Лабиринт

Глава 1. Чашка чая. Часть 1

Владимир снова забрел в тупик. Снова уперся в нерушимую стену и никак не мог пробить ее своей упрямой головой. Пора было возвращаться назад, до неудачного поворота, и выбирать новую дорогу. И, как всегда, без гарантий.

В это же время на кухне должен был закипеть чайник. Владимир очень хотел выпить нежного белого чая, долгожданную посылку с которым он только вчера забрал на почте, но для этого ему нужно было выйти из Лабиринта.

Он решительно развернулся, быстрым, широким шагом дошел до проклятой развилки и безвольно замер на месте.

Из‑за поворота, того самого поворота, через который лежал вожделенный путь на кухню, выглядывала тьма.

Владимир вздрогнул и сделал шаг назад. Как всегда в такие моменты, стало очень страшно и одиноко.

– Я просто хочу чаю! – заорал он, пытаясь громким криком пригасить липкий, кусающий страх. – Хочу чертового чаю!

Тьма сгустилась и неторопливо отступила за угол. Туда, где должен быть единственный выход из Лабиринта. Приглашая крепко подумать, а стоит ли идти именно этим путем?

Владимир выругался и в нерешительности затоптался на месте. Краем разума он понимал, что идти нужно, и понимал, что пройти он, разумеется, сможет. Пройти и сбросить наконец оковы серых стен и низкий, давящий потолок. Сможет наконец выпить чаю и хоть на один вечер забыть про раз за разом догоняющее его безумие.

Но между «знать» и «сделать» лежала огромная, ужасающая пропасть. Эту нехитрую истину он выучил именно здесь, в Лабиринте. В месте, где знания не стоили и усмешки. Где надо было просто идти и угадывать. Ошибаться и угадывать вновь.

– Ну же, не сомневайся!

Владимир резко обернулся и увидел Ведьму. Ту, что доставила ему столько неудобств месяц назад. Ведьма мило улыбалась и медленно облизывала кроваво‑красным языком красивые, грешные губы.

– Тебя не спросил! – раздраженно бросил Владимир.

Ведьмы он не боялся, хотя и не любил. Они довольно часто встречались в мрачных проулках Лабиринта, и еще ни разу эта встреча не стала роковой. Впрочем, это был слабый повод для того, чтобы радоваться встрече сегодняшней.

– Хочешь, пойдем вместе? – Ведьма рассмеялась. Игриво, но с ощутимой ноткой звериной жестокости.

– Я хочу чаю, – вновь, словно мантру, повторил Владимир. – Еще хочу, чтобы ты ушла.

– Ну разве не здорово, что мне плевать на то, чего ты хочешь?

Владимир вздохнул. Ведьму было не переспорить. Вначале он еще пытался, но давно уже бросил это бесперспективное занятие. Ведь Ведьма почти всегда была совершенно права. Это была тяжелая и бескомпромиссная правда Лабиринта. Правда, спорить с которой было не слишком умным решением. Ведь, как было верно отмечено, всем, в общем‑то, наплевать.

– Здорово, – хмуро заметил Владимир. – Лучше, что? Лучше не бывает!

– Люблю сарказм, – томно промурлыкала Ведьма. – Надо нам с тобой как‑нибудь вместе заняться сарказмом. Всю ночь напролет.

– Жду не дождусь.

Ведьма снова рассмеялась, а Владимир отвернулся и с грустью подумал о том, что вода скоро остынет и чайник придется кипятить заново. Он заставил себя глубоко вздохнуть и медленно выдохнуть. Надо было наконец принимать решение. Делать непростой выбор.

Владимир всегда старался оттянуть этот момент, надеясь, что узкие тоннели как‑нибудь сами выведут его на легкий вариант. И иногда оно действительно так и случалось. Но не сегодня. Увы, не сегодня.

Сегодня выбор должен быть резкий и злой. После него весь вечер будет болеть голова и постанывать сердце. После него будут сниться кошмарные сны, а оборачиваться придется в два раза чаще. Но ведь когда‑то наступает время и для такого выбора. Особенно в тот момент, когда столь сильно хочется выпить чашку горячего чая.

Владимир до боли сжал кулаки, бешено закричал и бросился за проклятый поворот, готовясь корчиться в муках и рвоте. За секунду до поворота он чуть не передумал, но тут серые плиты сменились белым кафелем, и Владимир оказался на собственной кухне. Судя по круглым настенным часам, прошло не больше семи минут. Вода как раз успела остыть до нужной температуры.

Однако прекрасный, умело заваренный чай, с тонким ароматом и изысканным вкусом, не принес ожидаемого удовольствия. Владимир горько вздохнул и отставил чашку. Стоило признать, что приступы становились все более внезапными, а он вчера опять забыл принять таблетки.

Еще стоило признать, что он постепенно начал смиряться со своим безумием, со своей странной двойной жизнью. Лабиринт все еще оставался для него чужим и безрадостным местом, но уже не пугал так, как раньше. Не заставлял забиваться в черный, сырой угол и дрожать от страха. Не заставлял показывать позорных для мужчины слез.

Владимир часто думал об этом, но так и не мог решить для себя хорошо это или плохо. Хорошо, что приступы переносятся легче, чем раньше? Или плохо, что он начал считать их едва ли не бытовым событием?

«Хорошо», – предположил Владимир, сделал вдумчивый глоток чая и постарался расслабиться.

Постарался подумать о том прекрасном времени, которое он проводит вне Лабиринта. Ведь это практически и есть все время, хотя порой кажется, что и его слишком мало.

«Плохо», – передумал Владимир и резко поставил полчашки чая на стол. Плохо, что его безумие намертво вплетается в его жизнь. И не станет ли скоро вся его жизнь одним сплошным безумием?

«Плевать», – решил Владимир и отправился готовить ужин. Он давно уже привык игнорировать грозные вопросы жизни. Ведь, оставшись без ответа, они вполне могли проигнорировать его самого.

На следующий день Владимир сидел в мягком кресле и смотрел на задумчивый среднерусский пейзаж в простом деревянном багете. Напротив него, за широким, массивным столом сидел маленький человек с ухоженной бородкой и умными, пытливыми глазами. Этот человек был врачом. А точнее – психиатром.

– Как вы себя чувствуете? – врач пристально смотрел на Владимира.

– Нормально, – Владимир пожал плечами. – В общем‑то, так же, как и неделю назад.

– Галлюцинации?

– А как же без них?

– Звуковые? Визуальные?

– И те, и другие, – Владимир вздохнул.

– Было что‑нибудь особенное? Чего не было раньше?

– Пожалуй, нет.

– Снова лабиринт?

– Всегда Лабиринт.

– Лекарства принимаете регулярно?

– Я стараюсь, – не стал врать Владимир. – Но получается не всегда. И, откровенно говоря, я не уверен, что они помогают.

– Зато я вполне уверен, что они не дают вашей болезни развиваться, – врач укоризненно покачал головой. – Это же очень важно, Володя. В который раз прошу вас не забывать об этом.

– Как скажете, Борис Алексеевич, – Владимир пожал плечами. Он искренне уважал врачебное мнение, но никак не мог избавиться от ощущения, что все эти усилия зря. Ведь, что бы он ни делал, к каким бы ухищрениям ни прибегал, он всегда возвращался в темные, узкие тоннели Лабиринта.

– Как вам удалось выйти? – уже мягче спросил доктор.

– Очень хотел чаю, – невольно улыбнулся Владимир. – Так хотел, что решился на безрассудный поступок.

– И каковы оказались последствия этого поступка?

– Плохой сон, – начал перечислять Владимир, – а перед сном – тревога. В общем, ничего необычного.

– Я так понимаю, что на подобные поступки вы решаетесь не часто?

– Не часто, – согласился Владимир.

– Как вы считаете, возможно было бы увеличить количество подобных решений? Ведь, судя по вашим рассказам, именно такие смелые решения приводят к выходу из лабиринта. Причем почти к мгновенному выходу.

– Но мне не нравятся эти решения, – возразил Владимир. – Мне гораздо комфортней потратить еще какое‑то время, но найти более простой и безопасный путь. И не бояться, что утром будет болеть голова.

– Время, проведенное в лабиринте, – строго прервал его врач, – это время вашей болезни. Чем меньше времени ваш разум проводит там, тем лучше.

– Я понял, Борис Алексеевич, – Владимир счел нужным согласиться. – Я постараюсь. Но это, и правда, бывает сложно. Иногда просто невыполнимо. Там все воспринимается совершенно иначе.

– Я помню, Володя. Вы говорили. Но я повторял и повторяю. Огромная задача по исцелению лежит в том числе и на вас. Боюсь, что сегодняшняя психиатрическая наука все еще не способна в полной мере отражать встающие перед ней вызовы.

Владимир печально улыбнулся и понимающе кивнул.

Еще полчаса врач неторопливо расспрашивал Владимира о подробностях последних галлюцинаций, после чего посмотрел на часы и с теплой улыбкой завершил встречу. Владимир попрощался и вышел из кабинета. Это был его двадцать первый визит к кандидату медицинских наук, психиатру Борису Алексеевичу Калинину. Двадцать первый и, разумеется, не последний.

После той страшной аварии прошло больше года. С физическими травмами тело успешно справилось, но вот по части разума все стало совсем не так. Как говорили врачи, скорее всего, в этом была виновата тяжелая недельная кома.

Скорее всего, покорно соглашался Владимир и делал осторожный шаг, не зная, куда этот шаг приведет. К светлым, знакомым порогам или к бездонным колодцам Лабиринта.

Он хорошо помнил, как это было в первый раз. Как привычные стены квартиры пошатнулись, расплылись, и он вдруг оказался в мрачном незнакомом месте. Прекрасно помнил сковавший сердце ужас и застывший в горле крик. Великолепно помнил сокрушительное отчаяние.

В общем, на память Владимир не жаловался. В отличие от всего остального. Но, чтобы не прослыть очередным городским сумасшедшим, адресовал свои жалобы крайне ограниченному кругу лиц. А точнее, только своему лечащему врачу.

– Расскажите поподробней, Володя, – попросил врач, нахмурившись и озабоченно поправляя очки. Это случилось еще в прошлом году.

Владимир в ответ невесело усмехнулся. А потом рассказал.

Самое сложное было понять, что все это неправда. Что все это – кошмарные галлюцинации больного разума, которые скоро закончатся. Или не закончатся? Прекрасный вопрос!

Поворот. Первое, что он сделал, – повернул. Повернул, ожидая, что после этого все и пройдет. Что он снова окажется в своей уютной квартире и засядет за любимую книгу. Снова будет принимать простые решения.

Но за поворотом возникли три новых поворота. И надо было выбирать. И это оказалось по‑настоящему страшно. Стоять на перепутье, смотреть в совершенно одинаковые мрачные коридоры и гадать, какой из них выведет тебя на волю. Мечтать, чтобы хоть один не подвел.

Шаг, другой. Владимир шел, ежеминутно прикрывая глаза и сразу же резко распахивая их, надеясь увидеть хоть немного знакомой реальности. И раз за разом не находя и намека на знакомство.

Время шло, а пейзаж оставался неизменным. Темные, угрюмые тоннели, недобрая тишина и новый безнадежный поворот. Владимир упрямо шагал, повторяя, что сейчас это все закончится. Сейчас! Вот сейчас! Прямо сейчас!

Внезапно на очередном перекрестке от черной стены отделилась не менее черная фигура. Владимир замер, стараясь не поддаться нахлынувшей панике и не сорваться в бездумный, стремительный бег в неизвестном направлении. Получилось с трудом и только потому, что бег в неизвестном направлении казался большим из зол.

Тем временем фигура подошла ближе, превратившись в высокого, узколицего человека. В больших янтарных глазах мерцал холодный ум, а тонкая улыбка отливала сталью.

– Потерялся?

– Нет! – тут же воскликнул Владимир, почти сразу же осознав, насколько фальшиво это прозвучало.

– Уверен? – улыбка незнакомца увеличилась в три раза. – А то я могу помочь.

Владимир замешкался. Помощь требовалась ему чрезвычайно, но узколицый не показался человеком, которому можно доверять. Он вообще не показался ему человеком. Скорее, кем‑то, кто играл его роль. Играл хорошо, но не скрывая своей игры.

Игра! Владимир уцепился за это слово. Все здесь всего лишь игра, а потому не стоит бояться правил. Не стоит бояться этой стальной улыбки и ярких, как фонари, глаз. Быть может, именно так здесь выглядят самые лучшие друзья? Стоит проверить? В рамках игры, разумеется.

– Просто помочь? – на всякий случай уточнил он.

– Ну конечно! – улыбка узколицего превысила все разумные пределы. – Я тебе, а ты – мне.

– Ясно, – ничего другого Владимир и не ожидал, – но я сегодня немного занят.

– Не сегодня, – незнакомец покачал головой. – Когда мы встретимся в следующий раз.

– В следующий раз? – удивленно переспросил Владимир и дождался утвердительного кивка. – Тогда – по рукам! – Он был уверен, что следующего раза не случится – от слова «никогда». – В следующий раз, чем смогу – помогу!

– Сможешь, – незнакомец хитро прищурился, – обязательно сможешь. А теперь слушай, – перешел он на деловой тон. – Сейчас иди прямо. Через десять минут будет поворот. Не сворачивай. Иди мимо. Иди мимо трех поворотов. А вот в четвертый сверни обязательно. Запомнил? Четвертый!

– Запомнил.

– Там будет выход. Он будет загорожен, но пусть тебя это не смущает. Ты сразу поймешь, что надо делать. Ты точно все запомнил?

– Точно, – кивнул Владимир. – Прямо. Четвертый поворот. Выход. Никакого смущения.

– Хорошо, – незнакомец отступил в черноту, – тогда – до встречи.

– Всех благ, – осторожно попрощался Владимир и чуть ли не бегом устремился по предложенному маршруту.

Он прилежно отсчитал три малоприятных поворота, в которые ни за что бы не свернул и без подсказок сомнительных личностей. Возле четвертого на мгновение замер и с радостным ожиданием шагнул вперед.

За поворотом широкий коридор почти сразу упирался в круглую дверь с узором из геральдической фауны. За этой дверью кончался Лабиринт, и начиналась нормальная, расчудесная жизнь. И все бы ничего, но, как всегда, был нюанс.

Возле двери, почти полностью загораживая ее, стоял широкоплечий, закованный в зеленоватую сталь, рыцарь. Рыцаря нужно было убить. Владимир знал это абсолютно точно. Нужно было просто убить рыцаря и выйти из Лабиринта. Непревзойденная логическая взаимосвязь!

Владимир не хотел убивать. Краем сознания он понимал, что не совершит ничего недостойного и уголовно значимого. Но тот же край говорил ему, что убийство рыцаря будет злом в самом банальном его воплощении. В этой связи оставался последний вопрос – достаточно ли во Владимире зла?

«Нет! – тут же ответил он. – Не достаточно. Я – кто угодно, но не убийца! И пускай я об этом буду жалеть».

В тот момент Владимир совершенно не задумывался о том, как именно он может убить огромного, защищенного доспехами рыцаря. Тогда это было не важно. Важно было не убивать, но выйти. Важно было поступить так, как хотел он сам, а не так, как хотел Лабиринт.

Владимир подошел вплотную к рыцарю и печально на него взглянул.

– Пропусти, пожалуйста.

Рыцарь не менее печально посмотрел на Владимира и скорбно покачал железной головой. Он все прекрасно понимал, но ничего не мог с этим поделать. Он стоял здесь с одной целью – не дать Владимиру выйти из Лабиринта. И он желал исполнить свой скорбный долг до конца.

– Я не хочу этого делать, – честно сказал Владимир и выжидательно взглянул в тонкую прорезь забрала. – Может, все‑таки есть другое решение?

Рыцарь медленно поднял руку и указал Владимиру за спину. Тот повернулся. Рыцарь показывал на едва заметный пролом в стене. Узкий, но, к сожалению, достаточный для того, чтобы в него пролезть. И это грозило не выходом, но новой бесконечной дорогой.

– Серьезно? – Владимир поморщился. – И это твое решение?

Рыцарь выразительно пожал плечами. Он сделал все, что мог, и не понимал, почему Владимир этого не ценит.

Теперь мяч был на стороне Владимира. И выбор был прост и жесток. Убить и выйти или уйти и потеряться. «Пока могу – не убью», – решил Владимир и сразу же загрустил. А как тут было не загрустить?

– Давай так, – Владимир вздохнул и повернулся к рыцарю. – Если через час я не выйду то вернусь. И все будет так, как будет. Договорились?

Рыцарь с неохотой кивнул.

Владимир в последний раз бросил вожделеющий взгляд на заветную дверь и решительно полез в пролом. Лезть пришлось долго. Обдирать руки, биться головой об острый потолок, материться сквозь упрямо стиснутые зубы. Но не жалеть. Ни разу не жалеть об этом тяжелом и не самом умном выборе.

Глава 1. Чашка чая. Часть 2

Час еще не истек, когда Владимир в очередной раз неловко дернул головой, заранее сжался, но попал не в камень, а в мягкую подушку своего старого дивана, на котором тут же чуть не разрыдался от облегчения.

А секундой позже Владимир поднялся с дивана и вернулся в сегодняшний день. День, в котором он проснулся, позавтракал и пошел на работу.

В Министерстве было шумно уже с утра. Впрочем, – конец месяца. Отчего же должно быть иначе? Зачем делать в середине месяца то, что можно отложить на его конец? На самый‑самый кончик, когда уже почти совсем свалилось, но еще отчего‑то на чем‑то, да держится.

Как ни странно, но болезнь Владимира совершенно не вмешивалась в его рабочую жизнь. Похоже, высокие своды Министерства были способны внушить уважение даже Лабиринту.

Владимир сочинял очередное очень нужное письмо, когда в производственный покой ворвался запоздавший сосед по кабинету и по совместительству его добрый товарищ.

– Вова, я провел прекрасную ночь! – с порога провозгласил Сергей Шилов.

Владимир неопределенно хмыкнул и поздоровался. Прекрасная ночь в интерпретации Шилова могла означать все, что угодно. И страстную женщину, и литры алкоголя, и крепкий здоровый сон, и еще много того, о чем не хотелось даже и думать. Гадать тут было бесполезно, тем более что разгадка уже мчалась к Владимиру, теряя на ходу достоинство и кальсоны.

– Я проснулся в четыре утра, пил чай с коньяком и встречал рассвет!

– Во вторник?

– Просто мне очень хотелось жить, Вова! И кто сказал, что по вторникам жить не стоит?!

– А отсыпаться будешь напротив меня, – подвел итог Владимир.

– Может быть, – не стал спорить Шилов, после чего снял куртку и тут же растекся в своем большом, бесформенном кресле.

– Шеф не заходил? – на всякий случай спросил он.

Владимир выждал необходимую паузу, дождался буйных ростков ужаса в глазах Сергея и только после этого отрицательно покачал головой.

– Жестокие шутки до добра не доведут, Вова, – укоризненно резюмировал Шилов и умиротворенно прикрыл глаза.

Спустя час ситуация не изменилась. Письмо все еще не было готово, а Шилов все так же дремал в кресле. Владимир потер глаза, поднялся и вышел из кабинета с целью размять ноги и посмотреть на гудящие коридоры Министерства.

Почти сразу же он столкнулся со Светланой. У Светланы было лицо человека, полностью разочарованного в завтрашнем дне. В руках она сжимала толстую папку, а с пухлых губ явно мечтали сорваться проклятья.

– Доброе утро, – нейтрально поздоровался Владимир и кивнул на папку. – Помочь донести?

– Помоги сжечь и развеять! – страстно выдохнула Светлана и пихнула папку прямо в руки Владимира. – Отнеси, пожалуйста, Валере, на шестой, – уже более спокойно попросила она. – Спасибо, Володя.

– Всегда! – кивнул Владимир и понес оказавшуюся на удивление тяжелой папку на шестой этаж, в отдел, который таким папкам был рад, как родным.

На шестом этаже он сдал печальному Валере свой ценный груз и по случаю зашел в соседний кабинет, поздравить с днем рождения прекрасного человека и посредственного работника – Жору Горячева.

Как ни странно, Жора был все еще трезв и оттого беспокоен. Он шумно поблагодарил за поздравление и просил заходить после обеда, дабы предаться скромной оргии в кругу проверенных коллег.

– С удовольствием! – улыбнулся Владимир и уточнил. – Дотерпишь до обеда?

– Какой бестактный вопрос! – возмутился Жора. – Это касается лишь меня и моей преждевременно постаревшей совести.

После того как планы на вторую половину дня полностью определились, Владимир отправился к себе для того, чтобы добить наконец письмо и освободить послеобеденное время.

Подстегиваемый жаждой грядущего праздника, Владимир решительно бросил на подготовку письма всю доступную ему фантазию. Через полчаса письмо было готово. Владимир перечитал, подправил и торжественно понес документ на доклад начальству.

Новый, совсем недавно назначенный начальник Владимира был мужик в целом неплохой, но слишком уж увлеченный аппаратными играми. В этой удручающей связи непосредственно на исполнение своих должностных обязанностей у Евгения Павловича Кирсанова оставалось не так уж много времени.

Это в том числе означало, что в вопросах административного выживания Владимир положиться на шефа не мог, что и предопределило их нейтральные, исключительно рабочие отношения.

Владимир зашел к Кирсанову, поздоровался и протянул ему свое чрезвычайно важное письмо. Кирсанов пожал Владимиру руку, взял письмо и погрузился в чтение. Несколько минут глаза начальника бегали по страницам, пока не наткнулись на что‑то, выбивающееся из его представлений о добре и зле.

– Что это?! – грозно провозгласил Кирсанов и ткнул пальцем в середину третьей станицы. – Что это, я вас спрашиваю?! – он резко посмотрел на Владимира, нахмурился, но продолжать не стал.

У Владимира был очень специфический взгляд. Холодный, спокойный и совершенно бесстрашный, он всегда крайне смущал начальство всех уровней. Этот взгляд уверенно говорил о том, что следующее неосторожное слово станет причиной незамедлительной дуэли.

И поскольку последствия дуэли были неясны, начальству приходилось неохотно идти на компромисс со своим административным гневом. Разумеется, все это не слишком хорошо отражалось на карьерных перспективах Владимира, но ведь у каждого свои недостатки.

– Это вывод, который основан на последних изменениях в законодательстве, – ровно ответил Владимир. – Я докладывал на прошлой неделе.

– Ну конечно, – тут же уступил Кирсанов, – из головы вылетело. Прошу прощения.

– Бывает, – миролюбиво ответил Владимир.

Он философски относился к капризам руководства и никогда не огорчался после резких слов и гневных речей в свой адрес. Тем более что до сих пор они не перешагивали тот рубеж, когда их можно было считать оскорбительными.

Обедал Владимир в компании Шилова, в уютном кафе рядом с Министерством. Салат, борщ и гуляш. Относительно вкусно и относительно недорого. Вот такая оловянная середина.

– Вова, я начал задумываться о яркости моей жизни, – внезапно сказал Сергей. Он бросил вилку в недоеденный гуляш и уставился на Владимира.

– В смысле пришла пора задернуть занавески? – Владимир не сильно удивился. К подобным беседам он давно привык.

– В смысле – иногда хочется оранжевого, а в наличии только серое.

– Я думаю, с этой проблемой так или иначе встречается каждый.

– И ты?

– И я, разумеется.

– И как же ты эту проблему решал?

– А я не решал, – улыбнулся Владимир. – Мне серое к лицу.

– А мне? – спросил Сергей, совсем уже забыв про гуляш.

– Не оденешь – не узнаешь.

– Ну нет, – Шилов разочарованно покачал головой. – Не хочу я всю жизнь ходить в сером. Пускай даже и буду в нем красив, как черт!

– Думаешь, лучше всю жизнь провести в оранжевом?

– Я про то и говорю, – оживился Шилов. – Хотелось бы почаще переодеваться. Да не во что.

– Ходи голым! – рассмеялся Владимир.

– Шутка твоя, как этот гуляш, – заметил Сергей. – Можно, конечно, и посмеяться. Но только если больше смеяться не над чем.

– Хоть смейся, хоть не смейся, а я прав, – сказал Владимир и отставил пустую тарелку. – Ведь всегда может наступить тот момент, когда ты вспомнишь про этот гуляш и поймешь, что он был прекрасен.

– Только бы не на этой неделе, – вздохнул Шилов. – Эта неделя просто обязана оказаться прекрасной!

– С чего бы?

– Я так решил, Вова, – с легкой грустью ответил Сергей.

Вернувшись с обеда, Владимир без особого интереса почитал новости, проверил почту и обсудил с Сергеем предстоящий футбольный тур. После чего вынул из тумбочки дежурную бутылку коньяка и отправился на шестой этаж, отмечать день рождения Горячева.

– А вот и товарищ Горский! – Жора довольно улыбался, одновременно жуя огромный бутерброд. – Штрафную, Володя! Штрафную!

От штрафной Владимир отказываться не стал, произнес классический тост, выпил и закусил домашним огурцом. После чего вручил Жоре коньяк и сел у края многолюдного стола, возле Надежды Витальевны, красивой и меланхоличной барышни, с которой было так приятно поговорить о ничего не значащей ерунде.

– Наполнить твой бокал, Надежда?

Надежда Витальевна имела обыкновение пить белое вино, а по прошествии второго бокала любила материться мелодичным, хрустальным голосом. Последнее обстоятельство предсказуемо делало ее желанной гостьей любого серьезного празднества.

– Не спрашивай, Володя.

– Не буду.

Больше Владимир не спрашивал, и у Надежды весь вечер было чудесное настроение. Она забыла про очередной неудачный роман, про недоделанный и десять раз проклятый отчет, про сломанный ноготь. Она пила теплое шардоне и нежно, ласково ругалась матом.

– За тебя, Надежда!

– За тебя, Володя!

– А за меня?! – обиженно кричал Жора, и все тут же пили за него.

Изредка в кабинет заглядывали случайные люди, понимающе улыбались и плотно прикрывали за собой дверь. Они придут завтра, и не будет у Жоры от них спасения. Но сегодня никто не смел тревожить его скромный, но искрений триумф. Все‑таки они в большинстве своем были очень тактичные люди.

Владимир пил мало и пьян не был. А вот Жора и еще пара не слишком знакомых Владимиру коллег брали от этих минут все то немногое, на что они еще были способны. Коллеги или минуты? Владимир точно не знал, но был уверен, что уж кто‑нибудь да способен.

– Ну что? Может, чаю?

Кто‑то спросил, кто‑то поддержал, никто не отказался. Тут же для всех нашлись кружки, а для некоторых даже и блюдца. Зашипел, забурлил белый, потрепанный чайник. На столе появились маленькие желтые пирожные. Тут же навалились легкая дремота и столь редкое умиротворение.

Владимир охотно принял из заботливых женских рук чашку горячего чая, поставил ее на стол, заглянул внутрь и вздрогнул. Из глубины чашки, из темного чайного омута, ему нагло подмигивал Лабиринт. Он ничего не забыл и по‑прежнему жаждал встречи. Когда? Да хотя бы сейчас!

Владимир зажмурился и крепко схватился за край стола. Он чувствовал, как Лабиринт навис над ним, вопросительно изогнув вороненую бровь. Он звал, тянул к себе за невидимую, но неумолимую цепь. Он не принимал отказа. Он даже не понимал, в чем смысл отказа.

– Володя, передай мне пирожное. Самое сладкое!

Пирожное! Владимир очнулся. Прости, Лабиринт! Как оказалось, в мире есть куда более срочные дела. И куда более приятные.

В течение следующего часа Владимир выпил две кружки чая, съел три пирожных и сказал не меньше десятка комплиментов устало взирающей на мир Надежде. В конце концов Владимиру стало скучно, и он, еще раз пожелав Жоре всех благ, отправился в свой кабинет.

– Ну как? – без особого интереса спросил Шилов, встречая коллегу в расслабленной позе матерого сибарита.

– Нормально, – усмехнулся Владимир. – Без жертв.

– Чем дальше в жизнь, тем меньше жертв, – с грустью заметил Сергей. – А помнишь, как раньше? Страсть и грязь, боль и счастье. Почему все так быстро прошло? Почему мы стали такими скучными, Вова?

– Это для того, чтобы ты смог встретить свой очередной день рождения.

– Наверное, оно того стоит, – пожал плечами Шилов. – По крайней мере сегодня.

– Даже жаль, что сегодня уже почти закончилось.

Владимир вышел из Министерства. На улице, прячась в дымчатых сумерках, вальяжно наливался червонным золотом поэт‑октябрь. Он снисходительно посылал в лицо стрелы тугого, острого ветра и, слегка прищурившись, навевал смутные образы соколиной охоты и языческих хороводов.

Владимир торопливо шел по устланному падшими листьями тротуару и то и дело посматривал за свое правое плечо. Там, за правым плечом, за ним гнался Лабиринт. Плавно и неотвратимо он настигал и уже заранее распахивал свои коридоры для крепких, чудовищных объятий.

Владимир прибавил шаг и на какое‑то время оторвался. Он почти бежал, толкая и без того спешащих людей, заставляя посылать ему вдогонку недоуменные, полные укоризны взгляды.

Владимир не извинялся. У него были причины для спешки. У него были причины, чтобы бежать со скоростью человека, который опаздывает на поезд. На поезд, который в свою очередь отходит с опозданием.

Но так быстро Владимир бежать не хотел. И потому он просто упруго шагал по черному асфальту, каждую минуту оборачиваясь и внимательно осматривая пейзаж за своим правым плечом.

– Молодой человек, помогите, пожалуйста!

Владимир с ужасом понял, что призыв благообразной старушки с большой сумкой обращен именно к нему. Владимир очень не хотел сбавлять темп, но воспитание не позволяло проигнорировать законную просьбу о помощи.

Владимир остановился, с улыбкой кивнул и помог старушке поднять тяжелую сумку на двадцать три ступени вверх. После чего с затаенным ужасом оглянулся и увидел, что Лабиринт снова подобрался слишком близко и уже готовит финальный, гибельный прыжок.

«Нет. Не подходи», – прошептал Владимир и, не глядя, бросился прочь от страшного, темного призрака за спиной.

Его ноги срывались в тяжелый, медленный бег, губы шептали проклятия, а глаза искали свет, который легким, взволнованным жестом спасет от настигающей тьмы.

Но единственный свет, который он увидел, был красный сигнал светофора, говорящий о том, что, пожалуй, не стоит так уж торопиться. Минутку‑другую можно и постоять, подумать, оценить ситуацию. Покрутить головой, посмотреть, с кем свела тебя судьба на эти краткие мгновения.

Владимир стоял, думал, вертел головой и изо всех сил заставлял себя не оборачиваться через правое плечо. Он очень надеялся, что Лабиринту хватит такта постоять на светофоре вместе с ним. Еще полминуты потерпеть, поскучать, потоптаться на месте. Еще десять секунд. Пять. Пора!

Загорелся зеленый, и Владимир тут же рванулся с места, с удовлетворением заметив, что Лабиринт замешкался, замечтался и безнадежно отстал уже на старте.

– Счастливо, – с сумрачным весельем прошептал Владимир и ускорил и без того суетливый шаг.

Лабиринт нагнал его через пять минут, но в это время Владимир уже нырнул в пропасть метрополитена и намертво смешался с толпой. Перепрыгивая через ступеньки, он сбежал по эскалатору и успел ворваться в последнюю дверь последнего вагона. Поезд тронулся, а Лабиринт остался. Владимир злорадно помахал ему рукой. Владимир забыл, что Лабиринт знает, где он живет.

Они встретились возле самого дома, под красными кленами, у старой, поломанной скамейки. Владимир сделал вид, что сдался, а потом бросился прочь в серый узкий переулок. Продрался сквозь тесно стоящий строй машин, пронесся по детской площадке, забежал за угол соседнего дома и только потом осторожно оглянулся. Лабиринта нигде не было.

– Все нормально, – тихо сказал Владимир и дежурным усилием воли заставил отступить скалящую зубы панику. – Все нормально.

Затравленно оглядываясь, он по стенке пробрался в свой подъезд, не дожидаясь лифта, взбежал на седьмой этаж, вошел в квартиру и резко захлопнул дверь. Разделся и пошел на кухню готовить нехитрый ужин.

– Все нормально, – снова повторил он, бросая в кипящую кастрюлю желтые, симпатичные макароны.

Макароны массово гибли в бурлящей воде, в то время как Владимир безучастно взирал на их мучения. Владимир очень не хотел оборачиваться. Он знал, что, несмотря на запутанный след и крепко закрытую дверь, Лабиринт найдет способ пробраться внутрь квартиры, а потом и внутрь него самого.

Он знал, но до последнего не желал верить, что Лабиринт пройдет сквозь сто дверей, сто замков, триста защитных кругов. Он знал, что Лабиринт уже прошел их все и теперь стоит за его правым плечом. Пристально смотрит на макароны, не желая, чтобы они переварились.

Наконец макароны были готовы. Владимир с грустной улыбкой выключил плиту, повернулся и вошел в Лабиринт.

– Давно не виделись! – с досадой и страхом сказал Владимир в темноту.

Лабиринт ответил ожидаемым молчанием. Несколько секунд Владимир напряженно слушал тишину, потом тяжело вздохнул и пошел вперед. Пошел привычной, пугающей дорогой.

Глава 2. Юлия. Часть 1

У нее была идеальная улыбка. Безумная ведьмина усмешка, зовущая и пугающая одновременно. Яркая, хищная, бескомпромиссная. Будто ее писал сам дьявол. Писал и хохотал от восторга. В общем, совершенная, безупречная, единственно необходимая.

А еще у нее были кудрявые рыжие волосы и глаза цвета майской листвы. Проще говоря, Владимир влюбился со скоростью падающей звезды. Оставалось сказать и услышать ответ или промолчать и забыть. Но не слишком ли часто мы молчим и забываем?

– Как дела?

– Как дела? – девушка недоуменно выгнула бровь. – И все? А как же про солнце в моих волосах? Про магию моих глаз? Про общее очарование, наконец?

– Подумал, что не стоит вываливать все сразу.

– А потом будет поздно, – девушка показательно отвернулась.

– Еще даже нет девяти.

– На моих – без пяти до свидания.

– Без пяти поцелуев?

– Без одной, – ее голос стал предельно холодным.

– Ты прекрасна, – легко сдался Владимир, – но это не главное. Главное, что, смотря на тебя, я смотрю в сказку. В сказку, из которой не хочется возвращаться.

– Сказка, говоришь, – девушка вновь повернулась к Владимиру. – А если сказка вдруг станет страшной?

– Страшные сказки – моя слабость, – осторожно улыбнулся Владимир.

– Опрометчивые слова!

– Опрометчивость – мое второе имя.

Девушка негромко рассмеялась.

Они стояли в центре шумной толпы, ожидающей начала концерта. Рок‑н‑ролл во всех его волнующих и трагичных проявлениях. Мероприятие было малобюджетное, и наполнение ожидалось соответствующим. И до этого момента Владимир думал, что зря поддался на уговоры товарищей, буквально силой затащивших его в этот клуб.

– И как же называется сказка?

– Юлия.

– Красивое название.

– Красивое, – с улыбкой согласилась девушка.

– Владимир.

– Тоже ничего.

В этот трогательный момент раздались первые гитарные риффы. Толпа радостно загомонила и потянулась в сторону сцены.

– Начинается, – Юлия развернулась и помахала кому‑то рукой. – Найди меня позже.

– Найду – кивнул Владимир и с легкой душевной тревогой проводил взглядом изящную фигуру.

Концерт оказался ровно таким, каким и должен был оказаться. На любителя. Впрочем, любителей собрался полный зал. По крайней мере в непосредственной близости от Владимира все были в совершеннейшем восторге.

– Охрененно?! Ну охрененно же?! – кричал ему в ухо школьный приятель.

– Великолепно! – яростно соглашался Владимир, не смея разочаровывать старого товарища.

– А ты идти не хотел!

Владимир не нашел, что сказать в ответ, и сделал вид, будто полностью поглощен невыносимым дребезгом очередной гениальной коды. Ему показалось, что где‑то совсем близко взметнулся сполох кудрявого янтаря, но, скорее всего, ему это просто показалось.

После концерта Владимир совершенно неподобающим образом вертел головой, отчаянно выискивая свою прекрасную страшную сказку. Нашел он ее уже на выходе из клуба. Юлия стояла вместе с подругами и безгрешно смеялась.

Через минуту она заметила Владимира и нерешительно ему кивнула. Он кивнул в ответ и вопросительно поднял брови. Мы продолжаем? Она чуть встряхнула волосы. Возможно! Владимир снова кивнул. Я жду. Юлия сверкнула глазами. Жди.

Спустя полчаса они сидели в маленьком кафе неподалеку от клуба и увлеченно смотрели друг на друга. На лице Юлии то вспыхивала, то стремительно угасала ослепительная, полубезумная улыбка.

– Тебе понравился концерт?

– Не знаю, – девушка задумалась, – сначала нравилось, а потом вдруг подумала, что же именно мне нравится, и не нашла ответа. Может, решила, что шума все же больше, чем музыки. А может, поняла, что смотрю на шутов. Тебя никогда не пугало, что мы стали поклоняться шутам? – тихо закончила она.

– Что делать, если пришло их время? – Владимир усмехнулся. – Да и так ли они плохи?

– При чем здесь они?! Я говорю про нас. Про то, что мы стали им поклоняться. Поклоняться шутам! Понимаешь?!

– Ты бы хотела поклоняться кому‑то другому?

– Может быть. Может быть, поэтам. Может быть, звездам. А может, и никому!

– Поэтам! – зацепился Владимир. Разве шут не тот же поэт, просто весело отраженный в кривом зеркале? Убери зеркало, и останется горячо любимый тобой поэт. Пускай плохой, но поэт.

– Никто не уберет! Не забывай, что на шута смотреть гораздо приятней, чем на поэта. Шут никогда не скажет правды. А поэт никогда не солжет. Хотя, скорее всего, как раз его правды все равно не услышат.

– Может, мы не о том говорим? – с улыбкой спросил Владимир.

– А может, наоборот? – хитро прищурилась Юлия. – Может, об этом и нужно говорить на первом свидании? А не о том, как любишь Бродского и лесные прогулки.

– Серьезно? А я столько всего планировал рассказать!

– Не надо, – девушка холодно рассмеялась. – Лучше расскажи что‑то одно, но пусть эта история стоит слов. У тебя есть такая история?

– Есть, – медленно кивнул Владимир. – Но такие истории не рассказывают при первой встрече.

– А если второй не будет?

– Значит, история останется при мне.

– Вот так всегда. Только встретишь хорошую историю…

– А как же твоя история? Ведь у тебя она тоже есть?

– Боюсь, она тоже из тех, что не рассказывают незнакомцам.

– Похоже, у нас просто не остается вариантов для того, чтобы расстаться прямо сейчас.

– Похоже на то, – Юлия улыбнулась, – но не думаю, что стоит из‑за этого переживать.

– Не буду.

– Тогда закажи еще вина.

Юлия маленькими глотками пила прохладное шабли и задумчиво смотрела в черный квадрат окна. За окном неторопливо шла холодная осенняя ночь. Она печально смотрела на яркие дрожащие огоньки человеческих сердец и мягко улыбалась неразличимой, затаенной улыбкой. Но на нее совсем не обращали внимания. Ведь мало кто знал, что холодная осенняя ночь тоже умеет, а порой даже и любит улыбаться.

Владимир смотрел на Юлию. Ему редко встречались по‑настоящему красивые женщины. Те, в которых было что‑то, кроме манящих черт и сладких губ. Но сейчас он смотрел именно на такую. Он смотрел, а в сердце его проникала щемящая тревога. Владимир подумал, стоит ли выгнать тревогу прямо сейчас, и решил, что, конечно же, нет.

– А что касается шутов, – Владимир пожал плечами, – их легко осуждать. Легко презирать или бросать в них кости. Но от них почти невозможно отказаться. Вот скажи, когда у тебя был последний день без шута за спиной?

– Надеюсь, что он просто был.

– А если он был, то был хорошим?

– Я не против шутов, – погрозила пальцем девушка, – я против того, чтобы сажать их на трон.

– Тем не менее они там. Такой уж нам выпал век. Не самый плохой, я думаю.

Юлия неопределенно махнула рукой. Она осталась при своем мнении. И сам архангел Уриил не смог бы убедить ее в обратном. Но не оттого ли она казалась еще прекраснее?

– Мне пора, Володя, – мягко улыбнулась девушка. – Спасибо за вечер.

– Я провожу.

– Не сегодня. Я уже вызвала такси.

– Тогда я позвоню.

– Позвони, – изумруды глаз зажглись коварным огнем. – Может быть, я даже отвечу.

Они вышли на улицу. Владимир поцеловал девушке руку и с легким смятением смотрел, как увозящее ее такси растворяется в тишине темной улицы. А перед глазами то и дело вспыхивали огненные сполохи чьих‑то кудрявых волос.

Он уже ждал новой встречи с этой восхитительной страшной сказкой. Он был готов ужасаться, но идти вперед. Не слишком ли смело? Возможно. Но пускай уж лучше называют дураком, чем трусом.

Через час Владимир был дома. Он разделся, в самом прекрасном, насквозь мечтательном расположении духа открыл дверь в ванную и тут же непроизвольно сжался от обрушившейся тяжести низкого потолка Лабиринта.

– Да когда я уже привыкну? – с досадой проворчал Владимир и огляделся.

Спереди было совсем темно, а вот позади скорбно мигал слабый желтый свет. Владимир всегда шел на свет. Знал, что часто не прав, но ничего не мог с собой поделать. Владимир любил свет и не любил тьму.

Желая как можно быстрее вернуться к нормальной жизни, он широким и по возможности уверенным шагом устремился по направлению к свету. Его источник был обнаружен спустя десять скучных минут.

В древнем, грязно‑голубом кресле сидела Ведьма. Ведьма читала книгу, угрожающего вида гриму‑ар, а возле нее, освещая мрачные страницы, стоял огромный, усыпанный сотней оплавленных свечей канделябр.

– Не знал, что ты умеешь читать, – удивился Владимир.

– Ты вообще обо мне ничего не знаешь, – Ведьма весело ему подмигнула.

– Ну хоть в чем‑то повезло.

– Наоборот, тебе часто везет, – губы Ведьмы изогнулись в кривой усмешке. – Просто ты об этом никогда не думал.

– А ты, значит, думала?

– Я всегда о тебе думаю, мой милый.

– Ну и в чем же мне повезло? – помимо воли, задал вопрос Владимир.

– Ты жив, – оскалилась Ведьма. – Ты до сих пор жив, мой чудесный.

Владимиру стало очень неуютно. Ведьма никогда так с ним не разговаривала. Серьезно, без лишней едкой шутки. С затаенной угрозой в бархатном голосе. Со спокойствием хорошо смазанной гильотины.

– Пойдем, – Ведьма бросила гримуар на пол и поднялась, – я хочу тебе кое‑что показать.

– Не уверен, что хочу на это смотреть.

– И я не уверена. Но, думаю, проверить все‑таки стоит.

Еще вчера Владимир бы развернулся и пошел в одиночестве плутать по черным коридорам в поисках нового решения старых проблем. Но сегодня он отчего‑то не спешил покидать насмешливо взирающую на него Ведьму. Сегодня он отчего‑то хотел остаться рядом с ней.

Владимир впервые подумал, что Ведьма очень красива. Хотя в красоте ее было мало человеческого. Змеиные глаза, кошачья грация, волчья улыбка. Животное. Животное, которое было прекрасней всех людей мира.

– Ну веди, – Владимир пытался казаться уверенным, но не спешил называть свою попытку удачной.

Ведьма в интригующем молчании прошла мимо, изящно погружаясь в сонную темноту Лабиринта. Владимир тяжело вздохнул и последовал за ней, ежеминутно оборачиваясь и с угасающей надеждой глядя на желтый свет оплавленных свечей в старом канделябре.

– Так куда мы идем? – первым не выдержал Владимир после череды поворотов и спусков.

– Ко мне домой, – неожиданно ответила Ведьма и, резко обернувшись, подмигнула Владимиру.

– А зачем?

– Подумала, вдруг ты захочешь зайти.

– А зачем мне к тебе заходить?

– А сам как думаешь?

