевременное появление…

– Пардон, мне кажется, или вы собираетесь набить мне морду?

– Я?! Нет, что вы… мы же интеллигентные люди…

– Мы?! Ну уж нет, у меня профессия есть!

– Но… вы тоже музыкант?

– Да. Но я не нажираюсь до скотского состояния, не прогуливаю работу и не валяюсь в канавах облеванный и обоссанный. Так что боюсь мы с вами относимся к абсолютно разным культурным и социальным стратам!

Кажется, обидные слова попали в цель, и молодой человек дернулся, как будто получил оплеуху, после чего посмотрел на меня глазами незаслуженно побитой собаки. Терпеть этого не могу!

– Слышь, мужик, что ты хочешь? – со вздохом поинтересовался я вместо того, чтобы с чувством превосходства уйти в закат.

– Вы понимаете… мне… нужно, – мямлил он, явно не находя нужных слов.

– Дай угадаю. Вместе с работой тапера ты лишился заработка и теперь тебе не на что бухать?

– Нет, вы неверно поняли. То есть, у меня, действительно, нет более средств к существованию, но называть меня алкоголиком, совершенно несправедливо!

– Сейчас расплачусь!

– Если вы будете и дальше издеваться, мне придется прибегнуть к насилию!

– А здоровья хватит? – не смог удержаться от насмешки, но тут мои мысли приняли другой оборот.

– У тебя есть гитара?

– Что? – выпучил глаза от удивления бывший тапёр.

– Это такой музыкальный инструмент. Произошел от европейской цитры, в России известен, по меньшей мере, с восемнадцатого столетия…

– Да прекратите же, наконец, ваши дурацкие шутки! Я прекрасно знаю, что такое гитара и у меня она, разумеется, есть! Но к чему все эти вопросы?

– Все просто. Сейчас мы идем к тебе и если аппарат стоящий, то мы договоримся…

– Вы уступите мне свое место? – не веря своим ушам от счастья, переспросил молодой человек.

– Нет, конечно, – вернул я его на землю. – Будем работать посменно. День ты, день я. Понятно?

– И взамен вы хотите мою гитару?

– Именно! А ещё бессмертную душу, но это не срочно.

– Вы, верно, шутите?

– Только насчет души. В отличие от неё, гитара мне действительно нужна.

– Согласен, – обречённо вздохнула жертва алкогольной зависимости, и мы отправились к нему домой.

Проживал он в доходном доме купца третьей гильдии Теплякова, о чём неопровержимо свидетельствовала изрядно поржавевшая табличка перед парадным. Впрочем, вход в жилище незадачливого музыканта располагался со двора, куда мы и проследовали мимо поленницы дров, экипажа без колес и ещё какого-то хлама. Лениво махавший метлой дворник проследил за нами подозрительным взглядом, но так ничего и не сказал.

– Простите, – смущённо спохватился мой спутник уже на лестнице. – Но я так и не узнал вашего имени.

– Имя мне – легион! – пошутил я, но видя кислое выражение лица собеседника, решил больше не выпендриваться. – Николай.

– Очень приятно. Модест.

– В честь Мусоргского?

– А как вы догадались?

Квартира, в которой проживал мой новый знакомый, как и следовало ожидать, оказалось коммунальной. Вполне вероятно, раньше она принадлежала его семье целиком, но потом их уплотнили, потом проделали это ещё раз, и ещё… в общем, в распоряжении недавних хозяев осталась всего одна комната, правда, довольно большая.

– Познакомься, маменька, это Николай, – робко представил меня Модест, после чего добавил на всякий случай, – он тоже музыкант!

Судя по всему, последние слова вышедшую нам навстречу женщину не убедили. Выглядела она, к слову сказать, более чем представительно. Затянутая в корсет, придававший ей излишнюю худобу, с тщательно уложенными вверх и назад волосами, в строгой тёмной блузе с наглухо застегнутым воротом, и такого же цвета узкой юбке длинною до пола, дама вполне могла бы служить олицетворением прошлой России, той самой, которую мы потеряли.

– Модэст, я же просила вас не приводить в дом, э… посторонних! – Неожиданно низким голосом протрубила дама, делая ударение на букве «э».

– Прости, – горестно вздохнул незадачливый тапёр. – Но у меня не было иного выхода.

– Добрый день, сударыня, – скромно поздоровался я, тщётно пытаясь произвести хорошее впечатление. – Мы по делу…

– Модэст, – тут же прореагировала она. – Какие у тебя могут быть дела с этим… человеком?

О, слово «человек» из её уст не звучало гордо. Это скорее было обращением к представителю низшей расы, или, по крайней мере, лакею.

– Мадам, вам же сказали, что я, как и ваш сын, музыкант!

– Вы? – не скрывая скепсиса, посмотрела на меня дама. – И на каком же инструменте, позвольте полюбопытствовать, вы музицируете?

– На бубне!

Грубить в данной ситуации, возможно и не стоило, но этот ничем не обоснованный снобизм стал меня раздражать.

– Я так и думала!

Пока мы пикировались, Мотя, старавшийся выглядеть, как можно более незаметным, проскользнул в отгороженное ширмой пространство и вышел оттуда с гитарным футляром в руках.

– Вот, – открыл крышку и протянул мне.

Что тут скажешь, инструмент оказался роскошным. Не слишком разбираюсь в сортах древесины, но рискну предположить, что деки изготовлены из ели, корпус и гриф из клена, а декоративные накладки из чёрного дерева. Что касается звука… на какой-то миг, я даже забыл, что мы тут не одни.

– Ты что? – едва не задохнулась от возмущения мать. – Проиграл нашу гитару? Как можно, она же принадлежала твоему отцу!

Боже! Мало того, что он пьянчуга, так еще и игрок. Странно, что в этом осколке прежней роскоши вообще что-то сохранилось!

– Прости, – пролепетал Модест, – так получилось…

– Иванъ Краснощёковъ, – удалось прочитать, на вытертой от времени этикетке. – 1857 год. Однако!

– Зачем вам она? – трагически заломила руки дама, переключившись на меня. – Вы же ничего не понимаете в настоящей музыке!

В какой-то мере, её можно было понять. Какой-то странный незнакомец, крайне непрезентабельного вида, да ещё и с покоцаным лицом, уносит из дома дорогую вещь. А ведь это, помимо всего прочего, ещё и память о былых временах, явно гораздо более благополучных, нежели нынешние… но вернуть эту гитару было выше моих сил!

– Вы просто погубите этот прекрасный инструмент! – продолжала она, с ужасом глядя, как я прошелся по струнам, и начал петь:

– Пардон, мадам, снимите Ваше ожерелье,

Ну-ну, не плачьте, я ж Вас до смерти жалею!

Снимете, будьте так добры, Вас умоляю,

Прошу учесть, что два раза не повторяю!

Этого куплета оказалось вполне достаточно, чтобы прекратить бесполезную дискуссию. Все-таки Шуфутинский – гений! Хотя исполнение Розенбаума нравится мне больше.

В конце концов, всё честно. У меня теперь есть гитара, а у Модеста и его матушки будет что покушать.

– И не надо смотреть на меня как на монстра. Вы ведь не рояля работы Страдивари лишились, а всего лишь…

– Страдивари был скрипичным мастером! – попыталась оставить последнее слово за собой дама.

Ей богу, лучше бы она этого не делала.

– Это для недорезанных буржуев он делал только скрипки, – строго посмотрел на них я. – А для мирового пролетариата даже барабаны! Вам все понятно?

– Да, – выдавили из себя они.

– Вот что, Мотя, – пообещал я на прощание своему сменщику. – Если ты будешь продолжать пить и огорчать маму, я лично займусь твоим воспитанием. Нет не потому, что мне её жалко. Просто не хочу, чтобы ты подводил других людей, в особенности меня, и вынуждал менять планы. Поэтому, ты прекратишь якшаться с подозрительными личностями в выходные дни, а будешь сидеть дома и учить сольфеджио. Чтобы твои близкие были довольны, а в мире царили красота и гармония!

Глава 4

Осень принесла с собой дожди, холода, слякоть… и первые большие деньги. С тех пор как у меня появился сменщик и гитара, я стал захаживать в кабаки и трактиры, да играть для активно выпивающей и закусывающей публики. Поначалу моими гонорарами от благодарного зрителя были стакан самогона с закуской, а иногда и без таковой. Потом, по мере роста популярности, стали присылать бутылки. Ей богу, если бы я всё это выпивал, то очень скоро покатился по той самой дорожке, что едва не погубила Модеста.

Но, будучи человеком, обладающим некоторым жизненным опытом, сразу же договорился с половыми, что мне станут приносить только чистую воду, а разницу в стоимости поделим пополам.

– Так ить, самогонка-то она мутная, – резонно заметил один из работников сферы обслуживания.

– А кто тебя заставляет ставить передо мной хрусталь?

В общем, процесс пошел. Публика в кабаках встречалась разная, от приехавших на рынки крестьян, до совслужащих, а также разного рода жулики, авантюристы и просто – откровенные уголовники. Последние гулять любили с шиком, девицами и музыкой. И пусть гитаристом я пока что был не самым лучшим, но вот репертуар…

Решив для начала особо не прогрессорствовать, начал с песен показавшимися мне достаточно подходящими эпохе – «Гоп со смыком», «Цыплёнок жареный» и, конечно же, «Мурка», для людей, скажем так, не слишком склонных соблюдать законы. Мелким нэпманам лучше заходили «Бублички», «Вези меня извозчик» … но скоро выяснилось, что до меня их никто не исполнял…

Не прошло и недели, как я стал довольно популярен. Люди со всего города стремились попасть на мои выступления, а почуявшие наживу кабатчики наперебой зазывали к себе, суля бесплатный стол и выпивку. Но это было только начало…

– Коля, – шепнул во время перерыва половой Федька – шустрый кудрявый парень с нагловатой усмешкой. – Тебя просят в отдельный кабинет пройти.

– Ты меня, часом, с Корделией не перепутал? – усмехнулся ему в ответ, разминая пальцы.

– Не, – заржал тот, оценив иронию. Корделия была довольно известной проституткой, время от времени появлявшейся у нас, но чаще, работавшей по богатым клиентам. – Она уже там!

– Слушай, какого чёрта? Мне на сцену пора идти…

– Да не кобенься ты. Там с ней такой человек пришел!

– Федя, не надо делать такое лицо, будто это Ротшильд, ну, или на худой конец, Рыков [1].

– Бери выше!

– У меня скоро выход!

– Да успеешь, чёрт упрямый!

В тесном кабинете, отделённом от остального зала занавесью из какого-то плотного полотна, сидели двое. Та самая Корделия – довольно симпатичная на фоне остальных представительниц своей профессии барышня, и её кавалер – солидный нэпман, лицо которого показалось смутно знакомым.

Стол перед ними ломился от изысканных по меркам нашего заведения блюд, напитки, судя по всему, были им под стать, но, кажется, они пришли сюда вовсе не за этим.

– Здравствуйте, – постарался улыбнуться как можно обаятельней. – Рад видеть вас в нашем скромном заведении!

– Присаживайтесь, – барственным жестом предложил мужчина.

– Благодарю, – не стал чиниться я. – Но, только если на минутку. Публика ждет.

– Ничего страшного, здешняя подождет, – скривил губы коммерсант.

– Простите, но моё имя вам известно, а мне ваше нет. Неудобно как-то…

– Ты что, Коленька, – затараторила Корделия. – Это же Пётр Михайлович Грохотов, владелец «Ласточки»!

Теперь всё стало на свои места. «Ласточка» была самым фешенебельным заведением в Спасове и совмещала шикарный для нашего города ресторан с вполне приличной гостиницей. Новые власти неоднократно пытались закрыть её, но та всякий раз возрождалась. И именно с неё я начинал поиски работы…

– Я человек занятой, – благосклонно взглянул на проститутку нэпман, – а потому перейду сразу к делу. Ты – хороший музыкант. Переходи работать ко мне. Только для начала приоденься, что ли. Всё-таки у меня место приличное.

С этими словами, он извлек из-за пазухи пухлую пачку «совзнаков» миллионов примерно на пять. – На ка вот, на представительство….

Что тут говорить, предложение было щедрым, вот только…

– Увы, но как ни лестно, вынужден вам отказать!

Ей богу, если бы я встал на голову и исполнил сальто-мортале, присутствующие удивились меньше.

– Коля, ты что, с ума сошел? – пискнула Корделия.

– Молодой человек, – в голосе Грохотова прорезался металл. – Я ведь два раза не предлагаю!

– Я тоже. Помните, как приходил к вам устраиваться? Просил дать мне возможность спеть?

– Не припоминаю…

– Вы тогда ещё Федота кликнули. Очевидно, чтобы спустить меня с лестницы…

– Ах вот оно что, – вспомнил, наконец, нэпман и неожиданно стал вежливее. – А вы, стало быть, обиделись?

– Тогда я был голый, босый и голодный. Гитары не было, знакомств тоже… за харчи готов работать… Теперь – нет!

– Цену набиваете?

– Не без этого. За всё, дорогой мой Пётр Михайлович, в этой жизни надо платить. И артисты в этом смысле нисколько не исключение!

– И сколько же вы хотите?

– Десять лимонов аванса и по пять за выступление.

– Известно ли вам, что я вовсе не плачу жалованья большинству своих сотрудников? На чаевые живут, да ещё и долю метрдотелю заносят…

– Вот такие как вы, до революции народ и довели.

– А вы, значит, красный? – нехорошо прищурился собеседник.

– Ну, что вы. Я просто артист. А поскольку вы меня ещё не наняли, могу говорить правду в лицо. Это привилегия шутов и смертников.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Грохотов. – Какой всё же прелюбопытный субъект… будь, по-вашему! Вот вам десять, – рядом со всё ещё лежащей на столе пачкой появилась вторая, пожиже, но состоящая из стотысячных купюр. – Жду вас завтра в новом костюме…

– Пётр Михайлович, – заскочил к нам с бешено сияющими глазами Федька. – Уходить вам надо!

– Что случилось?

– Облава милицейская. Давайте я вас с барышней черным ходом выведу…

– Идём, – решительно заявил нэпман, после чего обернулся ко мне, и на его губах появилось нечто вроде усмешки. – Прошу запомнить, аванс вы получили!

– Я бы согласился и на половину!

– А я дал бы вдвое больше!

Через мгновение они с Корделией исчезли, а я сгрёб деньги в охапку и рассовал относительно мелкие купюры по карманам, пачку стотысячных же запихнул в голенище сапога. Сейчас будет обыск, но вполне вероятно, что поверхностный. Глядишь, что-нибудь сохраню. А нет, значит, судьба…

Когда милиционеры во главе с Фельдманом ворвались в зал и принялись шмонать нашу публику, я уже вышел на сцену. Гитару убрал подальше, мало ли, инструмент хрупкий, а сам сел за пианино и заиграл отрывок из оперетты Оффенбаха «Орфей в аду». Под неё ещё канкан танцуют…

– Прекратить балаган! – громко крикнул командовавший облавой Фельдман.

Мне ничего не оставалось, как сменить «инфернальный галоп» на нечто более революционное…

– Вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут…

Увы, но «Варшавянку» тот тоже не оценил.

– Семёнов, ты что творишь? – злобно прошипел начальник милиции, едва не придавив мне пальцы крышкой.

– Несу культуру в массы, товарищ Фельдман! А что, революционные гимны вам тоже не нравятся?

– Немедленно прекратить! Я приказываю!!!

– Так бы сразу и сказали!

Несмотря на риск, оно того стоило. Рядовые участники мероприятия поняли, что я знаком с начальством, и не лезли, пока бедный артист смирно сидел на винтовом табурете и не отсвечивал. В какой-то момент даже показалось, что про меня забыли, но нет. Появился насупленный Никифор и повел в кабинет, временно превращённый в допросную.

– Товарищ Семёнов! – ожег взглядом сбившегося с пути красного конника главный милиционер Спасова. – Как тебе не стыдно бывать в таких злачных заведениях? Ты же будённовец!

– Прошу прощения, но я здесь, некоторым образом тружусь, а не бухаю! Зарабатываю, так сказать, на хлеб насущный…

– Ты нам тут дурочку не валяй! – дискантом пропищал помалкивающий до сих пор Никишка. – Притворяешься трудящимся, а сам нэпманов развлекаешь!

– И кормлю на эти деньги семью квартирной хозяйки! – огрызнулся я. – От тебя ведь толку ноль.

– У меня паёк! – возмутился тот, но видимо припомнил его размеры и сконфужено замолчал.

– Товарищи…

– Ты нам теперь не товарищ!

– Хорошо. Граждане. Могу я узнать, что вы тут вообще забыли?

– Разыскиваем уголовника Говоркова, по кличке Митяй.

– Это такой тощий, со шрамом на левой щеке?

– Угу, – буркнул Никифор.

– Обычно ходит в клетчатом пиджаке и соломенной шляпе?

– Да-да! – у Фельдмана аж глаза загорелись.

– И при ходьбе немного раскачивается, как моряк?

– Точно!

– Не, не видал.

– Да ты что? – подскочил ко мне Фельдман и схватил за грудки. – Издеваешься, гад?

– Ушел он, – шепнул я, расходившемуся милиционеру. – В аккурат перед вашим появлением. И не только он, кстати…

– Правда?

– Хочешь, побожусь?

– Не надо, – отпустил меня милиционер. – Но, ведь это значит…

– Течёт у вас, граждане-товарищи, – вздохнул, поправляя видавшую виды одежонку. – Стучит кто-то на сторону, как дятел перед случкой!

– А кто?

– Вам виднее. Вы тут начальник.

– Может, всё-таки пойдёшь ко мне в милицию? Голова у тебя варит, да, и наблюдательности хоть отбавляй…

– Нет, гражданин Фельдман. Мне работать нужно, чтобы прокормиться, а теперь ещё и на квартиру гроши понадобятся. Со старой-то, поди, выгонят теперь…

– Погоди, а ты что, до сих пор у Никишки проживаешь? Я же обращался в Исполком…

– А товарищ Гулин на ваше обращение большой хрен положил!

Недаром говорят, что наглость – второе счастье! Обыскивать меня так и не стали, зато ещё раз связались с исполкомом и напомнили отдельным несознательным товарищам на разные скользкие обстоятельства. В общем, уже на следующее утро я стоял перед красным как вареный рак Гулиным и с интересом выслушивал его жалобы.

– Ну, что я могу поделать, товарищ Семёнов? – причитал он. – Нет у меня фондов! Что я, товарищу Фельдману, родить их должен?

– Скажите, а не может ли в данном случае помочь, ну скажем, лимон? Мелкими купюрами.

– Вы что, предлагаете мне взятку? – возмутился советский служащий.

– Как вы могли такое подумать! Разумеется, нет… Три!

– Восемь, – нервно сглотнул заведующий хозяйством и в очередной раз утёр вспотевший лоб платком.

– Дорогой товарищ. Не поймите меня превратно, но не треснет ли у вас лицо?

– У меня?! Неужели вы думаете, что я в этом деле один?

– Уверен, что нет, но разве ходатайство начальника милиции не стоит хотя бы пяти лимонов?

– Четыре, – назвал последнюю цифру Гулин.

– По рукам. Но комната должна быть просторная и светлая…

– Да что вы себе позволяете?

– Чулан или дровяной сарай меня не устроит! Я всё-таки не поэт, а музыкант![2]

Говорят, что при проклятом царизме без взятки нельзя было решить ни одного мало-мальски серьёзного дела. Вполне вероятно, всё именно так и было, но я не застал. Зато своими глазами видел советских чиновников в период перехода от Диктатуры пролетариата к НЭПу и могу сказать, что таких жадных, вороватых и бессовестных людей не встречал даже во времена «Святых девяностых». Брали все, за всё и всегда. А немногочисленных относительно честных людей из числа бывших революционеров и фронтовиков это болото либо отторгало, либо затягивало в свою трясину.

Нельзя сказать, чтобы с этим явлением не боролись. Попавшихся беспощадно изгоняли из партии, сажали и даже расстреливали, но… пришедшие на их место через несколько месяцев становились такими же. Потом некоторых из них объявят жертвами политических репрессий.