Владимир хмуро посмотрел на Ведьму и промолчал. Он не был уверен, что мысли его приняли правильное направление. Хотя не был он уверен и в обратном.

– Или ты боишься? – Ведьма весело рассмеялась.

– Не сегодня.

Владимир соврал. Он боялся. Он очень боялся. В Лабиринте страх был его привычным состоянием. Единственно возможным состоянием. И в эти минуты Владимира спасала только гордость. Именно она гнала вперед с видом равнодушным и надменным, невзирая на боль и ужас внутри.

– Стой!

Резкий голос Ведьмы заставил Владимира застыть на месте. Он медленно посмотрел себе под ноги и удивленно поднял брови. Под ногами тихо колыхалась водная гладь. И она явно что‑то скрывала.

– Умеешь плавать?

– Как дельфин! – Владимир скорбно смотрел на воду. – Больной, одноглазый дельфин с хроническим насморком.

– Сойдет!

Ведьма первой вступила в воду. Она быстро погрузилась почти по шею, намочив волосы и сразу став похожей на русалку. Потом Ведьма обернулась и поманила за собой красивой, мокрой рукой.

Владимир ожесточенно затряс головой. Надо остановиться! Остановиться, отвернуться и пойти обратно. Туда, где под ногами будет твердая земля, а за сто первым поворотом скрывается выход в прекрасный реальный мир.

Но что если выход не там, а здесь? Под водой, рядом с Ведьмой? Ведь выбор никогда не бывает прост. А часто он еще и совсем не очевиден. Может, стоит просто нырнуть, и он окажется дома на диване? Да и не все ли равно, идти или плыть, когда и то, и другое делаешь исключительно в своей больной, безумной голове?

Владимир вздохнул и принял очередное непростое решение. Он осторожно вошел в черную воду, которая оказалась неожиданно теплой. Ведьма благосклонно улыбнулась и медленно, уверенно поплыла вперед.

– Не думала, что ты решишься, – донесся до Владимира ее насмешливый голос.

– Как и я.

– Если решился на это, возможно, решишься и на остальное.

– Например? – Владимиру не слишком понравилась озвученная перспектива.

– Никаких примеров, мой милый. Только суровая практика.

– Я еще могу повернуть назад!

Ведьма вдруг развернулась и подплыла к Владимиру. Обняла за шею и зашептала влажным ртом в его нервно сжатые губы.

– Нет никакого назад. Прости, мой милый. Ты выбрал, а за выбор всегда приходиться платить.

Владимир резко обернулся, но Ведьма оказалась права. Позади была только вода. Ведьма довольно засмеялась, оттолкнула Владимира и снова поплыла вперед. На этот раз так стремительно, словно и правда была русалкой.

Владимир выругался, но не нашел ничего лучше, чем последовать вслед за ней, в надежде, что он быстро пойдет ко дну и на этом сегодняшние приключения закончатся.

Минут через пять он начал отставать. Метр за метром он отдалялся от своей не знающей усталости спутницы. Ведьма все видела, но скорость не сбавляла, а просить ее об этом Владимир счел совершенно невозможным.

Несмотря на смену пейзажа, Лабиринт оставался Лабиринтом, и нескончаемый поток развилок, перекрестков и отнорков был все еще при нем. И пока Ведьма была в зоне видимости, Владимир не слишком об этом беспокоился. Но потом он все чаще стал терять ее из виду. Находить и терять вновь. Потом просто терять и угадывать. И наконец он выбрал не тот поворот.

– Эй! – Владимир глотнул воды и закашлялся. – Эй, где ты?!

Ведьма не отвечала. Ведьма свернула в другую сторону и, возможно, прямо сейчас звала, искала Владимира. Хотя, конечно, нет. Не звала, не искала, а может, даже и не помнила, с кем отправилась в этот сумасшедший заплыв.

– Эй! – еще раз печально крикнул Владимир и едва не пошел ко дну из‑за резко ударившего в голову ужаса. Того самого ужаса, когда он забывал, что все это просто фантазия его больного сознания.

Он забывал, что у него есть нормальная жизнь, работа, друзья, мечты, надежды. Он видел и чувствовал только одно. Темные, узкие коридоры, из которых нет выхода. Нет возврата. Только вечный, нескончаемый кошмар. И он ждет его за каждым поворотом, за каждой дверью, за каждым шагом.

Владимиру стало тяжело дышать. Он бездумно забил руками, теряя остатки сил, захлебываясь горькой водой, швыряя в каменные своды бессильные слова. И вот в момент, когда он уже был готов сдаться и с чистым сердцем отправиться в бездну, Владимир услышал тихий плеск весел.

А через долгую минуту из темноты выплыла маленькая, крутобокая лодка. Владимир вцепился в опустившееся рядом с ним весло, потом схватился за борт, подтянулся и тяжело рухнул на деревянные доски.

– Что с тобой, парень!? Ты чего такой мокрый? – раздался у него под ухом низкий, рокочущий голос.

– Вспотел! – устало ответил Владимир, опасливо осматривая своего спасителя.

На веслах сидел крепкий, бородатый старик с грозным лицом скандинавского бога. В его зубах яростно дымилась короткая черная трубка, а в глубоко посаженных глазах гремела вся мощь океана.

– Добрый день! – Владимир счел необходимым поздороваться. – Благодарю за спасение.

– Да уж поблагодари! – проворчал старик. – Так ведь и рыбалку можно испортить!

– Прошу прощения, – неуверенно извинился Владимир.

– Не будет тебе моего прощения, – веско заявил старик, – если только не размотаешь мне леску.

Скандинавский бог поднял со дна лодки большой моток жестоко спутанной лески и бросил его Владимиру.

– Наверное, это честно, – Владимир повертел моток в руках. – Будете ловить рыбу?

– Нет, парень! – глаза старика опасно сверкнули. – Я буду ловить крупную рыбу! Крупную рыбу, понимаешь?

– Понимаю, – леска неохотно начала свой долгий путь. – Крупная рыба, это ведь практически человек. Только рыба.

– А ты не такой дурак, каким кажешься! – старик одобрительно потряс головой. – По крайней мере, на первый взгляд.

– Тут главное не присматриваться, – согласился Владимир.

Старик между тем взялся за весла и почти бесшумно поплыл вперед. Он уверенно правил, не раздумывая поворачивая в самые темные и самые узкие тоннели. Владимир сосредоточился на леске, и какое‑то время оба провели в умиротворенном молчании.

– Вот, – Владимир наконец закончил свой нелегкий труд. – Размотал.

– Как раз вовремя! – обрадовался старик. – Давай сюда!

Он умело снарядил леску на длинное, толстое удилище и привязал к концу огромный, хитро изогнутый крючок. Потом полез куда‑то за спину и достал солидный кусок сырого мяса.

– Действительно крупная рыба, да? – с легкой завистью спросил Владимир.

– Да уж покрупнее тебя, парень, – мечтательно улыбнулся старый рыбак. – Да и посимпатичнее.

Мясо быстро оказалось на крючке, а крючок полетел в воду.

– Ну, теперь никуда не денется, – довольно заметил старик, закрепляя удилище на дне лодки

– А вы ее видели? – спросил Владимир. – Крупную рыбу?

– Видеть не видел, – спокойно ответил рыбак. – А вот говорить, говорил.

– И о чем говорили?

– О том, что настанет день, и она попадется мне на крючок. И она даже согласилась, но с одной оговоркой.

– И с какой же?

– Она сказала, что, возможно, меня это не сильно обрадует.

– А она не сказала почему?

– Конечно, нет, – удивился старик. – Рыбы не так уж откровенны с людьми, парень. Даже такие крупные.

– Значит, вы можете поймать совсем не то, что хотите?

– Нет! – отрезал рыбак. – Я поймаю именно то, что хочу поймать. Крупную рыбу. Вот только, кто сказал, что после этого она не поймает меня самого?

– Но какая кому уже будет разница?

– Точно, парень! – хрипло захохотал старик. – А из тебя выйдет неплохой рыбак! Лет через сто!

Глава 2. Юлия. Часть 2

Лодка продолжала медленно плыть по черной воде Лабиринта. Где‑то в глубине лениво качала плавниками крупная рыба. Она помнила про заветный крючок, но не спешила на рандеву. У нее оставалось еще несколько незаконченных дел. Дел, которые она обязательно закончит. И вот тогда эти двое снова поговорят.

Внезапно левая стена Лабиринта исчезла, а на ее месте вырос маленький домик из белого камня с очаровательным, навсегда застывшим флюгером в форме острокрылой бабочки.

Возле дома, на простой деревянной скамейке, сидела Ведьма и внимательно смотрела на Владимира.

– Не против, если я сойду? – спросил Владимир старого рыбака.

Старик не ответил. Он ловил крупную рыбу, и ему было плевать на мелкую человеческую суету. Владимир кивнул и спрыгнул в воду. Сделал несколько сильных гребков и оказался на берегу. Подошел к Ведьме и сел рядом с ней.

– Не ждала?

– Конечно, ждала, мой милый.

– А почему тогда не дождалась?

– Потому, что ты должен был прийти ко мне сам. Без подсказок.

– Ну вот пришел. Что дальше?

– А дальше все, как всегда, мой золотой. Придется выбирать.

– А может, все как‑нибудь само собой?

– Ну я‑то никуда не тороплюсь.

Владимир угрюмо посмотрел себе под ноги. Собрался было с духом, но решил еще немного отдалить этот безжалостный момент.

– Как твое имя? – спросил он вместо того, что должен был спросить.

Ведьма засмеялась и отрицательно покачала головой.

– У меня слишком много имен, и ни одно из них я тебе не скажу.

– А если я угадаю?

– Ты не узнаешь, что угадал. Ведь я всегда солгу.

– Тогда я дам тебе имя сам.

– Попробуй!

Владимир попробовал и понял, что любое имя оскорбит ее сильнее пощечины. Сделает ее самой обычной и тривиальной. А разве может быть для Ведьмы что‑нибудь хуже?

– Возможно, в другой раз.

Ведьма усмехнулась. Ведьма все понимала, но не спешила благодарить. Да и бывает ли такое чудо, как благодарность Ведьмы?

Владимир горько вздохнул. Больше откладывать он не мог.

– Мне пора, ты знаешь.

– Знаю.

– Что я должен сделать, чтобы уйти?

– Поцелуй меня.

Владимир удивленно взглянул в смеющиеся глаза Ведьмы. Он ожидал чего угодно. Кошмаров, безумств, унижений, но только не поцелуев.

– Просто поцелуй меня! – Ведьма призывно приоткрыла волнующий рот. – Поцелуй и уходи!

Владимир сомневался лишь мгновение. Да и это мгновение он счел излишним. Он с улыбкой припал к горячим губам, еще не понимая, как жестоко его обманули.

Вас когда‑нибудь целовала Ведьма? Нет, конечно же, нет! А раз нет, то вам никогда не понять, почему Владимир остался вместо того, чтобы уйти. Впервые предпочел Лабиринт, вместо реального мира. Безумие? Да! Но разве можно уйти, когда тебя целует Ведьма?!

Когда Владимир очнулся, стояла глубокая ночь. Он пробыл в Лабиринте почти два часа. Дольше, чем когда‑либо. Это неприятно кольнуло его сознание. Еще более неприятно было то, что все это время он пробыл там по собственной воле. Пускай даже воля его была в несколько опьяненном состоянии.

– Никогда не иметь дел с Ведьмой, – прошептал Владимир и отправился спать. На этот раз в блаженном одиночестве.

Через четыре дня он встретился с Юлией. Они медленно шли по устланной злато‑багряным ковром парковой аллее и разговаривали о предпочтениях в литературе. На Юлии было элегантное бежевое пальто, высокие сапоги и яркий шарф цвета солнца и крови.

Непослушные огненные пряди то и дело падали ей на лицо, на краткие мгновения заслоняя от мира изумруды глаз и коварство улыбки. А Владимир никак не мог понять, кому она все‑таки улыбается. Ему, себе или кому‑то третьему, хорошо запрятанному в суете кружащих под ногами листьев.

Вдруг на лице Юлии промелькнула резкая тень тревоги. Шаг сбился, взгляд судорожно забегал по сторонам. Улыбка дрогнула и превратилась в болезненный оскал. Девушка остановилась и, казалось, начала к чему‑то прислушиваться.

– Мне… – Юлия встревоженно посмотрела в сторону от Владимира. – Мне надо идти.

– Что‑то случилось? – Владимир недоуменно смотрел на девушку.

– Случилось? – Юлия сделала резкий шаг. – Может, и случилось. Тебе‑то что? Тебе‑то какая разница? – с неожиданной злостью бросила она и быстро зашагала вперед, расшвыривая сапогами золотую листву.

Владимир недоуменно пожал плечами и против воли двинулся вслед за ней, чувствуя какую‑то печальную тайну, скрывающуюся в изящной, стремительной фигуре. Чувствуя, что ему отчего‑то не наплевать на то, что за печаль ее посетила.

Юлия свернула с дорожки и заскользила между деревьев, приобнимая серые стволы и срывая с поредевших веток последние багряные листья.

Внезапно она обернулась и несколько долгих секунд неотрывно и словно бы в первый раз смотрела на Владимира. В нежно‑зеленых глазах сверкала легкокрылая надежда.

Секунды прошли, и надежда растеряла свои крылья. Юлия отвернулась и снова устремилась к одной лишь ей ведомой цели.

Владимир зацепился за этот взгляд, как за просьбу о неведомой помощи, и упрямо пошел за девушкой, не приближаясь, но и не отставая ни на шаг.

Чем дальше они уходили от дороги, тем плотнее вставали перед ним ряды карнавально разряженных деревьев. Они беззвучно танцевали вокруг, раскидывая в стороны свои разноцветные лапы, не желая отказывать себе в последних радостях последних золоченных дней.

Владимир мягко расталкивал их, в попытке угнаться за своей очаровательной беглянкой. А они с неохотой расступались, недоуменно переглядываясь и спрашивая друг друга – кто этот смешной господин? Почему и куда же он так спешит? И что мешает ему провальсировать вместе с ними эти прощальные дни?

Владимир и рад был ответить на этот законный вопрос, но и сам не знал, почему еще не повернул назад. Почему он, как герой дешевой любовной истории, продолжает идти за хрупкой, изящной фигурой в бежевом пальто? Но, быть может, этого и не стоило знать раньше времени?

Внезапно он потерял ее из вида, отчаянно завертел головой, а когда вернул ее на место, Юлия стояла прямо перед ним. Она смотрела на него чуть затуманенным взором, в котором не было ни злости, ни радости.

– Зачем ты идешь за мной?

Какое‑то время Владимир глупо молчал, вновь не находя ответа на, казалось бы, вполне тривиальный вопрос.

– Я иду не за тобой, – наконец тихо сказал он. – Я иду за сказкой. Хочу узнать, чем она все‑таки закончится.

– Уверен, что хочешь?

– Конечно, уверен.

Юлия горько улыбнулась.

– Тогда поцелуй меня.

Юлия широко раскрыла зеленые колдовские глаза, и Владимир с бесстрашием кавалергарда погрузился в их неземную глубину.

Он жадно целовал сладкие малиновые губы и не помнил о том, что совсем недавно слышал те же самые слова от совсем другой, но все же чем‑то очень похожей женщины. Те же слова и, возможно, те же самые губы.

– Хватит. – Юлия отстранилась. – Мне пора.

– Да куда ты идешь?! – не выдержал Владимир.

– Иногда, – Юлия спокойно смотрела на него, – меня зовут, и я должна идти. Или не идти. Как повезет.

– Кто зовет?

– Ты сочтешь меня сумасшедшей и будешь прав.

– Пусть так, – Владимир мягко улыбнулся, – у всех свои недостатки.

– Осторожней, Володя, – Юлия печально усмехнулась. – С минуты на минуту сказка наконец‑то станет страшной.

– Пусть лучше она будет страшной, чем ее не будет совсем.

– Ну, тогда пойдем, – девушка протянула руку. – Посмотришь на свою сказку.

Владимир слегка сжал протянутую ладонь и чуть неуверенно пошел смотреть на сказку. Пугаться, ужасаться, но продолжать что есть силы всматриваться в каждую волнующую деталь.

– Я слышу голоса, Володя.

Юлия продолжала ровно идти среди празднично наряженных деревьев, выбирая только ей ведомый маршрут. До Владимира не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел, он не слишком удивился. Уж чем‑чем, а голосами в голове его было не удивить.

– Те, которые слышать не должна? – после короткой паузы спросил он, как можно более нейтральным голосом.

– Может, и не должна, – рассеянно ответила девушка.

– Сейчас тоже их слышишь?

– Как тебя.

– И чего они хотят?

– Как и все. Хотят быть услышанными.

– А ты хочешь услышать?

– Меня не спрашивают. И они не просят. Я не могу отказать.

– А если все‑таки откажешь?

– Мне будет больно, Володя. Мне будет очень больно.

– Ясно, – Владимир только сильнее сжал теплую ладонь. – Сделаем так, чтобы сегодня никому не было больно.

– Тогда нам надо идти.

Юлия мягко, но решительно высвободила свою руку и, не глядя на Владимира, быстро пошла вперед, упрямо топча податливый желтый ковер под ногами.

Владимир поспешил вслед за ней, с острым, болезненным интересом наблюдая за неожиданно таким близким ему человеком. Не разобравшись со своим собственным безумием, он легко и неосторожно вторгался в безумие чужое. Он с обнаженным сердцем забирался в чужой, незнакомый и оттого совсем не страшный лабиринт, позабыв о том, чем это может и должно закончиться.

– Я им не нравлюсь? – спросил Владимир после пяти минут молчаливой ходьбы.

– Не знаю, – отозвалась Юлия. – Наверное, они еще не решили.

Внезапно она замерла на краю неглубокого оврага. Ее взгляд метнулся вниз, со страхом и решимостью оглядывая усыпанный листьями пролом. Юлия резко рассмеялась и попыталась шагнуть вперед.

– Стой! – Владимир схватил ее за плечо.

– Не смей! – гневный окрик ожег, словно кнут. – Не тебе решать!

Владимир против воли убрал руку. Юлия снова засмеялась и сделала шаг в пустоту. Владимир бросился за ней, схватил, но и сам потерял опору. Ноги его соскользнули, и они вместе покатились по крутому склону оврага.

Перед Владимиром застыло смеющееся лицо Юлии. Губы ее изогнулись в прекрасной, дьявольской улыбке. Глаза светились загадочным, потусторонним светом лесной дриады. А огненно‑рыжие волосы сливались с яркой падшей листвой.

Владимир вдруг подумал, что уже очень давно никого не любил. Примерно с десятого класса, когда все его мысли занимала девочка с очаровательным золотистым каре и белыми, до невозможности круглыми коленками.

Подумал и испугался. Испугался редкой и такой хрупкой возможности полюбить. Полюбить искренне и бессрочно. Почему испугался? Потому что не верил, что способен на подобную любовь. Хотя порой и очень желал в это поверить.

Владимир упал на спину, крепко прижав к себе девушку. Юлия продолжала судорожно смеяться, уткнувшись лицом ему в шею. Владимир осторожно погладил ее мягкие волосы.

– Ты в порядке?

– Да! – выдохнула Юлия между приступами смеха. – Сейчас пройдет!

– Не спеши, – усмехнулся Владимир.

Юлия не спешила, и они еще долго лежали на дне золотого колодца, под последними лучами холодного осеннего солнца. Владимир смотрел на плывущие облака, гладил кудрявые волосы и изрядно сомневался в своей вере. Он так и не решил, в чью пользу разрешить свои сомнения, когда Юлия наконец перестала смеяться и подняла голову.

– Все! – девушка облегченно вздохнула. – Теперь уже все.

Владимир осторожно кивнул.

– Ну вот и закончилась твоя сказка, – Юлия криво улыбнулась. – Она тебе все еще нравится?

Владимир с удивлением понял, что думает не о том, нравится ли она ему, а о том, насколько она ему нравится. Так что вместо ответа он улыбнулся и бестрепетно поцеловал тревожно приоткрытые губы.

– Странный ты, – прошептала Юлия, когда он наконец выпустил ее из объятий.

– Ты даже себе не представляешь, – усмехнулся Владимир. – Даже не представляешь.

Глава 3. Двери. Часть 1

Владимир открыл кабинет и с облегчением поставил в угол мокрый зонт. За окном хлестал черный, угрюмый ливень, уже с утра вгоняя честных тружеников Министерства в состояние тлеющей меланхолии.

Владимир разделся, включил чайник и подошел к своему столу. Со столом что‑то было не так. Чего‑то на столе не хватало. Чего‑то важного, бесспорного, стратегически значимого.

На столе не хватало одного документа. Краеугольного документа всего полугодия, на котором были заботливо проставлены тысяча и одна подпись ответственных работников Министерства.

И поскольку без этого документа вся дальнейшая деятельность Владимира представлялась совершенно бессмысленной, он тут же приступил к методичным и сосредоточенным поискам.

На этапе нервного потрошения нижнего ящика тумбочки в кабинет зашел Шилов. Весь его вид отражал полнейшую солидарность с разгневанной стихией.

– И кто же станет плакать, если завтра мы все потонем?! – вопросил он с порога, подождал ответа и только потом увидел, что Владимиру несколько не до него. – Что потерял? – без особого интереса спросил Сергей.

– Письмо, – коротко ответил Владимир.

– Одним больше, одним меньше, – философски заметил Шилов, но на всякий случай уточнил. – Надеюсь, не то самое?

– То самое, – горько подтвердил Владимир.

– Тогда ищи, Вова! – патетически провозгласил Сергей. – Ищи, пока искалка не отвалится!

– Спасибо за поддержку.

– Меньшее и единственное из того, что я могу сделать, – чуть виновато отметил Шилов.

Через полчаса кабинет был обыскан полностью. Причем обыскан дважды. Документа не было. За окном все так же злобно стрекотал пулеметный дождь. Он был рад проблемам Владимира и спешил поделиться этой радостью со всем доступным ему миром.

Владимир вышел из кабинета и бездумно зашагал по узкому коридору. Документ надо было найти. Найти любой, пускай даже неразумной ценой. Но где его искать Владимир не представлял совершенно.

Документ мог спокойно и незаметно прятаться за любой из сотен одинаковых темно‑бурых дверей Министерства. Скрываться среди десятков тысяч белых, слегка помятых папок. Бессильно застыть в одном из полчищ монструозных, неподъемных дел.

Владимир все это прекрасно понимал и остро нуждался в совете бывалого. И потому, после дежурных сомнений, отправился к старому канцелярскому волку ветерану бюрократических битв и кавалеру ордена пыльных бумаг, Геннадию Матвеевичу Скворцову.

Кабинет Скворцова напоминал пещеру. Темный, заставленный старыми, дряхлыми шкафами, широкими столами с потрескавшимися столешницами и огромной, снисходительно взирающей на жизнь тумбой.

Шкафы были до краев забиты черными, серыми, синими и красными папками. На корешке каждой папки было аккуратно и предельно разборчиво написано, чем именно эта папка так дорога Министерству и почему она должна занимать почетное место в кабинете самого Скворцова.

На столах все пространство было забито бумагами, которым только предстояло когда‑нибудь встать в гордую позу в одном из шкафов. Бумаги скромно теснились, толкаясь и завистливо косясь на своих более удачливых коллег, имеющих собственную жилплощадь на недосягаемых полках.

А на единственной, твердо стоящей на коротких ногах тумбе вольготно расположилась гордость Геннадия Матвеевича – высокая, раскидистая пальма, на толстом стволе которой сидела смешная резиновая обезьянка. Обезьянка крепко держалась за пальму и скорбно улыбалась половиной бесстрастного рта. Вторая половина была надежно укрыта широким пальмовым листом.

Обнаружить в этих бумажных джунглях непосредственного хозяина кабинета удавалось далеко не всегда. Недостаточно внимательный посетитель очень легко мог упустить из виду небольшую, приземистую фигуру Геннадия Матвеевича и, сокрушенно покачав головой, отправиться в обратный путь.

Между тем Геннадий Матвеевич почти всегда был на месте. Просто, проработав в Министерстве больше тридцати лет, он достиг той степени просветления, которая позволяла ему становиться совершенно неотличимым от обстановки кабинета.

Владимир тоже не сразу увидел Скворцова. Но он точно знал, как определить, что Скворцов на месте. При входе взгляд посетителя упирался в календарь седого года. Календарь навечно застыл на развороте его Сиятельства апреля. Помимо апреля, на развороте была фотография прекрасной, полногрудой блондинки в ярко‑желтом бикини.

Так вот, когда Геннадий Матвеевич находился на месте, улыбка блондинки была особенно жаркой. Но стоило Скворцову отойти, как улыбка девушки бледнела и едва ли не рассыпалась под неуверенными лучами молодого апрельского солнца.

Так что Владимир быстро взглянул на календарь, убедился, что улыбка блондинки безупречна, и решительно поздоровался.

– Доброе утро, Геннадий Матвеевич!

– Допустим! – раздался мягкий голос Скворцова.

Сам он появился только через минуту, с едва слышным поскрипыванием и посвистыванием выбравшись из какой‑то невообразимой кучи бумаг.

– А, Володя! – улыбнулся Скворцов и пожал Владимиру руку. – Как дела? С чем пришел?

Владимир вкратце изложил суть проблемы и попросил о посильном участии в ее скорейшем разрешении. Скворцов нахмурил брови и задумался.

– Через меня не проходило, – наконец сказал он и пошевелил кустистыми бровями. – Но ситуация критическая, Володя!

– Потому и пришел, Геннадий Матвеевич.

– Ситуация критическая, – строго повторил Скворцов и пристально посмотрел вглубь кабинета.

Рассказывали, что раньше одного взгляда Скворцова хватало для того, чтобы нужный документ самостоятельно вылезал из шкафа и по стойке смирно представал перед Геннадием Матвеевичем, представляясь по всей форме и терпеливо ожидая дальнейших указаний.

Но, судя по всему, лучшие годы Скворцова уже прошли. Стройные ряды разноцветных папок не шелохнулись, и чуда не произошло. Геннадий Матвеевич тяжело вздохнул и снова посмотрел на Владимира.

– Я поспрашиваю, Володя, – с усталой улыбкой сказал Скворцов, но в голосе его не чувствовалось той непоколебимой уверенности, которую так ждал Владимир.

– Спасибо, Геннадий Матвеевич, – поблагодарил он и с грустью посмотрел на ярко‑желтое бикини. – Никогда не хотелось сменить? – неожиданно спросил он, кивнув на календарь.

– Никогда, – твердо ответил Скворцов. – Наверное, я однолюб.

– Повезло ей.

Владимир попрощался и отправился обратно в свой кабинет. Увы, но сосредоточиться исключительно на одном документе он никак не мог. Его ждали еще как минимум пять, а если повезет, то и семь.

Семь свежих, хрустящих документов, жаждущих быть исполненными и тут же без тени сожаления забытыми. Но не всем же, в конце концов, так идет ярко‑желтое бикини.

А потом он, как всегда, вернулся домой и хотел сразу же позвонить Юлии, но что‑то его остановило. Какая‑то темная, резкая мысль выдернула из самонадеянной расслабленности, заставила обернуться, завертеть головой и наконец прижаться к стене, не без труда сдерживая нервный, прерывистый смех.

А потом смех прошел, и Владимир в последний раз криво, страшно усмехнулся и, ссутулившись, зашагал по забирающему влево и вверх коридору.

Владимир был зол и рассеян. Он не говорил этого даже врачу, но он очень устал. До дрожи устал бродить по одинаковым пустым тоннелям, изредка встречая их безумных обитателей и крест на крест укрывшись острым, неутолимым ужасом.

Владимир чувствовал, что совсем недалек тот миг, когда он просто не сможет идти дальше. И ему останется лишь опустошенно упасть на холодный пол и печально смотреть на полоску далекого, недостижимого и такого же усталого, как и он, света. Света, который обязательно померкнет.

Но назначенный миг еще не наступил, и потому Владимир упрямо шагал, изредка с силой хлопая ладонью по шершавой стене, как бы проверяя Лабиринт на прочность. Пока что, по общему мнению, прочность Лабиринта была выше прочности Владимира. И как изменить расстановку сил в свою пользу, Владимир не представлял совершенно.

Его ждали на перекрестке. Ничуть не скрываясь, строго по центру задумчиво глядя прямо на Владимира. Огромные янтарные глаза темным огнем мерцали в холодном сумраке Лабиринта. Сильные руки покоились то ли на трости, то ли на шпаге.

Владимир замедлил шаг и остановился, стараясь не смотреть в невыносимый свет нечеловеческих глаз. Если он и желал избежать какой‑либо встречи, так вот именно этой. Встречи с тем, кому он должен. И, судя по всему, за долгом наконец пришли. Оставалось только узнать, насколько велик его долг.

– Потерялся? – прозвучал все тот же вопрос, а на узком лице появилась все та же стальная улыбка.

– Нет, – хмуро ответил Владимир.

– Значит, тебе больше не нужна моя помощь, – удовлетворенно заметил узколицый. – А вот мне твоя нужна чрезвычайно.

– Чем могу? – без особого энтузиазма спросил Владимир.

– Об этом мы поговорим чуть позже, – доверительно сообщил господин Перекресток. – А сейчас я предлагаю совершить небольшую прогулку.

– В счет долга?

– Можно и в счет, – широко и холодно улыбнулся собеседник Владимира. – От него не убудет.

– Жаль.

– Отнюдь! – весело возразил обладатель инопланетных глаз и хитро прищурился. – Не отставай!

Не отставать от господина Перекрестка оказалось задачей нетривиальной. Шагал он быстро и уверенно. Шагал, как хозяин. Владимир так шагать не умел. Более того, он не хотел так шагать. Он привык к тихим и осторожным шагам, надежным и продуманным до последней мелочи. Шагам, которые никак не могли потревожить дремлющий покой Лабиринта.

Владимир упустил из виду тот миг, когда справа, в серой монолитной стене появилась широкая дверь. Перекресток легко толкнул массивные створки, и дверь стремительно распахнулась, окатив Владимира волнами бледного голубоватого света.

Владимир непроизвольно зажмурился. За дверью, несомненно, был все тот же Лабиринт, но он отчего‑то сменил серое на золотое. За дверью было светло, просторно и едва ли не уютно. За дверью кто‑то явно желал произвести самое расчудесное впечатление. Или наоборот, желал жестоко обмануть.

– Заходи!

Владимир застыл на пороге. Ему не нравился Лабиринт. Но к Лабиринту он привык. Он знал, чего ожидать и чего бояться. И он совсем не был открыт для каких‑либо свежих впечатлений.

– Куда, заходить? – хмуро спросил Владимир, недоверчиво рассматривая высокий проем двери.

– Туда, где ты еще не был, – усмехнулся Перекресток. – Туда, где так часто бываю я. Не волнуйся, там не так просто заблудиться.

Владимир еще пару секунд потоптался на месте, потом тихо выругался и все‑таки перешагнул предложенный порог.

За порогом был другой Лабиринт. Красивый, изящный, надменный. Он с брезгливым интересом смотрел на Владимира, недоумевая, как забрел этот серый скиталец в его великолепные чертоги. Но потом рядом с Владимиром выросла высокая, властная фигура, и Лабиринт все понял.

– Это – мой Лабиринт, – господин Перекресток выделил слово «мой».

– Ты хозяин Лабиринта?

– Не хозяин. Хранитель.

– Ясно, – Владимира не отпускало чувство затаенной тревоги. – Ну так зачем я здесь, Хранитель?

– Ты здесь потому, что должен! – неожиданно жестко ответил он и быстрым шагом пошел вперед. – Не отставай!

Владимир обернулся и посмотрел назад. Он все еще мог выйти и пойти привычно петлять по бесконечным узким тоннелям. Зная, что на первом же перекрестке его встретит ледяной взгляд янтарных глаз. И вполне возможно, что в следующий раз долг его возрастет многократно.

Не все ли равно? Ведь это игра! Просто игра, в которую играет больной разум. Пускай игра! Но пускай я буду играть честно!

Владимир нервно улыбнулся и двинулся вслед за Хранителем. Перекресток шел быстро, не оборачиваясь, не сомневаясь. Стены вокруг отливали яшмой и бирюзой. Пол был ровным и белым, а потолок высоким и звездно‑сапфировым.

Когда Хранитель хотел повернуть, стены перед ним разбегались в стороны, словно волны перед тигровой акулой. Когда он хотел идти вниз, сразу же начинался спуск. А если вверх, то стоило лишь уточнить, под каким именно углом.

Наконец дорога кончилась, и они оказались в пещере. Пещера была окутана золотым светом, а по краям, в небольших нишах, тянулись десятки дверей. Каждая из них была непохожа на остальные. Каждая хранила свой собственный секрет. И гордилась своим секретом.

– Отсюда я могу попасть в любое место Лабиринта, – Перекресток властно оглядел пещеру. – И я не про тот Лабиринт, который знаешь ты. Ведь ты не знаешь и сотой доли!

– И знать не хочу! – решительно ответил Владимир.

– Вот сейчас и проверим, – Хранитель немного помолчал. – Перейдем к делу. Я отдам тебе все! Свою силу, свою власть, свое право. Отдам тебе эту пещеру. Отдам ключи от дверей. Ключи от Лабиринта.

– Зачем? – задал Владимир очевидный вопрос.

– Затем, что я уйду, а ты останешься вместо меня. Станешь Хранителем.

– Хранителем? – тупо переспросил Владимир. – Вместо тебя? Почему?

– Я уже отвечал на этот вопрос, – победно улыбнулся Перекресток. – Так и быть, я повторю. Потому что ты мне должен!

– А может, мы просто разойдемся в разные стороны? – сделал Владимир слабую попытку.

– В Лабиринте должен быть Хранитель, – нравоучительно заметил янтарноглазый. – И, кроме тебя, претендентов нет.

– А ты сам? Сам ты почему уходишь?!

– Потому что у меня тоже есть мечта, – сухо ответил Перекресток.

Владимир недоверчиво посмотрел на Хранителя. Какая еще мечта может быть у выдуманного существа в выдуманном мире? Найти какое‑либо правдоподобное объяснение он не смог и потому нерешительно кивнул, как бы принимая за истину этот сентиментальный тезис.

– Отличная, должно быть, мечта, – примирительно заметил Владимир.

– Получше многих, – огрызнулся Хранитель.

– Если я соглашусь, – задал Владимир очередной вопрос, – то что я должен буду делать?

– То же, что и сейчас, – охотно ответил Перекресток. – Искать выход. Вот только возможности у тебя будут совершенно иные. Для тебя будут открыты все двери, – он вдруг запнулся, – кроме одной, но об этом позже. И главное, – стальная улыбка стала широкой, как морской горизонт, – исчезнет страх. Ты больше не будешь бояться. И более того, будут бояться тебя.

– А зачем меня бояться?

– А это ты решишь уже сам. Кто, зачем и насколько сильно.

Владимир немного успокоился и потому решил задать опасный вопрос.

– А если я откажусь?

Лицо Хранителя исказилось. Он вплотную придвинулся к Владимиру, и глаза его полыхнули дьявольским огнем.

– Тогда лучше не возвращайся, – прошипел он. – Ведь в следующий раз ты проведешь здесь недели, а может, и годы. Ты поседеешь от ужаса и одиночества. Ты проклянешь тот миг, когда отказал мне.

– Ясно, – Владимира пробрала дрожь. Господин Перекресток умел быть убедительным. И все же что‑то останавливало Владимира от мгновенного согласия на без меры заманчивое предложение.

– У меня есть время подумать?

– Есть! – утвердительно кивнул Хранитель. – Думай, и думай хорошо. От твоего решения зависит многое. Зависит наше с тобой будущее. И в первую очередь твое собственное.

– Тогда я бы пошел и все придирчиво обдумал, – прозрачно намекнул Владимир на желание поскорей вернуться в свою квартиру.

– Еще пара минут, – Хранитель махнул рукой, приглашая проследовать к сверкающим тайной дверям.

Они подошли, и Владимир невольно восхитился. Двери были прекрасны. Двери были волшебны. Двери были желанны. Двери хотелось открыть и пристально посмотреть вглубь скрывающихся за ними чудес.

– У тебя будет ключ от каждой из них, – прозвучал скучный голос. – За каждой из них Лабиринт. Твой Лабиринт.

– Не многовато‑то ли лабиринтов?

– Если представить дорогу, как жизнь, – усмехнулся Хранитель, – то Лабиринт превратится в жизнь вечную.

– Пока не найден нужный поворот.

– И это будет поворот в иной Лабиринт. Теперь понятно?

Владимиру не было понятно, но он на всякий случай кивнул, надеясь поскорее избавиться от общества, и Хранителя, и Лабиринта.

Внезапно среди высоких, стройных, красивых и готовых к любым капризам дверей промелькнула одна, – маленькая, низкая, грязно‑серого цвета, с облезлой краской и без ручки. Единственным украшением двери была замочная скважина. Она была похожа на осьминога, и из нее струился нежнопурпурный свет.

– А что за этой дверью? – спросил Владимир.

Глава 3. Двери. Часть 2

Хранитель молчал почти минуту. Потом медленно и осторожно подошел к двери и погладил замочную скважину.

– За этой дверью Чудовище, – явно через силу ответил он. – И потому эта дверь всегда закрыта.

– Чудовище? – Владимир недоуменно смотрел на загадочную дверь. – Минотавр?

– Что такое Минотавр? – рассеянно спросил Хранитель.

– Человек с головой быка.

– И что же в этом чудовищного?

– Твоя правда, – согласился Владимир. – Сплошь и рядом. Бычьи, бараньи, собачьи головы. Мычат, блеют, лают. Поговорить толком не с кем, – он вздохнул и вернулся к теме беседы. – Так что за Чудовище?

– Я не знаю, – ответил Хранитель. – Я не открывал эту дверь.

– А откуда ты знаешь, что там Чудовище?

– Мы разговаривали.

– Разговаривали? Оно разговаривает?

– Я так сказал.

– И о чем же надо говорить, чтобы тебя сочли Чудовищем? Чтобы ты счел кого‑то Чудовищем?!

– На самом деле, ни о чем исключительном, – Хранитель задумчиво смотрел на дверь. – Все дело в точке зрения.

– А что с его точкой зрения?

– Она, скажем так, не совсем традиционна.

Владимир сдался и не стал уточнять, что именно Хранитель Лабиринта считает традиционным, а что не совсем. Вместо этого он задал более актуальный вопрос.

– А мне придется с ним разговаривать?

– Разговаривать с ним право, а не обязанность.

– Прекрасно, – облегченно вздохнул Владимир. – Значит, не придется.

– Надеюсь, ты передумаешь, мой друг, – неожиданно раздался из‑за двери мягкий и низкий голос. – Ведь нам с тобой есть о чем поговорить.

Владимир неуверенно посмотрел на Хранителя, потом снова на дверь, но промолчал, решив по возможности ни во что не встревать.

Хранитель, судя по всему, принял аналогичное решение. Он резко шагнул в сторону, взглядом приглашая Владимира незамедлительно последовать за ним. Владимир с удовольствием подчинился. В прозвучавшем из‑за двери голосе была сила и страсть. Много силы и много страсти, а значит, и много опасности. Владимир вздрогнул, поймав себя на мысли о том, что не против услышать этот голос вновь. И, может быть, даже не просто услышать, но и ответить ему.

– Мы скоро встретимся, – Хранитель уперся своими янтарными глазами в глаза Владимира. – И тогда я потребую от тебя ответ.

– Я отвечу, – Владимир постарался, чтобы это прозвучало независимо.

– Превосходно, – Перекресток улыбнулся своей широкой, стальной улыбкой. – Тогда до встречи!

Он вдруг резко вытянул руку и толкнул Владимира в грудь. Владимир возмущенно вскрикнул, ударился о дверцу шкафа и без сил рухнул на участливо скрипнувший диван.

На следующий день Владимир сидел в мягком кресле и ожидал своей очереди на прием к Борису Алексеевичу Калинину.

За окном шел дождь. Он уже не был таким злым, как дождь вчерашний. Он был печальным, усталым дождем, которому надо отработать свою смену и поскорее выпить двойную порцию неразбавленного джина. Неторопливо закурить и заказать по новой. И поскорее лечь спать, ведь завтра опять на работу.

Наконец дверь врачебного кабинета открылась.

– Добрый день, Володя. Заходите.

Владимир встал, поздоровался, прошел в кабинет и сел напротив врача. Калинин улыбнулся и начал с дежурного вопроса.

– Ну, как вы себя чувствуете?

– В целом неплохо.

– Лабиринт?

– В наличии! – бодро отрапортовал Владимир и постарался улыбнуться. Но сегодня получилось с трудом.

Калинин это заметил и нахмурился.

– Вас что‑то взволновало, Володя? – с профессиональной проницательностью спросил он. – Было что‑то необычное?

– Было, – не стал отпираться Владимир.

– Расскажите.

Владимир рассказал. Борис Алексеевич внимательно выслушал, и некоторое время молча сидел, поглаживая бороду и постукивая карандашом по блокноту.

– И что вы собираетесь делать? – спросил он спустя минуту. – Собираетесь принять это предложение?

– Пока не решил, – ответил Владимир. – Но, скорее да. Если, конечно, все это еще актуально, – чуть смущенно добавил он. – Возможно, мы с Хранителем больше никогда и не встретимся.

– Ваши галлюцинации отличаются последовательностью, – заметил Калинин. – Так что, я думаю, вы встретитесь, но также я думаю, – врач стал очень серьезен, – что вам ни в коем случае нельзя соглашаться на это предложение. Ни в коем случае! – повторил Калинин и замолчал, ожидая вопросов.

Вопросы последовали незамедлительно.

– Почему? – удивленно спросил Владимир. – Что с того, если я соглашусь стать Хранителем Лабиринта. Разве что‑то изменится?

– Конечно, изменится, – тут же ответил врач. – Исходя из вашего рассказа, ваш разум посредством хранителя предлагает вам более комфортные условия существования в лабиринте.

– И что в этом плохого?

– Это же очевидно, Володя, – Борис Алексеевич неодобрительно покачал головой. – Если вам станет комфортно находиться в лабиринте, вы подсознательно станете проводить там больше времени.

Не минуты, как сейчас, а, возможно, часы. А это верный путь к окончательному сумасшествию, – грозно закончил он.

– Но ведь мой отказ может повлечь аналогичные последствия, – робко возразил Владимир. – Если у меня не получится контролировать панику, то сойти с ума можно и за пару минут.

– Я понимаю ваши опасения, – кивнул Калинин. – И верю, что ощущения, которые вы испытываете, ужасны. Но советовать вам погружаться в лабиринт, чтобы избавиться от страха, – то же самое, что советовать принимать героин, чтобы избавиться от боли.

– Прискорбная аналогия.

– К сожалению, это именно так, – вздохнул врач. – Я выпишу вам новые таблетки. Более сильные. Курс – четыре недели.

– Спасибо, – тяжело поблагодарил Владимир.

– Воля! – с силой сказал Калинин. – Главное ваше лекарство – воля. И она у вас есть. Слабого человека лабиринт давно бы уже сломал и довел до психлечебницы. А вы держитесь и, я уверен, сможете держаться и дальше. А я со своей стороны гарантирую медикаментозную и психологическую поддержку. Вы меня поняли, Володя?

– Понял, Борис Алексеевич, – кивнул Владимир.

Калинин, может, и не был гением медицины, но найти правильные слова он умел. Владимиру сразу немного полегчало. Появилась наивная уверенность в завтрашнем дне и, что важнее, в завтрашнем повороте.

– Помните, в самом начале вы рассказывали мне про рыцаря? – продолжал Калинин. – Про то, что предпочли идти тяжелой дорогой, но не отступили от своих принципов. Именно это стало началом вашей борьбы. И сейчас вы можете либо ее продолжить, либо закончить.

– Хотелось бы продолжить.

– И мне бы хотелось, чтобы вы продолжили, – врач коротко улыбнулся. – Простите мне эту банальность, но человеческий разум – загадка. Сложно сказать наверняка, что означают ваши путешествия по ту сторону реальности. Вероятно, часть вашего разума не желает жить в реальном мире и оттого уводит вас в лабиринт. Но другая‑то часть еще здесь, с нами. И мы должны ориентироваться именно на эту часть. Вы согласны?

– Конечно, согласен.

– Для меня это борьба добра со злом, Володя. И лабиринт в этом уравнении чистое зло. Лабиринт, хранитель, ведьма и все остальные – зло, с которым надо сражаться и днем, и ночью, и даже по утрам.

Калинин увлекся. Он с несвойственным ему жаром говорил о добре и зле и был похож на благородного Дон Кихота. Он сжимал в маленьких руках несуществующий клинок и безжалостно сражал им все то, что так искренне ненавидел. Болезни, галлюцинации, видения, ночные и вечерние кошмары.

Он верил в людей. Верил в науку. Верил в восхитительный реальный мир, на который не смеет упасть даже тень иных миров. И за свои идеалы он каждый день сражался со злом. Каждый день наносил и получал раны. Каждый день пытался быть героем.

А Владимир тем временем спрашивал себя. Спрашивал о добре и зле. О Лабиринте. И чуть замялся с ответом. Нет, в итоге он ответил правильно и в честности своего ответа был уверен абсолютно.

Но эта странная, скорее всего, случайная заминка никак не давала насладиться верностью ответа и чистотой помыслов. Не давала поставить себя в один ряд с Борисом Алексеевичем и вместе отражать натиск темных легионов. И это тревожило Владимира. Хотя и не слишком.

– Прошу прощения, Володя. Я немного увлекся, – Калинин успокоился и налил себе стакан воды.

– Да нет, вы все правильно сказали, Борис Алексеевич. Даже и не знаю, что бы я без вас делал.

– Боролись бы, Володя, – уверенно ответил Калинин. – Непременно боролись бы.

– Хотелось бы думать.

– Ну, с этим, я надеюсь, решили, – подвел черту Калинин. – А теперь давайте подробней остановимся на следующих моментах…

Через час Владимир вышел в полной уверенности, что победа не за горами. Уверенность чуть пошатывалась, но падать отказывалась наотрез. Она продолжала болтаться и в тот день, когда Владимир умеренно быстрым шагом шел по длинному коридору Министерства. Недавний визит к Скворцову до настоящего времени не принес никаких дивидендов. Что, впрочем, было неудивительно, однако создавало определенное беспокойство за успех всего предприятия.

В связи с этим Владимир решил обойти все места, где так или иначе мог оказаться злополучный документ. Приблизительный список таких мест получился довольно внушительным и включал в том числе те кабинеты, входить в которые Владимиру совершенно не хотелось.

Но были и другие кабинеты. В них зайти было приятно, а порой и полезно. Но вот здесь как раз выбор был, увы, не богатый. Так что первым делом Владимир направился к Виктории Волковой.

Виктория была решительна, свободолюбива и строга к проигравшим. Одно время она даже пыталась играть роль роковой женщины девятого этажа Министерства, но вовремя поняла, что закончиться это может печально, и успела сменить амплуа.

Кабинет Виктории отличался от кабинета Скворцова, как лес от равнины. Здесь было светло, просторно и слегка самоуверенно. Здесь было мало мебели, на стенах висели репродукции Климта, Ренуара и Магритта, а из шкафа застенчиво выглядывали высокие фужеры для шампанского.

Виктория была на месте. Она отчаянно стучала по белой клавиатуре и грозно смотрела в экран монитора. Она вела свою крохотную, незаметную, но бесконечно важную войну. Она вела ее каждый день и собиралась выигрывать каждый бой, каждую схватку.

Она любила сражаться. С делами, с коллегами, с семьей, со всем, до чего она могла дотянуться. Она желала побеждать и горько переживала поражения. Ее любили за то, что она никогда не сдавалась, и ненавидели за то, что порой не принимала почетной сдачи у других.

– Привет, Вика, – поздоровался Владимир.

– Привет, привет! – почти выкрикнула Виктория, не отрывая глаз от экрана. – Проходи! Я буду через минуту!

По опыту Владимир знал, что минута может растянуться на неопределенное время, поэтому спокойно прошел в кабинет, сел на стул и стал рассеянно смотреть на дождь.

Дождь шел сплошной стеной, посылая все новых и новых новобранцев на бездарную смерть среди тротуаров и мостовых бессердечного города. Дождь был романтиком и верил в свою сказочную победу. Владимир знал, что Виктория любила дождь. Ведь дождь тоже никогда не сдавался.

– Кофе?

Виктория любила кофе. Эспрессо, капучино, мокко, глясе, ристретто и еще многое из того, о чем Владимир не имел ни малейшего понятия. Что‑то из этого всегда было у Виктории наготове. Единственная проблема состояла в том, что Владимир кофе не любил.

– Спасибо, Вика, – улыбнулся он. – Ты знаешь, я не пью.

– Когда‑нибудь выпьешь, – уверенно возразила Волкова. – Ты по делу или так?

– К сожалению, по делу.

– Прекрасно. – Виктория любила дела.

Владимир рассказал. Волкова охнула и покачала головой. Покачивание говорило о двух вещах. Первое, – ей было искренне жаль Владимира, но помочь она ничем не могла. И второе, менее заметное, – с самой Викторией такого произойти никак не могло. Просто не могло, и все.

– Я поищу, но вряд ли, Володя. Ты знаешь, у меня на полках ничего лишнего, – она вдруг блеснула глазами. – Но зато я вспомнила презабавный случай, очень похожий на твой.

Виктория любила рассказывать поучительные истории и еще больше любила, когда их внимательно слушали. Владимир слушать не любил, но еще больше он не любил обижать Викторию и потому всегда делал чрезвычайно заинтересованный вид.

– Это было пару лет назад, – начала Волкова. – Один мальчик, кажется, Юра, кажется, его уже уволили, потерял доклад замминистра. Он тогда обегал все Министерство.

– Нашел?

– Нет! – обреченно всплеснула руками Виктория. – Но история не про это. Слушай дальше.

– Весь внимание.

– Так вот, – продолжила Виктория. – Он зашел едва ли не в каждую дверь Министерства. Побывал во всех приемных, во всех архивах, слазил, наверное, на каждую полку. Он практически жил на работе. Он бродил по Министерству, как по…

– Лабиринту?

– Да, как по лабиринту! И, естественно, никак не мог найти выход. Сам запутался и других запутал. Бедный мальчик, мне его было даже немного жалко.

– Так в чем мораль? – спросил Владимир.

– Мораль в том, что иногда лучше не искать потерянное.

– Странно слышать такое от тебя, Вика.

– Никому не рассказывай, – неловко улыбнулась Волкова.

Владимир согласно кивнул и попрощался.

Он бродил по Министерству как по лабиринту. Владимиру крайне не понравилась эта аналогия. Ему и одного лабиринта было более чем достаточно. Но вот достаточно ли этого было собственно Лабиринту?

Владимир спустился на два этажа по боковой лестнице, прошел по длинному коридору мимо десятков одинаковых пронумерованных дверей, едва не сталкиваясь с выныривающими из них обитателями. Пару раз свернул, пару раз поздоровался, вышел на балкон, вытянул руку и убедился, что все еще чувствует дождь, который надежно заслонял его от города. Или, быть может, город от него.

Спустя десять минут Владимир в задумчивости вернулся в свой кабинет. Когда он зашел, Шилов меланхолично мерил шагами скудное рабочее пространство.

– Володя, я хочу снова влюбиться, – сказал он, не успел Владимир закрыть за собой дверь.

– А Оксана?

– Оксана прекрасна, – отрезал Сергей. – Я, может быть, даже люблю ее, но вот влюбиться заново уже не могу.

– Серьезная дилемма.

– Понимаешь, я хочу не только любить, но и влюбляться. Ведь что может быть лучше влюбленности, Вова? Когда ты дурак и счастлив этим. А кто, скажи мне, кто может быть счастливее дурака?

– Святой?

– Ну, это не про нас, Вова.

– А дурак про нас?

– А вот дурак, – Сергей поднял палец, – определенно про нас!

– Так что же? Мало нам надо для счастья или много?

– За всех не скажу, – Шилов опустился в кресло. – Лично мне надо мало, но часто. А тебе, Вова?

– А мне неважно. Главное, чтобы хватило.

– А если все‑таки будет не хватать?

– Тогда мы станем бродить по миру, как по лабиринту, надеясь на каждый поворот и обманываясь в каждом повороте.

– Кроме последнего?

– Но кто из нас дойдет до последнего?

Глава 4. Зов. Часть 1

– Привет!

Юлия едва улыбалась уголками желанных губ. Она старалась делать вил, что все в порядке, но старалась, прямо скажем, не слишком усердно. Изумрудные глаза тревожно блестели, то и дело направляя лукавый взгляд в сторону от Владимира.

– Что‑то случилось?

– Не обязательно.

– Голоса?

– Не спрашивай так прямо, – нахмурилась Юлия.

– Прости. – Владимир взял ее за руку. – Не буду.

Они стояли возле здания оперного театра. Давали «Травиату», и это был их первый совместный светский выход. Владимир даже немного волновался. Долго решал, какую надеть рубашку и стоит ли предварительно изучить либретто.

Холодный, острый ветер с восторженным воем резал пространство между ними. Ветер с размаху бил в лицо, дергал за волосы и вырывал из рук неосторожно обнаженные билеты. Ветер веселился, как мог. И с каждой минутой его веселье становилось все более злым и диким. Хотя, чего еще можно ждать от осеннего ветра?

– Пошли. – Юлия придержала волосы и потянула его в сторону театра. – Скоро начнется.

Владимир покорно двинулся вслед за девушкой. За недолгое время их знакомства он только уверился в своей безусловной влюбленности и набирающей силу страсти. Давно он уже не был так влюблен и давно уже не задавал себе крайне важный вопрос. Как найти место для любви и оставить при этом место для безумия?

Помимо прочего, Владимиру было интересно, задавала ли себе похожий вопрос Юлия? И если задавала, то каков был ее ответ? Ведь у него ответа все еще не было.

Они вошли в театр, сдали верхнюю одежду и даже успели выпить по бокалу шампанского – главного вдохновителя театральных подмостков.

– Ты как? – с беспокойством спросил Владимир.

– В предвкушении, – криво улыбнулась Юлия и уже серьезней добавила, – все нормально. Не волнуйся.

Третий звонок. Предвестник чуда. Владимир не спешил. Владимир внимательно смотрел на девушку. Смотрел, как она делает последний глоток шампанского. Как, несмотря на все заверения, тень горькой тревоги скользит по ее лицу. «Впрочем, все нормально. Не волнуйся».

Маэстро Верди не подвел. Режиссер и декоратор тоже постарались на славу. Погружение в печальную легенду было более чем полным. Впрочем, Владимир слабо разбирался в опере и сопрано от баритона отличал скорее интуитивно.

Гораздо важнее было ощущение близости прекрасной женщины, которая широко распахивала глаза насмешливой дриады и, похоже, искренне переживала за беднягу Жермона. Владимир взял ее за руку и осторожно поцеловал тонкие, изящные пальцы. Юлия повернула голову и вдруг резко поцеловала его в губы. Отстранилась с коварной улыбкой и снова вернулась в далекий Париж.

А потом где‑то вдали прозвучал призыв к антракту.

Владимир взял шампанское и подошел к свободному столику. На столике лежал забытый всеми телефон. Владимир оглядел зал, но не нашел ни потенциального хозяина, ни других свободных столов. Пожал плечами и поставил бокалы как можно дальше от телефона.

Через пару минут подошла Юлия. Улыбнулась, взяла бокал и с интересом осмотрела скромно прижавшийся к краю стола аппарат.

– Кто‑то забыл? – спросила она, явно не требуя ответа.

– Может, отдать его служащим театра?

– Не надо, – усмехнулась Юлия. – Сделаем вид, что не заметили.

Владимир не стал настаивать.

– Когда ты последний раз была в опере?

– Года два назад. Аида. А ты?

– Давно, – Владимир смущенно пожал плечами. – И даже не помню на чем.

– Но тебе хотя бы понравилось?

– Вряд ли, раз больше не ходил.

– А сейчас, – Юлия вскинула брови, – нравится?

– Думаю, да, – улыбнулся Владимир. – Практически влюблен.

– Серьезно?

– Почему нет?

– Действительно, – задумчиво ответила девушка. – Почему бы и нет?

Почему бы нет? Потому что одно, второе и двадцать третье. Потому что уже поздно или еще рано. Потому что ты так спешишь, так озабочен, так устал. Задумал что‑то совершенно иное, великое, неудержимое, позолоченное самой Авророй. Некогда, незачем, невпопад.

Мы найдем сотни причин для того, чтобы отказать себе в легком, незатейливом счастье. Сотни закаленных стрел, не знающих промаха. Сотни нерожденных поцелуев, непролитых слез, несказанных слов. А будет мало, – добавим. Так добавим, что уже не останется ни вопросов, ни надежд.

Владимир поежился под тяжестью несвоевременных мыслей. В этот момент лицо Юлии вдруг подернулось недоброй тенью. Она с нервной усмешкой посмотрела на телефон, протянула к нему руку, отдернула, снова протянула, снова отдернула.

– Юля, не надо, – с легкой тревогой сказал Владимир и приобнял девушку.

– Я знаю, – печально ответила она. – Знаю! Я пытаюсь, но мне слишком больно, понимаешь?! Слишком больно! – простонала Юлия, резким движением схватила телефон и положила себе в сумочку. – Пойдем скорее!

Владимир замешкался.

– Скорее! – в голосе девушки зазвучала паника.

Владимир вполголоса выругался, извинился перед госпожой Валери, и отправился догонять свою столь нежданно подхватившую клептоманию спутницу. Уже через пару минут они покинули театр, и покорно подставили свои головы под бешеные удары кинжального ветра.

– Пойдем! – снова повторила девушка и быстрым шагом устремилась прочь от театра.

Владимир молча поспешил вслед за ней. Ветер безжалостно развивал кудрявые волосы, создавая над головой Юлии дикую корону варварской принцессы. Ветер упоенно хохотал в лица и души, не сдерживаясь и не прерываясь ни на миг. Ветер знал, что им от него не убежать.

– Стой!

Юлия не ответила и не замедлила шага. Владимир перешел на легкий бег, догнал девушку и пошел рядом с ней. Ветер чуть присмирел, нескромно, с явным интересом прислушиваясь к начинающему вальс разговору.

– Ты извини, – Юлия нервно улыбнулась. – Правда, извини, но я просто не могу по‑другому.

– А ты пробовала?

– Пробовала! – резко ответила Юлия. – В первый раз – потеряла сознание. Во второй – увезли на скорой. Мало?! Еще попробовать?!

– Ладно, – Владимир попытался поймать ее руку. – Прости!

– Не за что! – девушка выдернула руку но тут же сама коснулась руки Владимира. – Я ведь предупреждала, – уже мягче добавила она. – Сказка, и правда, довольно страшная.

– Недостаточно, – постарался улыбнуться Владимир.

– Стрижка только началась.

Ветер злорадно толкнул Владимира в затылок. Хотел было толкнуть еще раз, но решил растянуть удовольствие.

– Все началось еще в школе, – Юлия бросила на Владимира пронзительный взгляд. – В десятом классе. На уроке химии. Мне вдруг неудержимо захотелось уйти с урока, выйти на улицу и собрать букет из осенних листьев. Причем непременно красных.

– Довольно милое желание.

– Это если не знать, что на улице шел ливень. Примерно, как на прошлой неделе, – Юлия сокрушенно покачала головой. – А потом я услышала шепот. Пару минут озиралась и вдруг поняла, что шепчут в моей голове. Сначала я старалась не обращать внимания, думала, что пройдет. Не прошло, – Юлия замолчала, и на пару минут лишь свист неугомонного ветра вторгался в наступившую тишину. – Потом шепот стал громче, – девушка прервала затянувшееся молчание. – Я почти перестала слышать учительницу, соседку по парте, остальных ребят. Только этот чертов шепот, который заставлял меня идти под дождь и собирать листья. Было очень страшно, но при этом я поняла, что действительно хочу это сделать. Я попыталась сопротивляться. Постаралась выбросить из головы всю эту чушь, все это безумие. Тогда шепот перешел в крик. А потом пришла боль.

Юлия вздрогнула, и Владимир ласково сжал горячую руку девушки. Они остановились посередине маленького моста. Сквозь густые, едва различимые на ночном небе тучи мелькали робкие бледные искорки взволнованных звезд. Ветер совсем размяк и теперь лишь вяло толкался, желая занять место получше.

– Голова начала просто раскалываться, – тихо продолжила Юлия. – Через позвоночник словно ток пропустили. В глаза будто кровью плеснули. А голос все кричал и кричал. Требовал, грозил, резал. После этого я почти сразу сдалась. Выбежала из класса, потом на улицу под дождь. Стала собирать листья. Собрала огромный букет! – Юлия невесело рассмеялась.

– Боль прошла? – осторожно спросил Владимир.

– Прошла, – кивнула девушка. – Почти сразу, как вышла из школы. Я даже хотела вернуться, но голос был против, и я не посмела. Голос был со мной до вечера. Потом ушел. Ушел, чтобы обязательно вернуться.

Юлия глубоко и тяжело вздохнула. Владимир обнял ее за плечи и поцеловал в лоб. Девушка опустошенно уткнулась ему в грудь. Ветер нежно взъерошил огненные пряди и тактично отлетел в сторону, явно желая провести остаток вечера в более веселой компании.

– Почему‑то осенью особенно тяжело. Весной они приходят раз в неделю, зимой раз в месяц, летом вообще не приходят. Но осенью они приходят почти каждый день. Со временем голосов стало много. Разных. Грубых, ласковых, гневных, страстных, насмешливых, усталых. И каждый хотел чего‑то своего, и никому нельзя было отказать.

– Ты обращалась к врачу?

– Обращалась. Пыталась лечиться. На какое‑то время помогало, но они всегда возвращались. И кажется, что с каждым возвращением они становились все сильнее. И в какой‑то момент я решила, что мне проще дружить с ними, чем воевать.

– Опасная дружба.

– Очень опасная, – усмехнулась Юлия. – Но война опаснее втройне.

Владимир внезапно осознал, что слова эти, в том числе и про него. Ведь ему тоже надо решать и решать как можно быстрее. Соглашаться на страшную дружбу или вступать в гибельную войну? В том, что Лабиринт не простит, Владимир не сомневался. Владимир вообще не сомневался в Лабиринте. Только в себе. В том, насколько он готов страдать за себя самого.

Вдруг зазвонил телефон. Тот самый телефон, который по странному стечению обстоятельств оказался в сумке у Юлии и благодаря которому они оказались на холодной улице под ледяным ветром.

Юлия вопросительно посмотрела на экран.

– Не отвечай, – сделал Владимир слабую попытку.

– Не могу, – девушка пожала плечами. – Надо ответить, иначе – война.

– Ну да. А мы за мир во всем мире.

– Слушаю! – Юлия включила на телефоне громкую связь.

– Я все сделал! – раздался резкий, отрывистый голос. – Можно забирать.

– Отлично! – девушка весело посмотрела на Владимира. – Где?

– …ский вокзал, камера хранения, ячейка 57, код 1763.

– Поняла.

– Все! До связи!

Неизвестный повесил трубку.

– Только не говори, что намерена продолжать, – Владимир внимательно смотрел на девушку. – Судя по всему, это может быть очень опасно.

– Судя по всему, – с грустью протянула Юлия, – но, судя по всему, придется.

– Дай телефон, – попросил Владимир. – Можно?

Юлия повертела телефон в руке, но все же отдала. Владимир молча, без замаха бросил телефон в реку.

– Нормально?

– Нормально.

– Пойдем на вокзал вместе, – неожиданно для себя самого предложил Владимир.

– Ты уверен?

– Судя по всему.

Через пару часов Владимир был дома. От вечера, проведенного с Юлией, осталось стойкое послевкусие совершеннейшего безумия. Хорошо это или плохо? Странный вопрос без очевидного ответа.

Владимир лег на диван и прикрыл глаза. Интересно, на что он все‑таки сегодня согласился? Что они найдут завтра в чертовой камере хранения? А может, с утра Юлия просто передумает?

«К ангелам все! Надо выпить чаю и ложиться спать, – решил Владимир и открыл глаза. Он четко помнил, что включал свет. – Тогда почему так темно? Ах, да! Ну конечно! Какие еще могут быть варианты?»

Владимир поднялся с холодной каменной плиты и с ненавистью посмотрел в темноту. Дружба или война? Дружба или война?! Он так и не решил этот первостепенный вопрос и совсем не был уверен, что решит его до срока, когда наступит время дать ответ.

Сегодня в Лабиринте было довольно скучно. Ни чудовищ, ни хранителей, ни иных интересных встреч. Просто длинный пустой коридор, который изредка предлагал повернуть в ту или иную сторону. Владимир шел без мыслей и без сомнений. Он просто хотел побыстрее пройти сегодняшний путь и без приключений вернуться обратно.

Но все спокойное когда‑нибудь заканчивается. Сделав очередной поворот, Владимир неожиданно оказался в просторной пещере с высоким потолком. Посередине пещеры гордо стоял изящный белокаменный домик. Владимир прекрасно помнил, что именно в таком домике жила Ведьма. Или делала вид, что жила. С Ведьмой сложно было угадать наверняка.

Владимир бросил взгляд на флюгер. Тот застыл, словно прибитый к воздуху гвоздями. Стремительная в своей неподвижности бабочка укоризненно взирала на заковавший ее в нерушимые оковы мир.

Владимир осторожно подошел ближе к дому. Флюгер оказался его единственным украшением. Ни окон, ни клумб, ни барельефов. Минимализм в самом изящном его проявлении.

Владимир обошел дом вокруг. Он был неправильной шестиугольной формы, практически идеальной белизны и с одной единственной дверью. На двери не было ни звонка, ни замка, ни ручки. С виду дверь казалась такой хрупкой, что сразу становилось понятно – заходить лучше не стоит.

Владимир серьезно обдумал эту мысль. Что мешает ему пройти мимо, пропетлять по унылым тоннелям еще час‑другой и спокойно вернуться домой. Стратегически безупречный вариант. И где же его слабое место? Да разве не понятно? Ведь это не просто дом. Это дом Ведьмы.

Владимир толкнул безликую дверь. Дверь открылась легко, без скрипа и иных возражений. За дверью Владимира встретил огромный зал. Зал был раз в пять больше самого дома. В центре зала расположился небольшой бассейн, по краям чернели высокие силуэты причудливых арок.

После недолгих дополнительных сомнений Владимир вошел внутрь и осмотрелся. Стены зала были украшены странными, не лишенными эстетики рисунками. Что‑то похожее на охоту, что‑то похожее на любовь, что‑то похожее на войну, что‑то непохожее ни на что.

Владимир подошел к бассейну. В неестественно синей воде плавали яркие красивые цветы, напоминающие перезревшие персики. Между персиками неторопливо скользила черная змееобразная рыба, ритмично раскрывая усеянную острыми зубами пасть. Владимир на всякий случай отошел от бассейна подальше.

В центре совершенно круглой комнаты стоял огромный овальный диван без спинки. Вдоль стены тянулись изрезанные картины, разбитые зеркала, догорающие свечи в изломанных канделябрах. Шкафы с оторванными дверцами, стулья с выбитыми сиденьями, треснувшие вазы, изорванные портьеры.

– Ну здравствуй, мой долгожданный!

Владимир резко развернулся. В темном арочном проеме стояла Ведьма. В руках у Ведьмы лежал тонкий кривой кинжал. С острия кинжала невыносимо медленно капала кровь. Ведьма пьяно улыбалась и, кажется, была очень довольна.

– Не помешал?

– Да если б и помешал! – Ведьма громко рассмеялась. – Я всегда тебе рада, мой милый!

– Развлекаешься? – Владимир кивнул на кинжал.

– Каждый день! – Ведьма неторопливо облизнула губы.

– Красивый у тебя дом.

– Дом, как дом, – пожала плечами Ведьма. – У тебя другой?

– Да, – Владимир обвел взглядом громаду зала. – Немного другой.

– Хочешь искупаться? – Ведьма махнула кинжалом в сторону бассейна. – Я же помню, – ты любишь плавать.

– Что‑то ты путаешь, – Владимир бросил испуганный взгляд на рыбу и помотал головой. – Ненавижу воду.

– А вино?

– От вина не откажусь.

– Тогда пошли. Выпьем вина.

Ведьма медленно развернулась и танцующей походкой исчезла в арке. Владимир в последний раз посмотрел на вьющегося среди цветов дракона и пошел вслед за Ведьмой, жалея о каждом шаге, но делая новый шаг.

Он нырнул под арку, прошел короткий, заставленный сюрреалистичными скульптурами коридор, и оказался в месте, похожем на будуар безумной принцессы. Восхитительное сочетание роскоши и декаданса.

Глава 4. Зов. Часть 2

В непосредственной близости от дивана стоял изящный, нетронутый упадком столик. На столике терпеливо ожидали кувшин и два высоких кубка.

– Наливай! – Ведьма легла на диван и оскалилась. В руке ее по‑прежнему блекло сверкал клинок, пачкая красивую обивку чьей‑то посредственной кровью.

Владимир налил из кувшина. Судя по цвету и запаху это действительно было вино. Но вот пить его как‑то расхотелось.

Ведьма похлопала по дивану, предлагая прилечь рядом. Владимир подумал и присел на край, передав кубок Ведьме. Ведьма без слов сделала большой глоток. По ее губам, щекам, бледной восхитительной шее побежали карминовые капли. Владимир с трудом отвел взгляд от Ведьмы и сам сделал глоток. Вино оказалось великолепным. Лучшее из того, что он когда‑либо пил.

– Ну так зачем ты пришел, мой беспокойный? – Ведьма пристально смотрела на Владимира грешными, жестокими глазами.

– Было по дороге, – невнятно пробормотал Владимир и снова припал к кубку.

Чувствовал он себя откровенно неуютно. В этом доме ощущалась угроза. Угроза более явная и острая, чем обычно. Словно весь Лабиринт сейчас собрался здесь, в этой расстрелянной комнате для того, чтобы посмеяться над ним.

– Как будто ты знаешь свою дорогу! – улыбнулась Ведьма. – Как будто ты идешь, куда хочешь!

– А ты? – вдруг спросил Владимир. – Ты идешь куда хочешь?

– А я уже пришла, – промурлыкала Ведьма. – Многие ли могут этим похвастаться?

– Я уж точно не буду.

– Нет, так нет, – Ведьма протянула ему кубок. – Наливай!

Владимир налил и ей, и себе. Сделал глоток, второй, с трудом отказался от третьего. Ведь совсем непросто было отказаться от ведьминого вина в ведьмином доме. А может быть, даже в ведьминой спальне.

– Где ты берешь такое хорошее вино?

– Ты что? – Ведьма обиженно надула губы. – Забыл, что я только что говорила? Оно уже было здесь, когда я пришла.

– Да, – кивнул Владимир. – Похоже, тебе повезло.

– А тебе, значит, – нет?

– Неуверен.

– Тогда можешь не допивать.

– Почему? – удивился Владимир.

– Потому что это вино для тех, кому повезло.

– Но раз я его уже пью…

– Вот именно, – Ведьма погрозила ему пальцем. – Не гневи эти стены.

– Как скажешь, – Владимир обреченно махнул рукой и припал к кубку.

Пока он пил, Ведьма подползла сзади, крепко прижалась к его спине, жадно обняла за плечи, зашептала жарким, порочным голосом.

– Хочешь со мной?

– Что с тобой?

– Все со мной! Понимаешь, все!

Лишь в последнее мгновение Владимир успел промолчать. Успел не сказать роковое – хочу. Успел подумать, какова будет цена и ужаснуться безжалостным мыслям.

– Хочешь? – настойчиво повторила Ведьма.

– Нет, – тихо, но твердо ответил Владимир.

– Нет?! – захохотала Ведьма, и Владимир почувствовал, как его шеи коснулась холодная сталь. – Нет?! – Кинжал упруго уперся в кожу, обещая в любой момент потребовать верного ответа.

– Нет, – повторил Владимир. – По крайней мере, не сегодня, – зачем‑то добавил он.

– Значит, – завтра! – удовлетворенно промурлыкала Ведьма и убрала кинжал, не забыв прежде оставить на шее Владимира длинную багровую царапину.

– Еще вина? – бестрепетно предложил Владимир.

– Думаешь, я опьянею?

– Думаю, ты всегда пьяна.

– Лучше всегда, чем никогда, – Ведьма погладила Владимира по щеке. – Лучше все, чем ничего. Лучше я, чем кто‑либо!

– Похоже, я в лучшей в мире компании.

– Не сомневайся, мой золотой!

Владимир не сомневался. Владимир пил вино и глядел в разбитое ко всем чертям зеркало. Из цепляющихся за последние остатки гордости осколков на него смотрела Ведьма. Красивая, яркая, сильная, безжалостная. И мудрая. Беспредельно мудрая своей глубинной ведьминой мудростью. Мудростью, перед которой весь совокупный человеческий разум казался жалким и второстепенным.

Ведьма повелительно улыбалась. Она знала, что он знает. Она хотела, чтобы он знал, что она знает. Чтобы он задумался, чтобы он передумал, чтобы он страдал и каялся. Сейчас, послезавтра и всегда!

В старом, грязном, треснувшем зеркале Ведьма была прекрасней весны, звезды и листопада. Желанней тайны, мечты и крови. Важнее любви, победы и надежды. Владимир не отрывал от зеркала глаз, не смея развернуться и посмотреть зачаровавшему отражению в лицо.

– Ты же ненастоящая, – еле слышно прошептал он, надеясь, что она не услышит.

– Какая разница, если хочешь? – раздался в ответ лукавый шепот.

– Должна быть разница, – продолжил шептать Владимир, с трудом веря в собственные слова. – Должна же быть какая‑то разница.

– Или нет.

«Должна, – упрямо повторил Владимир и на этот раз строго про себя. – Просто обязана быть, а иначе зачем это все? Зачем я каждый раз ломаюсь пополам для того, чтобы выбраться обратно – в светлый мир? Зачем мне, вообще, этот светлый мир? Неужели лишь потому, что он светел?

Плевать на свет! Плевать на Солнце и кольца Сатурна! Важно, что жизнь на другой стороне. Ведьма, конечно, скажет иначе, но на то она и Ведьма. На то и дана ей власть говорить то, о чем другие промолчат. И не потому, что боятся сказать, а потому, что не знают таких слов.

Владимир допил вино и прикинул, что следующий кубок может привести к трагикомическим последствиям.

– Мне пора, – он тяжело поднялся и бросил на Ведьму полный смешанных чувств взгляд.

– Тогда иди! – насмешливо улыбнулась она и послала воздушный поцелуй. – Не провожаю!

Владимир отвернулся и медленно вышел из комнаты. Прошел пару десятков шагов и только потом понял, что вокруг него вместо колдовских чертогов, старый добрый Лабиринт, без разбитых зеркал и архитектурных изысков.

Владимир на всякий случай обернулся, но увидел только то, что ожидал. Ту же скорбную темноту, что и впереди. Где‑то там, во всезнающей тьме его искали беспощадные янтарные глаза. Как два огненных демона, они рыскали по узким тоннелям, едва задерживаясь на очередном перекрестке.

Они обязательно его найдут. Владимир знал, что найдут, и просто надеялся, что это будет не сегодня. И в следующий раз он будет надеяться на то же самое. В следующий раз? Именно. Ведь сегодня он уже выбрал нужный поворот.

На следующий день Владимир встречался с Юлией. Юлия опаздывала, и Владимир лениво разглядывал вокзальное табло. Владимир думал о том, что если бы поезд был живым существом, то он наверняка был бы счастлив. Ведь поезд всегда точно знает, куда едет. На его пути нет ни поворотов, ни перекрестков. Идеальный путь, о котором мечтает каждый. Идеальная жизнь? Нет! Разумеется, нет! – крикнут лучшие из нас. Дураки! Вы просто не знаете иной жизни.

– Привет! – Юлия ткнулась Владимиру в плечо.

– Привет! – он поцеловал девушку и вопросительно поднял бровь.

– Все в силе, – Юлия загадочно улыбнулась. – Пошли?

Через пять минут они стояли и смотрели на ячейку номер 57. Обычная вокзальная ячейка в обычной камере хранения. Обычного цвета и размера. Владимир подумал, что даже немного расстроится, если внутри будет лежать что‑то настолько же обычное. Хотя обрадуется он этому, конечно же, больше.

– Я открываю.

– Может, все‑таки есть шанс передумать?

– Поверь, Володя, я пыталась. Никаких шансов.

Юлия ввела код и осторожно открыла дверцу. Владимир облегченно вздохнул. Ни оружия, ни наркотиков, ни краденых бриллиантов. Только клочок бумаги и массивная связка ключей.

Юлия осторожно вынула из ячейки и то, и другое. На мятом бумажном листке кривым, трудночитаемым почерком был написан адрес. Причем даже отдаленно знакомый. Владимир прикинул, что это западная окраина города.

Ключи оказались чуть более интересны. Во‑первых, их было много. Во‑вторых, все они были разные. Большие и маленькие, простые и затейливые, красивые и совершенно безобразные. Словом, абсолютно непонятно, что заставило объединить их всех в одну тугую связку.

– Может, на этом и остановимся? – предложил Владимир, уже предчувствуя, что вряд ли его услышат.

В ответ Юлия печально покачала головой, засунула ключи и бумажку с адресом в карман куртки и твердо посмотрела на Владимира.

– Мне надо идти, Володя.

– По адресу?

– Да.

– Тогда я с тобой.

– Спасибо.

На глазах Юлии внезапно проступили слезы. Она прижалась к Владимиру, и тот крепко ее обнял. Он очень хорошо понимал, как тяжело оставаться один на один со своим безумием, не имея возможности ни убежать, ни спрятаться от него. Не имея возможности поделиться. Не так, чтобы сказать, а так, чтобы тебя поняли. Так, чтобы почувствовали, как тебе больно и одиноко.

Они стояли так несколько долгих минут, а потом Юлия ласково оттолкнула Владимира и смахнула с ресниц остатки хрустальных слез.

Уже на выходе из вокзала у Владимира вдруг возникло ощущение, что за ними кто‑то наблюдает. Он быстро развернулся, повертел головой, но никого, похожего на агента темных сил, в прямой видимости не нашлось. Это, конечно, не значило, что его не было, но здорово повышало такую вероятность.

По нужному адресу они добирались около часа. А когда добрались, то увидели перед собой старое и явно нежилое здание на тихой, безлюдной улице. Оно было похоже на обычную пятиэтажку, если не считать небольшой башенки на крыше и барельефов на обшарпанных стенах.

Часть окон была нещадно побита, многие заколочены досками. При этом, несмотря на усталый вид, здание находилось за высоким железным забором, на воротах которого висел внушительный замок.

– Неужели нам придется туда войти? – Владимир с тревогой смотрел на мрачные оконные провалы. – Выглядит не слишком дружелюбно.

– Боюсь, что да, – обреченно ответила Юлия и вытащила из кармана ключи. – Откроешь?

Владимир взвесил в руке тяжелую связку, отобрал ключ побольше и попробовал открыть им замок. Получилось только с шестого раза, а точнее, с шестого ключа. Владимир толкнул ворота и первым сделал шаг в черт знает куда.

За воротами он тут же наступил в глубокую лужу и промочил ногу почти до колена. Юлия вошла более аккуратно и закрыла за собой массивные створки. Оказавшись в непосредственной близости от дома, они несколько минут молча рассматривали мрачное здание, пытаясь найти подсказку о том, зачем кому‑то желать в него попасть. Лично Владимир не нашел ни одной.

– Ну ладно, – Юлия сдалась первой, – заходим.

На этот раз ключ подобрали только с двенадцатой попытки. Железная дверь со скрипом отворилась, и они вошли в дом. В доме было тихо, темно и страшно. Прямо напротив входа располагалась ведущая наверх деревянная лестница. Справа стоял широкий, заваленный книгами и бумагами стол, слева – наглухо забитая досками дверь. Все было покрыто толстым слоем пыли и утраченного времени. Гостей здесь явно не ждали.

– Пошли наверх, – неуверенно предложила Юлия.

Владимир глубоко вздохнул, но промолчал, понимая, что споры бесполезны.

Медленно, взявшись за руки, словно дети из сказки, они начали подниматься по отчаянно скрипящей лестнице. Внутри было откровенно жутко. В такие дома обычно заходят герои спинномозговых кинокартин для того, чтобы либо выйти из них с расстроенным лицом, либо не выйти вообще.

Владимир очень старался казаться храбрым, но всех его стараний хватало только для того, чтобы не броситься прочь из проклятого дома. Юлии, по всей видимости, было немного полегче. Она все же в этом вопросе пользовалась поддержкой высших сил. Хотя скорее низших.

Наконец они оказались на втором этаже. Второй этаж представлял собой коридор, по обеим сторонам которого тянулись ряды закрытых дверей. Владимир содрогнулся от мысли о том, что придется их открывать. Дверь за дверью, этаж за этажом, – пока демоны в голове Юлии не успокоятся и не уйдут на перекур.

– Куда теперь? – спросил Владимир.

Юлия подумала пару секунд и подошла ко второй, левой от них, двери.

– Как же я сам не догадался? – попробовал пошутить Владимир.

Судя по лицу Юлии, шутку стоило подшлифовать.

Минут через пять сдался и этот бастион. Дверь открылась. Юлия вошла первой. Владимир с явной неохотой последовал вслед за ней.

Они оказались в небольшой комнате. И кто бы в ней раньше ни жил, ординарностью он явно не отличался.

Прямо по центру комнаты застыло чучело стоящего на задних лапах медведя. В одной лапе медведь держал меч, в другой – раскрытую книгу. Из пасти медведя торчала трубка. Над правым ухом было воткнуто длинное белое перо.

Вдоль одной из стен высился прекрасный книжный шкаф, в котором, помимо книг, можно было рассмотреть изящные бронзовые статуэтки непонятных существ в неестественных и даже устрашающих позах.

Вдоль другой тянулся длинный кожаный диван, с виду очень удобный. Возле дивана стояли большие напольные часы. На огромном циферблате было не двенадцать, а четырнадцать делений. Золотые стрелки замерли на без четверти тринадцать.

На полу был расстелен прожженный в нескольких местах ковер. На ковре в беспорядке валялись пустые винные бутылки, старые тетради и почему‑то глобус. Причем глобус Марса.

– Похоже, здесь жил сумасшедший. Такой же, как мы с тобой, – сказал Владимир и понадеялся, что Юлия не обратит внимания на «мы».

– Подобное к подобному, – с усмешкой прошептала девушка.

– А ты хоть примерно представляешь, что мы здесь делаем? – спросил Владимир, внимательно разглядывая медвежий меч. В холодном оружии Владимир разбирался достаточно для того, что узнать средневековый бастард, причем если и не оригинал, то очень хорошую копию.

– Возможно, – как‑то странно ответила Юлия, быстро шагнула к Владимиру и жадно поцеловала его в губы.

Владимир без колебаний ответил. Они упали на мягкий диван и на краткие минуты сменили безумие разума на безумие страсти. Владимир захлебывался этой восхитительной, без сомнения, сумасшедшей женщиной. Ее дикими губами, колдовскими глазами, мягкими волосами, гибким, сильным телом.

А она? Сложно утверждать, но, кажется, она была счастлива. Тем стремительно врывающимся и также быстро ускользающим человеческим счастьем, когда видишь жизнь лишь с одной – волшебной и пьянящей – стороны. И тут главное – успеть. Успеть до того, как она в очередной раз сменит маску.

Когда все закончилось, а остановившиеся часы должны были показать около половины четырнадцатого, Владимир обнаружил на своем плече рыжую голову Юлии, а на своих губах вкус ее губ. Владимир хотел задать только один вопрос, потом передумал, но в итоге все же спросил.

– Послушай. – Владимир сжал руку девушки. – А этого хотела ты или они?

– Мы, – без раздумий ответила Юлия, – этого хотели мы. Наверное, мы впервые хотели одного и того же.

– Всегда пожалуйста!

– Кстати, все! – вдруг радостно засмеялась Юлия.

– Что – все?

– У меня – все, – девушка поднялась с дивана. – Можем уходить.

– То есть мы пришли сюда для того, чтобы заняться сексом? Ну, значит, не зря сходили, – усмехнулся Владимир.

– Ты знаешь, – нахмурилась Юлия, – я думаю, мы сюда еще вернемся и не только за этим.

– Все непросто, да?

– Как всегда.

Владимир закрывал ворота, когда снова почувствовал чей‑то нескромный взгляд, совсем как несколько часов назад на вокзале. Он долго и придирчиво осматривал улицу. Улица была совершенно пустой. Впрочем, сгущались сумерки, и Владимир мог просто чего‑то не заметить.

Глава 5. Должник. Часть 1

– Срок сегодня, – подвел Кирсанов неутешительный итог утреннего совещания. – Так что приступаем немедленно.

– Превосходно, – выразил общее мнение Шилов.

– Вот именно, – строго возразил на это Евгений Павлович и в легкой задумчивости ретировался из кабинета. Вслед за ним последовали остальные сотрудники отдела, пока, наконец, Владимир с Сергеем не остались вдвоем. Утренние совещания традиционно проходили в их кабинете.

– А я хотел отпроситься на после обеда, – грустно заметил Шилов и продолжил рисовать на листе бумаги космическое сражение. Занятие, от которого его десять минут назад грубо и бесчеловечно оторвали.

– Тогда надо успеть до обеда, – Владимир без энтузиазма покосился на пухлую папку под названием «Срок сегодня».

– Нереально, – хладнокровно отметил Сергей и умелыми штрихами дополнил безвоздушное пространство клубами судьбоносных взрывов. – Если, конечно, не отложить обед до завтра! – добавил он с видом звезднорожденного гения.

– А ужин начать пораньше, – подхватил идею Владимир. – Или даже два ужина.

– И полтора завтрака, – с грустью закончил Шилов. – Которые я уже пропустил.

– Ничего, – успокоил его Владимир, – сегодня наешься.

Следующая пара часов прошла под мерный шелест бумаг и ровный стук клавиатуры. Работа кипела, словно маленький пластмассовый чайничек на игрушечной плите. Чайничек весело фыркал и подбадривал сам себя свежими байками, услышанными от старого мудрого холодильника.

– Ну, у тебя как? – спросил Сергей, оторвавшись наконец от экрана монитора.

– По плану, – коротко ответил Владимир.

– А у меня как‑то суховато выходит, – пожаловался Шилов. – Как‑то неискренне.

– Подумай об отпуске, – посоветовал Владимир. – Представь, что он наступит в тот самый момент, когда ты поставишь последнюю точку.

– А представь, представлю! И каково же потом будет мое разочарование?!

Еще через час Владимир решил сделать перерыв. Он вышел из кабинета, неторопливо спустился по лестнице на первый этаж и покинул здание.

Возле Министерства располагался маленький уютный сквер, в котором так хорошо было посидеть солнечным летним или весенним днем. Но, на беду, все летние и весенние дни были уже давно и бездарно прожиты, так что приходилось довольствоваться хмурым осенним.

Впрочем, осенью здесь тоже было неплохо. Меньше людей, меньше соблазнов, больше мыслей и воздуха. Владимир едва успел войти в сквер, а на первой же лавке его встретило до боли знакомое лицо. Григорий Белявский доброжелательно смотрел на него своими честными голубыми глазами и, как всегда, курил свою, пожалуй, сотую за сегодня сигарету.

Григорий очень любил курить. Сигареты, сигары, сигариллы, трубки, он был рад всем, при этом принципиально оставаясь в рамках закона. Белявский делал из своей привычки целую религию, придумывал различные ритуалы и жил, в общем‑то, от перекура к перекуру. А может, именно во время перекуров он и жил.

А на тактичные и не очень упреки коллег, друзей и близких Григорий резонно замечал, что он готов идти на жертвы ради своего счастья. И тут же задавал контрвопрос. А вы готовы?

– Привет, Гриш, – Владимир устало опустился на лавку.

– Будешь? – Григорий, как всегда, предложил ему сигарету.

– Спасибо, – как всегда, отказался Владимир.

– Ох, зря! – упоенно прокомментировал отказ Белявский и выпустил изо рта пышное облако сигаретного дыма.