Но, как бы то ни было, жилплощадь я всё-таки получил. Дом, куда мы отправились вместе с ушлым чиновником, совершенно неожиданно показался мне знакомым. Трехэтажный, с мезонином и портиком над парадным подъездом и обширным двором, вход которого находился с другой улицы. Чёрт возьми, да ведь он дожил до моего времени! Более того, именно в этом доме жил Сеня Фельдман, благодаря которому я и отправился в прошлое!

– А что, товарищ Фельдман тоже тут проживает? – поинтересовался на всякий случай у провожатого.

– Нет, конечно, – даже вздрогнул от такого предположения Гулин, после чего воровато оглянулся и прошептал мне с видом заговорщика. – Вообще-то здесь живёт одна особа, которой наш начальник милиции оказывает знаки внимания. Но, распространяться об этом не рекомендую!

– Понятно.

Выделенная мне комната находилась в одной из коммунальных квартир на втором этаже. Просторная, квадратов примерно в двадцать пять, с лепниной на высоких потолках. Единственным предметом мебели в ней оказалась металлическая кровать с никелированными шишками на спинках и сеткой на пружинах. Вполне вероятно, что прежде она находилась в каком-нибудь богатом купеческом доме, а позже оказалась реквизированной народной властью.

– А кто здесь проживал ранее?

– Да так, один ответственный работник…

– Посадили?

– Ну, что вы! Выделили отдельную квартиру.

– Кучеряво!

– И не говорите, – едва не всхлипнул заведующий хозяйством. – Мне самому, поверите ли, приходиться ютиться в двух комнатках со всей семьей, а у меня мал-мала-меньше.

С этими словами расчувствовавшийся Гулин, отдал ключ от огромного навесного замка и, что называется, откланялся. То есть, вышел вон с гордо поднятой головой, оставив меня одного против насупившихся коренных обитателей.

Собственно говоря, коренными тут были только старушка, проживавшая в одной комнате вместе с внуком – хмурым тощим подростком, постоянно смотрящим исподлобья. Прежде владельцами квартиры были именно они, точнее их семья. Потом с ними проделали все тоже самое, что с семьей Модеста, и в результате их соседями оказалось еще шесть семей – ровно по числу отдельных закутков, включая ванную.

Судя по всему, здешние обитатели всерьез надеялись на присоединение освободившейся жилплощади к своей, а потому встретили моё появление без малейшего энтузиазма. Но, как говорится, человек предполагает, а совнарком располагает.

– Граждане соседи! – начал я, постаравшись придать голосу внушительность. – Торжественный митинг, посвященный моему прибытию, предлагаю считать законченным. А теперь давайте знакомиться – Николай Семёнов.

– Вы из каковских будете? – сразу же решила уточнить мое социальное происхождение и статус монументальная женщина с большой родинкой на породистом носу.

Что ж, на этот вопрос у меня всегда есть что ответить.

– Демобилизованный боец Первой конной армии!

– А гитара? – подозрительно посмотрела на футляр соседка.

– Личный подарок товарища Буденного!

– Вот и хорошо, – непонятно чему заулыбалась она. – Я уж боялась, что интеллигент какой-нибудь. Товарищ, вы как сознательный красноармеец должны войти в наше положение.

– Это вы к чему клоните? – насторожился я.

– Ну, зачем вам такая большая комната одному? Ни мебели, ни какой другой обстановки. Давайте поменяемся?

– Одну мою, на две ваши? – уточнил, подозревая какой-то подвох.

– Ой, вы всё шутите, товарищ, – осклабилась дама. – Нет, я предлагаю вам обменять эту комнату на почти такую же, но чуть поменьше. Зато с обстановкой и отдельным входом.

Предчувствия меня не обманули. Жилплощадь, предложенная мне ушлой соседкой, представляла собой бывший чулан. Маленький, узкий, без окон, но с каким-то затрёпанным диваном, рядом с которым непонятно как уместился шкаф и колченогий венский стул.

– Простите, как вас зовут?

– Алевтина Тихоновна…

– Вам, наверное, трудно живется в такой тесноте? – сочувственно поинтересовался я. – Хотите, попрошу товарища Гулина посодействовать? Он мне говорил, что в бараках мануфактуры Хлудова имеется много места. Что же касается этой комнаты, то её мне выделили по личному распоряжению начальника милиции товарища Фельдмана.

Бараки, ещё до революции принадлежавшие фабриканту Хлудову «славились» своей неустроенностью на весь Спасов и его окрестности, так что от моего любезного предложения милейшая Алевтина Тихоновна предпочла отказаться. После чего, поджала губы и ретировалась. Остальные жильцы, услышав о моих связях в правоохранительных органах, так же быстро рассосались.

Прощание с семьей Никифора вышло кратким. Василиса Егоровна посетовала, что не успела постирать моё бельё или приготовить что-нибудь на дорогу. «Глава семьи», как водится, был на службе и на церемонии прощания не присутствовал. Глаша ограничилась тем, что протянула на прощание руку.

Похоже, единственными, кто и впрямь сожалел об уходе квартиранта, были любившая слушать мои песни под гитару Луша и кот Мурзик. Предчувствуя непоправимое, зверёк растеряно тёрся об мои ноги, потом несколько раз недоумённо мявкнул, обращаясь к хозяевам, но те его не поняли.

– Приходи к нам в гости! – предложила девчонка.

«И не с пустыми руками» – добавил взглядом кот.

– Обязательно, – пообещал, прекрасно понимая, что не собираюсь этого делать.

Оставалась только одна проблема, которую я не успевал решить – концертный костюм. По улицам всё ещё можно ходить в шинели, лохматой шапке и ботинках с обмотками. В конце концов, так одевается добрая половина населения. Другая довольствуется откровенными лохмотьями и лишь немногие могут позволить себе костюмы-тройки, добротные пальто с каракулевыми воротниками и бобровые шапки.

Но, вот перед публикой надо выглядеть подобающе. Можно, конечно, заказать. При наличии денег это не такая уж и проблема, но для этого нужно время. Поэтому остается только один выход.

– Скажите, Мотя, – обратился я к сменщику. – Не возникает ли у вас благородного желания остаться единственным тапёром у Барского?

– Говоря по чести, – вздохнул молодой человек, – да. А почему вы спрашиваете?

– Как вам не стыдно, юноша, – искренне огорчился я. – После всего, что я для вас сделал, вы мечтаете только о том, чтобы я попал под трамвай?

– Но в Спасове нет трамвая! – резонно возразил Модест. – Но, если бы даже и был, я вовсе не желаю вам несчастного случая. Просто, денег теперь в два раза меньше, при том, что играю лучше. Ой, не обижайтесь, пожалуйста, но ведь это правда!

– Мой юный друг, ваш снобизм однажды вас погубит! Да, не пугайтесь так. Это случится не сейчас и не от моих рук.

– Что вы хотите от меня?

– Мон шер, – продолжил я вкрадчивым голосом, обняв незадачливого коллегу за талию. – Вы так часто меняете костюмы, что у вас почти наверняка есть лишний. Давайте меняться?

– Вам нужен костюм? Но зачем?

– Видите ли, мон ами. Я, некоторым образом, собираюсь связать себя узами Гименея.

– Вы хотите жениться?

– А почему вас это удивляет?! Я что, по-вашему, не могу претендовать на руку и сердце прекрасной дамы?

– Конечно, можете! – явно испугался Модест.

– Вот, Мотя. Даже вы сомневаетесь, а мне надо убедить в серьёзности своих чувств роскошную женщину с достойным приданным. Но, сделать это в гимнастерке несколько затруднительно.

– Так вам нужен костюм!

– Бинго! Я всегда восхищался вашей проницательностью!

– Но почему вы хотите, чтобы его вам дал именно я?

– Увы, юноша, но другие обладатели лишних костюмов мне не знакомы. Не говоря уж о том, что вы станете одним из главных выгодоприобретателей от заключения этого союза.

– Я?!

– Ну, не я же!

– Оригинально…

– Мотя, так вы хотите остаться единственным тапёром?

– Хочу!

– А мне нужен костюм!

– Скажите, – робко спросил молодо человек, когда я копался в его гардеробе, – почему вы всё время называете меня юношей, ведь я старше вас?

– Да? И на много?

– Мне двадцать девять.

– Значит, вы хорошо сохранились, мой друг. Если желаете, чтобы так продолжалось и далее – не женитесь!

Честно говоря, не представляю, зачем наплёл всё это Модесту. Просто он иногда такой наивный, что у меня не получается удержаться. Но, как бы то ни было, на сцену «Ласточки» я вышел в шикарной тройке из английской шерсти. Судя по размерам, этот роскошный лапсердак раньше принадлежал не довольно-таки субтильному Моте, а его отцу или ещё какому-нибудь родственнику. Теперь он мой, в обмен на место, которое я всё равно вынужден буду оставить. Такой вот «честный» обмен… Плевать!

Вообще, в заведении Грохотова, имеется своя звезда шансона – Мария Задунайская – весьма симпатичная брюнетка с короткой стрижкой и необычайно глубоким контральто, которым она исполняет романсы. За что пользуется совершенно заслуженным успехом. Но... недавно у неё начались проблемы с голосом, и понадобилась замена. А я-то думал…

Аккомпанирует ей маленький оркестр из пианиста Серёжи, скрипача Изи и гитариста Владимира Порфирьевича. На меня эта дружная компания смотрит как солдат на вошь, но возражать хозяину не смеют.

– А теперь, господа, – взял на себя обязанности конферансье хозяин. – Перед вами выступит молодой, но не побоюсь этого слова, весьма талантливый молодой исполнитель. Николай Северный!

Этот псевдоним пришлось назвать Грохотову, когда он заявил, что фамилия Семёнов со сцены не звучит. Прости, Аркадий Дмитриевич. Постараюсь, чтобы ты меня не стыдился.

– Встречайте!

В ответ раздались довольно жидкие аплодисменты. Почтеннейшая публика была занята тем, что жрала, пила и лапала девочек. Сытые холеные рожи. Ещё совсем недавно они были вынуждены прятаться, а теперь вылезли из своих нор и корчат из себя хозяев жизни. Думаете, это надолго? Не хочу вас разочаровывать, но нет. А пока, что ж, гуляйте! У меня есть то, что вам нужно…

– Что подыграть, маэстро? – подмигнул со своего места Сергей.

– Танго, – ответил ему и взял несколько аккордов.

Абсолютно босяцкий текст и исконно аргентинская мелодия сделали своё дело, заставив чавкающую публику оторваться от тарелок.

«На Дерибасовской открылася пивная,

Там собиралася компания блатная.

Там были девочки Марина, Роза, Рая,

И с ними – Костя. Костя – шмаровоз…»

----

[1] Рыков Алексей Иванович – революционер, советский партийный и хозяйственный деятель.

[2] Намек на Демьяна Бедного, писавшего, что ему приходилось жить в дровяном сарае с фанерными стенами. На самом деле, в описываемое время у пролетарского поэта была квартира в Кремле.

Глава 5

Много ли нужно обычному человеку? Еда, одежда, крыша над головой, возможность заработать на это всё … вроде бы не так много, пока тебя мучит голод, или негде преклонить голову. Но, что происходит, когда всё это уже есть? По минимуму, конечно, но всё-таки… Тогда всё становится немного сложней. Кусок хочется послаще, одежду покрасивей, вместо комнаты квартиру, а работа была не просто любимой, но ещё и денежной.

С последним проблем не было. Петь в «Ласточке» оказалось очень выгодно. И не только из-за денег, которые мне платил Рокотов. Публика там собиралась по нынешним временам не бедная, да ещё к тому же склонная к мотовству. Дожившие до НЭПа спекулянты из мелких паразитов на теле трудового народа как-то очень быстро трансформировались в солидных коммерсантов, отрывавшихся теперь за тяготы и лишения времён Военного коммунизма.

Стоило им появиться в ресторане, как вокруг начинали виться размалёванные девицы, угодливые официанты и, конечно же, наш брат – артист. Ну, а что, достаточно объявить публике, что поёшь не просто так, а для почтеннейшего Никодима Кузьмича. К тому же ещё и сойти со сцены, да пройтись рядом с лоснящимся от удовольствия купчиной, рвя от усердия струны. Тут тебе и бокал поднесут, и купюру с большими нулями не пожалеют.

К тому же, я не только пел, но и устраивал конкурсы, о которых местные ничего не слышали. Солидным нэпманам ничего такого, конечно, не предлагал, а вот их прихлебатели у меня и гавкали, и мяукали, и пантомимы устраивали, пытаясь изобразить любимую мелодию. После чего пускались в пляс или угадывали, что нарисовано на прикрепленных ко лбу бумажках.

Так что деньги текли, можно сказать рекой, причем сквозь пальцы. Копить их, было занятием совершенно бессмысленным. Цены росли так быстро, что никто даже не пытался писать ценники, ибо уже на следующий день нужны были новые. Только что введенные Советским правительством «червонцы» до наших краёв ещё не дошли, а потому самым надежным платежным средством оставалось золото. Вот только где же его взять?

Но, так или иначе, я немного приоделся. К костюму, полученному от Моти, добавился ещё один – ядовито-жёлтой расцветки в крупную клетку, прямо как у незабвенного Олега Попова. Шинель получилось поменять на вполне приличное и тёплое пальто. С доплатой, конечно. Доставшиеся мне после разгрома бандитов ботинки, стоят в углу. На сцене лучше смотрятся лаковые туфли со штиблетами, а на заснеженных улицах – войлочные бурки.

Теперь никто не называет меня солдатом или служивым. Молодой человек, господин артист, месье Северный, а ещё господин-товарищ-барин. Последнее универсальное обращение особенно любят беспризорники. С ними труднее всего.

Искренне сочувствую детям, потерявшим в горниле Гражданской войны родителей, но помочь ничем не могу. Разве что милостыней, но стоит один раз проявить эту слабость, вокруг тебя тут же начинают кружиться толпы попрошаек, и пока ты оделяешь одних, другие пытаются тайком залезть тебе в карман, или даже отрезать полу от пальто. А могут, кстати, и просто убить. Ни за что.

– Дяденька, подай на пропитание? – жалобно просит тощий мальчишка, в драной кацавейке и невообразимо больших ботах.

– Бог подаст, – отвечаю, стараясь обойти стороной неожиданно возникшее препятствие.

– А если не дашь, я на тебя тифозную вошь брошу! – непонятно чему радуясь, обещает будущий уголовник.

– Вот если бы с атипичной пневмонией или ковидом, – беззаботно отмахиваюсь я. – Тогда бы, конечно, а так…

– Чем? – во взгляде Гавроша появляется нечто вроде растерянности.

– Болезнь такая, хуже испанки!

– Врешь, морда буржуйская, хуже испанки ничего нет! – зло бубнит он мне в спину, но все-таки отстает.

Внутри «Ласточки» тепло. С кухни доносятся умопомрачительные ароматы, официанты и уборщики суетятся, наводя лоск. Мы же, то есть музыканты, готовимся к программе. Голос у Марии ещё не восстановился, но репетиций она старается не пропускать. Сережа и Изя заняли места у инструментов, а Владимир Порфирьевич явно только что махнул стакан горячительного и подкручивает усы.

Если честно, человек он довольно своеобразный. При разговорах, кстати и некстати, старается подчеркнуть, что служил в лейб-гусарах, хотя это по нынешним временам чревато. Выпивку любит самозабвенно, но себя при этом, что называется, не пропивает. Играет, к слову, хорошо, но без фантазии. Соло исполняет романсы, которые позже назовут «белогвардейскими», безотказно действующие на вдовушек из бывших, за чей счёт он обычно и живет. Выдоив одну, бросает и плавно перемещается к следующей. Мы с ним не враждуем, но и не приятельствуем. Всё-таки, он – белый, а я сами знаете…. Боец Первой конной!

С Серёгой и Изей, который, как ни странно, вовсе не еврей, а вовсе даже Изяслав, мы, напротив, быстро подружились. Ребята они славные, нос не задирают, а когда поняли, что с моей помощью могут расширить репертуар, мы стали совсем своими.

Единственная с кем у меня натянутые отношения, это Мария. «Задунайская» – это псевдоним. На самом деле она Куницына. Барышня сколь красивая, столь же и стервозная. На репетициях не вмешивается, но смотрит так, как будто именно я отравил Моцарта, а стоит мне взять в руки инструмент, корчит такую кислую физиономию, словно только что сгрызла целый лимон. Не тот, который деньги, а фрукт из семейства цитрусовых.

– Есть что-нибудь новенькое, маэстро? – подмигивает Сережка.

– Конечно, – бурчу ему в ответ. – Я же Йозеф Гайдн [1], чтобы писать вам каждый день по симфонии! Хотя…

– Что?

– Знаете, мне только что встретился беспризорник…

– Вот уж удивительная встреча! – не может удержаться от сарказма Маша.

Кажется, она не сипит. Значит, скоро вернется на сцену…

– Минуточку, – перебираю ещё толком не отошедшими от мороза пальцами струны.

– Ночь дождлива и туманна, и темно кругом, Мальчик маленький стоит и мечтает об одном. Он стоит к стене прижатый, И на вид чуть-чуть горбатый, И поёт на языке родном.

– Послушайте, а ведь это здорово! – подхватывает Изя и берется за смычок.

– Друзья, купите папиросы, Подходи пехота и матросы, Подходите, не жалейте, Сироту, меня согрейте, Посмотрите – ноги мои босы!

– Браво! – зааплодировала зашедшая к нам Корделия. – Коленька, милый, ты такой славный!

Вообще-то они с Машей вроде как подруги. Поговаривают, что даже учились в одной гимназии, но одна сумела удержаться на краю, а вторая нырнула с головой и похоже ничуть не жалеет об этом. Когда Задунайская потеряла голос, она сама попросила бывшую одноклассницу подыскать кого-нибудь ей на замену. Причем, лучше мужчину, потому как куплетистов много, а она такая одна… Во всяком случае, в Спасове.

Такое впечатление, что именно после этого они и поссорились. Трудно сказать почему. Возможно, Мария почувствовала во мне конкурента, или всё дело в ее склочном характере.

– Благодарю, мадемуазель, – изображаю лёгкий поклон в сторону почитательницы моего таланта.

– Когда же ты и для меня что-то сочинишь?

– А ближайшем будущем, или самую малость позже!

Вообще-то подходящая песня есть, про «институтку и дочь камергера», но я ведь не Владимир Порфирьевич, чтобы гусей почем зря дразнить. Там ведь потом – «эмигранты и свободный Париж»!

– Ах, ты всё обещаешь, да обещаешь, – немного жеманно вздохнула она.

– Увы, музе, как и сердцу, не прикажешь!

– Ты чего пришла? – строго спросила Маша.

– Дело у меня к ребятам.

– К ребятам?

– Ну, ты же не можешь петь?

Дело оказалось, в общем, довольно простым. Есть некие люди, которые хотят славно погулять, но при этом не слишком светиться. Поэтому изъявили желание пригласить господ музыкантов к себе. В загородный дом…

– Бандиты, что ли? – тут же сообразил я.

– Ну, зачем ты так, Коленька? – наморщила хорошенький носик Корделия. – Просто фартовые.

– Без меня!

– Почему? – удивилась проститутка. – Здесь же ты для них поешь…

– «Ласточка» – место публичное. Кто захотел, тот и пришел. Мы им спели, они похлопали, потом разошлись как в море корабли! Никто никого не видел, никто никого не знает.

– Зря ты так, – попытался уговорить меня Изяслав. – Можно хорошие деньги поднять…

– Так я не против. Идите, зарабатывайте!

– Прости, но без тебя не получится.

– Пардон, это ещё почему?

– Ты ведь у нас главный по блатным песням. Люди тебя хотят услышать!

– Нет!

– Николай, – солидно, как ему показалось, откашлялся Владимир Порфирьевич. – Это, в конце концов, даже как-то не благородно. Публика хочет вас услышать, а … хм… коллеги, немножечко заработать.

Белогвардейца понять можно. Уркам его полковые куплеты не интересны, а денежки потихоньку выходящему в тираж Казанове нужны. С одной мадам он только что расстался, а для охмурения следующей требуются затраты.

– Неужели ты боишься? – попытался взять на слабо Сергей.

– Мон шер, в том месте, где вас учили подначивать, я преподавал. Поэтому не надо чесать меня против шерсти, я и так красивый! Просто моё кредо – не иметь дело с уголовниками. Кодекс – мы должны чтить!

– Можно подумать, тебя зовут грабить банк или что-то подобное!

– Кстати, а ты-то что суетишься? Или на малине, куда нас зовут, есть пианино?

– Не знаю, я аккордеон возьму.

– Погоди-ка, у тебя есть аккордеон?

– Как ни быть, – изобразил из себя змея искусителя пианист. – И я бы даже мог его одалживать хорошему товарищу…

Господи, зачем я согласился?! Ведь чувствовал же, что добра от этой халтуры не будет! Но… Видите ли в чем дело. Гитара – инструмент тихий, можно сказать, камерный. На ней хорошо лабать в маленькой комнате в кругу друзей, а вот в мало-мальски больших залах звук теряется, потому как никакой усилительной аппаратуры ещё нет, и не предвидится. Я, собственно, по залу потому и хожу, чтобы ближе к зрителю быть. Мелодию донести…

Гармоники – дело другое. Ими можно и в атаку поднимать. Голова внезапно заболела и в ней вдруг возникло воспоминание прошлого владельца…

Зима девятнадцатого года была лютой. Половина конского состава погибло от бескормицы, а оставшиеся лошади больше походили на обтянутые шкурой скелеты. Но война ждать не будет и наш эскадрон построенный «пешим по конному» [2] марширует к линии фронта. Впереди вышагивают сразу четыре гармониста и, яростно раздирая меха, жарят «Лезгинку», а некоторые ещё и подпевают, ревя в простуженные глотки:

– В Александровском саду Музыка игрался. Разным сортом барышень Туды-сюды шлялся. – Барышен, барышен, Какой ты хороший! На мою болонку ты Личностью похожий.

В полку, конечно, есть и духовой оркестр, но по такой погоде губами к трубам лучше не прикасаться. Враз, прилипнешь!

А я иду в строю, ёжусь от холода в шинели на рыбьем меху и такой же будёновке. Бьётся об спину винтовка, а на поясе болтается шашка, чтобы все видели – идет не какой-нибудь занюханный пехотинец, а краса и гордость Красной кавалерии! Но главное, я почему-то страшно, до зубовного скрежета, завидую гармонистам. Мне тоже хочется научиться играть, чтобы развлекать на привалах товарищей, а когда вернусь домой…

– Ну что? – отвлекает от некстати нахлынувших воспоминаний Изя.

– Уговорили, черти. Только, что-то подсказывает мне, нужна солистка. Женский вокал всем хорошо заходит. А блатным так в особенности.

– Я еще не здорова! – сразу же отказалась, почувствовавшая как ней скрестились наши взгляды, Маша. – И вообще, никогда не думала, что соглашусь с Семёновым (игнорирует мой псевдоним, зараза), но эта не самая лучшая идея!

– Как хочешь, – пожала плечами её подруга. – Мы и без тебя справимся.

Дом, в котором проходил «квартирник» находился даже не на окраине, а в ближней к Спасову деревушке – Фроловке. Лет примерно через пятьдесят или около того, здесь построят ТЭЦ, давшей впоследствии название возведенному вокруг него микрорайону. Но сейчас здесь ничего не предвещает будущего. Покосившиеся домишки, кривые и ухабистые улицы. К одной из околиц близко подходит лес, и там же наш «объект».

Массивное бревенчатое строение скрывалось за высоким забором. Вероятно, поначалу здесь была одна изба, но потом к ней пристроили несколько клетей, и накрыли общей крышей. На фоне прочих домов выделялось не сильно, а вот внутри…

Жарко натопленная печь, в двух смежных комнатах уставленные разной снедью и выпивкой столы, за которыми сидят здоровые хмельные мужики, да расфуфыренные разбитные бабенки и с интересом на нас поглядывают. Корделию здесь все знают. Расцеловавшись с соратницами по нелегкому ночному труду, и удостоившись нескольких одобрительных шлепков по филейной части, она устроилась рядом с главарем. Говорю так, поскольку никем иным этот гражданин с набриолиненной причёской и тяжелым взглядом быть не может.

– Ну, сыграйте, – с кривой усмешкой велел он.

Так мы разве против?

– Заходите к нам на огонёк, – начинаю я, одновременно делая знак Изе, после которого он начинает водить смычком по струнам.

– Пела скрипка ласково и так нежно!

В этот вечер я так одинок,

Я так промок, налей сынок…

Кажется, музыка заходит, потому что собравшиеся поглядывают на нас уже не настороженно, а с симпатией. За Розенбаумом следуют «Мальчики-налётчики» Звездинского, потом плавный переход к Кругу.

Из его репертуара, кстати, всё подряд не споёшь. Соловецкого лагеря ещё нет, а стало быть, и не появилась традиция накалывать на груди соборы. Поэтому «Золотые купола» не годятся. Зато «Заходите в мой дом» и «Владимирский централ» вполне. Правда, во Владимирском губернском изоляторе сейчас держат политических. Но среди уголовников немало бывших анархистов, эсеров и прочих разных, так что всё нормально.

Гвоздь программы, конечно же, становящаяся всё более знаменитой «Мурка». Ее любят и воры, и их «боевые подруги». Правда один подвыпивший уголовник, уперся в меня пьяным взглядом и спросил, с трудом ворочая языком.

– Ты откуда про Ростовские дела знаешь?

К счастью, его никто не слушал. Время от времени, нам подносят выпить. Тут, конечно, не то место, чтобы отказываться. Так что приходится принимать на грудь. Но мы с Изей стараемся только пригубливать, зато Владимиру Порфирьевичу, пожалуй, уже довольно.

Серёга, тоже нализался, но пока что исправно растягивает меха. Аккордеон по нынешним временам – редкость и я поглядываю на инструмент с нескрываемым вожделением, прикидывая, как и на что смогу выменять.

– Господин артист, – подкатывает ко мне во время перерыва пронырливый паренек. – Вас просят подойти.

Замолкнувшая было чуйка, закричала во весь голос – не ходи, но делать нечего. Не то место, чтобы кобениться. Идти пришлось в дальний конец дома. Стоило зайти, как за спиной лязгнул запор. Тут не отапливается, а потому в рубашке немного прохладно. Окон нет, а для освещения к одной из стен прикреплена керосинка. За столом из грубо обтесанных досок сидит какой-то человек в овчинной безрукавке мехом внутрь.

– Мое почтение!

– Здравствуй, мил человек, – поднял голову незнакомец и я едва не обмер от страха.

Мы с ним уже встречались. В Новосёловке. Правда, тогда он был одет с некоторым изяществом, и даже остальные бандиты называли его «Франт». Впрочем, теперь его облик мало соответствовал этой кличке. Побледнел, осунулся и одежда попроще. Во время боя куда-то исчез, но я почему-то был уверен, что погиб, или, на худой конец, схвачен приданными Спасовской милиции чоновцами. А вот, поди ж ты…

– Вижу, – осклабился бандит. – Узнал!

– Такое разве забудешь.

– Это, да, – вроде как сочувственно покачал головой тот, но тут же сбросил маску показного дружелюбия и вперил полный ненависти взгляд. – Молись, краснопузый!

– Полегче на поворотах, дядя! За такие слова и ответить можно!

– Ты что, – изумился уголовник. – От страха с ума сошел?

– Хорош базлать! Есть что предъявить, пошли в горницу там перед авторитетными людьми и побакланим! Пусть они решают, кто тут засланный казачок, а кто честный фраер…

– Ты о чем это, сявка? – впервые заговорил на фене озадаченный Франт.

– А ты не догоняешь? От банды Нечая только ты остался. Отчего возникает резонный вопрос, почему такой красивый и на свободе? Уж не ГПУ ли тебя сюда направило?

– На понт берёшь, мусор?

– А вот там и разберём. Но учти, даже если ты сейчас авторитетом меня задавишь, осадочек у братвы всё равно останется. Рано или поздно оступишься, тогда тебе и этот косяк припомнят!

– А не будет толковища, – покачал головой Франт. – Я за тобой давно слежу. Знаю, что язык у тебя, как у дворника помело… Сам кончу и тут же и прикопаю!

– Так тоже можно, – не стал спорить я. – Но там люди гуляют, скоро опять песен захотят. Станут меня искать, вспомнят с кем ушел…

– Ничто, побузят и перестанут, – холодно отозвался бандит и сунул руку за пазуху.

А вот этого не надо! Давно приготовленная свинчатка с неприятным чваканьем прилетела бандиту прямо в висок, после чего я подхватил его обмякшее тело и усадил обратно за стол.

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. По всему телу холодный пот, ноги ватные, но слабости поддаваться нельзя. По-быстрому обыскал покойника. Так и думал, полный джентельменский набор. Никелированный пижонский браунинг, такая же щегольская финка с наборной рукоятью, золотой портсигар. Из этого ничего брать нельзя – вещи приметные, а вот пухлая пачка совзнаков пригодится… Господи, о чём я думаю, мне отсюда всё равно не выбраться!

Хотя… если немного прикрутить свет, становится не так заметно. Появляется что-то отдаленно напоминающее шанс. Громко, по-хозяйски постучал в дверь, вызывая охранника. Снова щёлкнула щеколда и в приоткрывшуюся щель заглядывает мой провожатый.

– Что тут у вас?

– Открывай! Мы добазарились.

Однако стоило шестерке войти внутрь, как и в его голову прилетает мешочек со свинцовой дробью, а потом в бок изъятый у Франта нож. Мертвые не кусаются… Напоследок, взял лампу и обильно полил стены керосином, после чего поставил её так, чтобы открытый огонек вскорости добрался до горючего. Пожар и без того является синонимом неразберихи, а когда вокруг множество пьяных… главное, вести себя абсолютно естественно, чтобы не вызвать раньше времени подозрений. Об остальном подумаю, если выберусь. Нет! Когда выберусь!

– Ну, где ты шлялся? – с наездом встретил меня один из подручных главаря.

– Есть такие места, – виновато развел руками, – куда даже комиссары своими ногами ходят.

– Вот оно что, – сменил гнев на милость уголовник. – Выпьешь?

– Не откажусь.

Предложенный мне самогон давно нагрелся, но я проглотил его как воду и прошел в горницу, демонстрируя профессиональную улыбку.

– Спой нам, Коленька! – просят бандитские марухи, скользя маслеными взглядами.

– Новинка сезона, для наших прекрасных дам! – объявляю, беря в руки гитару.

Стоит пальцам ощутить струны, как волнение уходит, дрожь прекращается и в груди появляется кураж. Нет, сегодня я точно не умру!

– Что ж ты, фраер, сдал назад,

Не по масти я тебе,

Ты смотри в мои глаза,

Брось трепаться о судьбе.

Ведь с тобой мой мусорок,

Я попутала рамсы,

Завязала узелок,

Как тугие две косы.

Конечно, в оригинальном тексте есть кое-какие анахронизмы, но майорский макинтош с легкостью меняется на чекистский, а картуз уже не с кокардой, а со звездочкой. Песня, как нельзя больше отвечающая моему настроению, на публику действует по-разному. Бандитские подруги едва ли не в голос ревут, размазывая по щекам слёзы, зато самих фартовых повествование от лица ссученой несколько смущает. Однако, Круг он и во времена НЭПа – Круг! Первой не выдерживает Корделия, и, вскочив со своего места, награждает слюнявым поцелуем.

– Колька! Растревожил душу, проклятый! Как тебя только земля носит!

– Сам удивляюсь, – прошептал в ответ, вытирая рукавом пот.

В этот момент, к нам вваливается какой-то всклокоченный мужик и без всяких прелюдий начинает блажить.

– Пожар! Пожар, мать вашу! Говорил, что по миру меня пустите, окаянные!

Дальше был шум, гам, неразбериха. Опьяневшие люди, не разобравшись пытались выскочить в окна и застревали. Другие ломились в двери, едва не закупорив их своими телами, но в целом всё обошлось почти без потерь, по крайней мере среди нас. Мы с Изей успели вытащить и инструменты, и отяжелевшего Владимира Порфирьевича, а разом растерявший хмель Серёга, выбрался сам, сжимая в руках драгоценный аккордеон.

Что же, кажется, и в этот раз пронесло. Но в стремительно трезвеющей голове все громче звучит мысль – надо валить отсюда! Причем, не из города, а из страны. Вот только с пустыми руками как-то не хочется…

----

[1] Гайдн Йозеф – австрийский композитор. Считается самым продуктивным из классиков. Известно около 340 его произведений.

[2] В колонну по четыре.

Глава 6

– Ну, что ты за человек? – тяжело вздохнул Фельдман, откинувшись на спинку стула.

– Обычный, – пожал я в ответ плечами.

– Почему, как в Спасове что-то непонятное творится, ты тут как тут?!

На сей раз встреча с начальником милиции произошла не в ресторане или каком-либо другом месте моей работы, а в его личном кабинете, куда вашего покорного слугу пригласили повесткой. Ну, как пригласили… пришёл насупленный как сыч Никишка и велел собираться. Судя по настроению моего бывшего квартирного хозяина, он на полном серьёзе ожидал побега и даже был готов гнаться, а если понадобиться и стрелять, но не срослось!

– Гражданин-начальник, может, вы нормальным языком объясните, что вам нужно от бедного музыканта?

– Ты вчера в Фроловке был?

– Вроде, да. А что?

– Даже отрицать не будешь?

– С какой стати? Тем более что это глупо. Меня там многие видели…

– И что ты там делал?

– Играл. Пел. Даже пару раз сплясал. Работа у меня такая. Потом, когда пожар начался, помогал людей и кое-какие вещички вытаскивать… погодите, вы меня вызвали, чтобы вручить медаль за спасение погибающих? Право, не стоило…

– Семенов, мать твою! – не выдержал Фельдман. – Ты что, не понимаешь, что пел на воровской малине для уголовников?

– Вы уж простите, гражданин-начальник, но на них не написано, что они уголовники! По мне люди, как люди. Музыку любят… опять же, исполнять её наша родная Советская власть не запрещает.

– Не трогал бы ты, народную власть, – устало махнул рукой глава местной милиции, после чего выложил передо мной ряд фотографий. – Видел кого из них?

Большинство снимков были дореволюционными, на твёрдом картоне с виньетками изображали вполне благопристойных господ. Другие на тонкой фотобумаге с весёлыми мужиками, обмотанными крест-накрест пулемётными лентами и с оружием. Третьи явно сделаны в органах. На них все смирные и серьёзные, как перед расстрелом…

– Вот этого, – ткнул в фото с Франтом. На ней уголовник казался ещё совсем молодым, в военной форме с погонами прапорщика.

– Он точно там был? – напрягся Фельдман.

– А я почём знаю?

– Ты что, гад, опять Ваньку валяешь?

– Гражданин-начальник, – вздохнул я, – вы спросили, видел я кого, или нет? Отвечаю. Данного гражданина я действительно наблюдал… в Новосёловке, вместе с прочими бандитами батьки Нечая. И, если я всё правильно понял, он не убит, и не в тюрьме…

– Сбежал, – скрипнул зубами милиционер. – А там его точно не было?

– Не думаю. Если бы он меня узнал, наверняка захотел поквитаться. А я вроде до сих пор живой…

– Это ненадолго, помяни мое слово! Будешь и дальше шляться по бандитским притонам – ничем хорошим это не кончится!

– Злой вы…

– Еще кого-нибудь видел?

– Всех.

– Что?!

– Всех, говорю. Ну, кроме этого, в котелке, – откинул в сторону одну из карточек, изображавшую какого-то буржуя.

– Что делали?

– Пили, ели, тягали баб за разные места…

– Что-нибудь подозрительное заметил?

– А что там может быть подозрительного? Пьющие уголовники это как раз нормально!

– Слушай, Семёнов, – с интересом посмотрел на меня Фельдман. – У тебя в роду евреев случайно не было?

– Нет, я первый. А вы что, родственников ищете?

– Пошел вон!

– Всего доброго, гражданин-начальник.

– Погоди. Встретишь Корделию, скажи, чтобы она сама ко мне явилась.

– Она вам тоже нравится? Обязательно передам…

– Вон!!!

К слову сказать, я и сам был не прочь встретить нашу общую знакомую. Всё-таки это она нас пригласила, а значит, является нанимательницей. Но денег за выступление ни я, ни мои коллеги так и не получили… и судя по всему, не получим. После пожара проститутка пропала, как будто её и не было. Ворам тоже не предъявишь. Кругом одни убытки!

– Ну что? – почти сочувственно спросил куривший у входа в отдел Никишка.

– Ты что, смолить начал?

– Ну да.

– А мамка не заругает?

– Знаешь, что, товарищ Семёнов! – с полуоборота завелся парень.

– Ладно-ладно, не кипятись, Никифор Лукич, – сделал примиряющий жест рукой. – Просто твой начальник мне нервы натянул, вот и ёрничаю… уж больно он у тебя строгий!

– Факт! – подтвердил продолжающий смотреть на меня волком милиционер.

– А у тебя самокрутка погасла! – постарался переключить его внимание.

– Вот, чёрт, – смутился тот и полез в карман за спичками.

– Прошу, – щелкнул я зажигалкой.

– Спасибо…

– Слушай, всё хочу спросить. Ты ведь Михаила Борисовича хорошо знаешь?

– Ну да.

– Что он вообще за человек?

– Настоящий большевик!

Так и хочется спросить, а что, бывают и «ненастоящие»? Но не буду. И я, и он прекрасно знаем, что бывают. Но, Фельдман действительно пользуется непререкаемым авторитетом, причём, как среди непосредственных подчиненных, так и среди городских обывателей.

Взяток не берёт и в меру сил не позволяет делать это другим. С простыми жителями строг, к врагам беспощаден, но при этом искренне старается помочь людям. Взять хоть меня. За квартиру похлопотал, место предлагал. И даже сейчас, несмотря на негативное отношение к кабацкой музыке, лишнего не вешает.… Но я никак не могу забыть найденный его правнуком клад!

– А как он живет? Ты у него дома был?

– Был, конечно, – кивнул Никишка, но тут же вспомнил о бдительности и с подозрительным видом спросил. – А тебе зачем?

– Да просто интересно. Ты вообще знаешь, что по обстановке дома и манере одеваться, можно узнать наклонности человека? И даже понять, склонен ли он к совершению преступлений!

– Нет…

– А ещё милиционер!

В общем, после недолгого разговора выяснилось, что живёт Фельдман очень скромно, а дома практически не бывает. Обстановка у него самая спартанская – койка, письменный стол и сундук, а никаких шкафов отродясь не было.

– Ты прав, Никифор, так может жить только настоящий большевик!

– А как преступника-то отличить?

– Это я тебе в другой раз расскажу, – хлопнул парня по плечу и протянул на прощание зажигалку. – Дарю!

– Спасибо… ой, то есть, я так не могу!

– Чудак человек, я же от чистого сердца. Хотя если не хочешь в подарок давай меняться!

– А на что?

– Да все равно. Только наган не предлагай.

– Хочешь свисток? – предложил Никифор, явно задетый предположением, что может обменять оружие на безделушку.

– Годится!

Одно из неудобств работы ресторанного лабуха, необходимость поздно возвращаться домой. Во-первых, это небезопасно. Шпана на улицах так и караулит подвыпивших барыг на предмет освобождения их от излишних материальных ценностей. Что ещё хуже, бедный артист для них точно такая же добыча, как и загулявший нэпман. Пытаться решить дело миром, козыряя знакомствами среди авторитетных уголовников – дело гиблое.

Революция, вкупе с Гражданской войной, перевернули в России всё с ног на голову. Многие вчерашние бандиты стали красными командирами или даже комиссарами, а их места в преступном мире заняли «бывшие». Так теперь называют всех, кто преуспевал до Октябрьской революции. В общем, никаких понятий пока нет. Любого могут убить и ограбить, невзирая на статус, заслуги и образ жизни.

Вернувшейся на сцену Марии проще. Мадемуазель Задунайская проживает в гостинице при «Ласточке», где у неё отдельный, хотя по слухам, не сильно шикарный номер. Сергей с Изей тоже частенько ночуют на рабочем месте, довольствуясь крохотной комнаткой под лестницей на двоих. А вот Владимиру Порфирьевичу и мне надо возвращаться. Ему, потому что очередное тёплое гнездышко под боком у пышногрудой торговки может занять кто-нибудь другой, а вашему покорному слуге нужно место, чтобы иметь возможность побыть одному.