Нежно‑серый дым затанцевал пьяным китайским драконом, изящно изгибаясь потусторонней петлей и тут же легко и уверенно умирая. Красивая жизнь, красивая смерть, как любил повторять Белявский.

– Как у тебя дела, Вова? – задал Григорий ленивый, необязательный вопрос.

– Держусь, – без лишней патетики ответил Владимир. – У тебя как?

– У меня дилемма, – Белявский вкусно затянулся и начал выпускать изо рта идеально круглые колечки дыма. – Электронные сигареты!

– Что с ними?

– Их тоже можно курить, – Григорий чуть нахмурился.

– Но?

– Табак! В них нет ни грамма табака.

– В том и смысл.

– В том и беда.

– Так к чему склоняешься?

– Так в том‑то и дело, что еще не склоняюсь, – пожаловался Белявский. – Может, дашь совет?

– Бросай курить.

– Спасибо, – голосом оскорбленного принца крови ответил Григорий. – Спасибо за изящество и оригинальность мысли! – Он разочарованно покачал головой. – Ну вот представь, брошу и буду с завтрашнего дня ходить здоровый и несчастный. Вопрос! На хрена?!

Белявский выпустил очередную порцию дыма. Дым насмешливо закружился вокруг Владимира, спрашивая его горьким, пряным ароматом о том, зачем он говорит такие глупости. Владимиру нечего было возразить. Он действительно оказался неправ и не желал усугублять ситуацию.

– Тогда не отказывай себе в новых формах. Чем больше дыма, тем лучше.

– А вот это неплохой совет, Вова, – Белявский довольно рассмеялся. – Скорее всего, я ему даже последую.

Когда Владимир вернулся, Сергей в отчаянии дремал, положив усталую голову на крепко сжатый кулак. Владимир хлопнул дверью, и Шилов с явным неудовольствием принял вертикальное положение. С его лица все еще не ушло мечтательное выражение путника царства грез.

– Преждеобеденный сон? – поинтересовался Владимир.

– Я бы сказал вместообеденный.

– Что значительно приятнее вместообеденного труда.

– Определенно, – Сергей упоенно зевнул. – Определенно, мы еще многого не понимаем в жизни.

Неожиданно в кабинет зашел Кирсанов. Вид он имел немного взволнованный и отрешенный. В руках Евгений Павлович крепко сжимал изящную папку коричневой кожи.

– Ну как дела? – спросил он, глядя поверх голов.

– В поте лица, – ответил Владимир и показательно постучал по клавиатуре.

Сергей же предпочел промолчать, примерив маску идейного молотобойца.

– Хорошо, – Евгений Павлович неискренне улыбнулся. – Я общался с руководством. Новый срок – завтра с утра.

И он вышел под оглушительные, несмолкаемые овации. Ведь что может быть прекраснее, чем отложенное на завтра дело?

– Пошли, пообедаем? – предложил Сергей, когда Кирсанов покинул кабинет.

– Ты же уже поспал.

– Я, конечно, могу ошибаться, но, по‑моему, это не одно и то же.

– Что ж, будем надеяться, в этот раз ты не ошибешься.

Обед прошел так же, как и весь остальной день. Тихо, мирно и без сомнительных предприятий. Именно так и должен проходить день, который вдруг отложили на завтра. Просто, легко и бездумно. И лишь вечером все может снова пойти не так.

Владимир бежал. Задыхаясь и спотыкаясь, он мчался вперед, не думая о том, что ждет впереди, но, зная, что позади уже заждались. Раз и навсегда отгоняя дерзкие мысли о том, что надо остановиться, выхватить из ножен меч и лицом к лицу встретить настигающий его ужас. Тем более что ни меча, ни ножен при себе у него не было, чему, безусловно, стоило порадоваться. Ведь они бы чрезвычайно мешали бежать.

Еще полчаса назад Владимир стоял на кухне, заваривал чай и планировал исключительно вальяжный спринт до дивана. А вот теперь он бежал и останавливаться не собирался. По крайней мере, никоим образом не по своей воле. Предельно простой и, разумеется, невыполнимый план.

И ведь ничто не предвещало такой драмы. Обычный поход в обычный Лабиринт. Обычная тоска и усталость. Обычные страх и раздражение. Обычный поворот. Поворот, за которым спиной к нему стоял Хранитель. Он размеренно постукивал по каменному полу своей тростью, выбивая из камней зловещий минорный марш. Хранитель неторопливо развернулся, оборвав марш на самом возвышенном месте.

– Ты решил? – без предисловий спросил он, и фонари огромных глаз вонзились Владимиру прямо в душу.

– Решил, – Владимир собрал волю в дрожащий кулак. – Придется тебе еще поработать.

Хранитель расстроенно скривил тонкие губы и неодобрительно поморщился.

– Ты помнишь, что должен? – уточнил он.

– Помню и готов отдать чем‑то другим.

– Но мне больше ничего не надо.

– Тогда давай подождем. Вдруг да понадобится.

– Давай, – неожиданно легко согласился Хранитель, – я подожду, пока ты не станешь умолять меня снова сделать тебе предложение. Посмотрим, насколько долго нам придется ждать.

– Посмотрим, – неуверенно согласился Владимир.

Узкое лицо Хранителя озарилось меланхоличной улыбкой. Янтарные глаза чуть потускнели, и он сделал несколько шагов назад, во тьму. И, прежде чем исчезнуть окончательно, прошептал.

– Обернись.

Владимир обернулся, застыл на пару сжавшихся секунд, а потом сорвался в олений, панический бег. Так по Лабиринту бегать было нельзя. Но бежать по‑иному Владимир просто не мог.

За его спиной мчался стремительный темнокрылый Ужас, не догоняя, но и не отставая ни на миг. Обещая настичь в любой подходящий момент. Обещая бесконечную расплату за неосторожный выбор.

У Ужаса не было клыков, рогов, когтей. У него не было горящих глаз и лязгающей пасти. Ни жуткого рычания, ни мертвенного шипения. Даже сколь‑нибудь отталкивающего запаха не было. Наоборот, – легкая, отчасти даже приятная прохлада.

Так почему же было так страшно?

Потому что Ужас менял Лабиринт. После него Лабиринт был уже другим. Он ломался, корчился, извивался, словно змея, у которой медленно отрезают голову. Умирая, но пока еще не успев умереть.

На глазах Владимира рушился его мир, его разум. Превращаясь в безбрежное и безжалостное царство ночных кошмаров. Кошмаров, которые должны были остаться с ним навсегда. И если он хотел это пережить, если не хотел сойти с ума прямо сейчас, то он должен был бежать.

– Надо остановиться, – твердил Владимир, – надо просто остановиться, и все это пройдет. И я пойду допивать чай. Пускай даже холодный.

Но он не останавливался. Он даже не оборачивался. Одного раза вполне хватило, чтобы понять – оборачиваться не стоит. Вдруг, обернувшись, ты поймешь, что уже не убежать. Остановишься и долго еще будешь ждать, когда тебя наконец догонят.

Конечно, у Владимира оставалась одна‑единственная возможность прекратить эту безумную погоню. Без раздумий, сомнений и юридических уловок согласиться на предложение Хранителя. Вернуть долг. Сдаться уже в самом начале.

И это, пожалуй, было лучшее из того, что он мог сделать. Но ведь что‑то заставляет нас отвергать даже самые расчудесные, самые восхитительные предложения. Что‑то подталкивает нас в лесную чащу, когда можно выбрать прямую дорогу к дворцу у моря. Что‑то приказывает выбирать ужас вместо короны. И не кланяться! Никому, никогда и ни за сколько!

И Владимир стискивал зубы и не звал Хранителя. Гнал из больной головы мысли о немедленной капитуляции. Бежал, каждый раз выбирая правый поворот, просто для того, чтобы не думать, куда поворачивать.

А Ужас все гнал его вперед, заставляя переставлять каменеющие ноги, заставляя жалеть о каждом шаге, о каждой секунде. Заставляя тяжело и обреченно дышать в надежде, что и этот вздох не станет последним.

После часа безумной гонки Владимир окончательно обессилел и, споткнувшись об очередной выступ, рухнул на твердый пол, больно ударившись локтем. Он попробовал тут же встать и бежать дальше, но тело едва ли подчинялось его командам. Кое‑как Владимир поднялся и, заранее проклиная свой поступок, посмотрел назад.

Ужас уже навис над ним, будто дожидаясь, когда снова можно будет продолжить веселую игру в догонялки. Безликий, безмолвный, бездушный. Идеальный по своим сути и облику. Именно тот, которого не должно быть ни в чьей жизни.

Владимир понял, что больше бежать он не может. И, когда он это понял, Владимир закричал. Он, в общем‑то, никогда не был трусом, но ведь у всех есть предел. Предел того, что может вынести разум, того, что может вытерпеть воля.

И сегодня Владимир очень далеко забрел за свой предел. Гораздо дальше, чем когда‑либо заходил и в Лабиринте, и в реальном мире. Туда, где он остался со своим ужасом один на один. Где пустыми словами становятся честь, гордость, достоинство. Где исчезают все иллюзии и надежды и остается только страх.

Страх овладел им полностью. Подчинил, обездвижил, намертво приковал к месту. Втыкал раскаленные иглы прямо в сердце, резал по живому, сжимал голову стальными тисками. Владимир кричал так же, как и бежал. Пока мог. Потом он просто закрыл глаза и дрожал крупной, беспокойной дрожью.

Когда Владимир открыл глаза, Ужаса уже не было. Он ушел, не прощаясь, оставив после себя тяжелое похмелье и искалеченную нереальность.

Привычного Лабиринта больше не существовало. Вместо него вокруг Владимира колыхалась отвратительная паутина из обрывков дорог и пятен светотени. Верх и низ поменялись местами, а направления утратили определенность. Обломки минут валялись прямо под ногами. Их можно было поднять и склеить, но к чему расстраивать и без того рыдающее время.

И еще тишина. Безупречная тишина – совершенная мелодия рождения нового Лабиринта. Владимир со злостью шаркнул ногой, и этот грубый, неприятный звук показался ему нежнее «Пражской» симфонии.

Владимир неожиданно понял, что скучает по старому Лабиринту, в котором надо было просто вовремя повернуть. Странное чувство – скучать по тому, что еще недавно ненавидел. Еще одно подтверждение того, что падать можно бесконечно.

Нужно было куда‑то идти. Куда? Видимо, в никуда. Единственное более‑менее действующее направление. Причем сразу понятно, куда попадешь в итоге. Но сегодня выбора у Владимира наконец‑то не было. У него впервые в жизни не было выбора, и он не очень понимал, что с этим делать.

Что делать, когда перед тобой всего одна дорога? Казалось бы, ответ очевиден. Иди и будь уверен в правильности выбранного направления. Будь рад тому, что никогда не заблудишься, никогда не остановишься в раздумьях на очередной развилке. Никогда не пожалеешь о своем выборе.

При таком раскладе остается последний жизнеобразующий вопрос. Стоит ли вообще куда‑то идти? Стоит тратить время и силы на то, чтобы бродить из конца в конец коридора, или лучше постоять, покурить, а потом без лишних эмоций проститься?

Что ж, на этот вопрос Владимиру предстояло ответить прямо сейчас. И поскольку курить было нечего, он выбрал второй вариант. Шагнул прямо на кривую, горбатую дорогу и двинулся по ней с независимым видом опытного фаталиста. Не глядя по сторонам и не думая о следующем шаге.

Дорога отчаянно петляла, но оставалась при этом прямой как стрела. Сначала Владимиру даже казалось, что он ходит по кругу. Потом он решил, что скорее это спираль. Третьей версией было – лента Мебиуса. А какое‑то время он даже думал, что находится в состоянии свободного падения.

А потом перед ним вдруг выросли высокие развалины того, что прежде было Лабиринтом. Владимир с тоской смотрел на фантасмагоричное сооружение из темных тоннелей, пещер, поворотов, перекрестков. Все смешалось в один чудовищный курган, к которому вела тонкая, наполовину засыпанная дорожка.

Из развалин струился печально знакомый холодок. Где‑то там, сидя на высоком троне, его терпеливо ждал Ужас. И у Владимира не было никакой возможности его обойти. Он не мог свернуть ни вправо, ни влево, ни даже повернуть назад. У него была лишь одна дорога, и, к сожалению, она вела в сомнительном направлении.

Владимир остановился. Против воли его снова стала бить дрожь. Второй встречи с Ужасом он допустить не мог. Он ее просто не вынесет, а может даже, и не переживет.

– Переживу! – вдруг сказал Владимир. – Переживу! – изо всех сил закричал он, громким криком стараясь отогнать парализующий страх. – Не впервой, – вконец успокоившись, добавил он.

Это помогло. Это заставило вспомнить, что он здесь, может, и не случайный, но гость. И хозяевам пора уже знать потрепанную честь. Пора уже возвращаться обратно в черный октябрьский вечер. Смотреть в окно на поздних прохожих, мелькающих в оранжевом свете бессонных фонарей.

Но для этого сначала надо было закончить местные дела, какими бы горькими они ни казались. Все еще дрожа, но уже ни о чем не жалея, Владимир вошел в развалины. Голова у него сразу же закружилась, ноги то и дело теряли опору, а глаза не находили места для надежного шага вперед.

Ужас возник внезапно и со всех сторон. Владимир едва сдержал панический крик, вместо этого твердя как литанию номер своего телефона. Этот нехитрый прием для связи с реальным миром в свое время подсказал ему Калинин.

Как ни странно, прием работал. Нет, страх не ушел, но он хотя бы позволял Владимиру идти. Медленно, неуклюже переставляя отяжелевшие ноги, но все же идти. Не думая о том, какой именно шаг станет последним. И что сегодня означает – последний.

Ужас, казалось, не настаивал на полном моральном уничтожении своего оппонента. Он расслабленно наблюдал, как бредет этот странный, испуганный человек, возжелавший вдруг личной с ним встречи. Ужас не восхищался им, не ненавидел его. Ему было все равно, он просто делал свою работу. И она ему очень нравилась.

Глава 5. Должник. Часть 2

Владимир пришел в себя на полу спальни. Он сильно вспотел, и у него жутко болела голова. Еще его тошнило и очень хотелось пить. А так вроде ничего. Главное – живой и все еще не окончательно спятивший. Хотя, возможно, ему просто дали еще немного времени на раздумья. Возможно, до завтра.

Завтра вполне предсказуемо наступило. Владимир включил свой рабочий компьютер и принялся завершать вчерашний срочный труд. Не слишком торопясь, но и не медля.

Сергей опоздал почти на четверть часа. В свое неискреннее оправдание он заметил, что просто обязан был досмотреть этот сон. Сон про беспокойную любовь и раз за разом ускользающее счастье.

– Действительно, уважительная причина, – усмехнулся Владимир, – но нам с минуты на минуту документ сдавать.

– Я помню. У меня почти все готово, – оскорбленно прервал его Шилов. – А вот сарказм твой не до конца уместен. Ведь я, Володя, люблю даже кошмары. Самые страшные, самые кошмарные кошмары. Я люблю их все без исключений. А все потому, что сон, как правило, – главное приключение в нашей жизни. Причем приключение без каких‑либо негативных последствий. А это стоит ценить. И не отказываться от них из‑за скучного распорядка дня.

– Считаешь – иллюзии лучше реальности?

– Не всегда, конечно, – пожал плечами Сергей. – Но довольно часто бывает именно так. Иначе почему все так любят иллюзии и не любят реальность?

– Потому что дураки, – тихо, практически про себя, пробормотал Владимир.

– Ладно, – Шилов его не расслышал, но общий посыл понял. – Просыпаюсь и начинаю работать.

На какое‑то время кабинет погрузился в умиротворенную министерскую тишину, когда телефоны звонят где‑то на другом конце этажа, стучатся исключительно в соседние двери, а на стол тебе не ложится ни одного всенепременно необходимого письма. Плохо в этой тишине лишь то, что она крайне быстро подходит к концу.

– Доброе утро, – в кабинет вошел Кирсанов и вопросительно посмотрел на Владимира.

– Доброе утро, Евгений Павлович, – поздоровался Владимир. – Почти готово.

– Хорошо, – благодушно ответил Кирсанов, – я у себя. Жду.

Через час Владимир распечатал итоговый документ и понес сдавать его Кирсанову. Сергей пожелал ему счастливого пути и скатерти‑дороги.

До кабинета Кирсанова надо было сделать около двадцати шагов. Но уже на восьмом он услышал воззвание о помощи и не смог пройти мимо. Собственно, сподвигло его на это не само воззвание. В Министерстве постоянно звали на помощь, но это отнюдь не означало, что на помощь стоило приходить.

Надо было внимательно вслушиваться в голос зовущего. Голос не должен был отдавать медовыми или, наоборот, резкими нотками. Не должен был быть излишне легкомыслен или спокоен. И уж точно в нем не могло быть паники. Панические голоса обходите за два этажа минимум. Нет! Голос должен быть чист и печален. Вот тогда, если вдруг под рукой не оказалось неотложных дел, можно было и втянуться в чью‑то беспокойную историю.

Но на этот раз на помощь звала Ольга, и Владимир почти машинально свернул, чуть‑чуть не дотянув до кабинета Кирсанова. Ольге он отказать не мог, как бы ни звучал ее голос. Тем более что звучал он, как правило, неплохо.

– Володя! – длинные волосы Ольги были мило взъерошены. – Володя, помоги, пожалуйста! Я совсем запуталась.

– Здравствуй, Оля, – улыбнулся Владимир. – Что случилось?

Ольга начала сбивчиво рассказывать про свою проблему. Проблема могла быть решена в течение двух с половиной минут, но Ольга об этом, разумеется, не догадывалась. Да и догадавшись, ни за что бы не призналась в этом. Ольга желала подвига в свою честь. Пускай даже на этот подвиг уйдет две с половиной минуты.

Владимир тоже знал про две с половиной минуты, но обижать Ольгу категорически не хотел, поэтому решил задержаться хотя бы минут на десять.

– Будешь чай? – спросила Ольга, пока он занимался делом.

– Нет, спасибо, – с некоторым трудом отказался Владимир, помня о сорвавшемся, но как никогда актуальном визите к Кирсанову.

– А коньяк?

– Прости, Оля. Не сегодня.

– Все всегда не сегодня, – с грустью отозвалась Ольга и с удрученным видом пошла поливать фикус.

Работа в Министерстве Ольгу откровенно тяготила. Она хотела ежедневного праздника, ну или хотя бы ненавязчивого фуршета, а получала лишь календарные протокольные мероприятия. Ольга понимала, что мыслит нерационально, но поделать с этим ничего не могла, да и не хотела.

С Ольгой было интересно поговорить и приятно потанцевать. Она всегда с удовольствием смеялась, с участием сопереживала и щедро угощала шоколадом и миндалем. Словом, Ольгу любили все, кому не приходилось с ней работать.

А вот работать с Ольгой было сложно. Работать с Ольгой было страшно. Работать с Ольгой было невыносимо. Работа с Ольгой отнимала все психологические и нравственные ресурсы. Превращала спокойного уравновешенного человека в плачущего неврастеника. Забирала все, что было ценно и дорого.

Владимир с Ольгой никогда не работал, и у них были замечательные отношения. Он часто заходил, пил чай, иногда коньяк и слушал истории из жизни Министерства. Делился своими, куда менее интересными. Обсуждал подводящую раз за разом погоду и улыбался нехитрым, но все равно милым шуткам.

– Все, сделал, – Владимир поднялся из‑за стола.

Ольга благодарно улыбнулась. Она была хорошим человеком, попавшим не туда, куда всем сердцем желала.

– Спасибо, Володя. Заходи почаще.

– Всенепременно.

Ровно через семь секунд Владимир постучался и вошел в кабинет Кирсанова.

Кирсанов в этот момент казался очень похожим на Ольгу. Видимо, от сегодняшнего документа зависели не только общественные нужды, но и личные чувства Евгения Павловича. Вследствие чего Кирсанов пребывал в несколько очарованном настроении.

Владимир молча протянул ему документ. Кирсанов погрузился в чтение. Минут пять он переворачивал листы, строго и недоверчиво всматриваясь в каждую букву. Гораздо больше букв Кирсанов любил цифры. Во‑первых, их было в три раза меньше, а во‑вторых, не надо было гадать над ударениями.

– В целом хорошо, – вынес наконец свой вердикт Евгений Павлович. – Но чего‑то не хватает.

Владимир ждал этого замечания. Кирсанов очень его любил. Оно казалось ему глубоким и емким. Оно абсолютно ничего не стоило, но могло принести невиданные дивиденды. В общем, что ни говори, но Евгений Павлович был далеко не глупым человеком.

– Эх, жаль, времени нет! – Кирсанов взглянул на часы. – Уже не переделать. Ладно, – принял он непростое решение. – Оставляем!

– Ну что? – встретил Владимира Шилов, когда тот вернулся в кабинет. – Чего‑то не хватает?

– Разумеется. Знать бы еще чего.

– Чего‑то важного!

– Чего‑то острого!

– Чего‑то великолепного!

– Хватит, Вова! – с грустным видом воскликнул Шилов. – Мне кажется, что мы говорим не о документе, а о моей жизни.

– Говорят, иные жизни похожи на документы.

– Кто говорит?

– Тот, кто подписывает документы, не читая.

В эту ночь Владимир почти уснул, но по какой‑то неясной причине в последний решающий момент зачем‑то открыл глаза. Пары дремотных секунд не хватило ему для того, чтобы спокойно закончить этот день. А теперь уснуть придется не скоро. Не раньше, чем он отшагает десяток километров по гулким тоннелям. И в этот раз хорошо бы обойтись без Ужаса.

Владимир старался не думать об этой встрече. Одна только мысль о ней вызывала озноб и желание забиться в самую узкую и темную щель. А главное, Владимир совершенно не был уверен, что в этот раз ему удастся сохранить в неприкосновенности твердость своего решения. Ведь, как это ни печально, но твердость наших убеждений часто зависит от остроты направленных в нашу сторону ножей.

Подбадривая себя старыми дворовыми песнями, Владимир неожиданно забрел в тупик. Тупик, так тупик, дело привычное. Пожав плечами, Владимир развернулся, прошагал еще пару минут и забрел в тупик вновь.

Два тупика за две минуты! Такого Лабиринт не позволял себе никогда. Владимира начали одолевать мрачные мысли, и они только укрепились, когда он оказался в тупике в третий раз. Владимир выругался и снова упрямо отправился искать путь на свободу.

На четвертый раз он уже не ругался. Он с замирающим сердцем прошагал в одну сторону, в другую, в третью и наконец убедился в том, что на этот раз его посадили в клетку. В каменную клетку, из которой не было выхода.

Казалось бы, садись да отдыхай! Расслабься и жди, когда очнешься в своей кровати и, возможно, даже успеешь после этого выспаться. Но как раз вопрос ожидания Владимира порядком беспокоил. В Лабиринте нужно было искать, а не ждать. И, насколько он знал, в обратную сторону эта формула не работала.

На всякий случай он обошел свою камеру еще раз. Выхода действительно не было. Ничего не было. Голые стены, низкий потолок, холодный пол, до совершенства замкнутое пространство. И чувство бесконечного, невыразимого одиночества.

Клаустрофобией Владимир никогда не страдал, но сейчас в каменном мешке он начал испытывать сильную и быстро нарастающую тревогу. Что если он никогда отсюда не выйдет? Что если стены начнут сдвигаться? Что если он навсегда застрянет здесь, а в реальном мире снова впадет в кому?

Вопросы были исполнены паники, но тем не менее весьма актуальны. Ответов, разумеется, не было. Да и не хотел Владимир слышать эти ответы. Он хотел одного – выбраться отсюда. Пускай даже не домой. Пускай в еще одну долгую прогулку по Лабиринту.

Прошел час. Возможно, больше. Владимир медленно бродил по периметру своей камеры. Он скрупулезно исследовал окружающие его стены, стараясь найти что‑то похоже на тайную дверь или хотя бы тайный лаз. Но камень оставался недвижим и во всех смыслах прохладен.

Что ж, в этот раз Хранитель изобрел действительно страшную кару. Пожалуй, даже страшнее, чем вчера. По крайней мере, в перспективе. В кошмарной, укрытой тьмой перспективе.

Еще через час не осталось никаких сомнений. Стены сжимались. Убедиться в этом было не сложно. Обход клетки по периметру сократился почти на двадцать шагов. Такими темпами часов через шесть сложно будет вытянуть ноги. А еще через час вытянуть ноги, так или иначе, придется.

Похоронен в каменном гробу, промелькнуло в голове Владимира. Без права на воскрешение. Без шанса на месть. Забыт, раздавлен и фактически переварен. Приятного, чтоб вам сдетонировать, аппетита!

Владимир пристально посмотрел на серую стену. Там, за стеной, довольно мерцая янтарными глазами, стоял Хранитель. Должен был стоять. Должен был смотреть на Владимира. Должен был ждать, когда тот сдастся. Когда начнет умолять. Он был уверен, что ждать осталось недолго.

Сколько на самом деле осталось ждать? Владимир старался подойти к ответу трезво. Насколько хватит его воли, его гордости? Насколько он способен контролировать собственный разум? Насколько он хочет навсегда покинуть Лабиринт? Сколько он готов за это отдать? И, главное, готов ли он отдать за это все?

Владимир в отчаянии зажмурился, а когда открыл глаза, то вдруг стал видеть сквозь стены. Видеть свободных, красивых, счастливых, радующихся солнцу людей. Люди смеялись, махали ему руками, звали к себе. В их руках искрились бокалы с шампанским, а в глазах томилась теплая, ласковая пустота.

Казалось, стоит сделать шаг, и ты уже окажешься среди них. Легких, почти невесомых, не знающих тяжести мира и не желающих ее узнавать. Не теряющих ни секунды своей прекрасной жизни на такую чепуху.

И ты делаешь этот шаг, но натыкаешься на стену. Ты стучишь в нее, ты изо всех сил пытаешься ее пробить, сломать, обрушить. Но сил тебе не хватает. Тебе должны помочь. Кто‑то с той стороны. Кто‑то, кому не все равно. И, как правило, это означает – никто. Никто даже не обернется.

И тогда ты отступаешь и остаешься в клетке. И с каждым вздохом клетка твоя становится все меньше. Все темнее. Все холоднее. Все уютнее. Клетка становится твоей реальностью. Твоей жизнью.

Значит, жить в Лабиринте все же лучше, чем жить в клетке? Значит, лучше иметь невозможность найти, чем невозможность искать? Вопрос надежды. Прелестной, белокрылой надежды, перед которой мы всегда готовы преклонять колени. Даже тогда, когда она не замечает наших усилий.

Владимир тряхнул головой. Перед ним снова была непроницаемая, лишенная любых надежд стена. Перед ним были начало и конец пути. Перед ним тоскливо озирались горькие вчера, сегодня, завтра. Он должен был отступить. Он обязан был отступить. Ему просто надо было встать на колени.

– Нет! – как можно громче закричал Владимир. – Нет! Ты слышишь?! Нет!

Он с яростью заколотил кулаками о камень. До боли, до крови, до бессилия.

– Ложь, ложь, все здесь ложь! – твердил Владимир, медленно, но верно теряя над собой контроль. – Я дома! Я сейчас дома! Тебя нет! Нет!

Он кричал, бросался на стены, посылал в темноту гневные, бесполезные проклятия. Он придумывал изощренные и неосуществимые планы побега и еще более немыслимые планы расправы над Хранителем. Он упоенно доказывал безучастному камню, что на самом деле его не существует. А потом он сидел на ледяном полу, дрожа и беззвучно шепча искусанными губами номер своего телефона.

Стены сдвигались. Потолок уже почти касался его головы. Двадцати шагов хватало для того, что полностью обойти безмолвный склеп. Владимиру казалось, что он видит, как под покровом темноты медленно движется равнодушный камень.

Совсем скоро все закончится. Так или иначе. Он или вернется домой, или будет раздавлен каменными тисками. Владимир старался не думать, что есть еще третий вариант. Хороший компромиссный вариант, который становился лучше с каждой ускользающей минутой.

– Я сильнее тебя! – вслух сказал Владимир, больше для того, чтобы разрушить обрекающую тишину. – Я сильнее! Я выдержу!

Он должен выдержать. Он должен помнить, что борется за жизнь, за свою реальную жизнь, которой его заставляют пожертвовать в пользу безжалостного Лабиринта. И для этого ему нужно было пренебречь своей второй, странной, безумной жизнью.

Но почему его разум так сопротивляется этому героическому поступку? Почему не дает спокойно дождаться трагической развязки? Почему эта развязка значит для него так много?

Почему ему кажется, что все по‑настоящему? Почему он чувствует боль и страх, тоску и отчаяние? Почему он не может разрушить свою темницу одним усилием воли, как в любом порядочном сне? Почему он сжался в комок в темном углу и боится посмотреть в янтарные нечеловеческие глаза на том краю Лабиринта?

Когда Владимир все‑таки поднял взгляд, стена была уже на расстоянии вытянутой руки. Он, не веря, дотронулся до нее, попробовал встать на ноги, но сразу же сильно ударился головой о низкий каменный потолок, позволяющий теперь только сидеть. Пока еще сидеть.

– Все равно – нет, – прерывающимся голосом прошептал Владимир.

У него осталось только это слово. Нет. Все остальное было сдавлено, сломлено, пережевано. Сила, воля, гордость, ярость остались где‑то далеко. В волшебном мире за стеной. В мире, где можно было идти, куда захочешь. Где были светлые дни, яркие краски, добрые мысли.

Где‑то там, в невообразимой дали, они все еще были нужны. Здесь же они были совершенно бесполезны. А может быть, даже вредны. Осталось всего одно слово. Оно будет стоять за всех.

– Нет.

Стены дрогнули и начали сдвигаться уже не скрываясь. Потолок коснулся волос и заставил пригнуться еще ниже. Начался последний отсчет. Хотя, возможно, еще не поздно передумать?

– Нет.

Сквозь камень проступил обжигающий янтарный свет. Хранитель все‑таки пришел посмотреть на финальную казнь. Пусть не лично, но прожекторы свои точно направил. Свет был страшнее тьмы, но Владимир не желал закрывать глаза. Свет гневно бил по ним и требовал ответа.

– Нет.

Камень сдавил Владимиру спину и грудь. Он лежал, повернув голову лицом к потолку чувствуя, как череп вдавливается внутрь. Слыша, как скрипят его ребра, смирившись с невыносимой физической и душевной агонией. Зная, что у него осталось ровно одно слово. Решив поставить на это слово все:

– Нет.

Стены бесшумно сомкнулись. Где‑то между ними остался он, раздавленный, но не покоренный.

Владимир очнулся глубокой ночью, в холодной, мокрой постели. Он тяжело и хрипло дышал, с трудом прогоняя через себя густой, застоявшийся воздух. Нижняя губа была прокусана до крови. Кулаки крепко сжаты, подушка и одеяло валяются на полу. Перед глазами клетка. Его клетка.

Владимир не без труда встал и вышел на балкон. Открыл окно, и его окатило бодрящим осенним холодом. На захваченном тучами небе светила одна тусклая звезда.

– Ну что? – спросил у нее Владимир. – Как думаешь, надолго меня еще хватит?

Звезда молчала, но ее бледный, тревожный свет говорил вернее любых слов.

Глава 6. Как дома. Часть 1

– Ничего, что я тебя позвала?

Они стояли перед высокими воротами и снова собирались зайти в странный и пугающий дом, так неожиданно появившийся в их жизни.

– Наоборот, – улыбнулся Владимир, – в прошлый раз мне очень понравилось.

– Будем надеяться, этот будет не хуже, – Юлия встряхнула рыжими локонами и решительно повернула ключ в замке.

Они вошли в дом и настороженно замерли возле лестницы. С виду ничего не изменилось. Все та же пыль, все та же тишина, и точно такая же тревога. Судя по всему, в гости их по‑прежнему не ждали.

– Ну что, наверх? – предложил Владимир.

Юлия покачала головой.

– Боюсь, что сегодня только вниз.

– Я надеялся, что мы уже внизу.

– Где‑то должен быть спуск в подвал.

– Превосходно! Давно не спускался в подвалы.

Долго искать не пришлось. Вход в подвал располагался прямо за лестницей, ведущей наверх.

Маленькая металлическая дверь была заставлена картонными коробками и старыми безликими манекенами.

В заветной связке ожидаемо нашелся ключ и от подвала. Они спустились по узкой каменной лестнице и оказались практически в полной темноте.

– Поищи выключатель, – попросила Юлия.

Владимир с сомнением пошарил по стене и действительно нашел какой‑то рычажок, который тут же дернул вверх. Несколько секунд ничего не происходило, а потом на потолке с явной неохотой зажглись несколько тусклых ламп. Видимо, в доме стоял электрогенератор.

Желтый потусторонний свет открыл взгляду просторное помещение с высоким потолком и каменным полом. В центре, вплотную друг к другу стояли три огромных стола. Столы были завалены грудой странных вещей и конструкций. Ближний угол занимал угрожающего вида холодильник кровожадного ярко‑красного цвета. Напротив него стояла вешалка в виде очень худого человека. У человека была широкая улыбка и острые, косые брови, которые придавали вешалке крайне зловещий вид.

У стены стояла разложенная раскладушка. На раскладушке лежал свернутый матрас и виолончель. Над ними висел агитационный плакат времен Первой мировой войны, а рядом с плакатом – экзотическая маска, излучающая невиданное в цивилизованном мире добродушие.

В общем, было уютно до безумия. До полнейшего безумия.

– Милое место, – Владимир сделал пару осторожных шагов. – Мы здесь за чем‑то конкретным?

– Просто весело проводим время, – отстраненно ответила Юлия и направилась к столам.

– А что ж тогда так не смешно? – пробормотал Владимир, но развивать тему не стал.

Он последовал за Юлией и встал рядом с ней у стола. Перед ними предстал застывший в тревожном ожидании маленький безумный мир. Как будто собрались вместе десять тысяч городских сумасшедших и каждый принес с собой свой заветный талисман, без которого и жизнь не жизнь.

Они цеплялись друг за друга, создавая фантастические натюрморты, причудливо сливаясь в неуловимой, ирреальной гармонии. Предлагая скучающему разуму новый непостижимый миропорядок. Удивляясь, когда разум с негодованием отвергал безукоризненный и невозможный сюжет.

В нагромождении безумств смешались кошмарный балаган и тонкая, печальная греза. Изломанная, обвязанная грязными, разноцветными бинтами фигурка ползет в пасть уродливой звериной голове. Вместо ушей у головы изящные ангельские крылья. Вместо глаз фальшивые, треснувшие рубины. Вместо зубов римские цифры.

Напротив скорбно взирает на горький мир человек – песочные часы. Вместо песка – крошечные, удивленные человеческие глаза. Перед ними всегда один и тот же пейзаж, только под разными углами. Человек – песочные часы досконально знает свои владения. Но он уже давно не улыбается им.

Пирамида с рваными дырами на ломких гранях. Из темных провалов выглядывают острые птичьи головы. Тонкие клювы болезненно изогнуты, будто сведены судорогой. В клювах зажаты обгоревшие страницы книг. Они пытаются спасти самое дорогое – свои бездарные стихи.

Обнаженная русалка с хвостом акулы и ласковой улыбкой лежит на пиршественном столе, готовясь стать торжественной развязкой вечера. Вокруг нее оскаленные в экстатическом предвкушении рты. В черных зубах зажаты крюки и трезубцы. На краю стола лежит никем не замеченная половинка гнилого яблока.

Неповоротливые, квадратные люди бредут по направлению к огромному нестерпимо яркому цветку. В руках у них жертвы. Они принесут их в обмен на свет, которым с радостью захлебнутся.

Кровать. В кровати – женщина. Половина лица жива, вторая половина мертва. Одна половина спит, вторая бодрствует. Причем спит именно живая. На изголовье кровати сидит сова. У совы большие, хитрые глаза. Она ждет, когда женщина проснется и расскажет о своих снах. Ей плевать, что она не поймет ни слова.

В некрасивом, неправильной формы зеркале отражение будущих бед. Или будущих радостей. Зависит от точки зрения и от места под солнцем. Зеркалу все равно. Оно надеется не дожить до собственных предзнаменований.

Чучело енота во фраке и цилиндре. У енота вид абсолютного властителя этой вселенной. Он знает что‑то, чего не знаем мы. Или он не знает ничего. И то, и другое позволяет ему носить отрешенно‑снисходительное выражение на полосатой морде.

В центре – город. Геометрически невозможные, презирающие архитектурную логику здания нависают друг над другом, проникают друг в друга, сливаются друг с другом. Город был одним большим каменным зверем, терзающим себя и тут же зализывающим многочисленные раны.

В городе не было людей. В городе не было шума и суеты. Город был горд и спокоен. Город был свободен. Городу повезло, и он никогда не стал бы этого отрицать. Он вообще не стал бы ни с кем разговаривать.

На всем лежала печать мастерства создателя. Кем бы он ни был, постарался он на славу. Хоть сейчас можно было выставлять всю композицию в музей. Если, конечно, где‑нибудь существовал музей безумных искусств.

– Иногда смотришь на такие вещи и думаешь, чем они хуже тех, что за спиной? – Юлия невесело усмехнулась. – Я имею в виду, что порой мы считаем людей идиотами только за то, что им нравится красный, а не синий. Не думая о том, что идиотами можем оказаться мы сами.

– Но здесь речь не о красном и синем.

– А может, мы просто видим не все цвета. Может, мы все, как дальтоники, только некому нам об этом сказать?

– А может, незачем?

– Правильно. Зачем разочаровываться?

– Ты все‑таки не права, – неожиданно возразил Владимир. – Большинство не понимают и этой жизни. Что же ты прикажешь им делать с иной?

– А с чего ты вдруг решил, что мне есть дело до большинства? С чего ты решил, что этот мир для большинства?

– С того, что именно так и происходит.

– Не в том мире. – Юлия кивнула на стол. – И именно этим он прекрасен.

– Сладкое обаяние безумия.

– Если тебе не нравится, зачем ты здесь?

– Ради тебя, – пожал плечами Владимир.

– Но я ведь тоже на этом столе! Разве ты меня там не видишь?!

– Неуверен.

– Да вон же я! – уже кричала Юлия. – В самом центре! Посмотри!

Владимир хотел подойти к ней, успокоить, поцеловать и постараться увести из этого проклятого подвала, из этого странного дома, но тут позади него раздался громкий смех. Владимир резко обернулся и с сожалением подумал, что совершенно не удивлен тем, что увидел. Смеялась Ведьма. Она хохотала, захлебываясь чистым, восхитительным, дьявольским смехом. Сверкая колдовскими глазами, раскрыв в плотоядной улыбке волнующий рот.

– Так рада меня видеть?

– Безумно! – Ведьма сияла.

– А почему?

Ведьма не ответила. Только хитро подмигнула и неожиданно мягко улыбнулась. Улыбнулась так, будто не была Ведьмой. Подошла вплотную к Владимиру заглянула бездонными глазами в его глаза.

– Может, я влюбилась, – промурлыкала Ведьма.

– Правда? – со странной неловкостью спросил Владимир.

– Стоит проверить, – Ведьма поднесла тонкий палец к его губам.

Владимир инстинктивно отпрянул.

– Ты ведь совсем запутался, мой милый.

– Ничего, – Владимир пожал плечами. – Распутаюсь.

– Хочешь, помогу?

– Как же ты не вовремя.

– В этом и смысл, мой золотой.

– Ладно, – Владимир отступил еще на шаг. – Я пойду. Мне надо возвращаться.

– Тебя кто‑то ждет?

– Ждет.

– Но ведь и я тебя жду.

Владимир невольно замер на месте. Слова Ведьмы прозвучали так непривычно, так искренне. И главное – Владимир с удивлением понял, что ему приятно. Приятно, что его ждут даже здесь. Даже Ведьма. Или не даже? Или просто Ведьма.

– И зачем ты меня ждешь?

– Угадай! – хитро улыбнулась Ведьма.

– У меня много вариантов.

– Пусть будет самый красивый. Как я.

– Боюсь, настолько красивого я еще не придумал, – неожиданно сказал Владимир.

– И не придумаешь! – весело рассмеялась Ведьма. Еще громче, еще ярче, еще пленительней. Смехом самой свободы. Бескрайней и круглосуточной. Немногие могут себе позволить так смеяться. И уж точно никто не смеется так потому что по‑иному смеяться просто не умеет.

Владимир с неудовольствием отметил, что ему тоже хочется смеяться именно так. Ему тоже хочется быть свободным. Когда он последний раз был свободен? Никогда? Да, никогда. Разумеется, никогда!

А если бы была возможность сменить «никогда» на «раз в жизни»? Стоило бы ей воспользоваться? Или лучше даже не пробовать, даже не пытаться? Лучше даже не начинать эту безнадежную погоню?

– Не думай, – Ведьма серьезно и без улыбки смотрела на Владимира. – Не думай слишком о многом. Просто позволь себе не выбирать.

– Не могу, – грустно улыбнулся Владимир.

– Но хочешь!

– Какая разница?

– Разница в том, что возможности наши меняются, но желания наши остаются неизменны.

– Неправда.

– Не смей спорить со мной! – гневно воскликнула Ведьма.

Владимир отметил, что гнев идет Ведьме даже больше, чем смех. Чего стоил один только грозный взор! Поэт сказал бы – грозовый. Хороший поэт сказал бы – палладовый. А гениальный просто спел бы про персиковые губы.

– Ладно, – Владимир без труда подавил в себе поэта и поднял руку в необязательном прощании. – До встречи.

Он развернулся и сразу же нырнул в удачно выскочивший поворот. Ведьма прощаться не стала. Ведьма была неизмеримо выше милых традиций человеческих взаимоотношений.

Избавившись от Ведьмы, Владимир тут же ощутил преждевременную тревогу. Что Хранитель приготовил для него на этот раз? Или ему подарят небольшой перерыв? Маленький антракт, чтобы он успел выпить коньяка и съесть бутерброд перед тем, как во втором акте ему все‑таки оторвут голову.

Задумавшись, Владимир неосторожно вышел на перекресток. Холодный янтарный свет ударил ему по глазам. Острый конец трости уперся в грудь, а воздух вдруг стал горячим и горьким.

– Я уважаю твою борьбу, – бесстрастно сказал Хранитель. – Но ты должен понимать, что у всего есть предел. И твой предел близко. Очень близко.

– Вот, когда он наступит, тогда и поговорим, – по возможности спокойно ответил Владимир.

– Если еще будет, с кем говорить.

– Обещать не могу.

– И я не могу, – Хранитель убрал трость от груди Владимира и постучал ей по каменной плите. – И он не может.

– А ему не все равно?

– У тебя есть возможность это узнать.

– Мне не настолько интересно.

Хранитель помолчал, а потом внезапно улыбнулся. Той самой широкой стальной улыбкой, без намека на радость.

– Возможно, я не с того начал.

– Да что ты! – махнул рукой Владимир. – В самый раз!

– Приятной прогулки, – улыбка достигла апогея, после чего Хранитель отступил во мрак.

– Взаимно.

Хранитель ушел, и Владимир сразу же завертелся на месте, гадая, какую же пытку приготовили ему на этот раз. Однако Лабиринт был на удивление тих и покоен. «Не к добру», – решил Владимир и медленно двинулся вперед, осторожно осматривая темные, неровные стены.

Но уходили минуты, стихали шаги, а все оставалось по‑прежнему. Стало даже как‑то светлее и просторнее. А пол был настолько ровный, что Владимир впервые за много дней перестал спотыкаться.

На него накатило непривычное чувство покоя. Не просто забытое, а едва ли когда‑либо испытанное. Лабиринт не терпел покоя. И даже в те недолгие часы, когда он оставался безмятежен, бессонная тревога неслась по кривым тоннелям, лишая уверенности и холодного рассудка.

В этот раз все было по‑иному, по‑настоящему, без обмана. Владимир чувствовал, что Лабиринт объявил ему мир. Оставалось выяснить надолго ли?

До следующего поворота, – здраво рассудил Владимир и постарался не слишком расслабляться. Так, на полчетверти каждого пятого шага. Впрочем, и это, пожалуй, можно было приравнять к воинствующему сибаритству.

– А я уж думал, не дождусь! – раздался сбоку веселый, разбойничий голос.