К счастью, нам по пути, и мы дружно пошагали по заснеженным улицам, не забывая бдительно поглядывать по сторонам. Точнее, я поглядывал, а подвыпивший как обычно коллега принялся повествовать о своих любовных похождениях.

– Вот помнится, в тринадцатом году, – подкручивая усы, сообщил мне бывший лейб-гусар, – случилось мне на балу танцевать с княгиней Белосельской-Белозерской. Какая, доложу вам, женщина! Просто вулкан страсти. Везувий!

– Что, прямо на балу и оприходовали? – не могу удержаться от вопроса.

– Разумеется! – расплылся в горделивой ухмылке стареющий ловелас.

– Браво! Но мне показалось, что в прошлый раз это была графиня Воронцова?

– Графиня была тремя годами ранее. Кстати, Николай, можно задать вам вопрос, несколько, хм, личного характера?

– Валяйте.

– Отчего вы сторонитесь общества хорошеньких женщин?

– У меня нет на них денег.

– Вы о дамах легкого поведения? Насколько я знаю, вы пользуетесь у них немалым успехом, а посему, могли бы рассчитывать на известную скидку…

– Чтобы потом лечить сифилис? Благодарю покорно!

– Н-да, – вынужден был признать мой собеседник, – опасность подобного рода при общении с падшими представительницами прекрасного пола существует. Но ведь есть и честные дамы. Взять хоть мою нынешнюю… нет, не подумайте, она влюблена в меня и только. Но у неё имеется двоюродная сестра. Весьма, знаете ли, пикантная особа!

– Могу себя представить. Семь пудов весом и с пышными, как у моего бывшего командарма, усами?

– Собственный дом с лавкой, – парировал начинающий сводник. – Я имел смелость рекомендовать Любочке вас с самой лестной стороны. Мне, кажется, то есть, я уверен, что она заинтересовалась!

– А вы умеете уговаривать. Чем торгует?

– Всем понемногу, но в основном скобяным товаром. Так вы согласны?

– Простите, Владимир Порфирьевич, но кота в мешке брать не стану. Хотелось бы лично убедиться в достоинствах вашей протеже.

– Так зачем же дело стало? Приходите к нам в понедельник, там и познакомитесь.

– А, собственно, пуркуа бы и не па? Тем более что у нас выходной.

Проводив разговорчивого коллегу до дома, прибавил шаг. Дворник, разумеется, уже запер ворота, чтобы иметь возможность брать с припозднившихся жильцов мзду. Мне, впрочем, эта перспектива нисколько не угрожала. Во-первых, я время от времени подкидываю нашему Силантию полуштоф с самогонкой, отчего он относится к вашему покорному слуге с неимоверным почтением. А во-вторых, мне удалось подобрать ключ.

Замок, конечно, прицеплен с внутренней стороны, но если просунуть руки сквозь решетку, то вполне можно… а что это за шум?

В принципе, никакого шума нет. Просто двое каких-то хмырей зажали в углу женщину и неспешно освобождают её от одежды. Сильно сомневаюсь, что предполагается насилие, всё-таки на дворе отнюдь не май, но несчастная мычит и брыкается, как будто…

Если хорошенько подумать, меня происходящее не касается от слова совсем! Но и оставить женщину в беде тоже не могу, такой вот дурацкий характер… и что прикажете делать? Усовестить налётчиков точно не получится, револьвера у меня нет, поэтому завалить тоже не получится. Да, и если бы получилось, утром найдут трупы, набежит милиция во главе с Фельдманом и спросят – «а кто тут проживает поблизости»? Нафиг-нафиг!

И тут я вспомнил о подарке Никишки. Пронзительная трель разорвала морозную тишину, а я из-за угла заорал дурным голосом.

– Старший наряда ко мне! Смирнов, заходи со своими справа!

Услышав это, налетчики тут же прекратили противоправные действия и бросились наутек. Их жертва, напротив, ещё плотнее прижалась к стене, и, кажется, не понимает, что осталась одна. Тут бы мне и уйти, но…

– Мадам, с вами все в порядке?

В ответ звучит выстрел. Негромкий, явно из чего-то малокалиберного, но свист пули я ни с чем не перепутаю…

– Ты что творишь, дура?!

– Не подходи! – сдавленно пискнула несостоявшаяся жертва.

Господи, за что мне это?

– Вы что, рассчитывали на изнасилование, а я всё испортил? В таком разе, нижайше прошу пардону! Кстати, если и дальше будете тут стоять, они таки могут вернуться…

– Это вы свистели? – судя по всему, к женщине вернулась способность соображать.

– Я! И уже жалею об этом. По крайней мере, ваши обидчики не пытались меня застрелить.

– Простите… нервы…

– Что-то в них вы не стреляли!

– Не получалось нащупать, – еле слышно ответила она, и обессилено опустилась на снег.

– Встаньте. Не то отморозите себе всё на свете и не сможете рожать Родине защитников!

– Вы не могли бы помочь мне добраться до дому?

– А вы не будете стрелять?

Спасённая, оказавшаяся молодой девушкой, или точнее барышней, жила в нашем доме, но вход в её квартиру был через парадный подъезд, а не со двора. Вероятно, поэтому мы с ней прежде и не встречались. Собрав в охапку уцелевшие при грабеже вещи, я помог добраться до квартиры.

– Ключ есть?

– Стучите. Меня ждут…

И правда, стоило мне легонько прикоснуться костяшками пальцев к некогда полированной поверхности, как дверь приоткрылась, и появилось хорошенькое личико Корделии.

– Ой! – пискнула она, заметив моё присутствие, и попыталась закрыться, но я уже просунул в образовавшуюся щель ногу.

– Не так быстро! Видишь человеку плохо?

Отпихнув проститутку, почти на руках внёс спасённую внутрь квартиры, а потом и в комнату, где с облегчением опустил на диван.

– Что с ней?

– По-моему, рожает…

– Что?!

Кажется, мои слова приободрили не только работницу сферы интимных услуг, но и ее подругу. Во всяком случае, барышня вскочила и уставилась на меня с видом крайнего негодования.

– Что вы себе позволяете?!

– И это, вместо благодарности? – сокрушенно вздохнул, устраиваясь поудобнее в одном из кресел.

– Большее вам спасибо, – ничуть не смутилась барышня, с презрением поглядывая на мои залепленные снегом бурки, – но в ваших услугах я более не нуждаюсь!

– И чо? – специально обошелся без буквы «т».

– Вы можете идти…

– Верно. А могу не идти. РСФСР – страна свободная!

Судя по всему, насчет последнего утверждения у неё имелись определённые сомнения, но никаких возражений в голову не пришло.

– Что вам угодно?

– Милая барышня, – вздохнул я. – Мы не с того начали. Позвольте для начала представиться. Меня зовут Николай Семёнов, и я тоже живу в этом доме. По профессии – музыкант. Говоря откровенно, от вас мне ничего не нужно. А вот от вашей, не знаю даже как выразиться, гхм, подруги, как раз наоборот!

– От Фени? – округлила глаза девушка.

– Что? – едва не поперхнулся. – Корделия, ты Феня?

– Фёкла! – ледяным тоном пояснила проститутка.

– Ну что же, по крайней мере, одно имя мы выяснили. А как мне обращаться к вам?

– Елена Станиславовна Ланская.

– Очень приятно! Так вот, наша общая знакомая – Фёкла, некоторым образом должна мне и моим коллегам довольно-таки круглую сумму. Но вместо того, чтобы отдать бедным музыкантам честно заработанные денежки, предпочла скрыться. Я понятно, излагаю?

– Не гони туфту, фраер! Ничего я вам не должна…

– Фи! Что за выражения? И позвольте не согласится. Вы выступили посредником, а стало быть, несёте материальную ответственность. Мы свою часть договора выполнили, а обещанного вознаграждения так и не получили.

– Мне тоже ничего не заплатили!

– И вы, моя прелесть, без копейки денег пустились в бега? Охотно верю! А ещё в русалок и домовых.

– Может быть, вы обсудите это как-нибудь потом? – вмешалась Ланская.

– Да, я бы с радостью! Но, почему-то уверен, что следующая встреча может и не состояться. Фёкла, ты же сбежишь?

– Некуда мне бежать! – разозлилась проститутка. – Меня все ищут и деловые, и менты…

– Кстати, да. Фельдман меня недавно спрашивал…

Как только я произнёс фамилию начальника местный милиции, девушки многозначительно переглянулись. И если с Корделией всё понятно, то Ланская… так, стоп, по словам Гулина, именно в этом доме проживает некая девица, к которой неровно дышит…

– Браво! – едва не подпрыгнул я на своем месте.

– Что? – вздрогнула Елена.

– Спрятать проститутку от своего ухажера в том самом единственном месте, где он не станет её искать. Гениально!

– Как вы узнали?

– Это уже не важно! Но вам, так или иначе, придётся мне всё рассказать.

– А может? – вопросительно посмотрела на подругу Фёкла и та зачем-то сунула руку за отворот жакета.

– Вот это ищете? – холодно осведомился я, показывая позаимствованный у барышни пистолетик. – Кстати, зря вы на него понадеялись. Калибр смешной, убойная сила никакая, а уж на морозе, когда все при пальто или полушубках… Вообще, не вариант!

– Сволочь! – с ненавистью прошипела Корделия.

– Ближе к телу, красавицы!

В общем, история, которую мне рассказали девицы, оказалась довольно не тривиальной. Когда-то давно, то есть при старом режиме, они все вместе учились в одной гимназии. То есть, Мария Куницина, Елена Ланская и Фёкла Вострикова. Не то, чтобы были подружками, скорее просто приятельницами, но тем не менее. Гражданская война и разруха не пощадили никого, но барышни, по крайней мере, остались живы.

Придумавшая себе новое имя Феня вовсю торговала телом, но в одну далеко не прекрасную ночь, а именно – во время пожара, ей на глаза попалась шкатулка с драгоценностями. Пока я, и мои товарищи, спасали инструменты и разных упившихся личностей, ушлая маруха [1] собрала «рыжьё»[2] в узелок и была такова. И всё могло бы получиться, но толи кто-то из воров заметил её манёвры, толи просто не поверили в человеческую честность и благородство, но девушка попала под подозрение, после чего предпочла скрыться. А поскольку все места куда она могла пойти были хорошо известны, запаниковавшая проститутка не нашла ничего лучшего, как попросить убежище у давней подруги.

– Классная история! – сдержано похвалил я. – Осталось только узнать, куда вы, Елена Станиславовна ходили на ночь глядя?

– Это никак не связано с этим делом! – вздрогнула Ланская.

– Обычно женщины умеют лгать от природы, но вы, к счастью или нет, напрочь лишены этой способности! Ходили к тайнику?

– Нет! То есть, да…

– Лена!!! – попыталась вмешаться Корделия, но было поздно.

– Послушай, Феня, – тяжело вздохнула барышня, – нам всё равно в одиночку не справиться с этим делом. А Николай мог бы нам помочь…

– Я ему не верю!

– А вот это было обидно! – постарался придать физиономии скорбь. – К тому же, ваша подруга абсолютно права. Ничего не выйдет.

– Это мы ещё посмотрим!

– Вы не сможете их ни продать, ни вывезти из России.

– Вывезти? – удивилась Ланская.

– Пардон, а вы планировали носить золотые цацки на торжественные митинги?

– Если честно, – призналась барышня, – я так далеко не заглядывала. Хотелось просто помочь Фене.

– Что, простите? Она даже не пообещала вам доли!!!

– Ну не то, чтобы.... Да, я рассчитывала, что смогу получить некоторую независимость. Уехать отсюда куда-нибудь подальше.

– А какие планы у мадам Фёклы? – повернулся я к Корделии.

– Вообще-то, мадемуазель! – с видом оскорбленной невинности поправила меня работница сферы интимных услуг.

– Сорян, бэби! Так что с планами?

– Я тоже хочу уехать. Лучше всего заграницу. И забыть. Всё забыть, как страшный сон!

– Что же, цель более чем достойная. Осталось выяснить, хватит ли этой груды золота на троих?

– На троих?

– А вы, милые барышни, всерьёз думали, что я из-за ваших прекрасных глаз буду корячиться?

– Десять процентов!

– Девушки, вам не стыдно?

– По-моему так было бы честно!

– Фёкла, ваша жадность вас однажды чуть не погубила.

– Коленька, ты мне угрожаешь?

– Помилуйте, мадам… то есть, мадемуазель! Но воровать, пардон за тавтологию у воров, не только глупо, но и опасно. Как и помогать такой воровке. В общем, риск должен быть оплачен. Дамы, вы согласны?

– Да, – первой согласилась Ланская.

– А вы? – вопросительно посмотрел на Вострикову.

– Уговорил, – глухо проронила она.

– Отлично. А теперь говорите, где тайник?

Ответ, который немного помявшись, дали девушки, более впечатлительного человека мог бы вести в ступор. Почувствовавшая неладное Корделия имела неосторожность заявиться на службу к Ланской, где они не нашли ничего лучшего, как спрятать узелок с драгоценностями в старой печи, которую давно никто не топил.

– Пардон, а где вы служите?

– В Исполкоме.

– Что?! Только не говорите, что вы заведуете отделом пропаганды…

– Ну что вы, нет, конечно. Я – машинистка.

– Рад за вас. А какого черта вы поперлись к тайнику ночью?

– Днем я боюсь. Коллеги могут увидеть, как я достаю и вообще…

– А ночью, значит, не побоялись?

– Обычно там никого нет, кроме сторожа. А он спит…

– И что же пошло не так?

– Не смогла открыть дверь. Наверное, сторож запер её не на ключ, а на засов…

– Понятно. Но, почему одна?

– Коля, ты что, дурак? – возмутилась Вострикова. – Меня же в Спасове каждая собака знает! Мигом блатным донесут!

– Девки, я с вас млею. Наш девиз – слабоумие и отвага! Короче так. На сегодня всё, а завтра я приду в Исполком с саквояжем. На обратном пути унесу наш клад. В какое время там меньше всего народа?

– Во время обеда…

– Отлично!

– Но…

– Тс! – приложил палец к губам. – Командовать парадом буду я! А теперь всем спать!

[1] Маруха – подруга или любовница уголовника. (жарг.)

[2] Рыжьё – золото (жарг.)

Глава 7

Давно замечено, что утро в коммунальной квартире начинается не с кофе. Первыми встают женщины и тут же приступают к своим нескончаемым делам. Гремят посудой, обсуждают знакомых, ругаются между собой из-за каких-то мелочей. Следующими поднимаются их мужья, ворчат, курят вонючий самосад, после чего все вместе собираются на работу. К слову, завтрака, в привычном для меня понимании, никто не готовит. И дело тут не только в бедности, просто не принято и всё тут. Только чай, если повезёт, с хлебом, про сахар и говорить нечего. Даже «сахарин» – первый искусственный подсластитель, крайне редок и лишь иногда выдаётся по карточкам.

Перед уборной очередь, перед ванной тоже. Последнюю, кстати, некоторые несознательные личности хотели бы переоборудовать в ещё одну комнату. Ну а что, мыться можно в бане, стирать на кухне, и вообще, отдельная ванна – это буржуазная роскошь! Проталкивает эту идею, конечно же, моя монументальная соседка с родинкой на носу. Зовут её Капитолина Александровна Кривошеева, и когда-то она была женой швейцара. В Империалистическую его призвали на фронт, откуда он так и не вернулся.

Впрочем, безутешная вдова недолго предавалась своему горю. После революции, она резко стала активисткой и одной из первых переселилась из полуподвала в квартиру наверху, подвинув бывших владельцев. Потом перетащила туда же каких-то непонятных родственников, от родных сестёр, до двоюродных племянников с детьми. Затем ухитрилась расселить их по всему дому при очередном уплотнении. В общем, эдакая жилищная мафия на Средне-Русской возвышенности.

– Товарищ Семёнов! – прокаркала она, заметив мой выход. – Вы опять сегодня очень поздно вернулись!

– И во сколько?

– В четверть второго ночи!

– Какая точность! – внимательно посмотрел я на собеседницу, после чего перешел на шёпот. – А в ГПУ знают, что вы собираете информацию о местоположении ответственных работников и демобилизованных красноармейцев?

– Вы не ответственный работник! – на всякий случай отодвинулась от меня гражданка Кривошеева.

– Стало быть, слежку за бойцами Красной армии не отрицаете? Так и запишем…

Так и не нашедшая что ответить Капитолина Александровна поспешила ретироваться и освободила доступ к местам общего пользования. Я же занялся более насущными проблемами, то есть умыванием и бритьем, попутно размышляя о предстоящей операции.

Если действовать наобум, получится точно, как у моих незадачливых компаньонок. Драгоценности вроде есть, а вот доступа к ним нет, а вокруг множество людей интересующихся пропажей. Значит, надо всё как следует подготовить, и только потом действовать.

Для начала необходимо придумать правдоподобную цель визита. Всё-таки Исполком – орган государственной власти и просто так туда люди обычно не ходят. И тут нам поможет мой старый знакомый – товарищ Гулин. Его частенько осаждают просители, а значит, ещё один никого не удивит.

Следующий вопрос, в чём выносить груз? Узелок не подходит. Во-первых, не надёжно, во-вторых, в руках мужчины способен привлечь ненужное внимание. А что если... Нет, гитарный футляр слишком велик, с ним по кабинетам не походишь. В общем, надо идти на толчок.

В последнее время, обстановка на стихийных рынках немного нормализовалась. Там, конечно же, продолжают торговать всем подряд, но кое-какая специализация всё-таки потихоньку появилась…

– Что желаете? – приплясывая от холода, спросил мужичок в облезлом тулупе, за спиной которого помимо всего прочего виднелась целая груда разномастных чемоданов и сумок. Некоторые выглядели так, как будто побывали в бою, другие несколько лучше, но от идеала бесконечно далеки все.

– Портфель, или что-то в этом роде…

– Пожалуйста, – продавец принялся деловито раскладывать передо мной товар, старательно подсовывая разную дрянь. – Гляди, барин, какая красота. Ей же сносу не будет и всего за семьсот тыщ! Или вот, себе в убыток, за полтора лимона отдам…

– Нет! – поморщился, отпихивая в сторону очередной хлам.

– Николай? – отвлёк меня от этого увлекательного занятия знакомый голос.

Обернувшись, заметил Владимира Порфирьевича в сопровождении двух дам бальзаковского возраста и соответствующего телосложения. Что интересно, едва стоявший вчера на ногах лейб-гусар сегодня свеж и румян аки херувим. Вот как это у него получается? Если бы я столько сивухи вылакал, сегодня лежал как молодой и красивый труп. А ему хоть бы хны!

– Приветствую! – сухо буркнул в ответ, занятый собственными мыслями.

– Манечка, Любочка, – не унимался коллега. – Позвольте представить вам известного певца Николая Северного. Я вам о нём рассказывал…

– Бонжур, мосье Северный, – на непередаваемой смеси французского с нижегородским проворковали дамы. – Какая неожиданная встреча!

– Судьба, – мрачно ответил я, но потом спохватился и добавил чуть более любезно. – Или, как говорят в Турции – Кысмет!

– Вы были в тех краях?

– Конечно! Стамбул, Анталья, Белек. Море, солнце, древняя история. Места кровавых битв, высоких минаретов и прекрасных дворцов…

– Ах, как интересно. Быть может, вы как-нибудь расскажете нам о своих путешествиях?

– Непременно. А сейчас покорнейше прошу меня извинить – занят!

– А что вы ищите? – ничуть не смутилась моей сухостью подруга отставного ротмистра.

– Хм. Видите ли, мадам. Совсем недавно я пришёл к выводу, что мне до крайности нужен портфель или маленький чемодан. В общем, что-то подходящее для всяких мелочей, совершенно необходимых неприкаянному холостяку. Но здесь, к несчастью, нет ничего подходящего!

– Как это нет? – возмутился не потерявший надежды всучить мне какое-нибудь барахло, торгаш. – Гляди сколько всего…

– Мосье Северный, – жеманно проворковала дама, выглядевшая несколько моложе своей приятельницы и, очевидно, являющаяся Любочкой. – Но зачем вам тратить деньги, на это убожество? Пойдёмте ко мне, я уверена, что в моей лавке найдутся вещи, удовлетворяющие самому взыскательному вкусу. Здесь недалеко.

– В самом деле, Николаша, – покровительственно хлопнул по моему плечу Владимир Порфирьевич. – Заодно и узнаете друг друга поближе. Чего время тянуть?

Дом моей новой знакомой не разочаровал. Двухэтажный. Первый из которых – каменный с самым настоящим лабазом, второй – сложен из массивных брёвен, но при этом, не лишён некоторого изящества. На фасаде облупленная вывеска – «Осип Грицианов и сынъ». Стало быть, вдова у нас – Грицианова. Слава Всевышнему, хоть не Грицацуева!

Внутри всё обставлено с купеческой роскошью. Стены увешаны коврами, на окнах цветастые занавески. Кровати покрыты несколькими слоями перин, поверх которых застелены атласные покрывала, а венчают всё это «великолепие» пирамиды подушек, в свою очередь прикрытые кружевными накидками. Прочая мебель такая же тяжеловесная, но при этом добротная. Но несмотря на это, в доме вполне уютно.

– Раздевайтесь, господа, – нежно проворковала хозяйка недвижимости и удалилась.

– Что, совсем? – шепнул я отставному ротмистру, вызвав у того приступ смеха.

Пальто и шапки отправились на вешалку, а вот с обувью возникла заминка. Оставаться в бурках несколько неприлично, а разуться и того хуже. С носками, в особенности с целыми, у вашего покорного слуги напряженка. По зимнему времени спасают портянки, но…

– Вон домашние туфли, – правильно понял моё замешательство коллега.

– Неугодно ли чаю? – возникла на пороге успевшая приодеться ради такого случая хозяйка.

Выглядела она, конечно, отпадно! Помните актрису Наталью Крачковскую? Вот примерно так, разве что чуть моложе. Склонная к полноте брюнетка с модной короткой стрижкой «боб-гарсон». Добавьте к этому яркий макияж, платье с короткими рукавами из красного шелка и совершеннейший хит сезона – фильдеперсовые чулки! И, разумеется, главное украшение – непоколебимая уверенность в собственной неотразимости!

– Гхм, – едва не поперхнулся я, поглубже втискивая босые ноги в меховые тапочки.

– Отмечать знакомство чаем?! – пришел мне на выручку Владимир Порфирьевич. – Вы, как хотите, а по мне это совершеннейший моветон!

– И правда, чего это я. Давайте выпьем и закусим, чем бог послал.

После этих слов, на столе мгновенно возник штоф с рябиновой настойкой, полное блюдо холодной телятины, маринованные грибы, солёные огурчики и мелко порезанное копчёное сало.

– Я смотрю, Господь не поскупился.

– Это точно, – расплылся в улыбке лейб-гусар и наполнил рюмки.

«Рябиновая» оказалась недурна, закуска ещё лучше, так что скоро мы почувствовали себя очень близкими друзьями. В том смысле, что Любочка пожирала меня глазами, я же старательно делал вид, что в упор этого не замечаю, а родственница и её бойфренд, только посмеивались.

– Мосье Северный, что же вы совсем не пьете? Вам не нравится?

– Что вы, мадам! Всё просто восхитительно, но я вообще не очень жалую горячительные напитки, да, к тому же у меня дела, которые никак нельзя отложить. Это не говоря уж о вечерней программе.

– У вас есть что-то новенькое?

– Да так, ничего особенно…

– Ах, не скромничайте. Спойте нам!

– Просим-просим! – захлопала в ладоши Манечка.

Ну, что ещё можно было спеть в такой ситуации, кроме арии Остапа Бендера из фильма Гайдая?

– Где среди пампасов бегают бизоны,

Где над баобабами закаты словно кровь,

Жил пират угрюмый в дебрях Амазонки,

Жил пират, не верящий в любовь! [1]

Что тут скажешь, успех был полный! Любочка, судя по неровному дыханию, готова была схватить меня в охапку и тащить в опочивальню, а Манечка целиком поддерживала её в этих устремлениях. В воздухе всё сильнее пахло жареным…

– Кажется, мне пора! – честно попытался я улизнуть, но не тут-то было.

– Куда так торопиться? – загадочно улыбнулась нэпманша. – Вы же ещё не посмотрели портфель!

Склад галантерейных товаров находился, разумеется, в самой дальней комнате, но как только мы в ней оказались, крепкие филенчатые двери захлопнулись, и на меня обрушился ураган страсти.

Знойная женщина – мечта поэта!

Ручной кладью я всё же обзавёлся. Правда, это оказался не портфель, а скорее саквояж. Почти новый, из блестящей тёмно-коричневой кожи, он всем своим видом показывал, что его владелец – человек целеустремлённый и преуспевающий. С таким не стыдно прийти в Исполком, чтобы навестить товарища Гулина. Внутри, для веса, поместились два кирпича и завернутая в тряпицу бутылка «Рябиновой». Первое я нашел на улице и долго отряхивал от снега, а второе позаимствовал, у своей новой знакомой. Что-то вроде моральной компенсации.

– Товарищ Семенов? – не сразу узнал меня заведующий хозяйством. – Какими судьбами? – спросил он, одновременно поглядывая на часы и, по всей видимости, предвкушая обед.

– Да вот, решил воспользоваться случаем, и пришёл поблагодарить за участие. В надежде, так сказать, на дальнейшее сотрудничество.

– Не понял!

– Ну, что вы так нервничаете? – выставил перед ним сверток. – Всего лишь, маленький презент хорошему человеку. Исключительно в знак глубочайшего уважения!

– Благодарю, но право же не стоило, – улыбнулся Гулин, тут же убрав магарыч со стола. – Я так понимаю, вам что-то нужно?

– Приятно иметь дело со столь проницательным человеком! Мебель.

– Что, мебель?

– Мне нужна. Шкаф, стол, пару стульев, можно ещё тумбочку.

– Но помилуйте, где же я вам их возьму?

– На складе конфискованного у буржуев имущества. Меня известили, что большая часть уже распределена по учреждениям, но кое-что, достойное внимания, там всё равно осталось.

– Да тихо вы! – испугался завхоз. – Да, это возможно, но, сами понимаете…

– Понимаю. Но прежде хотелось бы ознакомиться более предметно. Вдруг и там какой-нибудь активист завелся?

– Кривошеева? – внимательно посмотрел на меня Гулин. – Да, сложная женщина…

– Увы!

– Значит так. Я напишу вам записку для начальника склада. Вместе посмотрите, и, если что-нибудь подберёте, он выпишет вам ордер. Но за подписью ко мне!

– Вот это деловой разговор! – энергично пожал ему руку и, получив на руки «мандат», поспешил откланяться.

Покинув заведующего хозяйством, я отправился прямиком в отдел записи актов гражданского состояния, где, как оказалось, и трудилась мадемуазель Ланская. Прежде это просторное помещение было залом или большой гостиной, но потом его разгородили фанерными перегородками на несколько маленьких закутков, где теснились совслужащие.

Но сейчас они покинули рабочие места и дружно двинулись в направлении пищеблока. Так что скоро она останется одна, и никто не сможет нам помешать. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.

– Гражданин, вы куда? – требовательно посмотрела на меня особа непонятного пола и возраста в потрепанной кожаной тужурке и красным платком на давно немытой голове.

– Мне на минуточку, только спросить! – дал ей универсальный ответ и решительно прошел мимо.

Елена Станиславовна встретила меня на своем рабочем месте. То есть за рабочим столом, на котором стояло лязгающее чудовище под названием «Ундервуд». Выглядела она гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Строгий приталенный костюм выгодно подчёркивал достоинства её стройной фигуры, на довольно-таки милом лице минимум косметики, а волосы уложены в аккуратную, но вместе с тем женственную прическу.

– Господи, почему так долго? – прошептала она, нервно теребя свое единственное украшение – брошь на груди.

– Спокуха, я – Дубровский! – с заговорщицким видом прошептал ей в ответ.

– Вы что, пили?

– И не только, – поморщился от нахлынувших воспоминаний. – Где тайник?

- Вот, - показала она на большую голландскую печь, некогда служившую для отопления зала.

Трудно сказать, почему она не действовала. Возможно, забился дымоход, а быть может новые хозяева решили, что она будет потреблять слишком много дров. Теперь вместо нее установили «буржуйку», коленчатая труба от которой вывели прямо в окно, а лишившаяся доброй трети изразцов «голландка» превратилась в архитектурное излишество.

Открыв скрипящую железную дверцу поддувала, Елена выволокла на свет божий увесистый сверток с экспроприированной у незадачливых погорельцев ювелиркой, я же тем временем, освобождал место для драгоценностей.

– Это что? – изумилась барышня, увидев кирпичи. – Но зачем? И куда я их дену?

– Сунете на место клада, – пожал плечами в ответ, укладывая добычу в саквояж.

Честно сказать, не представляю, как довольно-таки субтильная Корделия рассовала всё это добро по телу, а потом ещё и доставила до места. В саквояж он, впрочем, поместился без каких-либо проблем, а это на данный момент главное. Ставшие ненужными стройматериалы заняли своё место в неиспользуемом подтопке, а следы заметены небольшим, почерневшим от угольной пыли веником, можно уходить…

– Ну что, идем? – вопросительно посмотрел я на соседку.

– Куда?

– На обед!

– Вот вы про что… полагаю, нас не должны видеть вместе.

– Как угодно. Не боитесь, что сбегу?

– Нет, – после недолгого колебания ответила Ланская. – Не могу объяснить почему, но вы произведите впечатление честного человека.

– Ну, спасибо. А на обед всё-таки сходите. Кормят в вашей столовке, правда, не очень, но всё же лучше, чем оставаться голодной.

Видимо последний довод показался девушке состоятельным, потому что она сняла с вешалки в углу пальто и начала одеваться. Будучи человеком, не лишенным воспитания и даже некоторой галантности, я остался, чтобы ей помочь. Вот за этим занятием нас и застал Миша Фельдман.

– Здравствуйте, Елена Станиславовна, – начал он, входя, но тут же застыл как громом пораженный.

– И вам доброе, Михаил Борисович! – растянув губы в дебильной улыбке, ответил я.

– Что ты, то есть вы, тут делаете? – спросил начальник милиции, как только к нему вернулся дар речи.

– Да вот, знаете ли, зашел по-соседски…

– С какой целью?!

– Подать заявление, разумеется.

– Какое еще заявление? – нахмурился Фельдман.

– О заключение брака…

– С кем?

– Мы с Николаем решили пожениться! – вдруг выпалила Ланская и встала между нами.

Некоторое время все присутствующие молчали. Начальник Спасовской милиции стойко принимал очередной удар судьбы, а я переваривал услышанное. О чём думала третья сторона этого любовного треугольника, доподлинно неизвестно, но судя по дальнейшим словам ни о чем хорошем…

– Я давно хотела сказать вам об этом, Михаил, – справившись с волнением, заговорила она. – И попросить оставить меня, точнее нас, в покое!

На Фельдмана было страшно смотреть. Он разом как-то почернел, сгорбился, после чего одарил меня не предвещающим ничего доброго взглядом, затем резко развернулся на каблуках и практически выбежал вон.

– Елена Станиславовна, позвольте полюбопытствовать, на хрена вы это сделали?

– Что именно? – каким-то безжизненным голосом спросила барышня.

– Назвались моей невестой!

– Даже не знаю. Вы начали врать, я вам подыграла.

– А с какой радости вы решили, что я вру? Может у меня есть подходящая кандидатура, с которой я собираюсь связать свою жизнь…

Договорив это, я вспомнил мадам Грицианову и внутренне содрогнулся.

– Тогда бы вы пришли вместе с ней, и вас просто расписали.

– Что так просто?

– А вы не знали?

– Нет, как-то пока не нужно было…

– Теперь знаете.

– Всё это очень познавательно, но что теперь с этим всем делать?

– Ничего, – пожала плечами девушка, после чего вернулась на рабочее место и напечатала свидетельство о заключении брака между гражданином Семёновым и ею. После чего так же бесстрастно внесла соответствующую запись в гроссбух, скрепила документ печатью и протянула его мне.

– Да не пугайтесь вы так. Расторгнуть брак можно в любой момент, причём даже в отсутствие одного из супругов.

– О темпора, о морес![2] – только и смог ответить.

– Да вы полны сюрпризов. Знаете латынь?

– Читаю со словарем. Вы так и не ответили на вопрос.

– Зачем это было нужно? Право, не знаю, так получилось. Дело в том, что больше всего на свете я ненавижу этого человека. Его ухаживания мне отвратительны. И вы, наверное, не поверите, но мне очень радостно от осознания, что удалось сделать ему больно!

– А теперь он сделает больно нам обоим!

– Боитесь? – презрительно посмотрела на меня Ланская.

– Конечно. Я же не дурак!

На этой ноте мы и расстались. Моя новоиспеченная супруга направилась за порцией кислых щей, ячневой кашей и компотом из сухофруктов, а я вышел из здания Исполкома размышляя о превратностях новой жизни. Надо сказать, что в прежние времена личная жизнь вашего покорного слуги бурлила так, что нередко становилась предметом зависти окружающих. Но вот чтобы в один день с особым цинизмом поимели столько разных женщин, это, пожалуй, впервые!

Впрочем, ушел я недалеко. До проходной. А там наткнулся на кого бы вы думали? Правильно. Фельдмана. Что же, кажется, я переоценил благородство начальника Спасовской милиции. Сейчас он меня пристрелит, или подвергнет аресту, а вдобавок ко всему еще и обыску… мама моя родная, роди меня обратно!

Рядом с ним стояла та самая неопрятная баба в кожанке, которую я встретил на входе в ЗАГС, и что-то горячо нашептывала на ухо. Вероятно, советовала, как меня лучше пытать. Держу пари, что именно она и нашептала Фельдману, что рядом с объектом его страсти шляется какой-то подозрительный музыкант…

[1] Песня из кинофильма «Двенадцать стульев» муз. Зацепина. сл. Дербенёва.

[2] Otempora, omores! – О времена, о нравы (лат.)

Глава 8

Некоторое время мы стояли, молча буравя друг друга взглядами. Наверное, со стороны это выглядело даже немного трагикомично. «Несгибаемый комиссар» Фельдман в потёртой кожанке и кабацкий лабух Семёнов в нэпманском прикиде. Всё-таки повздоривших ковбоев в салуне на Диком Западе мы напоминали мало. Во всяком случае, револьвер имелся только у одного.

До настоящего кровопролития дело, впрочем, не дошло.

Послышался стук каблуков и к нам буквально выбежала Ланская. Возможно, ей кто-то сообщил о стоящим перед выходом начальнике Спасовской милиции, а может просто почуяла. Так сказать, проявила женскую интуицию.

- Как хорошо, что ты меня подождал, - лучезарно улыбнулась она, начисто игнорируя неудачливого поклонника и его спутницу. – Я отпросилась.

- Елена Станиславовна, - явно пересилил себя Фельдман. – Нам нужно с вами объясниться!

- Нам не о чем с вами разговаривать, Михаил Борисович, - отрезала барышня и, обернувшись ко мне, продемонстрировала свою самую обворожительную улыбку. – Идем домой?

Если честно, ужасно хотелось её послать. Но вместо этого, подозвал извозчика и помог новоиспечённой супруге забраться в коляску. Кажется, начинаю привыкать к семейной жизни.

– Кто это была? – поинтересовался, чтобы прервать неловкое молчание.

– Ты о ком?

– Об этой страшной бабе в кожанке, но без маузера.

– Тамара Гольцова. Всю гражданскую воевала с Фельдманом и безответно в него влюблена. Служит помощником начальника отдела, постоянно выступает на собраниях.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Всё, кроме одного. За что ты ненавидишь Фельдмана?

– Не твое дело! – отвернулась от меня супруга.

На этой позитивной ноте, мы и добрались до дома, где встретились с изнывающей от долгого ожидания Корделией.

– Наконец-то, – нервно теребя какую-то дурацкую сумочку, выпалила она. – Я уж думала, вы сбежали!

– Это именно то, что нам придётся сделать в самом скором времени.

– Мне, конечно, а вам зачем?

– Ой, Феня, лучше тебе не знать!

– Хватит терять время, – строго прервала нас хозяйка комнаты.

Осторожно открыв баул, мы начали выставлять на стоящий посреди комнаты стол узелки и коробочки с драгоценностями. Одни были аккуратно уложены, другие свалены насыпом. Золотые и серебряные броши, кольца и перстни… с бриллиантами, изумрудами и сапфирами. Была даже одна диадема и парное к ней ожерелье, достойные украсить собой какую-нибудь коронованную особу, а рядом с ними аляповатые побрякушки из дутого золота, вроде тех, что носят цыганки. Отдельно лежали несколько стопок золотых империалов, обернутых бумагой в эдакие колбаски и кожаный кисет с разменным серебром.

– Господи, какая красота! – прошептала потрясенная до глубины души Ланская, любуясь блеском драгоценных камней.

– Интересно, сколько это может стоить? – вернула нас в реальность прагматичная Вострикова.

– Достаточно, чтобы убить за них.

– Типун тебе на язык!

– Это лучше, чем пуля или нож.

– Давайте уже приступим к дележу. Есть мысли как это сделать?

– Сразу говорю, знакомых ювелиров у меня нет, да и если бы имелись, не пошёл. Опасно.

– И что же ты предлагаешь?

– Всё просто. Делим на три примерно одинаковые кучки. Потом жребий и каждый забирает то, что ему досталось. Без споров, без истерик и, самое главное, попыток убить друг друга. После чего расходимся, как в море корабли. Вы согласны?

– Да, – тут же согласилась Ланская.

Её гимназическая подруга, вполне вероятно, имела на этот счёт особое мнение, но предпочла промолчать. Я же приступил к распределению благосостояния. Проще всего было с золотыми монетами. Всего их оказалось шестнадцать «колбасок» по десять империалов в каждом. То есть, каждому по пять, плюс ещё одна разделена на три части.

– Кому-то повезет больше, – пояснил я, добавляя оставшуюся лишней монету к одной из долей.

Примерно так же поступил и с ювелиркой попроще. То есть, три кучки с кольцами, браслетами и прочими брошками. А вот с гарнитуром из диадемы и ожерелья всё оказалось сложнее. Стоимость любой из этих вещиц, была ощутимо дороже всех остальных «сокровищ», ну или хотя бы сопоставима. Но их две, а нас трое…

– Знаете, что, – немного поразмыслив, сказал я. – Забирайте!

– Что? – удивлённо посмотрели на меня барышни.

– Предлагаю вам поделить эти изделия между собой, а мне, в качестве компенсации, отдать монеты.

– Что ты задумал, Коля? – впилась вопросительным взглядом Корделия, явно подозревая какой-то подвох.

– Ничего. Считайте это приступом благородства или идиотизма. Мне всё равно. Просто вам тяжело будет таскаться с эдакой грудой золота, а я всё-таки мужчина. К тому же, мне так проще помочь тебе выбраться из города.

– Ты хочешь мне помочь?!

– Конечно. Ведь если ты попадёшься блатным, то сразу же нас сдашь. А мне нужно немного времени, чтобы исчезнуть.

На самом деле, расчёт был в другом. Добраться до границ нашей родины не такое уж простое дело. Понадобятся средства, причем немалые. И империалы тут гораздо удобнее, чем ювелирные украшения. Все знают их цену, нет надобности обращаться к разного рода маклерам и привлекать тем самым ненужное внимание.

Что же до драгоценного гарнитура, то держу пари, что эти вещицы хорошо известны среди знатоков. И я, конечно же, понятия не имею, сколько они стоят. Возможно, очень дорого! Но для того, чтобы получить их полную цену, нужно оные как-то легализовать. И вот представьте, приходит в парижский ломбард только что прибывший непонятно откуда музыкант с внешностью потомственного пролетария, и предлагает вещь. А оценщик такой – «Да это же фамильные украшения светлейшей графини Гессен-Гамбург-Захребетниковой! Не желаете ли рассказать, где вы их взяли?»

И ведь это ещё хороший вариант. Стоит засветить всю эту красоту раньше, любого из нас просто убьют. А лично мне хотелось бы довести свою голову до заграницы в целости. Потому что именно она и находящаяся внутри неё музыка и есть моё главное достояние.

– Хорошее предложение, – кивнула Вострикова, бросив взгляд на часы. – Но у меня есть лучше!