Владимир выругался и обернулся. К нему упругой, танцующей походкой приближался невысокий, плотный субъект. У него была крупная, бритая наголо голова, из‑за которой мелькала длинная огненно‑красная косичка. Из‑под кривой улыбки выглядывали крепкие, заостренные зубы. Один глаз был закрыт снежно‑белой повязкой, зато второй ярко сверкал краденым золотом. В правом ухе качалась серьга из темного металла. А короткая безрукавка не скрывала мощных, увитых мускулами рук.

– Дождался, – хмуро сказал Владимир. – Дальше что?

– Да все, что захочешь! – рассмеялся одноглазый.

– Хочу выйти из Лабиринта.

– Да легко! Пойдем! – незнакомец сделал широкий взмах рукой.

– Тебе я тоже буду должен? – Владимир недоверчиво покачал головой. – Сам справлюсь, без провожатых.

– Да ты меня даже не заметишь, – золотой глаз сиял грозным, первобытным весельем.

Владимир молча отвернулся и продолжил шагать в выбранном направлении. Одноглазый, ничуть не смутившись, пошел рядом с ним, размахивая своими огромными руками, как трудолюбивая мельница.

– Здесь поверни! – негромко посоветовал он Владимиру, когда перед ним возник очередной поворот.

Владимир со злостью посмотрел на одноглазого и не свернул, хотя изначально хотел сделать именно это. Непрошеный спутник лишь криво усмехнулся и продолжил шагать как ни в чем не бывало.

– Вон там нормально, – снова между делом заметил он минут через десять, когда они дошли до развилки.

– Великолепно, – проворчал Владимир и выбрал другую дорогу.

Одноглазый, казалось, не замечал показательного небрежения его советами и продолжал раздавать рекомендации.

– Туда сверни. Не пожалеешь.

– Лучший поворот этого вечера.

– Направо. Не благодари.

– Не сворачивай. Держим курс.

– Ну здесь сам решай, но лучше налево.

Наконец Владимир не выдержал.

– Может, заткнешься?! – грубо предложил он после очередного совета.

Золотой глаз заблестел укоризной, а кривая улыбка чуть помрачнела. Крепкие руки скрестились на груди.

Несмотря на злость, Владимир трезво расценил, что если дойдет до драки, то шансов у него немного. Такими, как он, одноглазый явно питался на завтрак. В промежутках между кофе и омлетом с грибами. К тому же Владимир, даже с учетом обстоятельств, был все‑таки не прав.

– Ладно, извини, – Владимир вздохнул, – просто я не понимаю, что тебе нужно. И кто ты вообще такой?

– Герцог, – одноглазый протянул ему свою толстую, широкую ладонь.

– Владимир. – Рука златоглазого была твердая, почти каменная. – Герцог это имя или титул?

– Это образ жизни!

– Так что тебе нужно, Герцог?

– Просто предлагаю верный путь.

– Спасибо. Не стоит.

– А ты попробуй, – золотой глаз засверкал нестерпимым блеском, – один раз. Не понравится, и я уйду.

– Один раз? – Владимир задумался. Расклад ему неожиданно понравился. – Согласен. Один раз, и расстаемся.

– Порукам!

Они еще раз пожали руки и двинулись налево, как предлагал одноглазый. Уже через несколько минут Владимиру пришлось признать, что нежданный попутчик знает, о чем говорит.

Во‑первых, воздух. Он был чистый и свежий, словно в горах. Во‑вторых, стало уже по‑настоящему светло. А в‑третьих, под ногами что‑то приятно зашелестело. Владимир даже остановился и наклонился посмотреть на такое чудо.

– Трава?

– Никогда не видел? – спокойно ответил Герцог. – Бывает. Просто ты не там поворачивал.

– А ты откуда знаешь, куда поворачивать? – с подозрением спросил Владимир.

– Я везучий! – весело ответил одноглазый. – Я самый везучий дьявол по эту сторону горизонта.

– Полезное качество. Вот только зачем тебе им делиться?

– Кто сказал, что я буду делиться? – Герцог отчаянно покрутил головой. – Да никогда! Ни за какие сапфиры! Просто хочу посмотреть на твою удачу!

– Было бы на что смотреть.

– В Лабиринте без удачи никак, – не обратил внимания на ремарку одноглазый. – Без удачи будут у тебя три шага, и те в пропасть.

– А мы с тобой куда идем?

– А там увидим, – беспечно отозвался Герцог и стал рассказывать полную ярких образов и вторичного юмора историю из жизни удачливых.

Глава 6. Как дома. Часть 2

И Владимир почему‑то поверил его удаче. Его и, может быть, даже немного своей. Он, полуприкрыв глаза, шел по мягкому зеленому ковру, слушал веселую болтовню одноглазого и на ходу терял куски ржавеющей тревоги. Было необычайно легко. Восхитительно легко. Опасно легко. Так легко, как Владимиру всегда хотелось, но никогда не удавалось.

Без полуденной суеты, без телефонных звонков, без многословных обид. Без всего того, чем бесконечно полна наша жизнь. Но разве порой не хотелось, чтобы стакан был наполовину пуст?

Так, может, стоит потратить немного удачи? Разбросать вокруг щедрой горстью? Рассыпать под ноги золотой песок? Широко шагать навстречу чуду? Какому чуду? Да любому чуду!

– Так куда мы все‑таки идем? – Владимир попробовал сфокусироваться на практичных вещах.

– Гуляем! – весело откликнулся одноглазый. – Когда ты последний раз гулял так, чтобы не хотелось возвращаться?

– Пожалуй, никогда, – пожал плечами Владимир. – Да и к чему такие прогулки?

– Это прогулки, в которых тебе везет. И, пока тебе везет, возвращаться не стоит. Не стоит гневить красавицу удачу. А уж ее прогневить несложно.

– Просто оставить на потом?

– А, ты понимаешь! – захохотал Герцог. – Правильно сказал! Удачу на потом не оставляют.

Владимир победоносно улыбнулся. Его удача сидела на правом плече. На левом плече. На обоих плечах. Она уверенно вела по просторным залам, по мерцающим пещерам, по широким лестницам. Она знала, куда идти. Знала лучше его самого. Намного, намного лучше.

Рядом мягко, по‑волчьи, ступал Герцог. Он то и дело косился лукавым золотым глазом и страшно улыбался острыми зубами. Он шел по своей самой удачной дороге. Много раз хоженой, много раз виденной, стократно зацелованной. Родной и любимой, щедрой и ласковой.

Владимир мог ходить по такой же. Он мог ходить по такой же каждый раз. Каждый грешный раз, когда попадал в Лабиринт. Вместо черных, грязных тоннелей. Вместо клубка темноликих дорог. Вместо горького воздуха и сладких кошмаров. Вместо всего этого нескончаемого безумия.

Он мог быть счастливым. Пускай не по‑настоящему, пускай ненадолго. Усталый разум не заметит особой разницы. Ему будет довольно, и ему будет легко. Пленительно звучащие слова. Слова, которые ни на чем не настаивают. Которым можно отказать. Вот только зачем им отказывать?

Затем, что они лгут? Смешно! Как можно отказывать во лжи ради счастья? Наоборот! Лгите, обманывайте, лукавьте! Только будьте счастливы! И желательно уже сегодня. Ведь завтра вашу ложь могут раскрыть.

– Не сомневайся в своей удаче, – вдруг с чувством произнес Герцог. – Однажды я засомневался, и смотри, что получилось, – он резким движением сдернул белую повязку.

Под повязкой, на месте глаза мрачно алела страшная рана. В центре раны блестел кончик толстой иглы. Герцог отчаянно улыбался, но сквозь кривую улыбку то и дело проступала давняя и жестокая боль.

– Все еще болит? – спросил Владимир.

– Каждое мгновение, – кивнул Герцог. – Будто огнем жжет! Но я не жалуюсь. Я говорю – спасибо. Эта боль – напоминание о том, что я имею и что мне не следует терять.

– Не слишком навязчивое напоминание?

– Что делать? – одноглазый пожал могучими плечами. – Моя удача беспощадна.

– Тот самый случай, когда удача становится проклятием?

– Порой грань тонка, – подтвердил Герцог. – А порой и вовсе приходится обходиться без граней. Танцевать на ледяном краю и до конца не знать замысла танца.

– Надеяться, что повезет не упасть?

– Или наоборот, – одноглазый усмехнулся. – Иногда упасть, это и есть самая большая удача.

– Это смотря во что упасть.

Герцог захохотал. Он так и не надел повязку, и теперь стальной блеск роковой иглы на месте утраченного глаза красиво переливался с золотым блеском смотрящей через его второй глаз удачи.

– А тебе не просто угодить! Ведь так?!

– Так, – подтвердил Владимир. – Пожалуй, непросто.

– Дай звезды с ним! Но ты скажи, ведь хорошо?!

– Хорошо!

– Верно! – рассмеялся Герцог. – Как дома!

Зря он это сказал. Зря посмеялся. Ведь дома осталась Юлия. И пускай осталась она совсем не в том доме, Владимиру надо было возвращаться. И как можно быстрее. Он вспомнил об этом и еще вспомнил о том, что Хранитель умен, хитер и безжалостен. И когда он это вспомнил, то молча развернулся и, не прощаясь, бросился в темный узкий лаз, на который в другой ситуации даже не обратил бы внимания.

– Стой! – раздался позади громкий и удивленный голос Герцога. – Не туда!

– Туда, туда, – проворчал Владимир и стал быстро и умело пробираться через каменные завалы, огибать острые края, путаться в темных коридорах. Он снова попал в холодный, мрачный и привычный Лабиринт. Он снова шел тяжелой и глухой дорогой. Дорогой, на которой всем было плевать на удачу.

Ему казалось, за ним назначена погоня. Стремительная, неотвратимая погоня до последнего загнанного насмерть коня, до разрывающихся легких, до стрел возле затылка.

Он слышал ее, он видел ее. Видел, хотя не оборачивался ни на миг. Он знал, что оборачиваться нельзя. Поймают, притянут, не выпустят из златоглазых сетей. Посадят на трон из гнили, укрытой парчой, вручат жезл из обглоданной кости, натянут венец из ослиных ушей.

Владимир видел и потому сменил быстрый шаг на медленный, тяжелый бег, сбивая ноги и плечи, раз за разом рискуя разбить голову, споткнуться, упасть и подняться уже в окружении друзей, которых упорно называешь врагами. Отталкиваясь от стен расцарапанными, кровоточащими руками, смахивая едкий пот с затуманенных глаз, кнутом гоня роковые мысли.

А потом он вдруг вырвался из тоннеля и оказался на берегу тихой, узкой реки. У самой воды, на высоком камне, расправив широкие плечи, сидел старый рыбак. Рыбак курил трубку и, не отрываясь, смотрел на темную водную гладь. Рядом с ним стояло длинное удилище, леска была закинута почти на середину реки. Возле удилища лежал объемный мешок.

Владимир, нервно оглядываясь, подошел к рыбаку и неуверенно затоптался на месте.

– Добрый день, – вежливо поздоровался он. – Ничего, если я присяду?

– Садись, парень, – ответил рыбак, не оборачиваясь и не вынимая трубки изо рта. – Только не шуми. Хотя, – он усмехнулся, – крупную рыбу шумом не испугать.

Владимир присел и огляделся по сторонам.

– Все еще не поймали?

– Крупную рыбу ловят только один раз, – спокойно ответил старик. – Так что можно и подождать.

– Значит, подождем, – протянул Владимир.

Он то и дело оборачивался, опасаясь, что за ним все‑таки придут. Хранитель, Герцог, Ведьма или другие тысяча и три ужаса Лабиринта. Но речной берег был пуст и недвижим. Никто не смел потревожить покой старого рыбака. Никто не желал стать наживкой для крупной рыбы.

– Сам‑то почему не ловишь? – прервал долгое молчание рыбак.

– Крупную рыбу?

– Куда тебе! – хрипло засмеялся старик. – Обычную. Мелкую и глупую.

– Ловил когда‑то, – ответил Владимир, вспомнив свою юность. – А потом как‑то все случая не было.

– Сейчас есть.

– Так удочки нет.

– Возьми мою, – неожиданно предложил рыбак и, пошуршав в мешке, передал Владимиру небольшую приличного вида удочку с леской, крючком, грузилом и красным нарядным поплавком. Следом перед Владимиром появилась небольшая банка с кусочками красного, сильно пахнущего мяса.

– Спасибо, – ошарашенно поблагодарил Владимир.

– Первая поклевка моя, – спокойно ответил старик и самозабвенно запыхтел трубкой.

Владимир усмехнулся, насадил на крючок мясо и забросил его в воду. Поплавок весело закачался на медленно скользящей глади, приковывая к себе взгляд усталых глаз. Ясный маячок в мире темных, невежливых красок.

– Вообще, здесь плохо клюет, – проворчал старик. – Сейчас везде плохо клюет. Не сезон.

– Ясно, – глубокомысленно кивнул Владимир.

– Врешь ведь, – беззлобно заметил рыбак, – ни черта тебе не ясно, парень. Было бы ясно, ты бы здесь не сидел.

Владимир снова кивнул. На этот раз с пониманием своей полной капитуляции перед нехитрой мудростью рыбных дел мастера. Ясности в его голове не было уже давно, и он бы не поставил ржавого крючка на то, что когда‑нибудь она все‑таки появится.

Владимир, наверное, еще долго мог бродить по закоулкам разбитого разума в поисках намека на истину, но тут поплавок ушел под воду.

Леска резко натянулась и рванула так, что Владимир едва не свалился лицом вниз и только чудом удержал удочку в руках. Он вцепился в нее, как будто на другом конце клевал рецепт вечного счастья, и попробовал потянуть леску. Удочка опасно затрещала, но выдержала. Владимир судорожно поводил ею из стороны в сторону, но после нового резкого рывка снова чуть не выронил из рук.

– Не суетись, – раздался спокойный голос старика. – Пускай она суетится. У нее‑то проблемы посущественней, – он скупо усмехнулся в седые усы.

Владимир попробовал последовать совету мастера и постарался обрести необходимое рыбачье достоинство. Но получалось слабо. На той стороне Владимиру оппонировала если и не крупная рыба, то уж точно какая‑то ее троюродная родня.

Рыба (если, конечно, это была рыба) сражалась, как пьяный кавалергард. Владимиру с трудом удалось подняться на ноги, и теперь он всеми силами пытался просто удержать удочку в руках. Сейчас его хватало только на то, чтобы дождаться момента, когда его подводный противник выбьется из сил.

Владимир бросил взгляд на старого рыбака. Тот не обращал на него никакого внимания. Все так же сидел, безучастно смотрел на воду и неторопливо пыхтел толстой, короткой трубкой. Его собственная удочка оставалась без движения, и старика это, похоже, полностью устраивало.

– Совет не дадите? – прохрипел Владимир, изо всех сил стараясь остаться на ногах.

– На рыбалке советы не нужны, – флегматично отозвался старик. – На рыбалке нужна удочка и рыба. И то, и другое у тебя есть. Наслаждайся, – без тени сарказма закончил он.

– Понял, – все так же хрипло бросил Владимир и стал наслаждаться, как мог.

Он наконец принял относительно устойчивое положение и теперь дугой выгибал стонущее удилище в надежде, что проклятый подводный тяни‑толкай все‑таки сдастся. На какое‑то время установилась шаткая ничья, и Владимир решительно не представлял, как обернуть ее победой.

В это время старый рыбак вытащил изо рта трубку, не спеша вытряхнул из нее пепел и заново забил пряно пахнущим табаком. Медленно раскурил и, повернув голову в сторону Владимира, сказал одно единственное спасительное слово.

– Сейчас!

Владимир рефлекторно, что есть силы, дернул леску на себя и с ликованием почувствовал, что на этот раз его атака достигла цели. Подводный дьявол явно позволил себе слегка расслабиться.

Через пару минут все было кончено. На берегу бессильно билась маленькая, серебристая рыбка со злыми и неожиданно прекрасными глазами. Владимир с удивлением и обидой обнаружил, что рыбка оказалась не больше его ладони.

– Такая маленькая! Откуда столько силы?

– Просто ты плохой рыбак, – безжалостно отрезал старик. – Тебе не силы, тебе и бессилия довольно.

– Это понятно, – согласился Владимир. – Правда, не думал, что настолько плохой.

– Никогда в себе не сомневайся.

Владимир тем временем освободил рыбку от крючка и протянул ее старику.

Рыбак молча взял все еще живую рыбу и тут же без замаха бросил ее на середину реки. Владимир с легким сожалением проводил взглядом ее стремительный полет и еще более стремительное погружение.

– А крупную рыбу тоже отпустите?

– Крупную рыбу так просто не отпустишь, парень. Ведь, если отпустишь, она может и вернуться.

Старик замолчал и сосредоточенно запыхтел трубкой, а Владимир решил, что с его уровнем подготовки рыбной ловли на сегодня уже достаточно.

– Можно я пойду?

– Да кто тебя держит? – удивился старик. – Рыбалка дело добровольное.

Владимир благодарно кивнул, аккуратно смотал леску, положил удочку и попробовал подняться на ноги.

– Не надо, не вставай! – услышал он взволнованный голос.

– Все нормально, – попытался возразить Владимир.

– Лежи! – Юлия была непримирима. – Что с тобой? Я так испугалась!

Владимир посмотрел в залитые лесным колдовством глаза, грустно улыбнулся, а потом вдруг все рассказал. Про аварию, про кому, про Лабиринт, про Хранителя, про долгие блуждания в темноте и тревоге. Про все. Только про Ведьму почему‑то не стал. Ну да пламя с ней, с Ведьмой!

– Да я по сравнению с тобой просто ангел! – со странным восхищением воскликнула Юлия, когда Владимир закончил свой рассказ.

– И у тебя восхитительные крылья.

– Только крылья?

– Просто не знаю, чем еще восхищаться у ангела.

– Может быть, самим ангелом? Таким, какой он есть?

– Таким, какой он есть, – Владимир серьезно посмотрел на Юлию. – Но что скажет ангел?

– Ангел подумает, – улыбнулась Юлия. – Но поскольку это не самый умный ангел, долго думать он не будет.

Юлия склонила голову и мягко, но настойчиво поцеловала Владимира, принимая этим поцелуем его безумие и одновременно отдавая ему свое.

Безумие на безумие. Что из этого может получиться? А что из этого должно получиться? Новое безумие? Или долгожданный покой? Или неугасимая страсть? Или светлая ночная молитва?

Она не знала, он не знал. Но они были рядом. Рядом были их истерзанные сердца, их мятежные мысли, их хромые судьбы. Так близко, что не могли не коснуться друг друга. Не могли не принять друг друга. И забыть друг друга они тоже уже не могли. Не желали. Не умели.

Зато они могли взяться за руки, прижаться телами, слиться губами. Как будто они самые обычные, самые нормальные, самые счастливые люди. Как будто так было всегда и будет всегда тоже как будто. Как будто они в это поверили. А может, и правда, поверили.

Глава 7. Чудовище. Часть 1

Владимир едва не врезался в несущуюся по коридору Полину Андреевну. В последний момент, когда столкновение уже казалось неизбежным, он в чемпионском прыжке успел уйти с траектории движения этой несокрушимой дамы. Владимир прижался к стене и перевел дух. Еще секунда, и ему, возможно, пришлось бы брать внеплановый больничный.

В Министерстве знали все, если Полина Андреевна мчится по коридору, лучше сейчас же уступить ей дорогу. Разбирать где свой, где чужой она не станет. Снесет и покалечит на своем пути любую преграду. И даже высшие чины Министерства трижды думали перед тем, как заступить ей путь. И поскольку все они были людьми, без сомнения, мудрыми, путь Полины Андреевны всегда оставался чист и пустынен.

Между тем Владимир продолжил свой гораздо более скромный путь. Владимир шел в Большой архив. Или, как говорили особо экзальтированные сотрудники Министерства, – Великий архив.

Владимир шел туда в усталой надежде узнать что‑либо о своем утерянном документе. Сроки его сдачи неумолимо близились к завершению, но дело было даже не в сроках. В документах такого уровня сроки имели значение второстепенное. Гораздо важнее был сам факт их наличия. И вот за этот факт Владимир был намерен бороться со всем своим административным пылом.

В архиве, как всегда, было пусто. Об архиве любили говорить. Им любили восторгаться. Но вот заходить в архив не любил никто. Циничные сотрудники Министерства небезосновательно полагали, что свое рабочее время можно проводить гораздо более веселым способом.

Должность архивариуса считалась, мягко говоря, не слишком почетной. Но главный и единственный на данный момент архивариус Министерства с этим был категорически не согласен. Аркадий Мамонтенков искренне любил свою тихую, скучную и, как он часто говорил, святую работу. С другой стороны, Аркадий работал в архиве не больше года и потому вполне мог позволить себе заблуждаться.

Владимир подошел к одинокому рабочему месту. Простой стол, несложный стул, старый компьютер и яркие комиксы в мягкой обложке. Аркадия на месте не было. Впрочем, так было почти всегда. Мамонтенков не любил сидеть и кислой улыбкой встречать редких гостей. Аркадий любил бродить по своим владениям подобно гордому лорду, разгуливающему по фамильному саду.

Ждать его было бессмысленно, звать невежливо, так что Владимир принял решение отправиться на поиски мастера архивариуса.

Архив представлял собой собрание высоких и длинных стеллажей, заставленных папками, книгами, журналами, коробками и всем тем, что выбросить еще жалко, но видеть уже невыносимо. Архив занимал почти целый этаж, но любому, попавшему сюда, он казался размером с небольшой город.

Владимир не был исключением. В планировке архива он разбирался примерно так же, как в арамейской грамматике. В связи с этим двигался он медленно и постоянно оглядывался по сторонам, надеясь поскорее разыскать Аркадия. Но Мамонтенков, по всей видимости, решился на дальнюю экспедицию и в поле зрения никак не попадал.

И вот, когда Владимир окончательно запутался среди железно‑бумажных утесов, за очередным стеллажом промелькнула высокая, сутулая фигура. Погруженный в свои мысли архивариус или не заметил посетителя, или сделал вид, что не заметил, и уже почти исчез за горой коробок первой категории, но тут Владимир все же решил проявить настойчивость.

– Аркадий! – окликнул он архивариуса. – Добрый день! Не уделите мне пару минут?

Мамонтенков удивленно обернулся и с явным неодобрением посмотрел на Владимира. В силу специфики своей деятельности Аркадий привык к одиночеству и любое вторжение в свои чертоги воспринимал, мягко говоря, без энтузиазма.

– Добрый день, – без особой радости ответил архивариус. – Что вы хотели?

– Я хотел узнать, не поступал ли к вам в последнее время один документ.

– Конечно, – облегченно кивнул Аркадий. – Что за документ?

Владимир рассказал. Архивариус на пару секунд прикрыл глаза, а потом отрицательно затряс головой.

– Нет, не думаю, – скороговоркой выпалил он. – Не сезон сейчас для таких документов. Заходите к концу года. Может быть, что‑то и появится.

– Вы уверены? – на всякий случай уточнил Владимир.

Аркадий Мамонтенков оскорбленно вскинул голову. Он крайне остро реагировал на любые, даже самые невинные сомнения в его компетенции. Несмотря на скромную внешность, Аркадий был человеком болезненно гордым.

– Я уверен, – твердо отчеканил он и повернулся к Владимиру худой спиной.

– Что ж, – Владимир махнул спине рукой, – и на том спасибо.

Архивариус не снизошел до ответа, и Владимир отправился на выход из архива. Но то ли он не там свернул, то ли что еще, но выход он не нашел ни через пять, ни через десять минут. А следующая пятиминутка размеренной ходьбы между одинаковыми стеллажами показала, что Владимир умудрился заблудиться.

Он сразу же вспомнил щемящие истории о заблудившихся в Большом архиве. О том, что здесь не ловит телефон, а крики не услышит никто, кроме архивариуса. А архивариус такой человек (причем вне зависимости от его фамилии), что будет ждать до последнего, прежде чем прийти на помощь.

Рассказывали, что пару лет назад одна несчастная девушка провела здесь все выходные, тщетно пытаясь отыскать путь к свободе. Ну а главная история про Большой архив гласила, что где‑то в его глубине, на самом высоком шкафу лежит самая тяжелая папка. И если пройти возле этого шкафа во вторник, ближе к обеду, папка обязательно упадет тебе на голову.

Владимир малодушно посмотрел на часы, убедился, что до обеда еще далеко, да и вообще сегодня четверг. После этого приятного открытия он немного успокоился и продолжил методичные поиски спасительной двери с табличкой «Выход». Двери он так и не нашел, но зато лицом к лицу столкнулся с архивариусом.

– Вы еще здесь? – с укоризненным недоумением спросил его Мамонтенков.

– Никак не могу найти выход, – пожаловался Владимир. – Не подскажете, в какую сторону идти.

– На северо‑запад, – равнодушно ответил Аркадий и тут же скрылся за ближайшим стеллажом.

Владимир промедлил всего несколько секунд, но этого хватило для того, чтобы архивариус бесследно исчез. Владимир озадаченно обыскал пару проходов, но Аркадий оказался неуловим, как майский ветер.

Определить, в какой именно стороне расположен искомый северо‑запад, не представлялось никакой возможности. В связи с этим, а также с тем, что телефон действительно не работал, Владимир принял решение идти в одну и ту же сторону до упора, а там – по периметру – до выхода.

Безупречный, казалось бы, план натолкнулся на внезапную проблему. Стеллажи и шкафы в Большом архиве были расположены таким образом, что двигаться в одном направлении было решительно невозможно. Владимир, как мог, старался следовать курсу, но ему то и дело приходилось идти совершенно в ненужную сторону.

В конце концов он уперся в шкаф, который, как показалось, стоял вплотную к стене. Теперь оставалось держать стену в пределах видимости и уверенно двигаться против часовой стрелки.

Но проклятый архив явно считал иначе. То до стены было рукой подать, то она стремительно терялась из поля зрения, и приходилось с ожесточением бросаться на ее поиски. Все это было похоже на какую‑то нелепую игру. И с каждой минутой Владимир понимал, что игрок из него довольно посредственный.

Наконец он раздраженно остановился, борясь с искушением разгромить небогатые прилавки. Останавливала его исключительно аппаратная этика опытного министерского работника. Она говорила о том, что следует проявлять уважение к труду людей, пускай даже труд этот по большей части бесполезен.

– Вы что‑то забыли? – раздался у него над ухом недовольный голос.

Владимир подавил радостный крик и повернулся к архивариусу. При этом на лице у него была светлая улыбка, а в голове темные мысли. Он твердо решил хватать Аркадия за руку и не отпускать, пока Мамонтенков не выведет его из архива.

– Проводите меня, пожалуйста, до выхода, – прямо попросил он и почти вплотную приблизился к архивариусу.

– Но я страшно занят, – возразил Аркадий и сделал попытку бросить Владимира на произвол судьбы.

– Пожалуйста, – с нажимом повторил Владимир.

Наверное, на его лице появилось нужное выражение, так как Мамонтенков неожиданно передумал и, страдальчески закатив глаза, предложил Владимиру следовать за ним.

– Здесь недалеко, – хмуро сказал архивариус и подчеркнуто неторопливо зашагал между шкафов.

Владимир облегченно выдохнул и, не медля, поспешил за Аркадием, не отставая от него больше, чем на расстояние вытянутой руки. Второй раз он такой ошибки допустить не мог.

– Ну как же так?! – вдруг провозгласил Мамонтенков и замер возле очередного ничем не примечательного шкафа. – Как же так‑то?

– Что случилось? – озабоченно спросил Владимир.

– Беда! – патетически заявил архивариус. – Беда с этим шкафом. Он постоянно пытается упасть. Смотрите, как наклонился!

– Да вроде нормально стоит.

– Этого недостаточно, – строго возразил Аркадий. – Должен стоять идеально.

– Да, непростая у вас работа, – почти искренне посочувствовал Владимир.

– А что делать? – Мамонтенков гордо вздернул подбородок. – Кто‑то же должен.

– Может, помочь? – спросил Владимир, проникнувшись вдруг каким‑то подсознательным понимаем к этому странному, смешному человеку, который половину своей жизни проводит среди пыли и мертвых бумаг.

И мы можем смеяться над такими людьми, мы можем их даже презирать, мы вполне на это способны. Но нам не стоит забывать, что порой мир этих людей стократ богаче нашего узорчатого мира. Мы ведь даже не представляем, насколько он может быть огромен, насколько красив, насколько щедр.

Мы не желаем знать об иных мирах. Тем более о чужих мирах. Мы не приемлем столь вызывающей альтернативы. Стоит ли думать, что мы несправедливы? Стоит ли вообще думать об этом?

– Да ладно, – с легким оттенком дружелюбия ответил Аркадий. – На обратном пути все поправлю.

Им оставались последние метры. Владимир уже облегченно улыбался и предвкушал, как будет рассказывать эту волнующую историю коллегам, в первую очередь, Сергею, когда все опять пошло не по плану.

Архивариус внезапно пошел быстрее, вырвался на несколько шагов вперед и резко повернул за высокий стеллаж. Владимир, не чувствуя западни, повернул вслед за ним и тут же врезался в несокрушимую стену. Упал, несколько минут полежал, приходя в себя и без стеснений проклиная архивариуса. Пусть в этот раз будет виноват хоть кто‑то, кроме него.

Потом Владимир поднялся и увидел перед собой дверь. Маленькую, некрасивую дверь со странной замочной скважиной, похожей на осьминога. Из скважины едва пробивался слабый пурпурный свет.

– Доброго дня, мой друг, – раздался из‑за двери сильный, бархатный голос.

Владимир не ответил. Он помнил, что этот голос – голос Чудовища. Существа, которого боялся сам Хранитель. С которым никогда и ни за что не стоило начинать разговор.

– Молчишь, – усмехнулся голос. – Понимаю. Но я, признаться, привык к монологам. Так что молчание твое мне совсем не в тягость. Даже наоборот. Для начала тебе действительно лучше просто послушать.

Но Владимир не желал слушать. Он резко развернулся и почти бегом бросился прочь от такой маленькой и такой пугающей двери. Совершенно при этом не понимая, что его напугало и зачем он так позорно прячется среди каменных стен. Через минуту Владимир выругал себя за трусость, немного успокоился, остановился и сделал несколько глубоких вздохов.

– Не бойся, я не буду просить тебя открыть дверь, – раздался за спиной красивый и страшный голос. – Мне и здесь вполне комфортно.

Владимир едва не вскрикнул, резко развернулся и увидел все ту же дверь. Маленькую, неприметную и кошмарную, как девятый круг. Судя по всему, Чудовище могло бегать по Лабиринту не хуже его

– Я вот что хотел сказать, мой друг, – спокойно и немного менторски продолжило Чудовище. – Я хотел сказать, что мы с тобой можем славно побродить по местным дорогам, – Чудовище густо усмехнулось. – В моем случае эту фразу стоит воспринимать, разумеется, метафорически.

Фраза еще не закончилась, а Владимир уже начал обдумывать новый план побега. И при этом опять наткнулся на непонимание, почему он собственно должен бежать? Что может ему сделать это хоть трижды Чудовище, пока оно сидит за нерушимым замком? От которого у него даже нет ключа.

– Мы можем зайти с тобой очень далеко, – продолжало тем временем Чудовище. – Но самое главное то, что мы всегда сможем вернуться.

Если обитатель задверья ожидал услышать громоподобную овацию, то должен был порядком разочароваться. Владимир все так же не проронил ни звука. Только сделал пару осторожных шагов подальше от двери. Пара лишних шагов никогда не повредит, верно?

– Ты мне не доверяешь, конечно, – Чудовище понимающе хмыкнуло. – Ну это и необязательно. Доверие – прекрасная вещь, но без него порой даже интереснее.

Тем временем Владимир все‑таки решился и быстрым шагом пошел прочь от невидимого оратора. Тот, похоже, не возражал. По крайне мере не стал кричать в спину остроумных и оскорбительных предложений.

Прошло почти полчаса, прежде чем Владимир остановился в полной уверенности, что на этот раз все же избавился от господина Чудовища. На всякий случай он внимательно осмотрелся по сторонам, а когда вернул взгляд, то только тихо, вкрадчиво выругался.

– Ну, – с легкой укоризной заметили из‑за двери. – К чему такая грубость? Тем более между друзьями?

Владимир развел руками и отвернулся от двери. Было очень похоже на то, что ему придется дослушать до конца. В таком случае он желал хотя бы не смотреть.

– У нас с тобой очень разные дороги, мой добрый друг, – услышал он уверенный, безукоризненный голос. – Но это совершенно не значит, что они не могут лежать рядом. Это совершенно не значит, что нам стоит друг от друга отворачиваться. Особенно так показательно.

Владимир подумал, что за дверью сидит какое‑то уж слишком ранимое Чудовище. И нельзя ли эту ранимость как‑то использовать себе во благо? Скажем, довести Чудовище до слез и гнусно хохотать в замочную скважину.

– Разные дороги, это не разные цели, – продолжало тем временам Чудовище. – Скорее разные инструменты. Разные звезды над головой. Разные цвета одного пейзажа. Ты, верно, думаешь, к чему я это все? Немного терпения, мой друг. Вначале я расскажу тебе смешную историю. История эта хороша тем, что, во‑первых, она совершенно невероятна, а, во‑вторых, абсолютно достоверна. Она о том, как за мной закрылась дверь. Все правильно, мой друг! Именно та дверь, от которой ты сейчас с таким беспокойством отвернулся. Уверяю тебя, беспокоиться категорически не о чем. Но перейдем к истории, – голос ненадолго замолк, а потом продолжил с новой пленяющей силой. – Это произошло в те времена, когда я был достаточно глуп, хотя уже недостаточно юн, для того, чтобы глупость мою считать чем‑то естественным.

Владимир снова подумал о том, чтобы сбежать. Бежать и бежать, пока на это хватит сил, а потом упасть, заткнуть уши и ждать, когда он снова окажется в Большом архиве. Ждать столько, сколько потребуется.

Но он не побежал. Он остался. И не потому, что перестал бояться. Нет, но ему вдруг стало по‑настоящему интересно, что еще расскажет этот глубокий, невозмутимый голос, окутанный древностью и тайной.

– В то время я искренне ненавидел пресветлый мир, – чуть насмешливо продолжило Чудовище. – Причин мне уже не вспомнить, но, сдается, они и не так важны. Гораздо важнее, что я был зол и невоздержан. И мне так же, как и тебе, предложили сделать выбор. И я так же, как и ты, с самого начала засомневался. Я так же, как и ты, стал искать повод для того, чтобы отклонить предложение. Мне так же, как и тебе, намекнули, что это невежливо. Признаться, – Чудовище ностальгически рассмеялось, – я долго не понимал намеков. Хотя порой они были непозволительно очевидны. Но довольно скоро время намеков прошло. Игра приобрела законченный характер, а я, откровенно говоря, к этому сроку уже порядком устал. И вот пришло наконец мое время говорить.

А я тогда любил говорить не так сильно, как сейчас, – в голосе промелькнула тень насмешки. – Да и слова мои звучали совсем по‑иному. Ну, так или иначе, а время говорить пришло, – Чудовище выдержало эффектную паузу. – И тем не менее я говорил красиво. Я сказал о мире, которым не дорожу. Я сказал о войне, которой не опасаюсь. Я сказал об обещаниях, которых не сдержу. Я сказал о вероломстве, которым не побрезгую. А когда меня спросили, зачем я это говорю, я сказал, что просто хочу быть честен. В последний раз. На это мне заметили, что я выбрал не лучшую из добродетелей. Но ты же помнишь, что я был зол. Так что я не обратил внимания и продолжил. Я долго и талантливо говорил, мой друг. И меня внимательно выслушали. А потом за мной закрыли дверь. Вот эту самую дверь. Навсегда! – Чудовище глубоко вздохнуло. – Мне хотели преподать урок. Отчасти это действительно удалось. Но отчасти урок оказался пустым, ведь я так и не передумал. И не передумаю, потому что все аргументы были исчерпаны еще тогда. И новых никто так и не решился предложить, – Чудовище негромко рассмеялось. – Ну как история?

Глава 7. Чудовище. Часть 2

– Блеск! – машинально ответил Владимир и сразу же ужаснулся собственной опрометчивости.

Зато Чудовище было в восторге. И совершенно этого не скрывало.

– Как славно наконец слышать твой голос, мой друг, – собственный голос Чудовища, казалось, был преисполнен искреннего блаженства. – Ты даже не представляешь, как тяжело здесь найти достойного собеседника!

Владимир оказался в непростой ситуации. С одной стороны, он все еще крайне не желал общаться с Чудовищем. С другой, общаться он, пускай и случайно, но все же начал. И отступать теперь, когда неосторожное слово уже вырвалось на волю, было не по‑мужски. Учитывая сложность обстоятельств, Владимир предпочел неопределенно хмыкнуть.

– Ты не слишком красноречив, правда? – с легкой иронией спросило Чудовище. – Это не страшно. Порой красноречие даже раздражает. Хочется чего‑то простого и лаконичного. Как обагренная сталь.

Владимир снова издал тройственный звук.

– Ты, конечно, желаешь знать, в чем мораль недавней истории, – голос Чудовища зазвучал одобрительно. – Изволь. Мораль в том, что в любой момент перед тобой могут закрыть дверь. И, когда это случится, в кармане должны лежать ключи. Но запомни самое главное, мой добрый друг! Это должны быть ключи от другой двери!

Чудовище замолчало, и в Лабиринте повисла густая, тяжелая тишина. Владимир пытался осознать сказанное, и на него медленно и неотвратимо опускалось некое странное понимание, казалось бы, совершенно безликого рассказа. Понимание того, что прозвучало нечто крайне важное. Жизнеобразующее. И самое тревожное, что его все это касается прямым и бестактным образом.

– Не спеши. Не рискуй, – бархатный голос обволакивал наинежнейшей паутиной. Просто следуй за своим разумом, мой друг. Разум не обманет. Он, разве что, может немного недоговорить. Приберечь легкую недосказанность. Едва приукрасить. Но ложь он себе не позволит. Все будет правдой. Все станет правдой. Как минимум – твоей правдой.

– Зачем этот разговор? – выдавил из себя Владимир.

– А зачем ты, вообще, здесь? – неожиданно резко ответило Чудовище.

– А у меня есть выбор?

– А у меня?

– Да кто ты такой?!

– Ты задаешь не те вопросы, – в голосе Чудовища звучало разочарование. – Позволь, я задам нужный. Кто ты такой?

Владимир раскрыл было рот, но не издал ни звука.

– Согласен, – Чудовище ничуть не смутило его молчание. – Это сложный вопрос. Задам более простой. Тебе нужны ключи?

Владимир было усмехнулся, но потом вдруг с ужасом понял, что знает ответ на этот вопрос. Всегда знал. И если бы его спросили раньше, то он бы, возможно, уже на него ответил.

Но отвечать надо было сейчас. Или снова промолчать? Снова прикинуться немым и безразличным? Снова перепутать слова и повороты? Довольно пленительная перспектива. Хотя не превратилась ли за столько лет перспектива в жадный, бездумный омут? И не хватит ли уже бросать ему в пасть новые жертвы?

– Боишься ответить? – прочитало его мысли Чудовище. – Боишься признать? Не много ли в тебе страха, мой бедный друг? Впрочем, случалось ли так, чтобы страха было мало?

– Случалось ли так, чтобы выбора не было?

– Не с нами, мой друг, – с искренним сожалением ответило Чудовище. – Ни с кем из нас.

– Как тебя зовут?

– Чудовище.

– А на самом деле?

– Чудовище.

– Тогда хорошо, что эта дверь закрыта.

– Сложно сказать, – усмехнулись за дверью. – Но этот вопрос мы еще обсудим. Потом. Когда ты не будешь так занят.

– Я не занят.

– Занят, – твердо возразило Чудовище. – Ведь время замков уже ушло. И пришло время ключей. Осталось их поднять.

Владимир опустил голову и рассеянно посмотрел на острые серые камни под ногами. На их скромную красоту, неприметную гордость, спокойную силу. Увидел то, чего раньше видеть не желал. Он наклонился, взял камень и крепко, до боли, сжал его в кулаке.

Владимир поднял голову. Перед ним была гладкая стена, словно и не существовало никогда никакого Чудовища. Владимир отвернулся от стены, сделал пару десятков быстрых, нервных шагов и сразу же оказался на перекрестке. Хранитель пристально смотрел на него янтарными клинками бессердечных глаз. На его лице не было улыбки. Лишь один затасканный вопрос.

– Кровью?

– Что, кровью?

– Подписывать кровью?

– Разумеется, – Хранитель раздраженно покачал головой. – Причем даже не вашей. Кровью невинных младенцев! Самого невинного, самого наичистейшего младенца во Вселенной. Ну что за опереточный вздор?!

– Это нервное.

– Заметно.

Помолчали. Владимир не выдержал первым.

– И что дальше?

– Так ты согласен?

– Согласен.

– Хорошо, – стальная улыбка заняла свою законную половину лица Хранителя. – Тогда пойдем, – он махнул рукой, – закончим с этим.

Владимир опустошенно последовал за Хранителем. Они прошли короткой и прямой дорогой, в конце которой оказались в знакомой пещере с доброй сотней разноликих дверей.

– Твои покои, – Хранитель с треском опустил трость. – В следующий раз ты начнешь здесь.

– А как я пойму?..

– Ты поймешь, – безапелляционно прервал Хранитель, – не смей сомневаться.

Владимир неохотно кивнул, потом внимательно осмотрел шеренгу дверей, но не нашел среди них самой главной.

– А где Чудовище?

– Какое Чудовище? – недоуменно поднял бровь Хранитель.

– В смысле – какое? – в свою очередь удивился Владимир. – То самое, единственное и неповторимое, за крепкой дверью, с характерным голосом.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – без интереса отметил Хранитель. – Никогда не слышал ни о каком Чудовище.

– Да ты же сам мне о нем рассказал! – чуть повысил голос Владимир, с трудом сохраняя относительное спокойствие.

– Ты что‑то путаешь, – покачал головой Хранитель. – В Лабиринте это бывает. Тем более в твоем случае.

Владимир помрачнел. Хранитель явно ему лгал. Или нет. Или он сам себе лгал? Недоговаривал. Недосказывал. Путался в формулировках. Опирался на непроверенные факты.

– Ладно, – кивнул Владимир. – Проехали. Что за этими дверьми?

– Я уже говорил. Лабиринт.

– И все? Больше ничего не скажешь?

– Ты и так все знаешь, – отмахнулся Хранитель, – или очень скоро будешь знать.

– А ключи?

– Ты и есть ключ!

– И что, все так просто?

– Все очень непросто! – отчеканил Хранитель. – И об этом ты уже должен догадываться.

– Я догадываюсь, – хмуро подтвердил Владимир.

– Значит, небезнадежен, – резюмировал Хранитель. – Значит, догадаешься и об остальном.

– Рад, что ты в меня веришь.

– Вот увидишь, – на узком лице появилась равнодушная улыбка, – тебе понравится. Ты даже не представляешь, как тебе это понравится.

Владимир вздрогнул. Этого он боялся больше всего. Того, что ему понравится. Того, о чем так настойчиво предупреждал Калинин. И ведь не зря предупреждал. Владимир и сам прекрасно понимал, как опасно ходить по Лабиринту, словно по восторженно ревущей арене.

Но он помнил, что пришло время ключей. И пускай Владимир до конца не понимал смысла роковых слов, но зато он точно знал, что отступить от них уже не может. За отступлением стояла потеря половины жизни. Пускай худшей, но жизни.

Он понимал, что за это придется заплатить. Он был согласен. Согласен платить неразумную цену. Чуть позже он поймет, за что заплатил, и не сочтет неразумность чрезмерной.

В конце концов он слишком устал для того, чтобы раз за разом отвергать предложения о покое. Раз за разом делать вид, что ему ничего не стоит пройти еще сто тысяч километров по пересеченной местности. Раз за разом оборачиваться, потому что запредельно страшно смотреть вперед.

И пускай девяносто девять из ста скажут, что он не прав, а последний назовет идиотом. Чего стоят их пустые слова о пустом? Как могут они судить, не зная и не желая знать? Зачем они, вообще, говорят? А главное, зачем их слушать?

Владимир криво усмехнулся и успокоился. Даже если и будет хуже, то ненамного. А если ненамного, то и не страшно.

– Ты вернешься? – с какой‑то извращенной надеждой спросил Владимир.

– Я бы не хотел, – сухо ответил Хранитель.

– Я помню, ты говорил про мечту. А что за мечта?

– На ней маска. И мне только предстоит ее сорвать.

– И я еще хотел спросить…

– Мне пора, – янтарные глаза полыхнули затаенным весельем. – Дальше спрашивай других. Добро пожаловать домой, Хранитель, – в холодном голосе не было ни тени насмешки.

Владимир поднял руку в прощании. Хранитель (или уже не Хранитель) быстрым шагом дошел до высокой, изящной двери с изысканным геральдическим рисунком, сильным движением распахнул ее и исчез, оставив Владимиру горсть сомнений и простор для фантазии.

Владимир обвел обезумевшим взглядом сверкающие торжеством двери. Голова его закружилась, и он опустился на ледяной пол пещеры. Пару минут посидел с крепко зажмуренными глазами, а потом тяжело поднялся с пожелтевшего линолеума Большого архива. Немного подержался за мягкие от пыли папки и осторожно двинулся в сторону выхода.

Как оказалось, до выхода он не дошел пары поворотов. У заветной двери за своим рабочим столом сидел Аркадий и сосредоточенно читал о приключениях храбрых парней в ярких костюмах. Владимира он едва удостоил кратким подобием внимания.

– Уже уходите? – безразлично спросил архивариус, не поднимая лица от своих комиксов.

– Да, – кивнул Владимир, проходя мимо. – Ухожу. Уже.

Через два дня Владимир отправился на прием к Калинину. Над крышами домов монотонным набатом гремел гром. Мрачные небеса покрывались шрамами стремительных молний. Темные, зловещего вида дома на пустой улице недобро взирали квадратами тусклых окон.

Владимир быстро шел, не обращая внимания на лужи и мелкий ледяной дождь, который затекал ему под высоко поднятый воротник. На душе у него было примерно так же, как и на улице. Не все в порядке.

Он шел к своему врачу, чтобы признаться в предательстве. Предательстве лечения и предательстве идеи. Признаться в том, что он оказался слишком слаб и не слишком смел. Признаться, раскаяться и попробовать все сначала. Свернуть в новый, знакомый до слез поворот.

Он не понимал, что именно теперь изменится, но в том, что изменится, был уверен. Новый Лабиринт, новая стадия его прогрессирующего безумия. Возможно, не последняя. Скорее всего не последняя. Оставалось надеяться, что еще не поздно вернуть все как было. Ну или как могло бы быть.

Несмотря на погоду, Калинин, как всегда, был в прекрасном настроении. Он предложил Владимиру чаю и, когда тот согласился, поставил перед ним большую горячую чашку, в которой плавал ломтик лимона. Перед собой он поставил такую же, и несколько минут они оба мелкими глотками пили обжигающий чай, задумчиво глядя на серую хмурь за окном.

– Ну как жизнь, Володя? – начал он разговор. – Как самочувствие?

– Бывало и хуже, – отшутился Владимир, но тут же посерьезнел. – Откровенно говоря, непростые выдались дни.

– Расскажите, – как всегда, мягко попросил Борис Алексеевич.

Владимир начал подробный отчет о своих последних сумасшедших днях. Об ультиматуме Хранителя, об Ужасе, о клетке, о Герцоге, о Чудовище, о своих страхах и сомнениях. О вновь и вновь повторяемом предложении. Предложении стать Хранителем.

– Но вы же не согласились, Володя? – перебил (что случалось крайне редко) его Калинин. – Вы же не сдались?

– Не сдался, – глядя в глаза врачу, солгал Владимир. – Конечно, не сдался.

– Прекрасно, – обрадовался Борис Алексеевич. – Именно это я и надеялся услышать.

Владимир невесело улыбнулся. Он шел сюда в полной уверенности, что все расскажет врачу, и они вместе придумают, как ему выбраться из этой печальной истории. И вот теперь он отвергает помощь единственного человека, который эту помощь способен оказать.

Зачем? Может, затем, что в помощи он не нуждается? Неправда, нуждается. Еще как нуждается. Нуждается больше, чем в чем‑либо ином. Тогда откуда это подростковое упрямство? Эта опасная самоуверенность в собственных возможностях? Ведь ему уже не семнадцать. Ведь он прекрасно знает, насколько все непросто.

Значит ли это, что он не желает покидать Лабиринт? Не желает отказываться от своего личного кошмара? Почему? Да потому, что кошмар вдруг пригрозил обернуться сказкой. И так ли много в нашей жизни сказки, чтобы рисковать от нее отказываться?

Но разве горькая правда не лучше сладкой лжи? Не стоит торопиться с ответом. Не стоит так уж доверять догмам и идеалам. Не стоит отвергать только за то, что тебе не нравится цвет. Пока еще есть время решить и усомниться в решении. Пока сомнения трактуются в твою пользу.

За окном начиналась буря. Черная, злая буря нисходила с мрачных небес на усыпанную грехами землю. Во всем своем беспощадном великолепии. С грозой и хладом под темными, бескрайними крылами.

Низкий, ликующий рев прорезал дождливый осенний вечер. Яростный ветер бросился на дрогнувший город, разнося радостную весть о воцарении забытой справедливости. И каждый теперь получит то, что заслужил. Ведь гнев с небес заслужил каждый.

Улицу закрыла плотная завеса дождя, а по подоконнику застучал крупный истеричный град. Пойманные в ловушку пешеходы длинными прыжками мчались к спасительным укрытиям в подъездах и на автобусных остановках.

– Ну и погодка сегодня, – вздохнул Калинин. – Хоть домой не возвращайся.

– А мне нравится, – неожиданно усмехнулся Владимир. – Чувствуется какое‑то очищение. Какая‑то драма.

Борис Алексеевич бросил на Владимира подозрительный взгляд и предпочел перевести тему.

– Вы знаете, меня крайне беспокоит это ваше чудовище. Есть в нем что‑то нетипичное. Непонятное. У остальных ваших потусторонних спутников в наличии вполне ясные, ну или хотя бы угадываемые мотивы. А вот что нужно чудовищу, я пока не понимаю.

– Может быть, выйти из заточения? – предположил Владимир.

– Может быть, но при этом разговаривает оно с вами совсем об ином и даже прямо заявляет, что это совершенно не обязательно.

– Может, ему просто скучно?

– А вам скучно?

– Да я бы не сказал.

– Значит, и ему не должно. Всегда помните о том, что все происходящее в лабиринте, это отражение ваших мыслей, чувств, эмоций. Ваших и ничьих иных. И чудовище это тоже некая часть вас самого.

– Надеюсь, не лучшая, – криво улыбнулся Владимир.

– А опаснее всего, Володя, – врач сосредоточенно смотрел в заоконную тьму, – именно то, чего мы не понимаем. Мы ведь даже не понимаем самого главного, стоит ли открывать эту дверь?

– А что, есть вариант, что стоит?

– Возможно, ключ от этой двери – это ключ ко всему лабиринту – пояснил свою мысль Калинин. – Ключ от выхода, если хотите.

– Хочу, – глупо усмехнулся Владимир. – Но почему вы так считаете?

– Потому, что это та дверь, которую не хочется открывать. Более того, открывать ее вы откровенно боитесь. Ведь так?

– Так.

– Вот именно, – продолжил Калинин. – Порой страх это наша главная преграда. А часто и, вообще, единственная.

За окном железным хохотом заходился беспечный гром. Совсем рядом. Как будто прямо над головой бешено бились стальные щиты, щедро рассыпая искры и серу. С каждым оглушительным ударом приближаясь все ближе и ближе.

– Но иногда так случается, что страх становится нашим спасением, – Борис Алексеевич встал и подошел к окну. – Все‑таки некоторые двери лучше не открывать.

Гром не смолкал. Грозные, парализующие раскаты без устали стегали утопающий город. От них было не спрятаться, не утаиться. Они вмиг разыскивали беглеца и со смехом вдавливали его в асфальт или мрамор. А особенно дерзких с размаху швыряли о стены.

– Нам предстоит очень большая работа, Володя. – Калинин отошел от окна и тяжело опустился в кресло. – Но именно эта работа может дать вам то, что мы так долго не можем найти. Излечение.

Избавление, – врач ободряюще улыбнулся. – Так что давайте эту работу начнем прямо сейчас.

Когда Владимир вышел на улицу буря еще не стихла. Сегодня никто не желал спокойного вечера. Владимир на секунду обернулся и с грустью посмотрел на окно в кабинете Калинина, потом вышел под дождь и покорно подставил разгоряченную голову под его тугие плети. Он чувствовал, что заслужил эту кару.

Глава 8. Хранитель. Часть 1

Твердым, чеканным шагом Владимир ступал по притихшему Лабиринту. Изменилось все. Изменилось стремительно и неотвратимо. Измелись цвет, запах и форма. Изменился сам воздух. Такой свежий, что, казалось, им никто никогда не дышал.

Владимир думал – рад ли он столь резким переменам? Решил, что, скорее, рад, тут же передумал, но в итоге опять пришел первому мнению. Все‑таки гораздо приятнее находиться в Лабиринте, зная, что больше никто не поставит под сомнение твое право блуждать в потемках.

Лабиринт все так же оставался загадкой, но теперь Владимир хотя бы знал, что он найдет за следующим поворотом. Знал, где можно пройти с закрытыми глазами, а где не стоит появляться даже Хранителю. Знал, где таится надежда на выход, а куда надежда не забредает никогда. И еще много чего знал, в том числе того, чего не желал бы знать ни за какие грехи.

Он стоял в центре наполненной дверьми пещеры. Рассеянно размышлял, стоит ли открывать самые желанные из них. И если стоит, то неужели прямо сейчас, толком еще не освоившись с новой ролью? Владимир так и не пришел к согласованной позиции, когда его ленивые раздумья были бестактно прерваны.

– Мое почтение, Хранитель! – раздался изначально лишенный почтения голос.

К Владимиру неторопливо приближался Его одноглазое сиятельство. Единственный золотой глаз все так же сверкал лукавым огнем, а недобрая улыбка все еще была полна острых зубов.

Владимир молча кивнул. Приход Герцога его не удивил, но и не слишком обрадовал. Он не был уверен, что нуждается в компании. Тем более сейчас. Тем более здесь.

– Думаешь, какая из них прекраснее? – без тени смущения продолжил Герцог. – Какая достойна первой прогулки?

– А тебе есть что сказать?

– Мне всегда есть что сказать.

– Так говори.

– Изволь, Хранитель, – Герцог опасно прищурил золотой глаз. – Возьми вот эту, – он указал на небольшую, цвета темного меда дверь, с незатейливым цветочным орнаментом. – Эта подойдет.

– Я думал о другой.

– Все мы порой думаем о других, а выбираем тех самых.

Владимир пожал плечами. В конце концов, какая разница, если за ними, по сути, одно и то же. Разница, как он понимал, будет в нюансах. А нюансы это то, что заметит лишь опытный, придирчивыи и нескромно золотой глаз.

– Эта так эта, – Владимир сделал шаг к двери, – но ты пойдешь со мной.

– Как скажешь, Хранитель.

– Только не обмани меня, – Владимир не желал рисковать. – Обман я расценю как оскорбление. А оскорблений я не стерплю.

– Разве я тебя когда‑нибудь обманывал?

– Не знаю, – Владимир холодно посмотрел на одноглазого. – Но, если обманывал, никому об этом не говори.

– Не скажу.

– Ну и славно, – Владимир неискренне улыбнулся. – Пойдем.

Они подошли к выбранной двери. Владимир потянул за резную ручку и, поборов легкую неуверенность, шагнул за порог. Вслед за ним шагнул Герцог. А потом дверь бесшумно и надежно закрылась.

Оказавшись за дверью, Владимир разочарованно посмотрел по сторонам. Лабиринт. Самый тривиальный Лабиринт, если к нему, конечно, возможен такой эпитет. Никаких гирлянд, чудес и ярких красок. Никакого особенного великолепия или, наоборот, отвращения. Все привычно и не слишком интересно.

– И что? – недоуменно поднял брови Владимир. – Зачем мы собственно здесь?

– Я гуляю, – усмехнулся Герцог. – А вот зачем здесь ты, Хранитель, гораздо более изощренный вопрос, и ответить на него я не в силах.

– Ладно, – кивнул Владимир, – предположим, я тоже гуляю. Скажем, направо.

– Направо, – легко согласился Герцог, и они прогулочным шагом устремились в объятия правого поворота.

Одноглазый молчать явно не любил, поэтому после пары минут относительной тишины Лабиринт снова прорезал его самоуверенной голос.

– Я был здесь года три назад. С тех пор мало что изменилось.

– Три года назад тебя вообще не было! – неожиданно заявил Владимир. – Максимум год!

– Ты так уверен, – хитро улыбнулся Герцог, – а не думал о том, что Лабиринт был всегда, просто ты не всегда был в Лабиринте?

Владимир хмуро промолчал. Об этом он действительно не думал и начинать думать совсем не хотел. Он привык исчислять возраст Лабиринта от дня аварии и не желал пересматривать свои расчеты. Между тем слова одноглазого неприятно резанули по расшатанному разуму.

– Впрочем, Хранителю лучше знать, – миролюбиво продолжил Герцог.

– Лучше! – отрезал Владимир. – А что именно не изменилось?

– А ты не чувствуешь? – деланно удивился златоглазый. – Я разве не сказал? Запах! Запах Забытого сада. Его ни с чем не спутаешь.

Владимир принюхался. В воздухе действительно слышался тонкий цветочный аромат. Терпкий и приторно‑сладкий, он навевал мысли об оранжевом лете и грешных сюжетах. А еще в нем чувствовалась еле уловимая горечь, которая не давала забыть про каменные стены на плечах.

– И что? – Владимир невольно поежился. – Красивый сад?

– Единственный сад в Лабиринте, – веско ответил Герцог. – Тут хочешь не хочешь, а будешь красивым.

Сад встретил их через два поворота. Циклопических размеров пещера была плотно засажена всевозможными растениями. Там были как вполне привычные Владимиру насаждения, так и совершенно невиданные, едва ли не фантастические экземпляры. И это только при входе. О том, что же таилось в его глубине, Владимир решил пока не думать.

Сад действительно производил впечатление. В странной, не до конца подвластной логике гармонии похожие на животных цветы свивали гнезда и вырывали берлоги под просторными ветвистыми кронами широколистных деревьев, находя опору и защиту в изгибах толстых, нерушимых корней.

Здесь не было лишних оттенков и неуместных запахов. Не было случайных форм и посредственных композиций. Все было подчинено одному единому замыслу. Замыслу, который не стоило постигать и уж тем более не стоило в нем сомневаться.

– Действительно красиво, – согласился Владимир. – А почему забытый?

– Потому что мало кто найдет сюда дорогу.

– Как‑то чересчур прямолинейно. Я думал, будет очередная невероятная история.

– Невероятные истории – исключительная редкость, Хранитель, – нравоучительно заметил Герцог. – Особенно если в них есть несколько слов правды. Хотя порой правда и есть самая невероятная история.

Не успели они погрузиться в цветочные чертоги, как на тропинку вышел маленький человечек в длинном плаще и широкополой шляпе. Из‑под шляпы выглядывало невыразительное лицо с кроткими темно‑зелеными глазами и вежливой полуулыбкой.

– Добро пожаловать, Хранитель, – поздоровался человечек и тут же отвернулся, обратив все свое внимание на невзрачный куст.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарил Владимир.

– Это Садовник, – пояснил Герцог, – следит за садом, – дал он очевидную характеристику.

– Похоже, прекрасно справляется.

– Он Садовник. Он больше ничего не умеет.

– Подозреваю, что он умеет достаточно.

– Ну он старается, – пожал плечами Герцог.

Они свернули на узкую тропинку, по которой приходилось идти друг за другом. Тропинку обрамляли нестерпимо желтые цветы, раскрытые бутоны которых были похожи на многокрылых птиц. Бутоны смотрели прямо на Владимира, поворачиваясь по ходу его движения.

– Не могу понять, они живые?

– Конечно, – кивнул Герцог. – Мертвые цветы – это перебор даже для Забытого сада.

– Я имею в виду, что они ведут себя не как цветы.

– А как кто?

– Ну, – Владимир задумался, – как цветы, обладающие разумом.

– Скорее всего, – подтвердил одноглазый. – Я же говорю садовник здесь – гений!

– Не думал, что настолько.

– Мы вообще редко думаем о садовниках. Нам важны цветы. О садовниках мы вспоминаем лишь тогда, когда цветов начинает не хватать. А теми, что хватает, не хочется восхищаться.

– А разве должно быть иначе?

– Не знаю, Хранитель, – Герцог провел рукой по лепесткам. – Но помнить надо о каждом. И тогда ты будешь уверен, что о тебе тоже помнят.

– К чему мне чужая память?

– В чужой памяти – твоя жизнь, – просто ответил одноглазый, – так же, как и в твоей – чужие жизни.

– Оказывается, жизнь еще более хрупка, чем казалось.

– Может, она и должна такой быть? Хрупкой, нежной и влюбленной. Ведь только так станешь бояться ее потерять.

– Так что ж, всю жизнь бояться?

– А что здесь такого? – удивился Герцог. – Обычное дело. Бесстрашие – утопия для неразумных детей.

– А я думал – кредо светлоликих героев.

– Это примерно одно и то же, – усмехнулся одноглазый. – И уж точно – один и тот же возраст.

– Мы вроде говорили о садовниках?

– Да. О том, что редко о них вспоминаем.

Владимир согласно качнул головой. Это садовник без сада будет нелеп и жалок. А вот сад без садовника станет только прекраснее. На время, конечно. Но о времени мы думаем еще меньше, чем о садовниках.

– Я отойду – неожиданно сказал Герцог и стремительно исчез в разноцветных кустах.

Владимир недоуменно проводил его взглядом и, пожав плечами, отправился гулять по саду в одиночестве. Минут через десять прогулка начала утомлять. Слишком много красок, слишком много запахов, слишком много жизни. Владимир привык совсем к другому Лабиринту и сейчас слегка терялся.

Внезапно что‑то ударило его в спину. Обуреваемый плохими предчувствиями Владимир поднял голову и понял, что не ошибся.

На длинной, толстой ветке сидела Ведьма. Ведьма ела что‑то похожее на яблоко, только слишком уж большое и красное. Сладкий сок вызывающе стекал по ее щекам, оставляя длинные блестящие дорожки. Ведьма весело смотрела на Владимира и ласково, призывно улыбалась.

– Какой ты стал красивый, – промурлыкала она и медленно облизнула губы, – только шляпы не хватает.

– С пером?

– С бриллиантовой брошью! – рассмеялась Ведьма. – Можно в форме пера.

– Обязательно, – кивнул Владимир и понял, что не может просто пройти мимо. – Вкусно?

– Попробуй, – Ведьма бросила ему яблоко и спрыгнула с ветки.

Владимир с трудом поймал плод и осторожно откусил. Это было не яблоко. Это вообще не было похоже на фрукт. Скорее на слабо прожаренный кусок мяса. Хорошего, свежего мяса.

– Необычный у тебя вкус, – прокомментировал он угощение.

– А ты думал иначе?

– Что ты здесь делаешь?

– А ты?

– Я теперь Хранитель, – неловко ответил Владимир. – Осматриваю владения.

– Хочешь произвести на меня впечатление? – лукаво улыбнулась Ведьма.

– Я думал, у нас более высокие отношения.

– Таку нас отношения?

Владимир смущенно замолчал, осознав, что Ведьма снова победила, а еще, что он совсем не огорчен ее победой. Словно ее победа не означала его поражения.

– Знаешь, – Ведьма многозначительно посмотрела на Владимира и перевела взгляд на цветочный куст. – Мне никогда не дарили цветов.

– Невероятно!

– Ни‑ког‑да, – по слогам повторила Ведьма и слегка прикусила нижнюю губу.

– Ну, – Владимир замялся, словно подросток, – ладно.

Он огляделся по сторонам и выбрал эффектные пурпурные цветы с мелкими черными точками на пышных листьях. Окончательно решившись, он подошел к кусту и хотел уже сорвать несколько цветов, как перед ним возник маленький, незаметный человек в широкополой шляпе.

– Нет, – мягко, но твердо прошептал Садовник.

Владимир сделал шаг назад, но признавать поражение не пожелал.

– Это для дамы, – пояснил Владимир, – всего одну.

– Нет, – все так же спокойно ответил Садовник.

Владимир обернулся. Ведьма смотрела с явным интересом. С явным, острым вопросом, готовым сорваться с совершенных губ. Она желал цветов, и она желала их любой ценой. Даже ценой крови.

Владимиру почему‑то очень не хотелось, чтобы она оказалась разочарована. Все‑таки он обещал ей цветы. Обещать женщине цветы и возвращаться с пустыми руками было откровенно стыдно.

– Я заплачу, – зашел Владимир с другой стороны, – разумную цену.

– Нет, – как мантру повторил Садовник.

Владимир поморщился. Этот маленький человек был просто великолепным переговорщиком. Ему можно было доверить любой вопрос и твердо знать, что он не отступит и шага. Или все же отступит?

– Ты ведь помнишь, что я Хранитель? – попробовал надавить Владимир.

– Да.

– Так ты позволишь Хранителю сорвать цветок?

Садовник на секунду задумался. Потом все так же кротко улыбнулся.

– Нет.

– Ну нет так нет, – со злостью бросил Владимир, быстро шагнул к кусту и сорвал ближайший цветок.

Оказавшись в его руках, цветок издал жалобный полузвон‑полустон и бессильно обмяк, склонив к земле нарядный бутон. Не ожидавший такого поворота Владимир замешкался, не зная, что делать дальше. На сорванный цветок он смотрел с чувством легкого раскаяния.

Совсем по‑другому на него смотрел Садовник. В густо‑зеленых глазах сначала мелькнул ужас, а потом запылал гнев. Рот Садовника некрасиво и страшно скривился, а в маленьких руках появилась столь же маленькая, но отменно заточенная лопатка.

– Спокойно, – Владимир невольно попятился, – решим вопрос, как цивилизованные люди.

Вряд ли этот парень знал значение слова «цивилизованный». Глухо завывая, Садовник бросился на Владимира с явным намерением раскроить ему череп. Намерение подкреплялось резкими движениями шанцевого инструмента.

Владимир с трудом увернулся от первого взмаха и краем глаза увидел Ведьму. Ведьма довольно улыбалась. Судя по всему, от нежданной схватки удовольствия она получала гораздо больше, чем от скромного букета цветов. Впрочем, как и любая уважающая себя ведьма.

Первой мыслью Владимира было убежать от коротконогого Садовника. Мысль была сама по себе блестящая, но натыкалась на два отрезвляющих фактора. Во‑первых, появлялся неплохой шанс получить в спину кусок заточенной стали. А во‑вторых, и, как с неудовольствием отметил Владимир, – в главных, в ту же спину неминуемо вонзится недоуменно‑презрительный взгляд Ведьмы. И если первым Владимир готов был рискнуть, то вторая перспектива вызывала в нем бескомпромиссное отторжение.

Однако мало было остаться с проблемой лицом к лицу. Проблему надо было решать и решать, судя по всему ее предстояло силовым путем. Долго уворачиваться от навязчивых атак господина Садовника получится вряд ли.

В этой ситуации очень пригодился бы Герцог. Но одноглазый пропал и возвращаться сей же миг явно не собирался. Обстоятельство это вызывало у Владимира искреннее сожаление.

Впрочем, долго сожалеть ему не пришлось. Очередной взмах садовой лопатки достиг своей кровожадной цели. Заточенная кромка со скрежетом врезалась в челюсть Владимира.

Владимир обреченно пошатнулся, готовясь упасть на холодную землю и укоризненно взирать оттуда на окружающий мир. И только через несколько секунд он понял, что падать не собирается, кровь у него не идет, и даже боль, в общем‑то, не слишком сильная.

Владимир удивленно посмотрел на Садовника и встретил ответный не менее удивленный и отчасти обиженный взгляд. Владимир потер слегка ноющую челюсть и мрачно улыбнулся.

Ситуация на поле битвы поменялась стремительно и неотвратимо. Первым делом, перестав обращать внимание на град ударов, Владимир вырвал из маленьких рук злополучную лопатку и зашвырнул ее вглубь сада.

Он хотел зашвырнуть туда же и Садовника, но решил все же не опускаться до унижений. Вместо этого он с силой, но без жестокости, двинул маленького человека кулаком в грудь, после чего тот упал на землю, да так и остался лежать, тяжело дыша и часточасто моргая мокрыми глазами.

– Все, – примирительно сказал Владимир, – закончили.

Скорее всего, у Садовника было мнение на этот счет, но кому какое дело до мнения садовников, даже если они вооружены и слегка опасны.

Владимир подобрал с земли брошенный, но все еще прекрасный цветок и неторопливо подошел к манерно рукоплещущей Ведьме.

– Твои цветы.

– Спасибо! – Ведьма взяла цветок, наклонилась вперед и поцеловала Владимира в губы. – Это было приятно.

– Ты ведь знала, что так будет.

– Так приятно? Даже не догадывалась!

– Ты меня поняла.

– Важнее, чтобы ты меня понял.

Владимир отступил на пару шагов и обернулся посмотреть, как неуклюже поднимается маленький и, как сейчас становилось понятно, невероятно отважный человек. Владимир с уважением кивнул своему противнику и снова повернулся к Ведьме.

– Обязательно было устраивать гладиаторские бои?

– Ну разумеется, обязательно!

– Но почему?

– Дурак! – беззлобно выругалась Ведьма. – Думаешь, если я хочу цветов, то подойдет каждый?

– Но почему именно этот?

– Потому что этот добыт в борьбе.

– А если бы я его просто сорвал и подарил. Без спектакля.

– Придумала бы что‑нибудь еще. Разве мало вокруг цветов?

– Видимо, меньше, чем ты бы хотела получить!

Ведьма засмеялась. В этот раз не так весело, как обычно. Словно плохой, но необходимой шутке. В гневных глазах появилось легкое снисхождение. Длинные, тонкие пальцы заботливо обняли поникший цветок, и тот вдруг взметнулся вверх и зарделся, будто под лаской невиданного здесь Солнца.

– Дело не в количестве, мой милый, – задумчиво протянула Ведьма. – Дело даже не в цене. Дело в том, от чего ты не готов отказаться.

– И от чего не готова отказаться ты?

– От двоих! – Ведьма рассмеялась и на этот раз по‑настоящему. – От двоих, мой верный! От себя и от тебя!

Владимир вздрогнул. От слов Ведьмы пахло сладким безумием. Таким сладким, что кружилась голова, а ноги превращались в кисель. Хотелось взять большую серебряную ложку и есть это безумие до тошноты, до боли, до обморока. Упасть и захлебнуться им, утонуть в нем. Без права на лишний глоток воздуха.

– Я буду ждать новых цветов, – Ведьма обожгла глазами. – Я буду желать их каждую долгую ночь.

Владимир выдавил из себя жалкую усмешку. Между ним и Ведьмой оставалась всего одна тонкая и воздушная грань, перешагнуть которую никто так и не решался. Но все неумолимо стремилось к тому, что перешагнуть ее придется. И придется именно ему. Ведь она в отличие от него была для этого слишком мудра.

– Прощай, мой Хранитель, – Ведьма отступила в таинственную листву. – Я буду скучать.

Глава 8. Хранитель. Часть 2

Владимир не ответил. Он со злостью смотрел на куст, с которого сорвал чертов цветок, и думал, на что он еще готов пойти ради нее. Ради Ведьмы! Ведь не на все? Скажи, что не на все! Говорю – не на все. Да вообще ни на что не готов! Почти ни на что. Почти не готов.

Герцог появился незаметно. Он просто вдруг оказался по правое плечо Владимира и уставился на того с нескрываемым осуждением.

– Стоило на минуту отойти, и ты уже устроил дипломатический конфликт!

– Просто сорвал цветок.

– Ты что, больной? – искренне изумился Герцог. – Сорвать цветок в Забытом саду – это как спалить три обычных сада!

– Почему?

– Потому что обычные сады возродятся вновь. А в Забытом саду ничего уже не возродится. Просто станет на один цветок меньше.

– Да, – Владимир сокрушенно вздохнул. – Пожалуй, я был не прав.

– Ведь даже не извинился!

– Я не прав, – повторил Владимир. – Но я Хранитель. Сделал, значит, сделал.

– Смотри, привыкнешь.

– А если и привыкну? – с вызовом спросил Владимир. – Разве не за этим я здесь? Хранить и привыкать!

– Разве скромному ловцу удачи постичь мудрость Хранителя?

– Вот именно, – подвел черту Владимир.

Быстрым шагом они покинули Забытый сад, который стал беднее на один прекрасный невосполнимый цветок. Мелочь или утрата, – в зависимости от точки зрения. И непонятно, на какой стороне на этот раз правда. Хотя, скорее всего, как всегда. На другой стороне.

Забытый сад исчез далеко за спиной, и Лабиринт снова превратился в старого недоброго знакомого. Все те же повороты в неизвестном направлении, темноглазые и равнодушные к твоей судьбе. Все те же острые, злые камни под ногами. Все та же царственная тайна на каждой из тысяч кривых дорог.

И, казалось бы, что могло пойти не так?

Стены дрогнули. С потолка посыпалась каменная крошка, пол заходил под ногами. Владимира охватила сильная и, как показалось, несколько чрезмерная тревога. По его телу прошла крупная дрожь, и он ощутил тягучую, ноющую боль в груди. Он знал, что это не его боль. Это боль самого Лабиринта, но Лабиринт привык делить ее на двоих.

– Что‑то случилось!

– Да уж случилось! – Герцог был на удивление спокоен. – Теперь побегаем!

– В смысле – побегаем?

– В том смысле, что у нас явно проблема. И, судя по всему, это твоя проблема.

– Моя?! – возмутился Владимир. – С какой стати она моя?

– С такой, что ты Хранитель. У тебя теперь много проблем. Одни сплошные проблемы.

– Великолепно!

– Это непростая работа, – без улыбки согласился Герцог, – но плохо выполнять ее нельзя.

– Учить все мастера!

– Но не все мастера учиться.

Так или иначе, но дискуссию надо было прекращать. Владимир знал, что пришло время становиться Хранителем не на словах, а на деле. Не тем, который бьет маленьких, усталых садовников, а тем, кто сражает семиглавых драконов во славу шальной, безнравственной принцессы. Без принципов и сантиментов.

Владимир чувствовал, что в Лабиринте появился кто‑то чужой. По‑настоящему чужой и враждебный. И он попал сюда не случайно, не по ошибке. Нет, он пришел с одной жестокой целью – разрушить Лабиринт. И единственным, кто мог ему помешать, был Владимир.

«Как странно, – подумал он. – Я должен сохранить то, что ненавижу. Или ненавидел. Я должен защитить своего тюремщика, своего надзирателя. Должен уничтожить лекарство, чтобы не дать вылечить болезнь. Да кем же я стал? Что же ты из меня сделал? И что еще сделаешь? Но это мы решим потом. Сядем, как два верных заклятых врага, как двое гордых, усталых мужчин. Сядем и поговорим. И скажем друг другу ровно то, что следует сказать. И, может быть, о чем‑то договоримся. Потом. А сейчас есть более срочные дела».

Владимир, не обращая внимания на притихшего Герцога, быстро побежал в подсказанную сторону. Впервые он знал, куда бежать, знал, что не споткнется, не ошибется поворотом. Знал, что найдет того, кого ищет. Но вот о том, что будет после, он и догадываться не желал.

Владимир несся по темным тоннелям. Бежать было непривычно легко и даже приятно. Ни усталости, ни одышки, ни погони на плечах. С этой минуты он сам стал погоней. И ему нравилось это чувство.

Минут через десять Владимир выскочил на просторный семилучевой перекресток и понял, что достиг своей цели.

Пришелец в нерешительности топтался в центре перекрестка, явно не зная, какую из дорог ему выбрать. Услышав Владимира, он развернулся в его сторону и приветливо помахал рукой.

Незнакомец был отдаленно похож на Владимира. Чуть ниже ростом, чуть шире в плечах, с лицом, укрытым плотным куском тени. Но главное – было видно, что он совсем не рад здесь находиться.

– Кто ты? – громко спросил Владимир.

– Это вы мне? – чуть обеспокоенным голосом ответил незнакомец. – Ну конечно, мне! – тут же поправился он и неловко засмеялся. – Если вас интересует мое имя, то я его не скажу. А если мои намерения, то, судя по всему, они вам и так известны.

– Известны.

– Прекрасно, – обрадовался незнакомец, – тогда позвольте узнать ваши намерения.

– По‑моему, они тоже очевидны.

– Не поспоришь, – тихо рассмеялся незнакомец. – Ну что ж, раз всем все понятно, может, начнем переговоры?

– Начинай, – Владимир пожал плечами. Сегодня он был готов ко всему. Даже к переговорам.

– Итак, – приступил к делу незнакомец, – прошу понять меня правильно. У вас здесь прекрасные пейзажи, но у меня на ближайшее будущее совсем другие планы. Так что я хочу вернуться обратно.

– Куда обратно?

– Домой, – спокойно пояснил незнакомец, – к себе домой.

– Домой? – недоверчиво повторил Владимир.

– Именно так я и сказал.

– Так ты хочешь просто выйти из Лабиринта? И все?

– Ну разумеется. А что здесь удивительного?

Владимир задумался. Пришелец оказался не тем, кем он считал его изначально. Не захватчиком, не разрушителем. Нет, он был узником. Таким же, каким был сам Владимир. Вот только воли у него было явно больше. Прямой, несгибаемой воли, с которой порой так тяжело шагать по ощетинившемуся миру.

А еще Владимир со всей ясностью понял, что Лабиринт его не выпустит. Ни за что не выпустит, ведь если уйдет один, значит, и у всех остальных появится совершенно ненужная надежда. И его, Владимира, задача с равнодушием палача давить эту не рожденную еще надежду. И это было мерзко и неправильно, но именно на такую работу он и согласился. И, как верно подметил златоглазый, плохо ее выполнять было нельзя.

– Теперь твой дом здесь, – произнес Владимир, пугаясь собственных безжалостных слов. – Мне жаль, – добавил он и отвел взгляд.

– Я уверен, мы сможем прийти к компромиссу, – незнакомец (Узник, как назвал его Владимир) не терял оптимизма.

– Например? – печально спросил Владимир.

– Карты! – воскликнул Узник. – Мы сыграем в карты, и если я выиграю, то уйду.

– И ты смиришься с поражением?

– Конечно, нет.

– Тогда в чем смысл?

– Смысл победить. Сыграть в игру, в которой я не проиграю.

– С чего ты решил, что я буду играть в эту игру?

– У вас есть предложение получше?

– Нет, – признал Владимир. – У меня нет предложений.

– Тогда я раздаю?

– Нет, – без всякого удовольствия отказался Владимир. Отказался Хранитель.

– Тогда, что?

– Да ничего! – резко, с какой‑то детской беспомощностью закричал Владимир. – Ничего! Ты бежишь, я догоняю! Вот и все компромиссы!

– Уверены, что не наоборот?

– Уверен, – Владимир так же быстро успокоился. – И даже слишком.

– Давай уйдем вдвоем! – неожиданно предложил Узник. – Неужели вы не хотите?

Такого вопроса Владимир не ожидал и готов к нему не был. Уйти? Не так давно он об этом мечтал.

Не так давно он бы без раздумий принял это предложение и первым бы собрал чемоданы. Но те светлые дни безвозвратно миновали. Теперь у него были совсем иные приоритеты. И в них нашлось совсем немного места для света.

– Хотите, – глядя на Владимира, повторил Узник. – Хотите, но не можете. Но вы хотя бы попробуйте.

– Я пробовал, – сухо ответил Владимир.

– И вам не понравилось, – кивнул Узник. – Так же, как, собственно, и мне. И вы решили сдаться вместо того, чтобы пробовать в тысячный и затысячный раз. Да, я все понимаю, но, скажите, разве боль не стоит свободы?

– Не надо говорить о свободе, – покачал головой Владимир. – Мы с тобой ничего не знаем о свободе, и неважно, с какой стороны ты ее ждешь!

– Я ее жду, – просто сказал Узник, – и я к ней иду.

– А я стою на твоем пути.

– Ну и кто из нас злодей?

– Почему обязательно должен быть злодей?

– Так значительно проще сориентироваться в любой ситуации. Даже здесь, в Лабиринте.

– Но, может, стоит просто подождать? – предложил Владимир. – Подождать, и ты свернешь в нужный поворот. И все закончится. Пускай не сразу, но закончится.

– А сколько ждали вы?

– Неважно, – поморщился Владимир. – У нас разные дороги.

– Дороги разные. Лабиринт один.

С каждым словом Узник все мрачнел. Он, как и Владимир, начинал понимать, – договориться не удастся. А это значит – предстоит долгая, изнурительная битва, в которой не стоит ждать благородных жестов и почетных капитуляций. А у победы будет горький, пересоленный привкус.

Узник со злостью ударил кулаком в каменную стену. Стена дрогнула, где‑то вдали раздался грохот камнепада. Он был силен и отважен. Он не боялся Лабиринта. Он был таким, каким всегда хотел быть Владимир. Но у него никогда не получалось. И вот сейчас он должен уничтожить то, к чему стремился и о чем мечтал.

– Может, отложим на завтра? – лицо Узника вновь озарилось несмелой улыбкой. – Возьмем день на подумать?

– Разве мы еще не все обдумали?

– А вы поручитесь, что все?

Владимир не нашел достойного ответа. Не нашел, потому что не хотел его искать. Он тоже хотел отложить на завтра. Но мог ли? Хоть это он мог? Да плевать!

С минуту помолчав, Владимир медленно кивнул.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Ровной походкой Узник скрылся в черном тоннеле. Владимир облегченно привалился к стене. Так вот что значит – быть Хранителем! Вот, значит, что чувствуешь, когда ступаешь по темной стороне. Странное чувство. Словно ешь восхитительное мороженое, которое только что отнял у ребенка. И вкусно, и гадко. Но раз начал, надо доесть.

– Здравствуй, мой друг, – раздался за спиной мягкий, низкий голос. – Как прошел твой день?

– Я думаю, ты знаешь.

– Важно не то, что я знаю, а то, что ты чувствуешь.

– В последнее время мне все говорят о том, что важно.

– Да, такие вещи нелегко слушать. Порой гораздо сложнее, чем говорить.

– Говорить, вообще, проще.

– Уж точно проще, чем молчать, – негромко рассмеялось Чудовище. – Поверь старому, хитрому ритору.

– Разве стоит верить?

– Я бы не верил, – согласилось Чудовище. – Но вера – это вопрос сугубо личных предпочтений.

– Злой день, – Владимир посмотрел на замочную скважину. – И, судя по всему, еще недостаточно злой.

– Злость не грех, – раздалось из‑за двери, – тем более злость Хранителя.

– А что для Хранителя грех?

– Небрежность.

– Считаешь, я небрежен? Потому что отложил дела до завтра?

– Не все дела можно откладывать, мой друг. Далеко не все.

– Давай я сам буду решать!

– Полностью поддерживаю, – тут же откликнулось Чудовище. – Только и исключительно сам. Но я думал, ты простишь своему доброму другу его ненавязчивые советы.

– Хорошо, – с саркастической усмешкой кивнул Владимир. – Но тогда дай мне еще один.

– Да все что угодно, мой друг.

– Как мне поскорей отсюда выйти?

– Ты – Хранитель, – усмехнулось Чудовище. – Ты можешь покинуть Лабиринт в любой момент. Но ты ведь этого совсем не хочешь.

– Как раз этого я и хочу! – возмутился Владимир.

– Тогда почему ты еще здесь?

– Не твое дело!

– С чего ты взял?

Владимир осекся. Из глубин разума восставал забытый, казалось бы, страх. Страх перед непостижимым существом за покосившейся дверью. Страх перед неведомым, непознаваемым. Ведь именно оно заставило Владимира выбрать этот путь. Заставило легко и непринужденно, в перерыве между кофе и сигаретой. И перед Владимиром вставал острый и страшный вопрос. Что еще оно может заставить его сделать?

Глава 9. Завтра. Часть 1

– Ты чего такой мрачный, Вова? – задал Шилов законный утренний вопрос.

– Готовлюсь к трудовому дню, – ответил Владимир заученной фразой.

– Да брось! – махнул рукой Шилов. – Сегодня должно быть тихо. Кирсанова уже два дня не видно. И ставлю коробку моих любимых оранжевых скрепок, что сегодня он тоже не появится.

Владимир не принял ставки. У него наступил тот во всех отношениях печальный момент, когда приходилось признать, что расстройство его психики вышло на качественно иной уровень. Если раньше он просто бродил по Лабиринту, изредка беседуя с порождениями собственного разума, то теперь, по ту сторону безумия, у него начиналась новая и едва ли не полноценная жизнь.

И это стоило учесть. А еще этого стоило бояться. Владимир боялся и проклинал себя за то, что соврал Калинину. За то, что послушал Чудовище. За то, что поддался беспощадной воле Лабиринта.

– А еще сегодня аванс! – продолжал Сергей восхищаться наступившим днем. – И у Вероники сегодня день рождения. Не день, а праздник! Значит, остались еще такие дни, Вова?! Значит, не до конца отвернулись от нас небеса?!

– Может, они просто что‑то забыли, и им пришлось вернуться.

– Хватит хандрить, – не сдавался Шилов. – Прекрасный день, и точка!

Владимир не стал спорить. Сергей был прав, а он – нет. Но что ж, теперь соглашаться со всем, где ты не прав? Как‑то это излишне строго по отношению к собственным идеалам.

Владимир немного поработал, а потом решительно встал и вышел из кабинета. Хочешь не хочешь, а охоту за неуловимым документом надо было продолжать. И в этот раз Владимир отправился в давно откладываемое путешествие в западный корпус.

В западном корпусе было не все в порядке с вентиляцией, отчего воздух там все время отдавал легким болотным ароматом. С проблемой этой боролись усердно, но тщетно. Меняли оборудование. Меняли подрядчиков. Но ничего не помогало. Запах оставался, и большинство с ним примирилось. Лишь немногие, особо чувствительные сотрудники продолжали поднимать этот вопрос в высоких кабинетах и на общих собраниях. Но этих немногих давно уже перестали слушать и только вежливо кивали в ответ на их запальчивые, громогласные жалобы.

Владимир не любил западный корпус. И совсем не из‑за запаха. Для этого у Владимира было недостаточно тонкое обоняние. Но, помимо запаха, в западном корпусе царила атмосфера воинствующего пессимизма. Там все и всегда были чем‑то недовольны. Руководством, коллегами, зарплатой, обстановкой в мире. Что‑нибудь находилось обязательно.

Если бодрый, веселый, пылающий энтузиазмом сотрудник по какой‑то роковой кадровой случайности попадал в западный корпус, то уже через пару месяцев он становился вялым, хмурым и циничным до последней, удручающей крайности. Его очень быстро прекращали навещать былые товарищи по службе, а подоконник в его кабинете становился свалкой дешевых газет, зачитанных на страницах с криминальной хроникой.

Полтора года назад Владимиру пришлось провести в западном корпусе почти неделю, и к концу той недели он с ужасом почувствовал, как в его организме начались процессы превращения в одного из местных обитателей. Потребовался срочный отпуск для того, чтобы прийти в относительную норму.

И вот теперь, спустя полтора года, Владимир снова шел по длинному, узкому коридору, отделяющему западный корпус от основного здания Министерства. В конце коридора его ждала настежь открытая дверь, рядом с которой кто‑то остроумно приклеил знаки радиационной и биологической опасности. Знаки, что характерно, висели давно, и попытки их снять никогда не предпринимались.

Владимир осторожно перешагнул высокий порог и с тревогой огляделся по сторонам. По первым впечатлениям на горизонте было чисто. Он в очередной раз проговорил про себя план операции.

Сейчас направо, дойти до ближайшей лестницы и подняться на два этажа вверх. Потом два раза свернуть налево, дойти до конца коридора и быстро, без стука войти в нужный кабинет. А вот там уже придется действовать по ситуации.