С этими словами, она вытащила из сумочки револьвер «бульдог» и направила его на бестолкового музыканта, который слишком поздно обратил внимание на ее нервозность и еще не до конца просохшую обувь. Тем не менее, пазл сложился. Правда, теперь нас разделяет стол, а подловившая меня проститутка готова в любой момент выстрелить…

– Феня, что ты делаешь? – изумилась не ожидавшая ничего подобного Елена Станиславовна.

– Стой там, где стоишь! – огрызнулась «одноклассница». – Коля с самого начала был прав. Этой кучи на троих не хватит.

– И ты решила поделить её на двоих? – понимающе заметил я.

– Вот, только не с вами!

– О чём это вы? – едва слышно спросила хозяйка квартиры, обводя нас растерянным взглядом.

– Всё просто. Пока твоя подруга сидела здесь в одиночестве, у неё созрел очередной «гениальный» план. Для начала она сбегала к кому-то из своих бывших клиентов или любовников, тут уж называй, как хочешь, и предложила тому поучаствовать в разделе преступно нажитого имущества. Теперь он, по всей вероятности за дверью, и как только ему откроют, нам с тобой конец.

– А ты умный, – констатировала Корделия, шагнув к двери. – Всё правильно понял.

– Это правда?! – никак не могла поверить в случившееся Ланская. – Я ведь просто хотела тебе помочь. Ты же рыдала, умоляла меня….

– Замолчи, дрянь! – внезапно разозлилась подруга детства. – Привыкла из себя чистенькую корчить, но как только появилась возможность, от доли не отказалась! А какое ты имеешь право? Это моё. Я своим телом заработала и никому теперь не отдам!

– Подельнику своему отдашь. А он тебя за это грохнет по-тихому и прикопает где-нибудь в сугробе. Весной оттаешь…

– Ничего-то ты не понимаешь, Коленька, – криво усмехнулась проститутка, отпирая свободной рукой засов на двери. – Он меня любит…

Я не ошибся. Стоило ей открыться, как в комнате появился верткий чернявый парень с щегольски завитыми усиками, безукоризненным пробором и парабеллумом в руке. Одет, что называется, с иголочки, с нарочитым шиком, свойственным мелким уголовникам и профессиональным жиголо. Мне приходилось видеть его раньше среди завсегдатаев ресторана, но сколько-нибудь близко до сих пор не общались.

– Если не ошибаюсь, вас зовут Константин?

– Моё почтение, маэстро, – охотно отозвался тот, не сводя глаз с кучи драгоценностей на столе. – Не смел надеяться, что вам знакомо моё имя!

– Слушай, Костя, – предложил я, – может, разойдёмся без крови?

– Не получится, – лихорадочно облизнул он губы. – Уж больно куш велик…

– Получится. Никакого понта сдавать тебя блатным у нас нет! А вот, если начнёшь стрелять, поднимется шум. Прибежит Фельдман с ментами, начнёт разбираться, что здесь случилось. Ты, кстати, знаешь, что он к хозяйке квартиры неровно дышит?

– Не гони туфту, фраер!

– И в мыслях не было. Не веришь мне, спроси у своей марухи. Она в курсе.

– Ладно, – кивнул признавший справедливость моих слов уголовник. – Собирай рыжьё в кучу, а там решим, что с тобой делать.

– Пусть сначала пистолет отдаст! – вдруг вспомнила о дамском браунинге Елены, Корделия.

– У тебя есть оружие? Отдавай!

Чёрт, совсем забыл об этом малокалиберном недоразумении…

– Сам возьми. В пальто.

– Достань! – велел подруге уголовник.

Та бросилась к вешалке и принялась шарить по карманам. Сначала обнаружила свисток, потом зажигалку, приобретённую взамен отданной Никишке. Всё это время её сердечный дружок не сводил с нас глаз.

– Нашла! – обрадовано пискнула Феня и в этот самый момент раздался стук в дверь.

– Кто там ещё? – напрягся Константин.

– Не знаю, – затравленно оглянулась Вострикова.

– Может блатные? – предположил я.

– Елена Станиславовна, откройте! – донесся снаружи голос Фельдмана.

– Час от часу не легче…

– Боже, мне почему-то кажется, что я нахожусь внутри какой-то глупой оперетки, – беспомощно прошептала Ланская, и, говоря по совести, у меня было точно такое же чувство.

Но, к сожалению, вокруг нас была не оперетта, а трагедия. Первой не выдержала Корделия, в руках которой всё ещё оставался дамский браунинг. Зажмурившись, она выставила его вперёд и несколько раз пальнула в дверь.

– Дура! – заорал потерявший самообладание жиголо и выстрелил в том же направлении.

Что оставалось делать в данной ситуации? Два быстрых шага вперед и верная свинчатка, казалось, сама скользнула мне в руку, после чего с неприятным чмоканьем опустилась на затылок Константина. Один враг был повержен, зато его подруга уже поднимала пистолет. «Твою ж мать!» – успел подумать я, прежде чем она снова нажала на спуск.

Что было потом, помню плохо. Кажется, надо мной склонилась Елена, и я что-то пытался ей сказать. Затем, в комнату ворвались какие-то люди и принялись тормошить моё тело. А потом наступило небытие…

У вас когда-нибудь было ощущение дежавю? Вот и у меня до сегодняшнего дня нет. Первым лицом, которое я увидел, после того как очнулся, была до боли знакомая физиономия Никишки. На какой-то момент даже показалось, что мы снова в том сарае в Новосёловке и сейчас придут бандиты, но… под моей спиной была не сухая земля, а матрас на скрипучей кровати, а под глазом молодого милиционера отсутствовал фингал.

– Товарищ Семёнов! – чуть не подпрыгнул Никифор. – Наконец-то вы очнулись…

– Пить! – с трудом вырвалось из пересохшего горла.

Щедро наделённый чувством сострадания молодой человек тут же подхватился и побежал на поиски воды. Вернувшись через минуту с полной кружкой, он попытался облегчить страдания и, в общем, преуспел. То есть, я всё-таки напился, но большая часть живительной влаги попала не в рот, а на постель и бельё. Но это, в сущности, уже мелочь!

– Где я? – говорить стало явно легче.

– В больнице.

– Тогда ладно. Я уж подумал, что в аду, а тебя прислали в наказание. Не знаю, правда, за какие грехи…

– Загробной жизни не бывает! – убежденно заявил юный безбожник.

– Тебе-то откуда знать?

– А я вас тут охраняю, – проигнорировал мои слова парень. – Чтобы, значит, никакая недобитая контра или уголовный элемент не добрались.

Мысль о том, что моё бренное тело нужно охранять от мировой контрреволюции показалась мне настолько бредовой, что я опять едва не отключился, но потом в палате появились медработники и вернули нерадивого постового на его законное место.

Почтенного вида старичок с бородкой клинышком в белом халате и такой же шапочке некоторое время меня осматривал, потом показал палец, и спросил сколько их.

– Сам пошёл! – едва слышно ответил я.

– А теперь? – ничуть не смутился эскулап и показал два.

– Знак козы или победы, в зависимости от ситуации или культурных традиций.

– Больной всё ещё бредит! – вынес вердикт доктор и велел меня покормить и переодеть.

В ответ на это приказание в палате появилась рослая бабища с выправкой наполеоновского гренадёра и без всякой прелюдии стащила с меня сначала одеяло, а затем и рубаху с подштанниками. Казалось, вот-вот случится непоправимое, но затем она так же сноровисто меня обмундировала.

– Пожрать то сам сможешь, убогий? – с немыслимой добротой в глазах поинтересовалась фемина, покончив с переодеванием.

– Попытаюсь…

– Ладно, покормлю, – смилостивилась служительница Асклепия. – Но смотри, чтобы без баловства! А то я вашу мужскую кобелиную натуру знаю!

На обед, впрочем, как на завтрак и ужин в этом богоугодном заведении полагалась жидкая овсяная кашица, которую почему-то именовали «габерсуп». На вкус, если не очень привередничать – невообразимая дрянь, но ничего не скажешь, питательная. Никакой возможности отказаться от приёма пищи не предусматривалось в принципе, так что я всё съел. И, как совершенно очевидно, именно поэтому не пострадал.

– Ну всё, некогда мне, – заявила санитарка и вытерев мне на прощание губы подолом не самого чистого передника, удалилась.

Стоило ей исчезнуть, как в палате снова появился Никишка. Судя по всему, парню было просто скучно. Я бы на его месте приударил за медсёстрами, но кто знает, может тут весь женский персонал таков, как только что покинувшая меня дама?

Впрочем, мне это может быть на руку. Уж не знаю, почему Фельдман назначил на пост именно его, вполне вероятно, других людей просто нет. Но раз уж так получилось, почему бы не воспользоваться?

– Никифор Лукич, – едва слышно позвал его.

– Я здесь, товарищ Семёнов, – с готовностью отозвался молодой человек.

– Расскажи, что-нибудь. Всё равно что…

Просить дважды не пришлось. Мой юный друг с удовольствие поведал про недавно закончившийся конгресс Коминтерна. Про то, что буржуи сделали всё, чтобы Московская конференция закончилась безрезультатно, но мировой капитал это не спасёт, поскольку пролетариат продолжает борьбу и даже оторвал от Британской империи Ирландию!

– Что, правда? – удивился я, пытаясь припомнить историю «Зеленого острова».

Получилось откровенно плохо, но несколько хитов из репертуара U-2 в голове возникли. Впрочем, время для них ещё не настало, чего никак нельзя сказать о «Гимне ИРА», который менее чем через двадцать лет присвоят ребята Геринга из Люфтваффе. Или «Восход Луны», что иногда пела на своих акустических концертах Хелависа. Музыка для гитары вполне подходит… [1]

– Вот увидишь, – продолжал политинформацию Никифор. – Ирландские товарищи теперь непременно устроят социалистическую революцию, и присоединятся к борьбе за освобождение трудящихся во всем мире!

– Эти могут, – поддакнул юному оратору, терпеливо дожидаясь, когда тот покончит с международной обстановкой и перейдёт к делам более приземлённым.

Например, чем закончилась вся эта история с драгоценностями? А также, что известно милиции о моём в ней участии? И Никишка не подкачал...

Вкратце, ситуация была такова. Корделии удалось скрыться, а вот её подельник получил черепно-мозговую травму, оказавшуюся смертельной. Фельдман, услышав выстрелы, успел отпрянуть в сторону и потому не пострадал. Дождавшись подкрепления, начальник милиции и его подчиненные взломали дверь, после чего обнаружили два тела на полу, рыдающую гражданку Ланскую и целую кучу драгоценностей. Последние были немедленно изъяты и переданы в Гохран.

Здравствуйте, приехали!

– Вы теперь, наверное, грамоту получите, товарищ Семёнов! – добил меня Никифор.

– Грамоту?

– Ну да. Это ведь вы отказались сотрудничать с преступниками и вступили с ними в бой.

– Ни фига не помню…

– Что, вообще ничего?

– Нет, про схватку с уголовным элементом я что-то смутно припоминаю. А вот про всё остальное…

– Ничего. Товарищ Фельдман вам всё расскажет. Я ему уже сообщил, что вы очнулись.

– Спасибо тебе, добрый человек!

– Да не за что.

– Слушай, а что с Ланской?

– С супругой-то вашей? Всё хорошо. Она уж приходила, пока вы в беспамятстве лежали, потом её на допрос увезли…

Что же, по крайней мере, кое-что прояснилось. Если бы не моё появление в прошлом, Фёкла Вострикова, она же Корделия всё равно ограбила своих клиентов и попросила помощи у гимназической подружки. Что было дальше не совсем понятно, но именно так сокровища оказались в тайнике в шкафу. Потом, много лет спустя, их найдёт мой школьный приятель – Сеня Фельдман и пустит на развитие бизнеса.

Значит, в том варианте истории, его прадедушка всё-таки дожал строптивую барышню и женился на ней, получив мебель и семейную тайну в придачу! Но что мне проку от знания событий, которым уже не суждено случиться?

Фельдман появился вечером. Хмуро поздоровавшись, он подошёл к кровати и устало опустился на колченогую табуретку.

– Как вы себя чувствуете, гражданин Семёнов?

– Вашими молитвами, начальник.

– Всё шутишь?

– А что мне остаётся?

– Говорил я тебе, допрыгаешься!

– И были правы, Михаил Борисович.

– Ладно. Что теперь об этом толковать… – вздохнул милиционер и обернулся к двери. – Никишка, иди сюда. Протокол писать будешь!

– Слушаюсь! – выскочил как чёрт из табакерки парнишка.

– Гражданин Семёнов, – начал Фельдман скучным голосом. – Расскажите, как вы оказались в комнате гражданки Ланской?

– Случайно, конечно. Как ещё можно оказаться в спальне своей жены?

– Не валяй Ваньку, Семёнов! Ну, какая она тебе жена?!

– Законная. Справку из Загса показать?

– Тьфу! Ну, что ты за человек?

– А как «тьфу» написать? – подал голос, старательно скрипевший пером Никишка.

– С мягким знаком, – начал было подсказывать я, но, напоровшись на бешенный взгляд Фельдмана, предпочёл заткнуться.

– Вот что, Никифор, иди погуляй! – решил начальник.

– Ага, – с явным сожалением в голосе отозвался юный милиционер, но всё же покинул палату.

– Ты чего добиваешься? – спросил Михаил, как только мы остались одни. – Я всё знаю.

– Везёт! А я вот так дурак дураком и помру. Не в курсе даже, почему она тебя ненавидит.

– Прошлые дела. Тогда по всей России белогвардейские заговоры шли. Ну, вот нам и пришёл приказ брать заложников из буржуев. Одним из них был её отец.

– И что?

– Как белые подошли, их всех к стенке и поставили.

– А ты, при каких делах?

– Расстрелом командовал.

– Хреново. Бабам про приказ не докажешь.

Некоторое время мы молчали. Фельдман, возможно, жалел, что разоткровенничался, а я просто не представлял, чем его ободрить. Сказать – время такое было? Так оно никуда не делось…

– Ну, я перед тобой как перед раввином открылся, – нарушил затянувшееся молчание собеседник. – Теперь твоя очередь. Откуда эти субчики с золотом появились?

– А бог его знает. По ходу, эта самая Корделия вместе со своим хахалем тиснули рыжьё, когда пожар был. Думали прокатит, но видимо блатные что-то заподозрили.

– А почему к Елене пошли?

– Не могу сказать. Может, на старую дружбу понадеялись, может, просто некуда было. Но, скорее всего, узнали, что я на гастроли собираюсь. Думали с моей помощью вывезти.

– Что-то твои коллеги из ресторана про гастроли ничего не говорили…

– Да я ними, знаешь ли, особо не делился.

– Почему?

– Как тебе сказать. Мы сейчас неплохо поднялись, это верно. Но только… музыка моя, песни тоже, а все лавэ Рокотову и Машке Задунайской.

– А Корделия, выходит, знала?

– Если совсем честно, она меня и надоумила. Поезжай, говорит, в Москву или Одессу. Большие деньги сейчас там крутятся. Ну, вот и задумался…

– Ладно. А почему ты от их предложения отказался? – выделил слово «их» Фельдман.

– А почему я, красный конник, должен был согласиться?! И не смотри на меня так, мент! Да, пою перед нэпманами и барыгами, но не граблю и не ворую. За свой труд, за талант деньги беру, не без этого…

– Врёшь ты все, Семёнов! – покачал головой милиционер. – Нутром чую, врёшь!

– А мне без разницы, можешь не верить. Но, если тебе так спокойнее, то… понимаешь, попались бы они со своим золотишком. Не вам, так блатным. И нас бы за собой потянули. А я этого не хотел.

– Вот это похоже на правду. Дальше что?

– Ничего. Ты пришел разбираться, а они запаниковали. Сначала Фёкла пару раз пальнула в дверь, потом Костя добавил, ну, а потом и я вступил…Что было после, толком не помню. Кажется, она в меня стреляла и…

– Вот-вот. Мне Порфирий Николаевич – это врач здешний, сказал, что ты чудом выжил. А я со своей стороны добавлю, продолжишь с разными мутными личностями якшаться, следующий раз могут и не спасти.

– Спасибо на добром слове!

– Кушай, не обляпайся! – поиграл желваками Фельдман.

Тяжело поднявшись, он хотел было уже выйти вон, но потом как будто вспомнил и достал из кармана копию описи найденных на месте происшествия драгоценностей.

– Посмотри всё ли на месте?

– А мне-то, откуда знать? Там рыжья разного, наверное, с полпуда, а то и более было. Разве всё упомнишь?

– Эх, товарищ Семёнов, – укоризненно посмотрел на меня Фельдман. – Посмотри на себя, куда ты – бывший красноармеец, докатился! Даже говоришь на фене, как уголовник. «Рыжьё», «лавэ» … ладно, выздоравливай. Потом потолкуем.

– И вам всего хорошего.

Фельдман ушёл, а я остался наедине со своими мыслями. В сущности, ничего непоправимого не произошло. Я жив, руки-ноги, но самое главное голова – целы. Значит, не пропаду. Немного напрягает, что женат на женщине, которую совсем не знаю, но, на самом деле, это не такая уж редкость. Как-нибудь разберусь…

Интереснее другое. Как бы бегло я не просмотрел опись, ничего похожего на диадему или ожерелье в ней не было!

[1] Кто не понял о чем речь:

Гимн ИРА - https://www.youtube.com/watch?v=v9l0MwuO9v4

"Восход луны" - https://www.youtube.com/watch?v=2ogjWwnVxgY

Глава 9

О закрытии дела я узнал по снятому посту. Больше моё бренное тело от мировой контрреволюции никто не охранял и это радовало. Значит, у властей не осталось вопросов к бедному музыканту и можно вздохнуть спокойно, сосредоточившись на собственном здоровье. Обратной стороной монеты, стало появление в палате соседей. Сначала двух, потом ещё трёх и скоро в нашем тесном помещении стало не продохнуть от запаха лекарств, немытого тела и крепкого самосада.

Тем не менее, моё самочувствие быстро улучшалось, и под Новый год меня решили выписать. Разумеется, не долеченным, но таковы уж нынешние реалии.

– Ступайте домой, голубчик, – заявил мне после утреннего обхода Порфирий Николаевич, фамилия которого оказалась – Вознесенский. – Больше я вам всё равно ничем помочь не могу.

– Может, посоветуете что-нибудь?

– В прежние времена, молодой человек, - покачал головой явно не ожидавший такого вопроса врач, - я бы настойчиво порекомендовал вам съездить на воды. Баден-Баден слышали о таком месте?

- Это там где Достоевский проигрался? Мне туда нельзя, я – азартный!

- Для вас это единственное препятствие? – усмехнулся в усы эскулап. – В таком случае, можете ограничиться Пятигорском. Если, конечно, вас не смущает судьба Лермонтова.

- Спасибо, доктор.

- Пока не за что. Но если надумаете, могу выписать вам направление.

На самом деле, мысль о посещении Кавказских минеральных вод была не так уж дурна. Но пока ее пришлось отложить в сторону и отправляться к кастелянше.

Сухонькая сморщенная старушка смерила меня недовольным взглядом и скрылась в недрах своей коморки, чтобы через пару минут выйти с бурками в одной руке и ворохом одежды в другой. Костюм и рубашка оказались в целости и сохранности, если не обращать внимания на следы натёкшей с меня крови. Вид вышел, прямо скажем, не очень, но выбирать, в любом случае, было не из чего.

– А где пальто с шапкой? – удивился я.

– Не было, касатик.

– Как это?

– А вот так. В чем был, в том тебя и привезли.

– Мать, а нет хоть телогрейки какой? – на всякий случай поинтересовался у заведующей тряпьём.

– Иди уж, – пробурчала та сначала, но потом вроде как сжалилась. – Хочешь, посмотрю чего у усопших?

– Не понял…

– Чего ты не понял? Испанка лютует, прямо беда! Думаешь, отчего тебя выписали? Места в лазарете не хватает, а ты поначалу в цельной палате один, будто барин или комиссар какой…

– Спасибо, не надо!

Что же, кажется, начал понимать доктора Вознесенского. Старик он ещё бодрый, о пациентах в меру сил заботится. Вот меня выписал, пока я заразу не подцепил… День, впрочем, оказался относительно погожим. То есть, вовсю светило солнышко, отражаясь от снега и ещё не выбитых окон. Мороз, правда, давил, но хотя бы не было ветра. Так что до дома я всё-таки добрался.