План был прост, прямолинеен и именно поэтому мог сработать. Однако Владимир не учел все факторы. До лестницы ему удалось добраться без приключений, но вот дальше Владимир лицом к лицу столкнулся с Петром Морозовым, человеком, который никому не позволял просто пройти мимо.

– Владимир? Горский? – Морозов расплылся в коварной улыбке. – А я думал, не увижу уже живым!

Морозов искренне гордился своим черным юмором, как правило, довольно плоским и неприятным. Он вставлял его, куда только мог, и вызывал этим искреннее раздражение большинства сотрудников даже в западном корпусе, что уж говорить об остальном Министерстве. Но все попытки его урезонить натыкались на безжалостные обвинения в отсутствии чувства юмора и здорового цинизма.

– Привет, Петр, – нейтрально поздоровался Владимир и сделал попытку обойти Морозова.

Попытка, как он и ожидал, оказалась неудачной. Морозов любил поговорить. А особенно он любил поговорить с теми, кого давно не видел. Особенно если это был человек из метрополии, как в западном корпусе называли центральное здание Министерства. В общем, Владимир подходил идеально, и они оба это понимали.

– Ну, что слышно в эмпиреях? – для пробы спросил Морозов. – Скоро ли апокалипсис?

– Скоро, – машинально ответил Владимир, пытаясь отвоевать еще одну ступеньку, – с годовыми отчетами закончат и сразу же приступят к апокалипсису.

– А ты к нам не по этой ли надобности?

– Нет, – честно признался Владимир, – я по личному вопросу.

– По личному! – обрадовался Петр. – Откуда у честного труженика метрополии взялось личное на нашей стороне?

– Петь, ты прости, я спешу.

– Так и я спешу! – Морозов сделал понимающее лицо. – Так что ты рассказывай поскорей и пойдем трудиться на благо кровавого режима.

– Да просто пришел поговорить.

– К кому?

– Ты его не знаешь.

– Я всех знаю.

– К Рокомбольскому.

– Рокомбольскому? – Морозов недоуменно нахмурился. – Действительно не знаю. Кто‑то из вновь назначенных?

– Да, – кивнул Владимир, который только что выдумал эту фамилию. – Только‑только, даже проставиться еще не успел.

– Вот ведь, – покачал головой Петр. – Вот работаешь‑работаешь, а людей не знаешь. А потом их расчленят, и так и не познакомишься.

– Да, это всегда печально.

– А скажи, – не отставал Морозов, – правду говорят, что премии не будет?

– Правду! – со злостью подтвердил Владимир. – А еще отпуска грозятся урезать! Дней на пять!

– Кошмар! – с легким недоверием сказал Петр. – Хоть стреляйся на глазах у начальства.

– Пистолет дать?

– У меня свой, – серьезным голосом отказался Морозов. – В сейфе лежит. На всякий случай.

Петр задумчиво опустил глаза, и Владимир воспользовался этим для того, чтобы стремительно рвануть вверх по лестнице. Когда Морозов пришел в себя, Владимир опережал его почти на целый пролет.

– Привет передавай! – прокричал ему вслед Морозов.

– Кому?

– Как кому?! Рокомбольскому!

Через несколько секунд Владимир наконец оказался на нужном этаже. Он осторожно выглянул из‑за угла, убедился, что путь свободен и быстрым шагом устремился к заветному кабинету.

И вот, когда до цели оставались считанные метры, на его пути выросла маленькая, но крайне зловещая фигура Елизаветы Арнольдовны Брайх. Елизавета Арнольдовна являлась одним из старейших работников западного корпуса, а для некоторых – его несменяемым символом. И оба этих обстоятельства не могли не настораживать.

– Володенька! – тонким голосом воскликнула Елизавета Арнольдовна и тут же погрозила пальцем. – Ты почему меня так давно не проведывал?

Владимир никогда не проведывал Елизавету Арнольдовну и причин вести себя по‑иному не видел. Друзьями или даже хорошими знакомыми они не были. Впрочем, для Елизаветы Арнольдовны это было совершенно не важно. Елизавета Арнольдовна давно жила в собственном Министерстве, с собственными сотрудниками, которые ее ежедневно боготворили.

– Виноват, Елизавета Арнольдовна, – покорно согласился с упреками Владимир. – Как у вас дела? Как здоровье?

– Не дождетесь! – с удовольствием захихикала Елизавета Арнольдовна. – Пару начальников еще точно переживу!

– Не сомневаюсь, – охотно согласился Владимир. Он, и правда, ни секунды в этом не сомневался. В этом не сомневались даже несчастные начальники Елизаветы Арнольдовны.

– А куда ты идешь, Володенька? – хитро прищурившись, продолжила допрос госпожа Брайх.

– А я уже ухожу! – бодро солгал Владимир и сделал широкий шаг в направлении, обратном выходу.

– А куда ходил? – не сдавалась без боя Елизавета Арнольдовна.

– К Морозову! – пошел ва‑банк Владимир.

– К Петруше? А зачем?

– По конфиденциальному вопросу.

– Знаю я ваши вопросы, – Елизавета Арнольдовна осуждающе покачала головой, – опять про баб говорили?

Владимир хотел уточнить, почему опять, но вовремя передумал и согласно и даже немного дерзко кивнул.

Елизавета Арнольдовна оскорбленно вскинула голову пронзила Владимира взглядом тусклых глаз и разочарованно вздохнула.

– Никак не повзрослеете, – горько резюмировала она и показательно отвернулась.

Владимир поспешил воспользоваться открывшейся возможностью и почти бегом бросился по коридору. Боковым зрением он заметил смутно знакомые фигуры, но мудро предпочел их проигнорировать. Стоически преодолев последние метры сквозь густой, отравленный воздух, Владимир наконец попал в кабинет единственного нормального человека в западном корпусе. Ну как нормального. Ну хотя бы человека.

Когда Владимир зашел, Казарский даже не поднял головы. Он вообще редко ее поднимал. По пальцам одной руки можно было пересчитать вещи, которые Герман Казарский счел бы достойными того, чтобы оторвать его от работы. Или от безделья. Герман Казарский одинаково высоко ценил любое свое время.

– Доброго дня, Герман, – вежливо поздоровался Владимир. Он был на чужой земле, и стоило проявлять осторожность.

– А, это ты, – прошептал Казарский, все так же не поднимая головы. – Ну проходи, коль пришел.

Владимир не без труда протиснулся в тесный, заваленный коробками кабинет. Никто в Министерстве не знал, чем занимался Казарский, но все до одного считали, что чем‑то важным и даже зловещим. Герман часто оставался работать по ночам, и тогда маленький квадрат его окна одинокой звездой сиял на темном холсте здания Министерства.

Герман Казарский был человеком, без сомнения, легендарным. Во‑первых, он сам инициировал свой перевод в западный корпус и ничуть от этого не пострадал. Во‑вторых, Казарский принципиально не надевал галстука даже в ходе визитов к высшим иерархам Министерства. Ну, а в‑третьих, в Министерстве знали все, – Казарский способен решить любую проблему.

– Ну, что у тебя? – как всегда, шепотом спросил хозяин кабинета. Никто и никогда не слышал, чтобы Казарский разговаривал в полный голос.

Владимир в который уже раз за эти дни рассказал о пропавшем документе.

Казарский с минуту подумал, а потом наконец поднял свою большую, лысую голову. В его холодных, умных глазах промелькнул слабый интерес.

– Я могу взяться за это дело, – прошептал он.

– Ты бы мне очень сильно помог, Герман.

– Ты тоже можешь мне помочь.

К этому Владимир был готов. Герман Казарский никогда ничего не делал даром. Впрочем, цена его помощи всегда была более чем разумной. Казарский не был жаден, но, как уже говорилось, он очень ценил свое время.

– С удовольствием, – немного натянуто улыбнулся Владимир.

– Кресло.

– Что кресло?

– Мне нужно новое кресло.

– Понятно, – кивнул Владимир. – Я постараюсь.

Казарский молча опустил голову. Разговор был закончен. Владимир получал обратно свой документ, а взамен должен был вырвать из цепких рук тыловиков приличное кресло для Германа. С виду довольно честная сделка. Владимир попрощался и вышел из кабинета.

Потом он взглянул на часы и понял, что провел в западном корпусе почти весь рабочий день. Удивляться не стоило, в западном корпусе время текло совершенно незаметно, сторонясь нескромного людского внимания. Сотрудники приходили на работу, на минуту закрывали глаза, а когда открывали, то сразу же шли обедать. А пообедав, понимали, что пора собираться домой.

По счастливой случайности обратный путь у Владимира прошел гладко и мирно. Ни на кого больше не нарвавшись, он с облегчением покинул западный корпус и дрожащей рукой смахнул пыль с предупреждающих знаков на входе. Владимир подумал, что не хватает еще одного знака. Знака цунами, которое рано или поздно смоет этот филиал преисподней.

Когда Владимир зашел в свой кабинет, то увидел Сергея, который в светлой задумчивости бродил из угла в угол.

– Пишу стихи, – пояснил Шилов.

– И как успехи?

– Сложный вопрос, – отозвался Сергей. – С одной стороны, полтора четверостишия это немного. Но, с другой, это намного больше, чем у всего нашего вместе взятого этажа. Так много я написал или мало?

– Много! – чуть подумав, ответил Владимир. – В наше глумливое время даже строчки уже много. Если, конечно, это нужная строчка.

– Мне она очень нужна, Вова!

– Серега, а пойдем выпьем? – неожиданно предложил Владимир, ощутив вдруг, как ему это нужно и как давно он этого не делал.

– Выпьем? – торжественно переспросил Шилов, и в глазах его отразилось зарево грядущих пожаров. – А что! Погода шепчет!

Погода действительно шептала. После долгих гроз, дождей и сумерек мира в городе наступила последняя в этом году осенняя благодать. Кружились одинокие злато‑алые листья, а вальяжный ветер приятно обдувал усталые, изможденные лица. Все это благолепие грозило закончиться в ближайшие дни, так что откладывать мероприятие определенно не стоило.

– Тогда пошли?

– Так еще десять минут работать!

– Иные минуты тянутся годами. Пошли, Сережа!

Шилов широко развел руками, говоря этим жестом, что он сделал все, что мог, и через секунду уже был на ногах, одетый в элегантный серый плащ. Сергей славился умением мгновенного одеваться по окончании рабочего дня. Впрочем, Владимир отстал от него ненамного.

Через пару минут они без сожалений покинули Министерство. Волнующий, осенний вечер крепко обнял их усталые плечи и, не слушая возражений, повел к теплым, уютным огням гостеприимного города.

– Пиво? – спросил Шилов уже на пороге их любимого бара. – Или?

– Пиво, – решил Владимир, – а там поглядим.

Уже через пять минут перед ними стояли золотые, запотевшие кружки. Осталось слегка дунуть на пену, вдохнуть крепкий, хмельной аромат и сделать три добрых, неспешных глотка.

– Свежее, – с удовлетворением прокомментировал Сергей. – Не то что в последний раз.

– Ты этот последний раз вспоминаешь уже раз в пятый.

– Имею право! У меня тогда была психологическая травма.

Они выпили еще. Владимир чувствовал, что легче не становится. Не уходит черная, гнетущая тоска. Не исчезает жгучий страх перед завтрашним днем. Днем, когда он окончательно встанет на сторону Лабиринта. Превратится в еще одного вечно бредущего в никуда путника.

– Так чего ты такой хмурый? – повторил Сергей свой утренний вопрос. – Где‑то пробоина?

– Есть немного, – Владимир глотнул пива. – Как‑то все не так в последнее время.

– А когда все было так? – философски заметил Шилов. – Человек – такая сволочь! Всегда найдет, к чему придраться.

– Искать, как правило, недолго.

– Брось, Вова, – Сергей жестом заказал еще по кружке. – Я вот сегодня читал, на севере города авария была. Восемь машин столкнулось. Семь человек погибли. Представляешь, едешь ты в магазин за пельменями, и вдруг вспышка, и курчавый ангел тащит тебя куда‑то за волосы. А мы с тобой вроде живы. А скоро будем еще и соответствующим образом пьяны.

– Умеешь ты подбодрить.

– А дело не в бодрости, – Шилов аппетитно захрустел гренками. – Дело в перспективе. Вот у нас пускай и не все в порядке, но есть перспектива. А у них, тех, что были на севере, перспективы уже нет. А ты это не ценишь! – с ироничным укором добавил он. – И я считаю, что это невежливо по отношению к жизни! Ну! – поднял он кружку. – За перспективу!

– За перспективу! – не стал отказываться Владимир. – Перспектива – это, Сережа, прекрасно, – продолжил он, поставив кружку на стол. – Проблемы начинаются в тот момент, когда озвученная тобой перспектива становится такой прозрачной, что сквозь нее выглядывает тот самый курчавый ангел.

– Пусть выглядывает, – добродушно ухмыльнулся Сергей. – Смотреть можно. Трогать нельзя.

– Никогда не сдаваться, да?

– А нам с тобой некому сдаваться, – с легкой печалью заметил Шилов. – Ведь, знаешь, порой действительно хочется все бросить и отдаться на милость победителя. А потом внимательно посмотришь по сторонам и понимаешь, что победителей нет и предельно долго еще не будет. Понимаешь, что ты один, и даже если проиграл, то не стал беднее.

– Бедность не порок.

– Бедность души – порок. А именно о ней мы сейчас говорим.

Владимир с тоской подумал, что Сергей прав. Что внутри него идет война уже не только за разум, но и за душу. И что второе он может потерять еще быстрее, чем первое. То есть очень быстро.

– Ну, давай, чтоб окончательно не обеднеть! – через силу выдавил он двусмысленный тост.

– Давай, давай! – охотно поддержал Шилов и заказал по новой.

Кружка сменялась кружкой, а разговор разговором. Они ненадолго ушли в сторону, обсудили коллег, начальство, непременные служебные казусы. Но, как ни старался Владимир отвлечься, перед ним непременно вставало закрытое тенью лицо Узника. Первого положительного существа в Лабиринте. И именно с ним ему предстояло вести смертельную битву. И обязательно побеждать. Хоть никто и не назовет его победителем.

– Пройдемся? – предложил Сергей.

– Давай, – охотно согласился Владимир, – пока не грянул гром.

Глава 9. Завтра. Часть 2

Они вышли на улицу и неторопливым шагом пошли по направлению к маленькому парку возле Министерства. Там часто заканчивалось то, что начиналось на далекой шумной арене. Шум, гам и грим всегда растворялись в темени ночи, а им на смену приходила старая жесткая лавка и тихий шепот бессонных деревьев.

По дороге они, как всегда, не сговариваясь, зашли в крошечный магазин, в котором знали в лицо всех сотрудников Министерства. Усталая продавщица встретила их доброй, понимающей улыбкой и не задержала больше, чем на пару щелчков мелодичного кассового аппарата.

В голове все сильнее звучал Штраус (Рихард), а по пластиковым стаканам лился выдержанный португальский портвейн. Неспешно, но неумолимо на город опускалась ночь. Ночь, за которой неминуемо должен был настать завтрашний день. И отдалить его приход было под силу только ангелам. Но уплачивать эту цену не возникало никакого желания.

– Все‑таки жаль, что мы так много спим, – раздался расслабленный голос Сергея. – И в основном, по ночам. Спали бы мы по вечерам часа два‑три. А по ночам продолжалась бы жизнь. И каждый день у нас было бы новое свидание со звездами. Смотри, какие сегодня яркие.

Владимир поднял голову и посмотрел на темное небо. Сегодня на город нисходило загадочное, космическое сияние. Но город его даже не заметит. Город будет спать так же, как и каждую ночь. Сияет она или нет.

– Мы бы тогда в два раза больше любили и в два раза больше ненавидели, – продолжал Шилов. – И днем мы бы любили не тех, кого станем любить ночью, и ненавидели бы совсем иных.

– Так и сейчас бывает.

– И сейчас нам за это стыдно.

– А разве не должно?

– Должно, – кивнул Сергей, – я и говорю, несовершенный мир.

– В совершенном мире нам вряд ли нашлось бы место.

– Нашлось бы! – оскорбленно возразил Шилов. – Непременно бы нашлось. Пусть даже вдалеке от солнечной стороны. Ведь если не мы, то уж точно кто‑то похожий на нас. А если кто‑то похожий на нас, то почему собственно не мы?

– Безукоризненно, – оценил Владимир.

– Я стараюсь, – чуть понизил голос Сергей. – Я очень стараюсь, Вова. Но если честно, то у меня редко получается. А иногда вообще не получается. И тогда я думаю, кого мне в этом винить, и всегда решаю в свою пользу. В том смысле, что винить себя я точно не стану.

– Правильно, – рассеянно отозвался Владимир. – Виной мы обзаведемся и без собственного вмешательства. – Да и не только виной. Многими прекрасными, жизненно необходимыми вещами.

Последние капли портвейна безмятежно сохли на дне стаканов. Вечер, а за ним и ночь (та ночь, за которую стоило сражаться) предсказуемо прощались с осточертевшим миром. Мир не прощался. Он был невежлив и самоуверен.

– Пора, – первым вздохнул Шилов.

– Пора, – с грустью согласился Владимир и выбросил свой стакан в урну.

– Тот момент, когда жалеешь о завтрашнем дне.

– Но ему, как всегда, плевать.

Они в меланхоличном молчании вышли из парка. По освещенным фонарями улицам к ним мчались стремительные силуэты такси, всегда готовые отвезти в завтрашний день.

– До завтра, Вова, – попрощался Шилов, когда перед ним открылась желтая дверь.

– До завтра.

Сергей уехал, а Владимир понял, что не может сейчас остаться один на один с Лабиринтом. С минуту он колебался, а потом достал телефон и набрал единственно возможный номер.

– Алло? – раздался волшебный, желанный голос.

– Юля! Юля, здравствуй, это я!

– Привет, Володя! Что у тебя с голосом? Все нормально?

– Нормально! Все нормально! – спешил Владимир. – Просто давай встретимся.

– Сейчас? – удивилась Юлия. – Может, лучше завтра?

– Нет! – чуть не закричал Владимир. – Завтра нельзя. Завтра будет поздно!

– Почему поздно? Ты меня пугаешь, Володя!

– Прости! Прости, я немного пьян! И… – он запнулся. – И все нормально. Просто я очень хочу тебя увидеть.

– Ну хорошо, – согласилась Юлия. – Приезжай ко мне.

– Спасибо, – Владимир облегченно вздохнул, – скоро буду.

Он быстро поймал такси и уже через полчаса зашел в подъезд стандартной девятиэтажки, пешком поднялся на шестой этаж и позвонил в обитую коричневой кожей дверь.

– Привет.

Владимир впервые за этот день улыбнулся. Юлия была прекрасна. Прекрасна той легкой красотой, которую не испортят ни усталость, ни боль, ни макияж.

Тем волшебным, едва различимым светом, что так редко касается стремительных людских взоров.

– Какая ты красивая, – еле слышно прошептал он и прижался лицом к теплой щеке.

Юлия тихо засмеялась и обняла его. Они долго стояли так, молча, полностью поглощенные друг другом. Наконец Юлия мягко отстранилась.

– Иди умойся, – сказала она. – Я сделаю чай.

Владимир кивнул и отправился в ванную. Он глядел в зеркало и пытался найти там человека. Он зажмуривался, тер глаза, тряс головой, но, когда открывал, человека все еще не было. Из зеркала на него насмешливо смотрел Хранитель.

– Ну что ты так смотришь? Ты же сам меня позвал.

– Никого я не звал.

– Звал. Ты знаешь. Мужчина должен отвечать за свои решения.

– Должен. Значит, отвечу.

– Хорошо.

Хранитель отступил, сказав все, что считал нужным. Все, что считал чрезмерным. Оставив Владимира стискивать зубы над раковиной. Не прощаясь, потому что рано было прощаться.

Когда он вышел, Юлия уже успела заварить чай и наливала его в широкие белые чашки, разрисованные синими цветами. На ней был длинный, облегающий тело свитер и полосатые гетры до колен.

– Положить лимон?

– Давай, – кивнул Владимир и сел на диван.

Юлия сунула ему в руки чашку с чаем и села рядом. Сладкое, короткое время они просто сидели и пили чай. Время, ценность которого понимаешь только потом.

– Так что у тебя случилось, Володя? – спросила Юлия и пытливо посмотрела ему в глаза.

– Я должен дурно поступить, – тяжело проговорил Владимир. – И я боюсь последствий этого поступка. Очень боюсь.

– Ты сейчас говоришь про лабиринт?

– Да, – Владимир крепко сжал горячую чашку, – про Лабиринт.

– Расскажи, – попросила Юлия и взяла его за руку. – Расскажи мне все.

Он рассказал. Он чувствовал себя слабым. Таким слабым он не чувствовал себя никогда и остро переживал свою слабость. Переживал, что приходится о ней говорить. Очень хотелось солгать, но лгать ей он не мог.

– И теперь я боюсь возвращаться, – тихо закончил Владимир. – Знаю, что вернуться придется, и от этого боюсь еще сильнее.

– Володя, ты прости, но я так и не поняла, почему ты не рассказал все врачу? – Юлия смотрела на него с искренним участием.

– Я сам толком не понимаю, но какая‑то часть меня считает, что Чудовище право.

– Право в чем?

– В том, что мне нужны ключи.

– Разве перед тобой так уж много дверей? И все под замком?

– Я не вижу ни одной. Но, может, я просто не вижу?

– Ну тогда я просто не слышу.

Они одновременно, грустно и в то же время понимающе улыбнулись. Этой печальной шутке не улыбнулся бы никто, кроме них.

– Еще чаю?

– Будь ласкова.

Юлия ушла на кухню, а Владимир бросил неосторожный взгляд на окно. В занавешенном тьмой стекле его снова встречал Хранитель. Он был хмур, недоволен и еле заметно взволнован.

– Почему ты плачешь? – с искренним удивлением спросил он. – Почему жалуешься?

– Потому что не прав!

– И что? С каких пор это стало обязательным условием?

– Не стало. И никогда не станет. Но это не значит, что я буду подписываться под каждым гнилым словом.

– А что это значит?

– Это значит, что я сам начну писать слова.

– А ты уверен, что их будут читать?

– Не все из того, что написано, будет прочитано. Но это не значит, что написано было зря.

– Давай уйдем от метафор, – скучным голосом предложил Хранитель.

– Давай, ты уйдешь!

– А что тогда от тебя останется?

Владимир с ненавистью смотрел на стекло. Неужели это его собственные слова? Неужели он сам действительно так считает? Считает, что Лабиринт – самое важное, что есть в его жизни? И что после него останется – пустота? Пускай пустота. У него хватит сил, чтобы ее заполнить.

– А если нет?

– Да с чего ты взял, что нет?!

– Я осторожен.

– Ты бесчестен!

– Только потому, что ставлю свою жизнь выше иных? Теперь уже ты не прав.

Владимир хотел ответить, но не стал. Он не был уверен в ответе. Хранитель явно кое‑что знал. Может быть, знал больше, чем он сам. Так стоит ли пренебрегать этим знанием?

– Не стоит. Уверяю тебя, не стоит.

– Еще скажи, что мне это дорого обойдется.

– Я не бухгалтер. Я не знаю среднегодовых выплат.

– Ты же сам предлагал без метафор.

– Ну что же, значит, без метафор никак. Особенно в нашем вопросе.

– А можем мы отложить решение нашего вопроса?

– Конечно, можем, – согласно кивнул Хранитель, – до завтра.

Владимир бросил взгляд на часы и тихо застонал. Завтра начиналось через двадцать минут. Через двадцать минут начиналось его окончательное превращение в одного из верных вассалов Лабиринта. Может быть, в самого верного. И он ничего не мог с этим сделать. Только ждать, когда истекут последние секунды.

– Только не стоит воспринимать это как кару.

– А как что тогда?

– Как возможность.

– Возможность заковать в кандалы невинного?

– Возможность сохранить свое. Пускай и ценой невинных.

– Всю жизнь бежал от такой морали.

– Что ж, значит, не убежал.

– Может, еще убегу.

– У тебя на это девятнадцать минут.

Владимир понял, что сейчас ему придется разбить стекло. Он даже поднялся на ноги, но вовремя остановился и отвернулся к дверям. В дверях на него удивленно смотрела Юлия.

– Ты разговаривал? – спросила она и вошла в комнату.

– Да, – не стал отрицать Владимир, – бывает, хочется поговорить в одиночестве.

– Когда мы с тобой в последний раз были в одиночестве? – Юлия весело подмигнула. – Пей чай.

– Спасибо, – Владимир неловко взял чашку и снова сел, стараясь не смотреть на проклятое окно.

– Не волнуйся. В этой квартире часто говорят, – усмехнулась Юлия.

– Вкусный чай.

– Может, хочешь еще чего‑нибудь?

– Да нет, – Владимир покачал головой. – Все на месте.

– Знаешь, – Юлия положила голову ему на плечо. – Там, в лабиринте, ты становишься другим. И, наверное, это правильно. Нельзя же быть одним и тем же в двух совершенно разных местах. И ты не виноват в том, кем становишься. Ты ни в чем не виноват, понимаешь?

– Но меня же никто не заставлял. Я сам принимал решения.

– А вдруг нет? Вдруг это тоже часть игры, правил которой ты просто не знаешь?

– Как славно, если бы ты оказалась права, – задумчиво произнес Владимир, – и если бы я в это поверил.

– Правда и вера, вообще, две большие разницы.

– Но нам, как правило, нужно и то, и другое.

– Не нам с тобой. Нам и одного‑то будет много.

– Или наоборот. Так мало, что и не заметим.

– И все равно, – продолжила Юлия, – ты слишком переживаешь. Слишком многого от себя хочешь.

– Просто хочу остаться собой.

– Да, порой это действительно сложно. Но так ли уж нам надо постоянно быть самими собой?

– А разве нет? – глупо и как‑то по‑детски спросил Владимир.

– Я думаю, нет, – просто ответила Юлия, – но вряд ли мне можно доверять в таких вопросах, – она усмехнулась. – Снова эти чертовы правда и вера! Никуда от них не деться.

– Да и ветер с ними! – Владимир поставил чашку на стол и взял руку девушки в свою. – Как у тебя дела?

– Лучше, – улыбнулась Юлия. – Приходят редко, говорят мало. В основном про дом.

– Мы ведь снова туда пойдем, да?

– Да, – уверенно кивнула девушка, – и очень скоро.

– Но не прямо сейчас.

– Прямо сейчас он будет лишним.

Они лежали во все еще жаркой постели и разговаривали, глядя в потолок. Он рассказывал ей о Лабиринте. Страшные и загадочные истории, пережитые им в темных, безжалостных тоннелях. Рассказывал о Калинине, отличном враче и прекрасном человеке, которого он обманул. Рассказывал о Министерстве, суетливых днях, скучающих вечерах и смешных людях.

А потом опять о Лабиринте. Владимир как будто снова оказывался в нем, не в силах покинуть перепутанные чертоги, не в силах вывести мысли из горьких пределов. Раз за разом возвращаясь на оставленные позади перекрестки. Он понимал, что пора остановиться, но не мог этого сделать.

Неожиданно Юлия тихо заплакала. Владимир с тревогой посмотрел на нее, погладил мягкие волосы.

– Что с тобой?

– Просто возьми меня с собой, милый, – горячо, роняя слезы, прошептала Юлия, – возьми меня с собой.

Владимир крепко прижал девушку к груди и закрыл глаза. Он попросил всех известных ему ангелов, чтобы этой волшебной душе никогда не пришлось ступать по мрачным коридорам Лабиринта. Никогда не пришлось увидеть, как, матерясь и толкаясь, продирается сквозь извилистые повороты влюбленный Хранитель.

Глава 10. Холод. Часть 1

Владимир опоздал на прием. Обычно он не допускал подобной непунктуальности и сейчас входил в кабинет с крайне смущенным видом. Однако Борис Алексеевич не только не сделал ему замечания, но даже приветливо улыбнулся и показал рукой на кресло.

– Входите! Входите, Володя! Давайте начинать нашу работу! Продолжать, вернее, – поправил он сам себя и с профессиональным интересом воззрился на Владимира. – Ну, рассказывайте, как дела?

Владимир немного помолчал. Он так и не решился поведать врачу о своих буднях Хранителя, но вот рассказать про Узника счел возможным и даже необходимым. Он искренне хотел продолжать лечение и пообещал себе сделать для этого все возможное с учетом прискорбных обстоятельств.

Так что он вздохнул, а потом приступил к обстоятельному изложению последних событий. Говорил медленно, стараясь одновременно ничего не упустить, но при этом и не сказать лишнего. Борис Алексеевич внимательно слушал, не прерывая и глядя в сторону от Владимира.

– Как вы сказали? Узник? – задумчиво переспросил Калинин, когда Владимир закончил рассказ. – Весьма символичное имя. Вам не кажется, что оно могло бы принадлежать вам?

– Да, я думал об этом.

– А вы думали о том, что какая‑то часть вашего сознания, персонифицируясь в Узника, пытается тем самым вам помочь? Впервые, насколько я понимаю.

– Не знаю. Особой помощи я не почувствовал.

– А вот это странно, – Калинин проницательно посмотрел на Владимира. – Ведь, по сути, вы с ним совершенно в одинаковой ситуации, но почему‑то находитесь по разные стороны баррикад. Почему, Володя?

Владимир прекрасно знал ответ на этот вопрос, но вслух произнести, увы, не мог. Причем какая‑то его часть очень хотела во всем признаться и после этого полностью покориться врачебной воле. Но была и другая часть, гораздо более решительная.

– Даже не знаю, Борис Алексеевич, – после некоторого замешательства ответил Владимир. – Но между нами все же есть существенная разница.

– И какая же?

– Я никогда не хотел разрушить Лабиринт.

– Даже чтобы выйти?

– Я никогда не думал, что таким образом можно выйти.

– Но теперь думаете.

– Видимо, так. Но я бы не сказал, что мне это нравится.

– Понимаю, – вздохнул Калинин. – Я давно заметил, что при всех проблемах вы испытываете к лабиринту некоторую привязанность. Это нормально, Володя. Это ведь все же часть вас самого. Но помните, – врач поднял вверх палец, – привязанность не должна перерасти в любовь!

– Нив коем случае!

– Я думаю, вы еще встретите Узника, – продолжал тем временем Калинин. – Постарайтесь понять его мотивы, понять его путь. Путь, который вы вполне способны повторить. Быть может, выйти из лабиринта можно, лишь разрушив его, и ваш разум дает вам необходимую подсказку.

– Но, разрушив Лабиринт, не разрушу ли я себя самого?

– А вот это прекрасный вопрос, Володя, – врач нахмурил брови. – И я не уверен, что могу на него однозначно ответить. Человеческий разум предельно хрупкая вещь. Мы редко задумываемся, как легко можно его сломать, а когда все‑таки ломаем, то порой и не замечаем этого. Мы привыкли к простым поступкам и шаблонным решениям. Мы бережем себя. Бережем свои мысли, не желая отравлять их сложными конструкциями. И я сейчас говорю не о высшей математике, – Калинин усмехнулся одному ему понятной шутке. – Правы ли мы? Я не спешу с ответом. Ведь на мне ровно те же грехи. Впрочем, я слишком отдалился от темы. Прошу прощения, Володя.

– Да нет. Вы правильно говорили. Мы действительно не слишком любим углубляться в себя. А случайно углубившись, пугаемся и тут же лезем обратно, в соразмерный нашему пониманию мир.

– Рад, что вы согласны, – улыбнулся Калинин. – Но давайте вернемся к Узнику. Вы уверены, что с ним нельзя договориться?

– Не уверен, – признал Владимир. – Но конструктивных предложений у меня нет.

– Они есть у меня, – хитро подмигнул Борис Алексеевич. – Первое, – в следующий раз разговаривайте с ним как можно дольше. Любые его слова могут повлиять на ваше восприятие лабиринта. В конце концов, это вопрос в том числе ваших привычек. Менять привычки, конечно, нелегко, но все‑таки вполне реально. Второе, – если у вас все же дойдет до прямого столкновения, постарайтесь сделать все, для того чтобы оно не стало фатальным. Ни для кого из вас. И третье, – не уверен, что это возможно, но, если вдруг получится, проследите за ним. Узнайте, куда он идет. Не забывайте, что я говорил. Его дорога – это и ваша дорога тоже.

– Спасибо, Борис Алексеевич, – кивнул Владимир. – Я постараюсь.

– И вот еще что, Володя, – Калинин сосредоточенно крутил в руках карандаш. – В последнее время у вас в голове происходит очень много событий. Я бы сказал, слишком много. Почти год мы с вами наблюдали, как вы скитаетесь по лабиринту в поисках выхода. Теперь же, буквально за один месяц, у вас появилось необычное число возможностей и знакомств. Ваша болезнь прогрессирует. И прогрессирует стремительно. С каждым днем вам становится все сложнее ее контролировать. Вы со мной согласны?

– Согласен, – Владимир старался не смотреть в глаза врачу.

– В какой‑то момент вы можете решить, что остаться в лабиринте для вас проще, чем продолжать бесконечные путешествия туда‑обратно. И тогда мы с вами проиграем, Володя. Проиграем главное сражение в вашей жизни. Вы меня понимаете?

– Разумеется.

– Хорошо, – Калинин помолчал. – Обещайте, что, когда вы начнете сомневаться… Я говорю – когда, потому что вынужден исходить из худшего. Так вот, когда вы начнете сомневаться, немедленно приходите ко мне. Обещайте мне это.

– Обещаю, – тихо ответил Владимир.

Он пообещал, но далеко не был уверен, что сдержит свое обещание. Предавший один раз, предаст еще, и Владимир не делал вид, что эта аксиома к нему не относится. Калинин был прекрасным фехтовальщиком, но на другом конце дорожки, закрывшись дверью, как щитом, стояло Чудовище. И только Герцог, с его беспощадной удачей, смог бы сделать верную ставку.

– Я пропишу вам более сильные лекарства, – вздохнул Борис Алексеевич. – А теперь давайте пройдемся по нюансам.

Через полтора часа Владимир медленно шел по улице. В город пришел серокрылый ноябрь. Пришел точно в срок и без лишнего шума. Просто потемнело, просто похолодало, просто к каждому подкралась незримая, необъяснимая тоска. И избавиться от нее могли помочь только хрупкие хлопья первого пугливого снега.

Помимо визита к врачу, у Владимира на сегодня была запланирована еще одна встреча. Встреча, которую он бы очень хотел отложить, но он ведь и так ее отложил. На сегодня.

Сегодня Хранитель встречался с Узником, и, при всем уважении к врачебному мнению, миром им разойтись придется вряд ли. Но вот степень кровопролития Владимир был готов обсуждать. В конце концов, при любом итоге, это будет его кровь.

В этот раз, когда Владимир вошел на площадь тысячи дверей, Герцог его уже ждал. Он полулежал возле большого валуна, чертя кинжалом на камне примитивные сюжеты крайне аморального содержания. Владимира он встретил со сдержанным восторгом.

– Господин Хранитель! – Герцог помахал ему кинжалом, но вставать не спешил. – Уже решил свою проблему?

– Решаю, – стараясь не выдать эмоций, сказал Владимир, – прямо сейчас и решаю.

– Прекрасно, – улыбнулся одноглазый. – Так куда свернем сегодня?

Владимир рассеянно посмотрел по сторонам. Откровенно говоря, этот вопрос волновал его в последнюю очередь. Он вообще не слишком хотел куда‑то сворачивать, но понимал, что Хранитель не может стоять на одном месте и ждать, пока на него снизойдут полчища откровений.

– Проверь удачу! – прервал его сомнения Герцог и вскочил на ноги.

Он подошел к Владимиру и раскрыл перед ним свою широкую ладонь. На ладони горкой лежали игральные кости.

– Раздай номера, а потом брось. Пойдем в ту, на которую укажет фортуна.

Владимир пожал плечами и взял кости. Какая, собственно, разница, что определит сегодняшнюю дверь. Это, по крайней мере, честный вариант. Хотя честность – последнее, в чем можно было заподозрить златоглазого.

Владимир пару раз встряхнул сжатые ладони. Старые желтые кости глухо простучали по каменному полу и замерли в ожидании нового броска.

– Семнадцать! – провозгласил Герцог. – Столько же, сколько моему сердцу!

– Не многовато взял?

– Смешно, Хранитель! – Герцог и правда рассмеялся. – Но мои слова имеют свойство железа.

– Тогда сильно ими не размахивай.

– Обещать не могу.

Владимир пристально взглянул на одноглазого, но продолжать не стал. Вместо этого он неторопливо направился к двери номер семнадцать. Дверь номер семнадцать была узкой, простого светло‑синего цвета, с едва заметными разводами. Дверь не вызывала шквала эмоций, но и отторжения тоже не находила.

– Как тебе?

– А почему, собственно, нет? – Герцог уже стоял за его спиной. – Тем более кости брошены.

– Ладно, – кивнул Владимир. – Пошли.

Он дернул за гладкую, круглую ручку и вошел в послушно открытую дверь. Закрылась она уже за Герцогом, издав при этом легкий хрустальный звон.

Владимир сразу же почувствовал непривычный холод. Температура в Лабиринте всегда была более чем комфортной. Но сейчас от нее отняли не меньше десяти градусов, и Владимира откровенно знобило.

– Прохладно.

– Нормально, – возразил Герцог. – Вот дальше действительно будет прохладно.

– Насколько прохладно?

– Я думал, хранители не мерзнут.

– Я тоже так думал.

– Смотри, Хранитель, – одноглазый иронично взглянул на Владимира. – Можем вернуться.

– Кости брошены. Вернемся, когда снег пойдет.

Несколько минут они шли молча, старательно делая вид, что им не холодно. По крайней мере так делал Владимир, надеясь, что господин Золотой глаз занят тем же. Хотя, если судить по наглой, самодовольной улыбке, Герцогу было даже немного жарко. Еще минут через пять Владимир бросил притворяться.

– Скажи, что через двести метров нас ждет костер и горячий кофе!

– Откуда здесь костер? И что такое кофе?

– А откуда здесь этот чертов холод?!

– Так что такое кофе?

– Напиток. Горячий.

– Неужели лучше вина?

– Бывает, что лучше.

– Я хочу попробовать, – заулыбался Герцог. – Я думаю, мне понравится.

– В следующий раз обязательно захвачу.

– Слово Хранителя?

– Нет уж. Никаких слов. Сплошное белое безмолвие.

Златоглазый явно не оценил всей своевременности метафоры, но удовлетворенно кивнул, легко договорившись со своей внезапной жаждой знаний. Безмолвие действительно ненадолго наступило, а потом резко прервалось, поглощенное вынырнувшей из‑за поворота стеной серебристого льда.

– Лед, – без выражения протянул Владимир, на всякий случай дотронулся и для полной уверенности пару секунд не отнимал пальцы от поверхности. Потом повторил, – лед.

– Обычное дело, – спокойно отозвался одноглазый. – Тут такое сплошь и рядом.

– И что теперь? Возвращаться?

– Возвращаться? – удивленно переспросил Герцог. – Разве ты не Хранитель?

Владимир невольно нахмурил брови. Разве он не Хранитель? Разве не волен он ступать там, где сочтет достойным? Разве стоило соглашаться для того, чтобы сейчас судорожно искать ключи?

Владимир вдруг почувствовал силу. Непривычную, неумелую, неприрученную силу, которой ему всегда не хватало. Не хватало и в Лабиринте, и за его пределами. Быть может, хватит сейчас?

Он снова протянул руку к ледяной стене. Без дрожи, небрежно и властно похлопал ладонью по льду. И лед сдался. Сеть глубоких трещин прошла от стены к стене, от потолка к полу, пробежала из угла в угол. Покорившийся лед застыл в ожидании своей судьбы.

– Пойдем, – криво усмехнулся Владимир. – Холодно.

Он вошел прямо в лед и легко, непринужденно пошел сквозь него, словно сквозь утренний туман.

Позади шагал Герцог, делая вид, что все идет так, как должно идти. Или все действительно идет так, как должно?

– А ты возвращаться хотел, – усмехнулся одноглазый в спину Владимира. – Впереди еще столько интересного!

– Я бы предпочел интересному теплое.

– Тогда надо было выбирать другую дверь.

– Кости показали на эту.

– При чем здесь кости? Решают не кости. Решает Хранитель.

– Наверное, к этому надо привыкнуть.

– Дело не в привычке, – возразил Герцог, – дело в праве. У кого‑то есть право, а у кого‑то его нет.

– А у кого‑то никогда и не будет.

– Бывают и такие.

– А ты какой?

– Со мной сложно, – предельно мерзко ухмыльнулся Герцог. – Я ведь не сам по себе.

– А ты знаешь того, кто сам по себе?

– Может быть, – голос из‑за спины был неуверенным. – Но гарантировать не могу.

– А вот я точно знаю, что нет, – с какой‑то необъяснимой злостью сказал Владимир. – И даже не уверен, что огорчен этим!

– Было бы чему огорчаться.

Ледяной тоннель кончился, однако холод и не думал сдавать без труда завоеванные позиции. Он весело набрасывался на беззащитных бродяг, не различая хранителей и аристократов. Холод любил их всех. Любил жадно и искренне. И отказываться от своей любви он не желал.

– А где ледяной дворец? – с наигранным недоумением спросил Владимир.

– Нет здесь никакого дворца, – помотал головой Герцог.

– А прекрасная, голубоглазая принцесса?

– С какой радости?

– А сокровища короля Зимы?

– Сильно сомневаюсь.

– Так за какой звездой мы здесь мерзнем?!

– Мы мерзнем, – медленно, как неразумному школьнику, начал объяснять Герцог, – потому что так решил Лабиринт. Когда он решит нас согреть, – мы будем согреты. Когда он решит нас убить, – мы умрем.

– А зачем тогда нужен я? Хранитель?

– Пока ты во всем согласен, – не нужен.

Владимир невольно улыбнулся. При всей своей вере фортуне Герцог был мудрее многих людей. Многих настоящих людей. Насколько это нормально, когда придуманная сущность становится твоим ориентиром в самой разреальной реальности? Когда ты слушаешь, что тебе говорят не извне, а изнутри?

Это совершенно ненормально. Но стоит ли выкорчевывать эту ненормальность или, может, подарить ей право на жизнь? Наподобие жизни в клетке и на цепи. Но хотя бы не убивать при первой же возможности.

Неужели так сложно подарить жизнь? Неужели так жалко ее подарить? Неужели так страшно? Да когда мы успели стать настолько жадными и трусливыми? Или мы всегда ими и были? И скорее всего ими и останемся.

– Значит, не согласен, – медленно проговорил Владимир. – Неужели Лабиринту нужен соперник.

– Не мне судить о том, что нужно Лабиринту, – осторожно усмехнулся Герцог. – Но если бы мне дали сказать, я бы сказал, что Лабиринту нужен собеседник. Интересный собеседник. А интересный собеседник лишь тот, у кого есть собственное мнение.

– Как будто мы мало разговариваем?

– А почему еще ты стал Хранителем?

– Потому что красивый! – огрызнулся Владимир.

Герцог обидно засмеялся. Потом снисходительно похлопал Владимира по плечу и иронично подмигнул сверкающим золотым глазом.

– Не продолжай, – Владимир поморщился и сбросил руку Герцога с плеча. – От твоего сарказма теплее не становится.

– Опять ты про то же!

– А тебе что, не холодно?

– Ты прав. Схожу за шубой, – внезапно согласился Герцог, и, когда Владимир обернулся, крепкая одноглазая фигура уже исчезла из виду.

Владимир задумчиво посмотрел в темный провал тоннеля, в этот раз слегка посеребренного ледяной крошкой. Чудовище говорило, что он в любой момент может выйти из Лабиринта. И что, если он этого не делает, значит, просто не хочет. Значит, ему нравятся эти запутанные коридоры, даже если в них холодно, как в колодце.

Не так давно он был готов драться, что это не так. Сегодня он уже задумался о такой возможности. Что будет через месяц? Через месяц будет зима. Зима, холодная, как Лабиринт.

А потом перед Владимиром рухнула стена. В темном провале, весь в пыли и каменной крошке стоял Узник. На его убранном тенью лице мелькнул отпечаток недовольства. Увидев Владимира, он обрадованно махнул рукой.