Тут мог возникнуть вопрос, почему меня не встретила жена? Увы, но семейная жизнь вашего покорного слуги пошла под откос, не выдержав сурового послевоенного быта. Елена Станиславовна навестила меня трижды. Первый случился, когда я ещё валялся в беспамятстве. На второй раз моя благоверная, надо отдать ей должное, взяла с собой передачу и поинтересовалась моим здоровьем. Видимо узнав, что я всё-таки поправляюсь, сделала кое-какие выводы и на третью и последнюю нашу встречу принесла справку с места своей работы о том, что брак между нами расторгнут.

– Предлагаешь остаться друзьями? – поинтересовался с лёгким ехидством.

– Боже упаси! – даже вздрогнула барышня. – Давай поговорим откровенно. Заключение фиктивного брака было ошибкой, вызванной чрезвычайными обстоятельствами. И чем раньше мы её исправим, тем лучше.

– Жалеешь, наверное, что твоя подружка меня не убила?

– Отчего же?

– Ну, не знаю. Была бы сейчас не служащей из бывших, а вдовой красноармейца. Совсем другой статус в обществе.

– Пожалуйста, избавь меня от своих измышлений!

– Ладно, это всё лирика. Скажи лучше, как будем делить совместно нажитое имущество?

Последняя фраза окончательно доконала Ланскую и она покинула палату с гордо поднятой головой. К слову, надо бы выяснить, не сменила ли фамилию? Будучи работником загса это не сложно…

Кстати, о принесённой мне передаче. Очевидно, в связи с недолговечностью нашего союза так и не успевшая выяснить, что я не курю, Елена Станиславовна притарабанила в числе прочего пару пачек папирос фабрики Асмолова. Если не ошибаюсь, она вошла в трест, получивший впоследствии название - «Донской табак». Но сейчас это не самое главное, гораздо важнее, что я, хоть и на короткое время, стал обладателем очень дефицитного ресурса, который с успехом менял на хлебные пайки.

В общем, сил добраться до квартиры мне хватило, но там бедного музыканта подстерегал очередной удар судьбы. Мою комнату заняли! Да, вот так, сорвали замок и вселились.

– Нам сказали, что вы погибли! – не подумав, брякнула Капитолина Александровна.

– Как видите, сведения о моей безвременной кончине не соответствуют действительности, так что извольте выметаться! – не желая вступать в бесполезную дискуссию, отрезал я.

– Позвольте, товарищ Семёнов, – в первый раз за всё время нашего совместного проживания на этой жилплощади подал голос нынешний сожитель Кривошеевой. – Но вы состоите в законном браке с гражданкой Ланской, а у неё имеется своя комната с отдельным входом! И вы должны…

И тут ваш покорный слуга возможно в первый раз после попадания в прошлое действительно почувствовал себя представителем победившего в жестокой войне пролетариата. Героическим красноармейцем Первой товарища Будённого конной армии…

– Слушай, буржуй недорезанный! – схватил за ухо лысоватого полного мужичка с неожиданно высоким голосом. – Если ты, контра недобитая, в пять секунд не освободишь мою кровью заработанную жилплощадь, я тебя прямо здесь кончу! Понял?!

Здоровья после ранения у меня немного, но вот пальцами мой предшественник, похоже, подковы гнул. Так что мало соседу не показалось. Ударить в ответ он так и не решился, а попытки вырваться приводили лишь к тому, что после каждого неудачного движения его колени подгибались, пока не опустился на них совсем.

– Понял, – донёсся откуда-то снизу его писк.

– Тогда действуй! Но учти, если из тех вещей, что имелись у меня, пропадёт хоть нитка….

– Не извольте беспокоиться, товарищ …

Пяти секунд им, конечно же, не хватило, но справились довольно быстро, и я смог занять отбитую у противника территорию, где обнаружил, что кое-чего всё-таки не хватает.

– Гитара где?!

– Ешевская прибрала инструмент ваш, – не скрывая злорадства, ответил сосед. – Захватила, так сказать…

Нелли Владимировна Ешевская являлась последним осколком прежней старорежимной жизни в нашей квартире. Потерявшая в горниле Гражданской войны всех родных не старая ещё женщина тихо существовала в отведенной ей комнатке, стараясь не вступать не то что в конфликты, но даже в разговоры со своими новыми соседями. Как-то так получилось, что мы с ней почти не встречались. Лишь иногда, возвращаясь или уходя на работу, мне попадалось её отрешённое лицо, и я машинально кивал, дескать, здравствуйте.

Что-то в этой истории было не так, но сил разбираться уже не было. Поэтому просто подошел к комнате в конце коридора и принялся без особой деликатности тарабанить.

– У вас моя гитара, – угрюмо буркнул, как только открылась дверь.

– Благоволите подождать, – невозмутимо отозвалась Ешевская и через минуту вынесла мне футляр.

Взяв в руки, я не смог сдержаться и открыл его, после чего погладил отвыкшими от игры пальцами по деке, грифу, струнам…

– Вас уже выписали? – проявила интерес соседка.

– Как видите.

– Мне, вероятно, не следовало вмешиваться, но они могли испортить ваш инструмент.

Слово «они» Нелли Владимировна произнесла с таким непередаваемым выражением, что я до мельчайших подробностей представил себе эту мизансцену. Вот соседи вскрыли мою комнату. Вот Кривошеева роется в моих скудных пожитках, а её дегенеративный племянник дерёт струны гитары, невесть что из себя строя. И только эта худощавая женщина решилась встать на пути мародеров…

– Благодарю, – непроизвольно вырвалось у меня.

– Не стоит, – отозвалась Ешевская и затворила дверь.

– Товарищ Семёнов, – снова подал голос сосед. – Очень обидно было слышать от вас про буржуев! Я ведь тоже из трудящихся. Жертва эксплуатации…

– Слушай сюда, ты – жертва… аборта! Ещё раз кто-то из вас подойдёт к моей комнате, до построения развитого социализма точно не доживёт! Это первое! За попытку присвоения моей собственности и сломанный замок, на всю вашу семейку будет наложено суровое взыскание, о размерах которого я сообщу позже. Это второе. Потом придумаю и третье, а сейчас пошел вон, и не дай бог мне хоть один писк помешает!

Жизнь артиста полна взлётов и падений. Ещё вчера публика тебе аплодировала и готова была носить на руках, а стоит пропасть на несколько дней и те же самые люди недоумённо морщат лбы, пытаясь вспомнить, кто ты такой. При таком раскладе стоит ли удивляться, что недавнего кумира не узнал даже швейцар.

– Куда прешь, убогий?! – рыкнул на меня здоровый детина в бараньем тулупчике поверх ливреи.

– На службу, Федот, на службу…

– Господин Северный? – чуть сбавил тон вышибала. – А я вас и не признал…

– Значит, богатым буду. Ты дверь-то открывай.

– Петр Михайлович про вас ничего не говорили…

– Значит, пропусти меня внутрь и доложи!

Рокотов встретил вашего покорного слугу без особого радушия, как, впрочем, и неприязни.

– Уж не чаял увидеть вас живым, Николай.

– Слухи о моей смерти несколько преувеличены!

– Ха-ха! По крайней мере, чувство юмора вас не покинуло.

– Как и чувство голода.

– Я так понимаю, вы хотели бы вернуться к выступлениям?

– Есть такое желание.

– А здоровье позволит?

– Спасибо, что спросили. Стоять смогу, значит, и петь тоже. Хотя, наверное, не так интенсивно, как раньше. Но это ненадолго. Силы ко мне возвращаются.

– Вот как вернутся, так и поговорим. Простите, Николай, но вы выглядите так, будто только что вышли из тифозного барака. А публика, сами понимаете…

Что же, отказ хозяина «Ласточки» был хоть и обиден, но вполне прогнозируем.

– Могу я просить об авансе?

– К сожалению, при нынешнем положении дел, не могу себе этого позволить.

– Я вас услышал, Пётр Михайлович.

Ответом мне был удивлённый взгляд нэпмана, очевидно, ещё никогда не слышавшего эту расхожую в будущем фразу. Интересно, как он её воспринял?

Собратья музыканты, к которым я заглянул перед уходом, встретили меня гораздо теплее. Серёжа с Изей бросились обнимать, Владимир Порфирьевич тоже похлопал по спине, и даже обычно безразличная Мария снизошла до вежливой улыбки.

– Ну как ты? – спрашивали друзья.

– Спасибо, хреново. Рокотов выступать не разрешил, но тут он, наверное, даже прав. Видок у меня ещё тот…

– Жаль, – без особой, впрочем, грусти хмыкнул бывший ротмистр.

– Это ненадолго, но беда в том, что я на мели. Граждане-господа-товарищи, подайте, кто сколько может бедному коллеге?

– Прости, друг, – замялся Изя, – я бы с радостью, но…

– Держи, – сунул, не считая тоненькую пачку совзнаков Серёжа. – Больше пока нет, но даст бог, сегодня ещё заработаю!

– Вот, – добавил к ним несколько банкнот гусар. – И не оскорбляйте нас обещанием вернуть.

– Обещать не буду. Просто верну.

– Николай, – неожиданно вступила в разговор помалкивавшая до сих пор Задунайская, – нам нужно с вами переговорить. Наедине.

– За вами хоть на край света! – не смог удержаться я.

– Так далеко не надо, – второй раз за встречу улыбнулась певица и пригласила жестом следовать за ней.

Вместе мы поднялись по чёрной лестнице на второй этаж и оказались в узком коридоре, в который выходили одинаковые двери без номеров. Отперев одну из них, Мария пригласила меня внутрь.

– Входите, это мои «апартаменты». Здесь нам никто не помешает и не подслушает.

Слухи не врали. Особой роскошью место обитания нашей примы не отличалось. Простенькие обои и занавески. Большой шкаф во всю стену для сценических нарядов и маленькая оттоманка с другой стороны. Кровать, очевидно, за ширмой, но разглядеть её не получалось.

– Вы собираетесь обсуждать со мной государственную тайну? – с интересом осматривал комнату и её хозяйку.

К слову сказать, выглядела Мария прекрасно. Хорошо сшитое платье подчёркивало достоинства фигуры, а накинутая на плечи шаль делала её какой-то домашней что ли. Во всяком случае, высокомерной стервой наша прима сегодня не выглядела. Добавьте к этому густые каштановые волосы, которые она, к счастью, не стал стричь по последней моде, а заплела в тяжелую косу. Красиво очерченные чувственные губы, бездонные карие глаза, чистую свежую кожу и всё это без грамма косметики. Ей богу, еще минута и я бы влюбился…

– Скорее коммерческую, – вернула меня на землю наша прима, прежде чем перейти к делу.

– Звучит интригующе, – постарался сохранить хладнокровие.

– Пожалуй, Рокотов прав, – не обращая внимания на мои слова, продолжила Задунайская. – На сцену вам рано. Если уж на лестнице запыхались…, да вы присаживайтесь!

– Благодарю, – примостился на диван.

– Пётр Михайлович предложил вам денег?

– Напротив. Категорически отказал.

– Скупердяй! – презрительно поморщилась барышня.

– Согласен.

– Однако не обижайтесь на него. Он несколько взвинчен после вчерашних событий.

– Антанта идет на нас войной?

– Нет.

– Тогда в чём дело?

– А вы разве не слышали? – немного удивилась певица. – Съезд этих, не знаю, как их правильно называть, депутатов объявил о создании Союза ССР. На Рокотова подобные известия действуют угнетающе.

– Скорблю вместе с ним!

– Бросьте, вы же красный, – отмахнулась бывшая гимназистка.

– Простите, вы позвали меня, чтобы выяснить политическую ориентацию?

– Нет. Просто постаралась объяснить… впрочем, это действительно не важно. На самом деле, я хотела бы узнать, не откажетесь ли принять от меня некоторую сумму?

– Странный вопрос. Не прошло и пяти минут, как я об этом прямо просил.

– Ну не знаю, мужчинам бывает стыдно брать деньги от женщин.

– Маша, вы меня ни с кем не перепутали? Я вам что, граф или бывший гвардеец вроде Порфирьевича? Хотя он, кстати, деньгами своих пассий не просто не брезгует, а живёт на них. Как, впрочем, довольно многие…

– Прелюбопытный вы человек, Николай. Иногда до ужаса расчётливый, а иной раз просто наивный как дитя. Но в любом случае, я рада, что вы свободны от предрассудков.

С этими словами, она выложила на стол пачку денег, после чего смерила испытующим взглядом.

– Сколько здесь?

– Пять лимонов.

– Я верну.

– Не стоит. Это не в долг и уж тем более не благотворительность.

– А что же?

– Вклад в наше будущее предприятие.

– О чем это вы?

– Я слышала, что вы собираетесь отправиться на гастроли и хотела бы поехать вместе с вами.

– Зачем вам это? – искренне удивился я.

– Вы всерьёз полагаете, что жизнь, которую я веду в Спасове, является пределом моих мечтаний? – пристально посмотрела на меня певица.

– Отчего же. Все мы, так или иначе, желаем для себя лучшей жизни.

– Разве это плохо?

– Хорошо, задам этот вопрос иначе. Зачем это мне?

В ответ она смерила меня внимательным взглядом, как будто оценивая, смогу ли я принять её слова или нет. Потом подвинула к себе стул и присела напротив. Говоря по чести, начал уже надеяться, что она устроится рядом, но…

– Давайте начистоту, – без обиняков начала барышня и тут же, выражаясь фигурально, вылила на меня ушат холодной воды. – Музыкант вы весьма посредственный, хотя не могу не отметить, что быстро растёте. Певец тоже довольно средний. Не спорьте, я разбираюсь в нашем ремесле и могу судить непредвзято.

– Но, несмотря на это, вы хотите уехать со мной? – немного удивился такой характеристике.

– Так я же не в любовницы к вам набиваюсь! Послушайте, Николай, в вас есть, то, что прежде называли «искрой божией»! Вы – талант! Хотя, возможно, сами того не понимаете. И я могу помочь вам. У меня остались кое-какие связи, наконец, я хорошо пою и знаю ваш репертуар. Мы можем быть полезны друг другу!

– Интересное предложение…

– Так вы согласны?

– Нет!

– Но почему?!

– Откровенность за откровенность, – устроившись на диване поудобнее, начал я. – Певиц в России много. Хорошеньких женщин еще больше. А вот я у себя один. Голос у вас, конечно, шикарный. Даже слишком. Но он хорош для оперы или классических романсов. А у меня, сами знаете, «шансон», «блатняк». Тут нужны не вокальные данные, а душа, интонации, чувства!

– По-вашему мне не справится? – оскорбилась Мария.

– Отчего же. С пением-то справитесь, а вот со своим характером… боюсь, что с вами будет слишком много проблем.

– Но почему?

– Знаете, после знакомства с вашими «одноклассницами» у меня стойкое отвращение к бывшим гимназисткам.

– Постойте, вы сейчас о Фене Востриковой или Елене Ланской?

– Об обеих.

– Сами виноваты. Кстати, это правда, что вы женаты на Лене?

– Уже нет.

– Значит, всё-таки правда… что же, поймите меня правильно. Я совсем не такая как они!

– Знаете, Мария …?

– Георгиевна. Но вы можете продолжать звать меня Машей.

– Хорошо. Вы очень помогли мне сейчас, а ваше предложение просто шикарно, но… дайте мне немного времени. Надо всё хорошенько обдумать.

– Конечно.

Попрощавшись, я вновь спустился по лестнице, где меня поджидал Владимир Порфирьевич. Вид у него был при этом серьёзный до комичности. Кажется, бывший гусар тоже желает поговорить наедине. Если дело пойдёт так и дальше, в Москву мы отправимся целым оркестром. Но, к счастью, речь пошла о другом.

– Мон шер, вы очень сильно обидели одну нашу общую знакомую.

– Честно говоря, не припомню такого. А чем именно?

– Тем, что женились на другой!

– Да, неловко получилось. Но может оно и к лучшему?

– Но ведь женщина страдает, что же в том хорошего?

– Куда вы клоните?

– Да что ж тут непонятного! – разозлился гвардеец. – Извольте немедля пойти и извиниться.

– Стоит ли бередить незажившую ещё рану? Тем паче, что я уже в разводе…

– Вы серьезно?!

– Вам справку из загса показать или достаточно моего честного и благородного слова?

– Но это же всё меняет… Послушайте, Николя, вам просто необходимо встретиться с Любочкой! Она, конечно, всё ещё сердита на вас, но, если проявите хотя бы десятую часть своего обаяния, простит!

– И на кой чёрт мне это нужно?

– Странный вопрос. Скажите, чем вы сегодня завтракали? Осмелюсь предположить, что пустым чаем. Так?

– Ошибаетесь. Просто кипятком.

– Вот видите! А если бы рядом была такая женщина, неужели вы думаете, её затруднило бы сварить вам куриного супчика? А на обед нажарить котлеток!

В этот момент, с кухни донеслись просто умопомрачительные ароматы и в животе предательски заурчало.

– Чёрт бы вас подрал!

– Так вы согласны?

– Нет. Спасибо, конечно, но мне сейчас не до того. Ну, ей богу, какой из меня герой-любовник?

– Вздор! Вот таким и идите. Худым, бледным, небритым и в шинели! Чтобы слёзы от жалости сами на глаза наворачивались!

Скорее всего, Владимир Порфирьевич был абсолютно прав, и мне следовало прислониться к тёплому бочку благополучной вдовушки, но я всё же отказался. В прошлой жизни я уже встречал таких «Любочек». Сначала она окружит вас вниманием и заботой, будет искренне интересоваться делами, стараться быть всегда рядом, а потом начнёт вытеснять друзей, контролировать каждый шаг и, наконец, от неё станет просто не продохнуть. Нет уж, такие отношения не для меня!

------

Возвращаясь домой, я изрядно продрог и, вероятно поэтому решил заглянуть к Ланской. Нет, мне не хотелось предъявлять претензии или расставлять точки над i, просто забрать пальто. Во-первых, без него холодно, а во-вторых, вы знаете, сколько оно стоило? В общем, поднявшись по парадной лестнице, позвонил в знакомую дверь и непроизвольно задумался. Совсем недавно я убил здесь человека. Нельзя, конечно, назвать его достойным членом общества, но все же он был живым, дышал, разговаривал, смеялся, возможно, даже любил…

И вот стою рядом, но ничего не чувствую. Даже не знаю почему. Оттого ли что он и сам хотел меня застрелить, а может, потому что время вокруг такое. И люди. Своя жизнь копейка, а чужая так и вовсе полушка!

– Вы? – удивилась открывшая мне Елена.

– Так мы вроде на ты, - постарался придать своей улыбке максимум обаяния, но судя по всему не получилось.

– Что тебе от меня нужно?

– Пальто.

– Какое?

– Драповое, с барашковым воротником! И шапка-пирожок. На улице, знаешь ли, довольно прохладно, а мне надо себя беречь. Особенно горло.

–Ты верно о своих вещах? Прости, я совсем забыла…

– Кто там? – донесся подозрительно знакомый голос и за спиной «бывшей супруги» возник Фельдман.

– Здравствуйте, Михаил Борисович! – вяло помахал ему рукой.

– Что тебе здесь нужно, Семенов?

– Соли хотел попросить, но видимо не вовремя…

– Что?! – взвился глава местной милиции, но Ланская резко захлопнула дверь, оставив меня снаружи.

Некоторое время до меня доносились звуки разговора на повышенных тонах, но потом они стихли, а еще через пару минут показался Фельдман. В руках у него были мои вещи.

– Держи, - сунул он их мне.

– Благодарствуйте, товарищ начальник.

– Не ёрничай!

– Как скажете.

– Курить будешь? – открыл портсигар милиционер.

– Асмоловские не люблю, - узнал знакомые папиросы. – Мелкобуржуазные они какие-то!

– Слушай, пролетарий. Уехал бы ты отсюда!

– Обязательно. Только чуть поправлюсь. Не поможете с путевкой в Пятигорск?

Глава 10

Встреча нового 1923 года прошла без особых торжеств. Большинство людей еще не успели привыкнуть к этому празднику и ждали Рождества, а ваш покорный слуга попытался приготовить себе что-нибудь эдакое.

Докторскую колбасу еще не производили, так что пришлось ограничиться вареной говядиной. Яйца, соленые огурцы, картошка и морковь на рынке имелись. Майонез или как его сейчас называют «Майонский соус» пока не производят, попрошайничать на кухне отказавшегося от моих услуг ресторана не хотелось, так что пришлось ограничиться сметаной. А вот аналога зеленого горошка так и не нашлось. Но суровые времена требуют трудных решений, а потому в ход пошло то, что есть.

– Что это? – заинтересовалась воспользовавшаяся отсутствием на кухне других соседей Ешевская.

– Чудо кулинарной мысли, Нелли Владимировна! – хмыкнул в ответ, мелко нарезая части будущего шедевра. – Салат «Оливье»!

– Вы уверены? – скептически посмотрела на ингредиенты соседка. – Мне кажется, у вас кое-что отсутствует. Мясо рябчика, раковые шейки, икра…

– Это рабоче-крестьянский вариант! – отозвался я, перемешивая содержимое. После чего попробовал конечный продукт. Что ж, в «Ласточке» определенно готовили лучше, но мне сейчас туда путь заказан, а потому все более чем недурно.

– Будете? – вопросительно посмотрел на Ешевскую.

– Благодарю, – не стала отказываться та и зачерпнула ложкой. – А вкусно!

– Пусть будет скатерть белой

И пусть гостит в семье

Бутылок запотелых красавец оливье

И мы чтоб до рассвета за дружеским столом

Сидели с песней этой, которую поем

Пропел я, вызвав грустную улыбку женщины. [1]

– Красивая песня. Вы сочинили?

Я в ответ лишь развел руками. Ну не рассказывать же соседке о Шуфутинском.

– Хотите коньяку? – неожиданно предложила Нелли Владимировна. – У меня осталось немного Шустовского …

– С удовольствием!

Говоря по совести, коньяк я никогда не любил, предпочитая, как всякий русский и «истинно верующий» водку, но в этот вечер он оказался как нельзя кстати. Быстрее побежала кровь по жилам, улучшилось настроение. Даже захотелось взять в руки гитару. Потом подтянулись соседи. Сначала дети. Потом племянник Кривошеевой, от которого Ешевская едва спасла мой инструмент. Вроде бы, его зовут Мишкой.

Устроившись в дверях, чтобы иметь возможность смыться, парнишка внимательно прислушивался к моей игре и, кажется, старался запоминать аккорды. Дождавшись окончания одной из песен, он набрался храбрости и попросил.

– Дядя Коля, научи меня!

В ответ мне снова захотелось надрать юному наглецу уши, но… в глазах его светилось такое неподдельное восхищение, что я не выдержал и согласился.

– Найдешь гитару, приходи.

– А…

– А если еще хоть раз дотронешься до моей – башку оторву!

Вслед за младшими появились и старшие. Из развлечений в этом времени только кино и цирк, а тут на кухне совершенно бесплатно поет один из самых популярных артистов города. Как такое пропустить?

На столе появилось пару бутылок самогона, а к нему нарезанное сало, соленые огурчики и еще какая-то немудрящая снедь. Я больше не пил, не желая перебивать вкус благородного напитка, но соседи, включая конченую хабалку Капитолину, все равно воспринимались как-то лучше. Да, они плохо воспитаны, иной раз вороваты и обожают сплетни, но при этом способны и на хорошие поступки. Тот же Мишка прошлой зимой бегал по морозу за врачом для захворавшей Ешевской. Если честно, никогда бы не подумал…

В общем, мы неплохо посидели. Выпили, поговорили. Слушали, как пою я, потом все вместе исполняли «про светлые денечки, когда служил на почте ямщиком». Пока мы так драли горло, кто-то начисто сожрал приготовленный мною оливье. В общем, все как говорил классик – просто люди, которых немного испортил квартирный вопрос.

В конце первой недели января я снова встретил Марию Задунайскую. Точнее, она пришла ко мне, вызвав своим появлением настоящий ажиотаж. То, что она певица из «Ласточки» никто из обитателей квартиры, конечно же, не знал, но сам факт прихода к соседу хорошо одетой и привлекательной барышни дал пищу для пересудов.

– Добрый день, – поприветствовал я ее и поспешил завести к себе в комнату. – Чем обязан такой чести?

– Неужели вы совсем не рады меня видеть? – тонко улыбнулась Маша, скептически оглядывая спартанскую обстановку моего пристанища.

– Конечно, рад. Но все же?

– Для вас есть работа.

– Пётр Михайлович понял, что теряет деньги?

– При чем здесь Рокотов? – пожала плечами певица. – Нет. Просто один мой знакомый играет свадьбу и ему нужен тапёр.

– У вашего друга нет граммофона?

– Отчего же. Есть. Но мне почему-то подумалось, что заработать нужно вам. Однако если это предложение не подходит…

– Подходит. Но хотелось бы узнать условия.

– Полтора миллиона за вечер. Плюс вас, конечно же, покормят.

– Шикарные условия. А хотя бы пианино там есть?

– Берите выше. Рояль фирмы «Беккер». Но, боюсь, немного расстроенный. Сможете исправить? Камертон я вам найду.

– Беккер? Даже пытаться не стану! Для такого инструмента нужен мастер!

– Вы правы, – удовлетворенно улыбнулась девушка, и мне почему-то показалось, что я прошел проверку. – Настройщик будет. Еще возьмете с собой гитару. Впрочем, не мне вас учить.

– Это точно. Можно узнать, отчего вы не предложили эту халтуру своему коллективу?

- Как вы сказали? Халтуру… подходящее название. В общем, если не вдаваться в подробности, мой знакомый вполне мог бы снять «Ласточку» на вечер, но не хочет привлекать к себе внимание. Поэтому все будет достаточно скромно. Но вместе с тем, нужно чтобы все было прилично. Поэтому тщательней подбирайте репертуар.

– Ладно, уговорили.

– Не подведите меня, я за вас поручилась!

«Знакомым» Марии оказался один ответственный товарищ. Фамилия его была Зантруд, звали Львом Иосифовичем, а организация, которой он руководил, именовалась «Рабкрин». Рабоче-Крестьянская инспекция. Иными словами, вся хозяйственная жизнь нашего уезда находилась в руках этого невысокого склонного к полноте человека с хитрыми глазами навыкате.

Слово «номенклатура» еще не вошло в советский лексикон, но достаточно точно обозначало гостей отца невесты. Начальники отделов и замы, ответственные работники и всякого рода заведующие. Некоторых я знал лично, как например Гулина, других приходилось видеть в ресторане. Искал глазами Фельдмана, но кажется, начальник Спасовской милиции не входил в круг избранных.

Несмотря на показную «скромность» поставленные буквой «П» столы ломились от дефицитных по нынешним временам продуктов. Молодой – рыжий паренек лет примерно двадцати пяти, приходившийся племянником главе городского исполкома, сидел с таким видом, будто выиграл джек-пот, но его тут же украли. Его избранница – высокая, как минимум на полголовы выше жениха, сильно накрашенная девица напротив то и дело расплывалась в улыбке и поглаживала уже заметный животик.

– Дорогие гости! – сделал проигрыш на рояле, мгновенно завладев вниманием аудитории. – Сегодня мы собрались по крайне знаменательному событию. Бракосочетанию Ефима и Ады…

Ни хозяева, ни гости, конечно же, не подозревали, сколько свадеб и юбилеев я провел в своей прошлой жизни! Для каждого мужчины у меня нашлась шутка, для каждой женщины комплимент. Причем, могу ручаться, раньше они никогда их не слышали. В общем, ваш покорный слуга быстро взял ведение праздника в свои руки. Давал слово родителям, друзьям и сослуживцам. Потом устраивал музыкальную паузу и начинал играть, а подвыпившие гости, топоча, как стадо слонов, лихо отплясывали, чтобы через несколько минут вернуться к столу и продолжать есть.

Что же касается репертуара, то можете поверить мне на слово, шансон для русско-еврейской интеллигенции самый любимый жанр! Поэтому, когда я запел, аккомпанируя себе на рояле:

– Ужасно шумно в доме Шнеерсона, из окон прямо дым идёт

Там женят сына Соломона, который служит в Губтрансмот.

Невеста Сонька с финотдела – сегодня разоделась в пух и прах,

Фату мешковую надела и деревяшки на ногах. [2]

Это был не просто успех, а целый фейерверк. Взрыв эмоций! Одни хохотали так, что не могли больше жевать. Другие танцевали, третьи пытались подпевать, а я продолжал петь куплет за куплетом. Невеста, правда, хотела обидеться, но порядком наклюкавшийся жених так и не сообразил, почему она поджала губы и тогда она разозлилась уже на него.

Не придумав ничего лучшего, «мужняя» теперь уже жена пригласила танцевать первого встречного, а у того, как на грех, уже плохо слушались руки и постоянно соскальзывали с талии на довольно таки тощую филейную часть молодой. Впрочем, этим трудно было кого-нибудь удивить. Перебравшие гости давно забыли, кто с кем пришел, и позволяли себе и не такие вольности.

К несчастью, новоиспечённый член семьи Зантрудов все же заметил происходящее, а возможно, ему кто-нибудь подсказал. Заревев, как бычок перед бойней, он подскочил к танцующей паре и влепил покусившемуся на самое святое негодяю затрещину. Тот, разумеется, упал, но перед этим вцепился в партнершу по танцу и увлек ее за собой.

Сначала все присутствующие оцепенели, потом раздался истошный женский визг… а дальше подвыпивших гостей было не остановить. Бросив играть, я пробился между дерущимися, подхватил с пола отчаянно брыкавшуюся молодую и отволок ее в сторону. Впрочем, поцарапать физиономию Фиме она все же успела.

В общем и целом, свадьба удалась на славу! Что еще более важно, никто особо не пострадал. Щеку Фимы помазали йодом, а разошедшуюся Аду ваш покорный слуга вовремя вытащил, за что удостоился отдельной благодарности от председателя Рабкрина.

– Спасибо вам, Николай, – вздохнул Лев Иосифович, отсчитывая купюры. – Кажется, вы спасли моего будущего внука! Ведь это черт знает что могло произойти, если бы Адочку толкнули или ударили.

– Это было бы очень печально.

– И не говорите! Ну вот, извольте пересчитать…

– Я вам верю, – улыбнулся в ответ, засовывая полученную пачку купюр за пазуху, – если что-нибудь будет нужно. Праздник там или еще что-то в этом роде, всегда к вашим услугам!

– Не премину. Вы тоже, если возникнет какая-нибудь нужда, обращайтесь без стеснения. Чем смогу – помогу!

– А вы знаете, пожалуй, нужда у меня есть. Врачи рекомендовали мне съездить в Пятигорск, попить тамошней водички… Нет ли возможности, выделить, как демобилизованному красноармейцу, бесплатную путевку?

– Хм. Вы и впрямь не очень хорошо выглядите… Знаете, если бы доктор посоветовал вам что-то такое летом или на худой конец ранней осенью, боюсь, ничего бы не вышло. Но вот сейчас… Зайдите ко мне денька через три. Посмотрим, что можно сделать.

Как выяснилось, пустомелей Зантруд не был и ровно через три дня у меня на руках появился прелюбопытный документ. Назывался он почему-то «Предписанием» и с первой же строчки прямо и недвусмысленно указывал всем ознакомившимся с ним ответственным товарищам, оказать содействие в излечении от ран героическому бойцу Первой конной Николаю Семенову. То есть, мне!

– Скажите, – поинтересовался напоследок Лев Иосифович, – а у вас хватит средств на такой вояж?

– Не беспокойтесь. Пока со мной моя гитара с голоду не умру. Но если хотите поддержать материально, не откажусь!

– Шутник вы, батенька, – как-то очень по-доброму улыбнулся мне председатель уездной Рабкрин.

Оставалось лишь закрыть комнату, предупредив на всякий случай соседей о недопустимости вторжения на чужую жилплощадь и неизбежности неприятностей, если таковое последует. Кажется, они прониклись.

Ну и, конечно же, предупредить Задунайскую. Несмотря на то, что при первой встрече девушка показалась мне редкостной стервой, в действительности все обстояло совсем не так. Все же она крепко выручила меня в трудную минуту, да и предложение о совместных гастролях, если подумать, довольно стоящее.

– Надолго? – прикусила губу Маша, узнав о моем отъезде.

– Не очень. Недели две, максимум месяц. Когда вернусь, поговорим о наших планах предметно.

– Уверен, что вернешься?

– Конечно, – ответил, сам веря в то, что сказал. Но в воздухе все равно повисла какая-то неловкость. Как будто треснуло и надломилось что-то очень важное…

– Хочешь со мной? – неожиданно предложил я.

– Не сейчас, – взор певицы явно потеплел. – Возвращайся и тогда поговорим.

В прежней жизни я даже любил поездки по железной дороге. В купе тепло и уютно, проводницы разносят чай. Можно спать, или вести бесконечные разговоры с попутчиками, а если среди последних окажется красивая женщина, то и приударить за ней… Увы, но в с суровые двадцатые все не так. Вагонов мало, а те что есть, находятся в ужасном состоянии. Отопление отсутствует как явление. Даже если имеются печи, их никто не топит. Про чай и говорить нечего, хочешь попить горяченького – хватай котелок и на станции беги к «кубовой». Вагоны-рестораны остались в буржуазном прошлом.

С билетами тоже все не просто. Во время Гражданской войны их вообще не было. Беженцы от Белых или Красных, а также многочисленные спекулянты-мешочники буквально штурмом брали вагоны, всеми правдами и неправдами занимая места в купе, общих вагонах или даже тамбурах. В пути могло случиться все что угодно: налететь шайка очередного атамана, накрыть залп бронепоезда. В конце концов, просто кончиться топливо посреди заснеженного поля…

Но в 1921 году, когда наркомом путей сообщения стал Дзержинский, все изменилось. Введены тарифы на перевозку пассажиров и багажа и проезд понемногу стал становиться более или менее цивилизованным. До настоящего комфорта, конечно же, бесконечно далеко, но до Пятигорска я все-таки добрался.

- Держи пять, братуха! – протянул мне крепкую лапищу попутчик – здоровяк в выглядывающей из ворота потрепанного бушлата тельняшке, по имени Вася. – Даст бог, еще свидимся!

– Обязательно!

– Погоди-ка, – остановил меня бывший матрос. – Как там начиналось?

Что же, мне для хорошего человека не жалко. Взяв в руки гитару, исполняю немного переделанный шлягер своего детства

– Едет поезд номер восемь Москва – Пятигорск

Я лежу на третьей полке и не морщу нос

В темноте вдруг замечаю чей-то чемодан

Сердце радостно забилось, что же будет там?! [3]

- Точно, - радостно осклабился Василий. – Теперь не забуду. – И помахав на прощание рукой вернулся в вагон, горланя во всю мощь своих легких.

– Гадом буду, не забуду этот паровоз! От Москвы до Пятигорска на карачках полз!

Кажется, еще одна песня ушла в народ…

Пятигорск мне понравился. Вокруг горы, прекрасная, несмотря на зимнее время, природа. На улицах масса колоритных личностей. Гордые кавказские джигиты в лохматых и не очень папахах соседствовали с простыми русскими мужичками в полушубках и треухах. Скромные горянки в платках с расфуфыренными по последней парижской моде нэпманшами. Ну и беспризорники, куда же без них. Приходилось слышать, что власть открывает все новые и новые детские дома, чтобы решить эту проблему, но до полной победы еще как до Китая пешком.

Что интересно, люди в основном общительные и отзывчивые. То ли дело в знаменитом кавказском гостеприимстве, то ли ещё в чем, но первый же человек, которого я спросил о дороге, не просто показал мне направление, но подробно объяснил каждый шаг, а потом на всякий случай еще и проводил до места!

Санаторий, в котором мне предстояло поправлять здоровье, был устроен на базе нескольких частных дач, конфискованных у прежних владельцев. Одна из них – самая большая, служила административным корпусом, в остальных устроены палаты для пациентов. Называлось это богоугодное заведение «Баксан».

– На что жалуетесь? – поинтересовался проводивший мой осмотр заведующий и одновременно главврач санатория доктор Владимир Митрофанович Семигин.

– На мировую контрреволюцию! – брякнул я, вызвав недоуменный взгляд эскулапа.

– А еще?

Спохватившись, перестал ерничать и сообщил медику обо всех своих проблемах. Главной из которых было недавнее ранение.

– Я смотрю, вы и прежде в переделках бывали, – нашел несколько отметин на теле Николая Семенова врач.

– Так это когда было!

– А в детстве чем болели?

На языке вертелась ветрянка и болезнь Боткина, но буквально чудом удалось сдержаться. Кто знает, умеют сейчас лечить желтуху или нет?

– Не припомню, – развел руками.

– Понятно. Я так понимаю, из армии вы демобилизованы?

– Так точно!

– Чем занимаетесь?

– Музыкой.

– Что, простите?

– Играю на гитаре и пою. Могу еще немного на фортепиано и баяне.

– Какие, однако, прелюбопытные умения у крестьян в Костромской губернии случаются!

– Так уж получилось.

– Продемонстрировать сможете? Тем паче, что инструмент у вас, как вижу, с собой…

А вот это мы завсегда, со всем нашим удовольствием! И раз уж передо мною врач, то и песня должна быть соответствующая

– Труд врача напряженно-тяжелый, отвечая за нас головой Средь больных он не самый здоровый, средь здоровых он самый больной,

От профессора и до медбрата, нас должны все жалеть и любить

И поклявшися в том Гиппократу, нам не могут в ответ нахамить.

Хороший врач природы ученик, а путь познания тернист и долог

Но если окулист для вас глазник, но если окулист для вас глазник,

то кто тогда, простите, гинеколог?[4]

Внимательно слушавший меня доктор после первого куплета начал хихикать, а когда очередь дошла до проктолога, просто заржал аки конь.

– Это вы, сочинили, молодой человек? – кое-как успокоившись, спросил Семигин.

Я в ответ лишь скромно развел руки.

– Скажите, а вас не затруднит исполнить что-нибудь эдакое на одном маленьком мероприятии?

– Профессор, я полностью в вашем распоряжении!

Умение петь и играть на гитаре уже неоднократно помогало мне в жизни. Так случилось и на этот раз. Сначала я немного спел на небольшом междусобойчике, потом развлек больных в нашем заведении, а еще через несколько дней собрал полный зал в местном Клубе. Потом пришла очередь для ресторанов, которых в административном центре Терской губернии оказалось не так уж и мало.

С одной стороны, чем вам не гастроли? С другой…

Это был обычный вечер. Закончив с процедурами и испив из всех бюветов, я отправился в ресторан, с дореволюционных пор принадлежавший купцу Троякову, рядом с «Провалом». Да-да, речь о той самой достопримечательности, где Остап Бендер брал деньги с доверчивых туристов.

Сейчас, конечно, не сезон и посетителей не так много, но, как говорится, копейка рубль бережет. Главное, что в зале неплохая акустика и чудом спасшееся от печки фортепиано. Исполнив в очередной раз «Мурку», «Бублички» и прочий репертуар, я обратил внимание на одного странного гражданина. То, что это был именно «гражданин», а не «товарищ», стало понятно сразу.

Несмотря на снятый с какого-то офицера френч, военного он ничуть не напоминал. Судя по одежде, мелкий нэпман или разбогатевший приказчик. Но острый пронизывающий взгляд выдавал в нем человека совсем другой профессии. И что самое главное, мне как будто приходилось видеть его раньше. Более того, он меня тоже узнал. Дождавшись окончания выступления, незнакомец с ленцой подошел к эстраде и небрежно положил в гитарный футляр крупную купюру.

– Благодарю.

– Николка! – расплылся в улыбке тот, блеснув золотой фиксой во рту. – Смотрю и думаю, ты это или нет?

– Митяй…, – вырвалось у меня, и сразу же сильно заболела голова.

[1] «Красавец Оливье» Муз. И. Зубков сл. А. Тимофеевский.

https://www.youtube.com/watch?v=qLNMywT1yF0

[2]«Одесская свадьба» Муз. и сл. М. Ямпольского.

https://www.youtube.com/watch?v=kc0XgiyvZqc

[3] Народная шуточная песня. Поезд в оригинале – «Ереван – Баку».

https://www.youtube.com/watch?v=QQdSWyJGb0g (осторожно, мат!)

[4] «Песня о врачах». Авторы Андрей Беркут и Александр Медведев. https://www.youtube.com/watch?v=zjQRISEpEWE