– Я вас искал! – громко, громче, чем нужно, крикнул он. – Я вас очень искал! Нам надо серьезно поговорить!

– Надо, – без особого энтузиазма кивнул Владимир. – И поговорить, и все остальное.

– Здесь?

– Какая разница? – пожал плечами Владимир. – Тут везде Лабиринт.

– И то верно! – как будто обрадовался Узник и подошел ближе. – Мы с вами не очень хорошо расстались, и мне хотелось бы начать все сначала. Но сразу оговорюсь, прошу не расценивать это как слабость. Поверьте, слабость я давно забыл на далекой станции.

– Предположим, поверил.

– Прекрасно, – продолжил радоваться Узник. – Теперь к делу. У нас с вами второй раунд, и я хочу начать его с предложения. С хорошего предложения.

– Я слушаю.

– Я не брошу то, что начал, но немного убавлю звук. Нет, не немного! Я сильно убавлю звук. Буду вести свои изыскания тихо и аккуратно. Никому не мешая и не ставя никого в неловкое положение. Что скажете?

– Боюсь, что, когда речь заходит о тебе, меня оглушит даже шорох.

– Это значит – нет?

– Это значит – нет.

– Вы совершенно не договороспособны, – вздохнул Узник.

– Некоторые решения для меня просто недоступны.

– Мы уже говорили об этом. И я повторно и уже более категорично заявляю, что у вас проблемы с волей.

– С чего ты взял, что мне интересно твое мнение?

– С того, что это мнение честное и объективное.

– Мне этого мало.

– А чего же вам будет достаточно?

– Покоя!

– Я и предлагаю покой!

– У нас абсолютно разные представления о покое.

– Ну вы же видите, что я стараюсь, – разочарованно покачал головой Узник. – А вы мне совсем не помогаете. В конце концов, вы не оставляете мне выбора.

– Уж чего‑чего, а выбора здесь предостаточно. Это все‑таки Лабиринт, а не прямая.

– Ваши остроты чересчур банальны.

– Чем богаты.

– Скорее, бедны.

– Хватит! – не выдержал Владимир. – Будем считать, что мы сделали, что смогли. Мы оба. Все, что смогли мы сделали!

– Ну хорошо.

Узник печально вздохнул и быстро, без предупреждения ударил Владимира кулаком в грудь. Владимира как будто пронзили мечом. Острая, резкая боль прошла по всему телу дыхание сбилось, ноги подкосились, а перед глазами заплясали алые дьяволы.

– Не заставляйте меня повторять, – голос Узника был виноватым, но твердым.

В первые мгновения Владимир хотел упасть и прикинуться мертвым. И он уже почти это сделал, когда почувствовал, как к нему снова вернулась сила. Холодным касанием она сняла жгучую боль, вернула ногам твердость, а взгляду ясность. Сила вынула меч из его груди и сжала другой меч в его руках.

Владимир молча и хладнокровно обрушил на Узника свод Лабиринта, похоронив его под глыбами серых камней. Потом поежился от холода, сел у стены и стал ждать.

Глава 10. Холод. Часть 2

Он был уверен, что ждать придется недолго. Но, что настолько недолго, даже не предполагал. Не прошло и минуты, а неподъемные камни зашевелились, разъехались в стороны, и из каменного кургана поднялся Узник. Он неодобрительно посмотрел на Владимира и начал неторопливо отряхиваться.

– Это было эффектно, – признал он. – Не ожидал. Честное слово, не ожидал! Кстати, вам не холодно?

– Холодно, – не стал отпираться Владимир.

– Безобразие, – нахмурился Узник. – Плюс ко всему, я еще и мерзнуть должен. И что, неужели ничего нельзя сделать?

Владимир показательно развел руками. Почему‑то ему было неудобно за это обстоятельство, будто он должен был обеспечивать Узнику минимальный комфорт для блужданий в Лабиринте.

– Понятно, – грустно протянул Узник, поднял с пола огромный кусок камня и без замаха бросил его во Владимира.

Камень попал Владимиру в левую часть лица, причинив больше моральных, чем физических страданий. Впрочем, второй камень, врезавшийся прямо в переносицу, почти исправил ошибки первого. От третьего снаряда он сумел уклониться, после чего в некотором замешательстве снова похоронил Узника под лавиной ледяных камней.

На этот раз ждать пришлось еще меньше. Пролетело едва ли больше десятка секунд, как Узник тяжело поднялся на ноги и меланхолично вздохнул.

– Вы повторяетесь, – укоризненно заметил он. – Я ждал от вас большей фантазии.

– Обойдусь и без фантазии.

– Право же, не лучшее решение.

– С тобой работает.

– Работало.

Узник внезапно резко сдвинулся в бок, проломил стену и исчез в черном проломе. И в этот же момент Владимира снова пронзила боль. Уже не своя, а боль Лабиринта. И она была в сто раз мучительнее своей.

Узник разрушал Лабиринт. Разрушал, искренне веря в собственную правду. Да и как в нее было не поверить. Даже Владимир в нее верил. Тихо и осторожно, так, чтобы никто не заметил, но верил. И от этой веры ему было тоскливо и страшно.

Но времени тосковать и бояться у него не было. А было у него время только на то, чтобы встать, потереть друг о друга окончательно замерзшие ладони и быстрым шагом отправиться бороться с добром.

По‑иному он это назвать не мог. Хотя, пожалуй, стоило назвать это по‑иному.

Поиски Узника особого труда не представляли. Слышно его было за много поворотов. Так же, как и видно.

Владимир шел сквозь рушащийся на глазах Лабиринт, еле сдерживая крик от нестерпимой боли по всему телу. Шаг за шагом он приближался к Узнику. Не так быстро, как хотелось бы, но вполне стремительно для того, чтобы успеть.

Владимир успел. Когда боль уже почти разорвала его напополам, он схватил Узника за горло, прижал к стене и сжал внезапно ставшие стальными пальцы. Он и не думал, что это будет так легко. И так холодно.

Он так и не мог рассмотреть черты лица Узника, несмотря на то, что находился в нескольких сантиметрах от него. Все та же умелая тень бережно хранила его инкогнито. Владимир не знал, как ее сорвать, да и не желал этого.

Владимир сжал пальцы сильнее. Так сильно, как только мог, едва не плача от того, что должен был совершить. Совершить, несмотря на все отчаянные попытки выбрать другой поворот. Казалось, ему осталось всего одно последнее усилие, но он никак не мог его сделать. Может, он просто был недостаточно силен, а, может, его пальцам вдруг стало слишком холодно.

Владимир убрал руку от горла Узника. Тот шумно упал на острые камни и тяжело, болезненно задышал. Тень на лице плавно колыхалась в такт аритмичным вздохам. Спустя минуту он закашлялся и приподнялся на локте.

– А вот это действительно было неплохо, – прохрипел Узник и уважительно показал Владимиру большой палец. – По‑взрослому.

– Понравилось?

Узник снова захрипел, на этот раз в попытке засмеяться.

– Но вы ведь хотели насмерть, правда?! Насмерть! Не получилось?! Вот это, наверное, обидно. Обидно, когда хочешь, а у тебя ничего не получается.

– Переживу, – хмуро огрызнулся Владимир.

– Не сомневаюсь, – Узник перестал смеяться, – но ведь и я переживу. Так в чем же смысл?

– А ты хочешь, чтобы все закончилось здесь и сейчас?

– Боюсь, что это не в моих интересах. Но так и речь ведь не обо мне.

Владимир прикрыл усталые глаза. Речь шла о нем. Речь всегда шла о нем. Слишком много речей, слишком много слов, и за всем этим слишком мало смысла. Или он просто недостаточно дальнозорок для всего этого?

– Значит, снова отложим на завтра, – с каким‑то извращенным разочарованием протянул Узник. – И, готов поставить свои вчерашние мечты, явно не в последний раз. Сколько еще раз мы будем откладывать на завтра?

– Сколько потребуется, столько и будем! – с неожиданной яростью выкрикнул Владимир. – И ты станешь ценить каждую отсрочку! Каждую чертову секунду!

– Может, и стану, – не стал спорить Узник, – но уж точно не настолько, чтобы за нее благодарить.

– Так не благодари. В конце концов, мы здесь не за этим.

– Мы вообще не должны здесь быть, – Узник со стоном поднялся и бессильно привалился к стене. – Мы должны гулять по зеленым лесам, золотым полям, нырять в голубые, хрустальные воды. Мы должны дышать свободой и радостью. А вместо этого мы убиваем друг друга в черных, душных тоннелях. Ну отчего мы делаем этот выбор?

– Наверное, оттого, что можем.

– Вот ведь, – вздохнул Узник, – мы так многое можем и так мало за это требуем. Не требуем даже, просим! И получаем на свои просьбы жалкую половину.

– Половина – это еще неплохо, – кивнул Владимир, слабо понимая, о чем идет речь. – А то, бывает, и трети не дождешься.

Узник напряженно рассмеялся. Владимир обратил внимание, что он снова приходил в себя. Возвращались уверенные движения, пробуждалась незримая мощь, непокоренная воля. Он оттолкнулся от стены и теперь твердо стоял на ногах, вполоборота к Владимиру.

– Я не тороплю, – все еще хрипло сказал он. – Но сам тороплюсь. Не думайте, что что‑то изменилось.

– Нив коем случае.

– Я пойду, если вы не против.

– Конечно, – Владимир пожал плечами. – Я и сам собирался уходить.

– Ну тогда до встречи в очередном тупике!

– До встречи.

Узник медленно зашагал по коридору и вскоре скрылся во тьме. А Владимир долго еще стоял возле обломков Лабиринта и спрашивал себя о том, кто он. Трус, дурак или мечтатель? Ведь явно кто‑то из них. Только бы не все вместе.

Сегодня он был сильнее. Но завтра сильнее может оказаться Узник. И он‑то уж точно не будет сомневаться. У него в отличие от Владимира есть убеждения. И нет психиатра.

Владимир бездумно шагал по уютно‑серому Лабиринту. Мягкие повороты сливались в одну кружащую в танце дорогу. И в тот момент, когда танец вплотную подступил к последней фигуре, Владимир неожиданно оказался в идеально круглой пещере. Вместо камня под ногами заскрипел бледно‑голубой лед. А в центре ледяного круга, на широком гладком камне, сидел старый, седой рыбак. В зубах у него густо дымилась короткая трубка, а в могучих руках небрежно лежала изящная удочка. Леска была опущена в крохотную лунку у ног старика.

Владимир тихо подошел к рыбаку и немного постоял возле него, глядя в черноту подледной воды. Рыбак не обращал на него никакого внимания. Он был мудр и не делал различий между тараканами и хранителями лабиринтов.

– Добрый день, – первым не выдержал Владимир. – Лунка не маловата? Я имею в виду – для крупной рыбы?

– Если крупная рыба захочет, то пролезет и в эту. А не захочет, не хватит и всего океана.

– Ясно, – пожал плечами Владимир и обратил внимание на то, что рыбак одет еще легче, чем он сам. – А вам не холодно?

– А что такое холод?

– Вы не знаете, что такое холод?

– Я многого не знаю, парень. Очень многого. Да только ты не знаешь еще больше! Но я же не делаю из этого событие.

– Прошу прощения.

– Я подумаю, – без усмешки ответил рыбак и методично запыхтел трубкой.

– Вы знаете, – после долгой паузы снова заговорил Владимир, – я, кажется, тоже нашел свою крупную рыбу. И, откровенно говоря, не совсем понимаю, что я должен с ней делать.

– Для начала неплохо бы убедиться, что рыба действительно крупная. Знаешь, сколько подделок я увидел, прежде чем нашел настоящую.

– А как вы узнали, что она настоящая?

– Это просто, парень, – старик снисходительно усмехнулся, – она меня тоже узнала.

– С первого взгляда?

Старик поднял голову и пристально посмотрел на Владимира. Посмотрел так, что Владимир сразу понял, что раньше ему было совсем не холодно. Вот теперь по коже действительно пробежал обжигающий мороз.

– Хочешь посмеяться, парень? – спокойно спросил рыбак. – Здесь и сейчас ты хочешь посмеяться?

– Нет, – покачал головой Владимир, – но я хочу поверить.

– Поверить несложно. Сложно распорядиться своей верой. Так, чтобы она не оказалась слепым блужданием.

– Да, – кивнул Владимир. – Всегда лучше знать наверняка.

– Так ты знаешь?

– Я думаю, если бы знал, меня бы здесь не было.

– А так ты решил, что можешь отвлекать старика от заслуженной рыбалки?

– Так я же ненадолго.

Старик громко ухмыльнулся.

– Может, ты и прав, парень. Всем нам нужно иногда отвлекаться. Немного осмотреться по сторонам. Приглядеться к тем, кто сидит рядом. Проломить пару голов, если придется.

– Не без этого.

– Но потом надо возвращаться, – сурово закончил рыбак. – Возвращаться и смотреть глаза в глаза крупной рыбе. Икать от страха, но смотреть.

– Пристально?

– Пристально. Так, чтобы до рези, до слез. Только так и стоит смотреть на то, что тебе дорого.

– Не знаю, насколько мне дорого то, на что я смотрю.

– Тогда отвернись и попытайся забыть. Забудешь – твое счастье. А нет, – вот тогда уже придется смотреть до конца.

– До победного?

– А вот это совершено необязательно.

Старик отвернулся, заново разжег потухшую трубку и стал спокойно смотреть на неподвижно застывшую в темной воде леску. Крупная рыба не спешила к столу. Но ее непременно стоило подождать, прежде чем начинать пир.

Где‑то в запредельном кружеве Лабиринта, шлифуя плечом углы и кроша камни под ногами, брел Узник. Стоило ли ждать его? Стоило ли звать его и предлагать ему разделить трапезу? Он молил о совете, но знал, что совета не будет. Ведь с крупной рыбой ты всегда остаешься один на один.

– Хорошей рыбалки, – пожелал Владимир.

Старик не ответил. Владимир этого и не ждал. Он медленно шел к выходу. Под ногами хрустел лед. Подо льдом плавала крупная рыба. Она не была голодна, но не останется же она неголодна вечно.

Минут через пять Владимир почувствовал, что начинает замерзать. Казалось, что он сам скоро покроется коркой льда, под которой заведутся маленькие, самоуверенные рыбки. И кто‑то отважный взберется на него для того, чтобы наловить их и безжалостно зажарить на походном костре.

Может, Лабиринт хочет ему что‑то сказать? Может, хочет завязать новый интересный разговор? Что ж, в таком случае тема явно выбрана неудачно. Но смогут ли они разговаривать на другую тему? На ту, которую выберет он, а не Лабиринт. Не прошедшую строгую, бескомпромиссную цензуру.

Владимир посчитал, что это как минимум стоит проверить. Но только в другой раз. Когда не будет так холодно. Когда он сможет думать о чем‑либо, кроме горячего огня, горячего солнца, горячего чая. Сможет, но захочет ли?

На первом же в конец обледеневшем перекрестке его ждал Герцог. Он с удовольствием вдыхал морозный воздух и весело смотрел по сторонам, как будто в сторонах было на что посмотреть.

– Я принес шубу Хранитель, – Герцог действительно протянул ему пышную, золотистую шубу.

– Долго же ты ходил.

– Не хотел мешать, – нагло улыбаясь, без тени смущения, ответил одноглазый. – У тебя была важная встреча.

– Была, – резко кивнул Владимир, – и мне бы не помешала поддержка.

– Ошибаешься, – все так же насмешливо возразил Герцог. – Еще бы как помешала. И в следующий раз тоже помешает.

Владимир молча взял шубу и накинул ее на плечи. И почти сразу почувствовал, как ненасытный холод отступает с поля, казалось бы, уже выигранной битвы.

– Спасибо, – произнес он, искоса взглянув на златоглазого. – А себе почему не взял?

– Я потерплю, – широко улыбаясь, ответил Герцог.

– Ну и терпи, – проворчал Владимир и поплотнее закутался в меха.

Глава 11. Кто ты? Часть 1

Они не хотели туда идти. Они неторопливо гуляли по беспокойной улице и не думали искать сомнительных приключений. Сегодня они мало говорили. Им и без этого было легко и спокойно. Они очень быстро достигли того счастливого времени, когда можно просто помолчать вдвоем.

Владимир старался не думать об Узнике, о Лабиринте и обо всех остальных восхитительных составляющих своей сумасшедшей жизни. И как ни странно, но сегодня у него это получалось. Получалось только благодаря ей.

Юлия тихо улыбалась, не слыша иных голосов, кроме его голоса. Она уже не помнила, когда в последний раз ей было так спокойно. Она уже не верила, что такое спокойствие возможно. Она очень надеялась, что это не в последний раз.

Час назад закончился дождь. Под ногами распахивали бездны глубокие, темные лужи, в которых плавали рваные, грязные, мертвые листья. Серое небо скорбно, без интереса взирало на городскую суету. Острый ветер срезал у прохожих излишне смелые улыбки. Но воздух был свеж и свободен, хотя и грозил внеплановой простудой.

Владимир не боялся простуды и дышал полной грудью. Он так и не договорился со своим разумом, но постепенно начал воспринимать ситуацию со стоическим фатализмом. В конце концов, вполне возможно, что это была загадка, которая для него просто слишком сложна.

Быть может, он еще наберется мудрости, чтобы ее разгадать. Но пусть не прямо сейчас. Пусть прямо сейчас он будет влюблен и бездумен. Все же не так часто возникает столь чудесная возможность, и не воспользоваться ей было бы по меньшей мере преступно.

И как все‑таки жаль, что время идет, а счастье кончается. Это то, чего мы никогда не забудем и никогда не простим.

– Тихо! – Юлия внезапно схватилась за голову. – Тихо! Пожалуйста!

Владимир молча обнял ее за плечи, не зная, что сказать или сделать. Девушка не вырывалась, только слабо дрожала в его объятиях. Наконец дрожь стихла, и она отодвинулась от Владимира. Смотрела она печально и серьезно.

– Надо идти.

– В тот дом?

– Да.

– Надо так надо, – пожал плечами Владимир. – Посмотрим экзотические интерьеры.

– Вот только, – Юлия нахмурилась, – уже почти вечер. А я не уверена, что там везде будет работать свет.

– Купим по дороге фонарик.

– И чтобы побольше батареек.

Через полтора часа они были на месте. Дом был все так же заброшен, а улица все так же пуста. Они зашли и замерли у самого входа. Пахло сыростью и тайной. Причем сегодня в основном сыростью.

– Наверх, – Юлия пыталась казаться спокойной, но голос все же дрожал. – Наверху должно быть красиво.

Владимир молча кивнул и включил свежекупленный фонарик. Яркий желтый свет прорезал угрюмую темноту, не причинив ей серьезных повреждений. Владимир первым стал подниматься по лестнице, сдерживая резкие движения, стараясь не выдать, насколько ему неуютно в этом старом, полном безумия доме.

Они снова, как месяц назад, поднялись на второй этаж и в нерешительности замерли, освещая фонариком ряды закрытых дверей.

– Направо? Налево? – спросил Владимир.

– Я не слышу, – виновато покачала головой Юлия. – Придется искать. Знать бы еще, что искать.

– Разделимся?

– Очень смешно. Я от тебя шага не отойду.

– А я от тебя, – невольно улыбнулся Владимир.

– Тогда решай сам.

– В прошлый раз пошли налево. Исключительно ради симметрии я предлагаю осмотреть правую сторону.

– Ради симметрии я готова на все.

Они повернули направо и медленно двинулись вдоль строя безликих дверей. Абсолютно одинаковые, без номеров и знаков, они были похожи на гробы, усыпальницы никому не нужных тайн и отживших свое секретов. Они не ждали гостей, они не знали, что это такое.

Неожиданно Юлия еле слышно застонала и остановилась.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил Владимир.

– Туда! Нам туда! – Юлия положила ладонь на ближайшую дверь.

– Ладно, – Владимир направил свет фонаря на замочную скважину, – открывай.

Юлия достала связку ключей и, заметно торопясь, начала подбирать подходящий. При этом, судя по лицу, ей было больно. Может быть, очень больно. Но она привыкла молчать про свою боль. Есть такая странная человеческая жадность, – ни с кем и никогда не делиться своей болью. Да покарает нас ближайшая гроза за этот грех.

Наконец нужный ключ оказался в замочной скважине. Дверь с легким скрипом распахнулась, равнодушно приглашая поздних посетителей зайти, удивиться и поскорее выйти, не успев помешать дремлющей тьме.

Владимир осторожно вошел внутрь, держа фонарик, как кинжал, и первым делом постарался найти выключатель. Выключатель он нашел, но, как и предполагала Юлия, света от него добиться не удалось. Видимо, подвал был относительно счастливым исключением.

Комната оказалась похожа на столовую. В пятне жетоватого света появился просторный широкий стол, на котором стояли готовые к трапезе и покрытые слоем пыли приборы. Шесть тарелок, столько же бокалов, вдвое больше вилок и ножей. Под каждым прибором когда‑то белоснежные салфетки. По центру стола – два изящных канделябра. В канделябры воткнуты огарки толстых свечей.

– Нужно найти спички, – со своевременной практичностью отметил Владимир.

И он действительно их нашел в ящике маленького столика возле стены. Помимо спичек, там лежали металлические монеты незнакомой чеканки, сильно изогнутая курительная трубка и почему‑то пара сосновых шишек.

Дрожащий свет потревоженных свечей озарил комнату. Юлия взяла со стола канделябр и обошла с ним стол, вглядываясь в каждую деталь. Взяла в руки тарелку, осмотрела со всех сторон.

– Прекрасный фарфор, – удивленно заметила девушка.

– Ты разбираешься?

– Немного. Этот, судя по всему, очень дорогой.

– Не думаешь, что это приготовили специально для нас?

– Не пугай меня, – Юлия поставила тарелку на стол. – И без того страшно.

Какое‑то время они внимательно осматривали комнату, но больше ничего интересного обнаружить не удалось, что, безусловно, не могло не радовать.

– Давай сядем, – неожиданно предложила Юлия. – Представим, что это наш романтический ужин.

– То есть у нас с тобой проблемы не только с головой, но и с романтикой, – через силу улыбнулся Владимир.

– Всего на минуту, Володя. Пожалуйста.

Владимир кивнул, выключил фонарик, поставил канделябр обратно на стол и сел возле тарелки из прекрасного фарфора. Напротив него села Юлия. На минуту в комнате воцарилась тишина. Было жутко и одновременно волшебно. На лице Юлии то появлялась, то исчезала беспокойная, демоническая улыбка. В изумрудах глаз мерцал янтарь свечей, будто в дом ворвался веселый лесной пожар. Наконец долгая минута истекла.

– Ты знаешь, мне понравилось, – Юлия продолжала улыбаться. – Было в этом что‑то запредельное, что‑то колдовское. Что‑то из другой, никогда не встреченной жизни.

Владимир улыбнулся в ответ. Он не был уверен, что оценил все великолепие момента, но не хотел расстраивать Юлию своим равнодушием.

– Нам пора, – девушка поднялась, со странным сожалением окинув пустынный стол. – Здесь еще много дверей.

– И мы постучимся в каждую?

– Если только не придется войти без стука.

Они вышли из столовой, взяв каждый по канделябру. Дрожащий свет гибнущих свечей бросал на стены загадочные, потусторонние тени. Юлия взяла его за руку.

– Как будто во сне, – ее глаза засверкали внезапным весельем.

– Надеюсь, мы все же проснемся.

– Не будь скучным, Володя.

– Да с вами заскучаешь.

Девушка только сильнее сжала его ладонь.

Они прошли пару дверей, а потом Юлия резко остановилась, и ее ногти больно вонзились в руку Владимира.

Не говоря ни слова, он отпустил ее руку и осветил замочную скважину. Юлия зазвенела ключами, на взволнованном лице снова проступила боль. Спустя минуту дверь с тихим скрипом отворилась.

Они перешагнули порог. Прямо перед ними, занимая всю стену, висела огромная картина. Свет свечей не мог полностью охватить все полотно, но его хватало для того, чтобы видеть и понимать.

Владимир с Юлией подошли ближе. Они отступили к левому краю и медленно двинулись вдоль картины, постепенно открывая все новые детали блестящего замысла безымянного художника.

На написанной талантливой, искусственно небрежной кистью импрессиониста картине шло яростное сражение. Казалось, в битве сошлись не две, не три, а сотня армий. Клинки и ружья, штыки и кони, кровь и пожары. Все слилось в едином безжалостном урагане, но каждый при этом вел свою особую войну.

Бледный, с тонкими чертами лица, с горящими синим огнем глазами, со страшной раной на груди. Все еще сражается, крепко сжав в худой руке длинную кавалерийскую саблю. Сабля бесстрашно несется навстречу цели, исполняя последнюю волю, последнее желание.

Сабля рубит по темной, буйноволосой голове. В черных угольных глазах сияет ненависть и страсть.

Красивый, широкий рот страшно оскалился, не веря и не смиряясь. Мощные руки тянутся в попытке если не выжить, то хотя бы забрать с собой. Пальцы, как когти, предплечья, как ножи.

Рядом, не замечая, не сомневаясь, в страшном, кровавом танце кружится серебристо‑светлая, слегка золоченая, с яшмовым оттенком весны на губах. Не хотела убивать, но еще больше не хотела умирать. И сейчас решала, насколько больше. Насколько больше стоит пролить чужих слез, но так, чтобы не забыть про свои.

К ней ровной походкой, в разодранном плаще, мятой шляпе идет высокий, мудрый, равнодушный. Знает, куда и зачем идет, что и кого готов принести на алтарь. Знает, что получит за свои жертвы. И прекрасно виден острый трехгранный стилет в дырявом, покрытом засохшей кровью кармане.

Отвернувшись ото всех, закрыв глаза, расправив плечи, подняв лицо к бездонным небесам. Победил. Требуя признания победы. Ослепнув от злой радости, от щедрого, горделивого блеска. Воткнув перед собой огромный, иззубренный меч. Не зная, сможет ли поднять его вновь.

Но за спиной стальной блеск, довольная улыбка, ироничный взгляд. Не ждал, не надеялся, не требовал. Просто оказался там, где повезло оказаться. Осталось забрать то, что можно забрать и хранить, пока еще разрешено хранить. Простые мысли, простые минуты, простая дорога.

Как же мешают крылья! Прекрасные, белоснежные крылья бездарно тащатся по земле, пачкаясь в грязи и пепле. Они тянут тысячетонным грузом, они давят, словно две заснеженные вершины. Они не дают выпрямить спину, не дают взмахнуть выпавшей из ослабевших рук шпагой. Не дают жить, но и не ищут смерти. Так почему бы просто не взлететь? Увы, но летать давно надоело.

Молнии! Молнии в огромных, рубиновых глазах. Бесстрашие и сила. Величие и ярость. Плевать, что копье сломано пополам! Плевать, что со всех сторон грозят огонь и железо! Бить, пока есть, в кого бить! Не отступать, пока… Никогда! И пускай никогда закончится в полночь, если не в полдень.

Не убежать! Не скрыться! Не помогут быстрые, сильные ноги. Не спасет удача и ловкость. Тонкая, изящная стрела летит прямо в сердце. Стрела уже на полпути, и ничто не помешает ей пройти остальную половину. Стрела красива, но полна скуки. Благородной смертельной скуки.

Смеется белозубым, восхитительным смехом. Размахивая ржавым кистенем, шаг за шагом продираясь сквозь ощетинившийся пиками строй. Не сойдет, не спрячется честная, заслуженная улыбка. Не захлебнется кровавым водопадом, который вот‑вот прольется из разрубленного горла.

Слишком тяжелый топор. Каждый удар, как последний. Как приговор. Но все равно надо бить. Поднимать и бить, хотя и руки, и сердце тяжелы, как свинец. Но топор – это последнее, что осталось. На память, на путь, на знамя. Усталые глаза, ввалившиеся щеки, бинты и повязки. Неважно, пока топор рядом. Пока карающее лезвие пригибает к земле и возносит до звезд.

Всего лишь тень. Едва ли заметишь, едва ли обернешься. Серый плащ, серый взгляд, серый ветер бьет в спину. Только где‑то внутри припрятан кусочек бирюзы и лазури. Так глубоко, что про него давно забыли. За забором из стальных лезвий. За туманом из вчерашних снов. За заревом завтрашних пожаров.

Разорвать! Растерзать! Раскрасить в нестерпимо алый! И только потом отдышаться, смахнуть со лба густые седые волосы, потребовать рюмку крепленого вина. Не глядя, не слыша, не вспоминая. Так долго, так далеко. Не дождаться, не дотерпеть, не доползти. Ведь минуты обернулись веками.

Некрасивый, невысокий, нескладный. Несмелый, не самый удачный. Хромой на правую ногу, глухой на левое ухо, усталый на оба краденых сердца. Но все еще живой. Все еще отвергающий красавицу‑смерть. Не смея гадать, что ждет за такое оскорбление. Но в глубине души зная, что прав.

Казалось, все они смотрели прямо на тебя. Каждый из сотни. Казалось, у всех был один и тот же взгляд. Одно и то же лицо. Твое лицо, твой взгляд, твоя боль. Все они прекрасно тебя понимают. Но никто не может помочь. Не может и не хочет.

Это была битва с самим собой. Не самая жестокая, но, пожалуй, самая важная. Которую очень легко проиграть и почти невозможно выиграть. Которая ждет каждый день и круглый год. В которой не бывает благородства и перемирий. И трофей всегда только один. Ты сам.

– Пойдем отсюда, – тихо прошептала Юлия. – Пойдем прямо сейчас.

Владимир согласно кивнул, и они покинули комнату прекрасной и кошмарной картины, осторожно прикрыв и заперев за собой дверь, чтобы никто не смог вырваться из безмолвного великолепия безумной битвы.

– После такого надо уходить, – Юлия покачала головой. – Еще одна дверь, и все. Ты подожди здесь. Я позову.

– Ты уверена? – забеспокоился Владимир. – Не хочу тебя отпускать.

– Я недалеко, – улыбнулась Юлия. – Обещаю, на улицу ни ногой.

– Смешно, – оценил Владимир. – Возьми хоть фонарик.

– Не надо, – отказалась девушка. – Мне со свечами больше нравится. Романтика зашкаливает.

Владимир бросил неодобрительный взгляд, но настаивать не стал. Юлия еще раз улыбнулась, спокойным шагом пошла к последней паре дверей, и совсем скоро дрожащий огонек исчез за самой крайней из них. Через несколько томительных, тревожных минут Владимир с облегчением услышал ее голос.

– Иди сюда!

Владимир быстро нашел нужную дверь, открыл и вздрогнул. За дверью стояла Ведьма. Ее гибкий силуэт надменно замер в восхищенной темноте. Ведьма тихо, призывно рассмеялась, одновременно приглашая его внутрь манящим, изысканным жестом.

– Ты испуган, мой милый?

– Не дождешься.

– Я жду совсем не этого.

– Да, я помню. Ты ждешь меня.

– Так что ж ты тогда не заходишь?

– Захожу!

Владимир действительно перешагнул порог и только тут понял, что он все еще в доме. Не в Лабиринте. В доме. Но что тогда здесь делает Ведьма? И Ведьма ли это? Он в замешательстве остановился, не зная, в какую игру на этот раз предлагает сыграть его больное сознание.

– Но почему?

– Что, почему?

– Где Лабиринт?!

– Какой лабиринт?

– Мой Лабиринт!

Владимир порывисто шагнул и схватил Ведьму за руку. Странно, но она это позволила. Он притянул ее к себе и с волнением взглянул в такие знакомые и такие зеленые глаза. На него удивленно, с тревогой смотрела Юлия.

– Володя, ты что? Все в порядке?

– Юля?

– А ты кого ждал? – нахмурилась девушка.

– Да нет. Конечно, никого, – сбивчиво пробормотал Владимир, невольно оглядываясь по сторонам.

– Уж надеюсь.

– Ты что‑то нашла? – сменил тему Владимир.

– Здесь ничего нет, – с неожиданным разочарованием произнесла Юлия. – Только пыль, книги и странные мысли.

– Тогда пойдем?

– Нет.

– Нет? – удивился Владимир. – Я думал, эта комната станет последней.

– Нет, – со странным ожесточением повторила Юлия и, не глядя на Владимира, пошла обратно к лестнице.

Владимира пробрала легкая дрожь, но он пересилил первый панический порыв и осторожно пошел вслед за девушкой, держа ее стройную, уверенную фигуру на краю взора беспокойного пламени свечей.

Тем временем Юлия добралась до лестницы и теперь медленно поднималась по слабо поскрипывающим ступеням. Выражение ее лица, обрамленное ореолом колдовского света, было восторженным и пугающим.

– Юля! – окликнул ее Владимир. – Постой!

Юлия на секунду остановилась и бросила на него быстрый взгляд.

– Если хочешь, уходи!

Владимир не просто хотел уйти. Он мечтал уйти раньше, чем зашел в этот проклятый дом. Но бросить Юлию не мог и не стал бы ни за какие краски мира. Так что он тихо выругался и начал подниматься по темной лестнице в темные глубины даже не дома, но яркого, больного разума.

Когда он поднялся на третий этаж, Юлия уже удалялась по длинному коридору. Через пару секунд она зашла в одну из комнат. Владимир тяжело вздохнул, застыв в досадной нерешительности.

– У тебя все в порядке? – раздался за спиной полный иронии голос.

– Все отлично, – выдохнул Владимир и нехотя развернулся. – Свидание мечты.

– И хочется, и колется? Да, милый?

– Почему мы не в Лабиринте? – повторно задал Владимир мучивший его вопрос.

– Разве? – Ведьма в притворном изумлении вскинула вверх изящные брови.

– Говори! – едва не сорвался Владимир.

– Тихо, мой золотой, – Ведьма подошла и погладила его по щеке. – Ты ведь очень устал, да? Устал от темноты, суеты и бесконечных поворотов?

– Тебе‑то какое дело?

– Я ведь за тебя волнуюсь.

– Не лги!

– Даже если бы я солгала, ты бы этого не узнал, мой милый. Но сейчас я не лгу.

– Тогда скажи, куда подевался Лабиринт!

– А что такое Лабиринт?

Владимир замолчал, обезумевшими глазами глядя на спокойную, как морские глубины, Ведьму. Едва не плача от странной беспомощности и непонимания. Что такое Лабиринт? Проклятие? Кара? Болезнь? Или все же возможность? Или все вместе? Пожалуй, все вместе. Так было бы проще всего.

– Лабиринт – это я, – еле слышно ответил Владимир.

– Раз ты, значит, и я тоже.

Ведьма улыбнулась. Хитро и ласково, как умела только она одна. Обняла Владимира за плечи и мягко поцеловала. Потом отстранилась и легко подула на трепещущие свечи.

Свечи потухли, но Ведьма все так же оставалась вне тьмы. Ее окутывал собственный свет. Какая‑то изысканная смесь меди и пурпура. Владимир как будто даже ощутил его вкус. Острый, со сладкими фруктовыми нотками.

– Пойдем со мной.

– Нет, – через силу выдохнул Владимир. – Мне в другую сторону.

Он бросил на пол бесполезный канделябр, вырвался из влекущих объятий и быстрым шагом, почти бегом, устремился к поглотившей Юлию комнате. Он не оглядывался.

Глава 11. Кто ты? Часть 2

Владимир нашел в кармане фонарик, включил и вошел в плотно заставленную ящиками и коробками комнату. На коробках были нарисованы непонятные знаки, иероглифы, арабская вязь, изображения животных. Все, чтобы сделать их содержимое загадочным и пугающим, даже если на самом деле там хранились старые журналы по бисероплетению.

Юлию он обнаружил в темноте, возле огромного сундука, на котором стоял канделябр с погасшими свечами. Девушка молча, опустив голову, гладила резную крышку. Электрический свет грубо и бестактно ударил ей в спину.

Юлия резко развернулась. Ее лицо было искажено, руки тряслись, глаза расширены от ужаса.

– Юля! – не сдержал крика Владимир.

– Кто ты?!

– Спокойно! Это я! Владимир!

– Кто ты?! – снова закричал Юлия и резким движением выбила фонарик у него из рук.

Комната погрузилась во тьму. Владимир получил сильный удар по голове и упал на пол. Встать сразу не получилось. Да и не хотелось сразу вставать. Хотелось еще хоть немного полежать и погрустить о превратностях судьбы. Подождать, пока в голове стихнет восторженный набат.

Дешевый фонарик при падении разбился, и теперь в качестве освещения предлагались лишь осенние сумерки. Надо было выбираться. Вместе с Юлией. Только вместе с Юлией, даже если ему придется выводить ее насильно. Хотя ему ли сейчас говорить о насилии.

– Как ты, милый? – раздался в темноте полный заботы голос. – Хочешь, я лягу рядом?

– Лучше помоги встать.

Сильные, нечеловечески сильные руки потянули его вверх и поставили на ноги. Владимир облокотился о большой деревянный ящик. Если бы фонарик не разбился, Владимир увидел бы на ящике хохочущее над ним лицо одноглазого шута. Что ж, шуту было над чем посмеяться.

– Больно? – сочувственно промурлыкала Ведьма.

– Странно, – поморщившись, ответил Владимир. – Даже для меня все это очень странно.

– А мне нравится, – заулыбалась Ведьма. – Нравится, когда странно.

– Так ты здесь за этим?

– Именно за этим, мой драгоценный! За наслаждением!

– Разумно, – согласился Владимир. – Пусть хоть кто‑то получит удовольствие.

– Но ведь еще не поздно, – Ведьма взяла его за руку. – Не поздно насладиться вместе со мной.

– Зови, когда будет поздно.

Владимир высвободил руку и на ощупь двинулся к выходу из комнаты. Ведьма не пыталась его остановить. Она лениво усмехалась в склонившейся перед ней темноте. Ясная звезда, которая сожжет в ту же секунду, что и полюбит.

Опираясь о стены, Владимир вышел в коридор. Юлии нигде не было видно. Вообще ничего не было видно, только ненадежные очертания самого дома. Его длинных рук, усталых плеч, сутулой спины. Его некрасивого многоглазого лица. Его гнетущих, монотонных мыслей.

– Юля! – позвал Владимир. – Юля, где ты?!

Ему не ответили. Юлия не ответила. Дом не ответил. И даже Ведьма промолчала. Лучше всего сейчас было выбраться на улицу, может быть, вызвать полицию или службу спасения. Может быть, просто подождать. Немного подождать под серым осенним небом, пока из дома не выйдет прекрасная рыжеволосая девушка, и тогда они вместе пойдут домой.

Владимир покачал головой. Он должен был найти Юлию. Они пришли вместе, вместе и уйдут. А что будет дальше, пусть пока остается без ответа.

Он толкнул первую попавшуюся дверь. Закрыто. Хорошо. Значит, Юлии там нет. Следующая! Тоже закрыто. Еще одна! Закрыто. А эта? А эта с шумом распахнулась, фамильярно приглашая внутрь темной пещеры, спеша познакомить со всеми местными чудовищами.

– Юля! – без всякой надежды позвал Владимир.

Он отчаянно вглядывался в темноту, как будто замечая неясные силуэты где‑то в глубине комнаты. Зайти он так и не решился. Вместо этого Владимир вернулся к лестнице, подобрал канделябр и отправился на второй этаж в столовую, где должны были оставаться спички.

С трудом разыскав нужную комнату, он долго, невыносимо долго шарил руками по столу, пока наконец не наткнулся на заветный коробок. Дрожащими пальцами с третьей попытки зажег свечи и немного посидел за столом, дожидаясь, пока спадет острая боль в голове.

В ореоле свечного света Владимир почувствовал себя несколько уверенней. Он вновь вернулся на третий этаж и приступил уже к более планомерным поискам. Он проверял все двери, входил в каждую незапертую комнату, освещал каждый подозрительный угол в надежде увидеть прекрасное испуганное лицо.

Но дом не спешил выдавать своего нежданного аколита. Вместо Юлии перед Владимиром в подрагивающем свете появлялись высокие книжные шкафы, тщеславно выставляющие перед поздним гостем золоченые корешки антикварных гримуаров, чучела животных с изъеденной шерстью и задумчивыми стеклянными глазами, старинное холодное оружие, гордо поблескивающее искусно украшенными ножнами, печальные картины с мифическими и библейскими сюжетами, величественный белоснежный рояль с болезненно расцарапанной крышкой.

Где‑то рядом с ним, молча и не приближаясь, шла Ведьма. Владимир видел ее беспокойный силуэт, темнее самой тьмы и в то же время ярче самых дерзких звезд. Ведьма улыбалась. С насмешкой и одновременным понимаем. Без сочувствия, ведь до сочувствия она бы не унизилась никогда.

Голова болела все сильнее. Владимиру было необходимо прилечь и, возможно, обратиться к врачу. И он клятвенно обещал себе сделать это. Но только после того, как найдет Юлию. И с каждой минутой ему все сложнее было сдержать обещание. С каждой минутой он рисковал не только не найти ее, но и потерять себя.

Юлия чудилась ему в любом шорохе, каждом шепоте старого дома. В любой радостной или мрачной фантазии. Не раз и не два он звал ее и только потом понимал, что опять зовет лишь собственные грезы. Но это не мешало ему звать снова и снова.

Его блуждания прервало быстрое движение за спиной. Свечи внезапно погасли, словно кто‑то задул их из‑за плеча. Владимир развернулся и тут же оказался в чьих‑то крепких объятиях.

– Это ты?! – выдохнул он и тут же услышал желанный ответ.

– Я!

Владимир привлек ее к себе и жадно поцеловал. Но кого он целовал? Чьи это были губы? Горячие, сладкие губы, лучший подарок, который может получить мужчина. Но чьи же они?

Юлия или Ведьма? Женщина или призрак? Жизнь или сказка?

Он должен был выбрать. Он должен был согласиться идти одной дорогой. Пока он еще может по ней идти. И он никак не мог понять, для чего. Для чего ему одна дорога, вместо двух, шести или сотни? Неужели только для того, чтобы пройти одну, но до конца? Что ж это за конец, что мы его так жаждем? И почему он всегда нас разочаровывает?

В темноте раздался далекий мелодичный смех. Он уже давно никого не целовал. Он просто стоял, хватаясь за густую тьму, и ждал, что она ему ответит. Кто ответит? Кто из них двоих? Да хоть кто‑нибудь!

Владимир нашел в кармане коробок и снова поджег свечи. Несколько из них уже почти догорели, а остальные осуждающе грозили маленькими, оранжевыми огоньками. У него оставалось мало времени. И по‑прежнему много дорог.

Еще через полчаса он уже готов был сдаться. Готов был броситься наружу, на свежий зовущий воздух, броситься прочь от этого горького кошмара, от скорбных видений. Все чаще он смотрел в сторону выхода, но на остатках гордости продолжал свои безнадежные поиски.

Он перестал считать комнаты, перестал считать, сколько раз перешагивал один и тот же порог. Перестал обращать внимания на сумрачные красоты и пугающие натюрморты. В конце концов он тяжело привалился к стене и опустился на пол. Не осталось силы, не осталось желания, не осталось надежды.

Рядом с ним легко и изящно присела Ведьма. С минуту она молчала, поигрывая пышной прядью непослушных волос. Потом положила голову на плечо Владимира.

– Ты что‑то потерял, мой хороший?

– Знаешь же, что потерял.

– Тебе помочь найти?

– Смеешься? – Владимир со злостью посмотрел на Ведьму.

– Я всегда смеюсь, мой милый. Но тебя это не должно смущать.

– Так ты действительно можешь помочь?

– Непростой вопрос. Ведь ты же понимаешь, что моя помощь бесценна?

– Может быть, просто дорога.

– О нет! – Ведьма расхохоталась. – Именно бесценна!

– Тогда какой от нее толк?

– А какой толк от вьюги? – Ведьма пожала плечами. – Но это не мешает ей быть прекрасной. Пускай и смертельной.

– Бредущий сквозь нее с тобой не согласится.

– Конечно, нет. Но что за глупость подходить слишком близко к тому, чем восторгаешься? Вблизи будет видна каждая трещина. Каждый неровный шов. Каждая пропущенная запятая. Отойди, не мучай душу!

– Ты права, издали и пудель покажется грифоном.

– А чем тебе не нравится грифон?

– Я говорил про пуделя.

– А его ты никогда и не увидишь. Если, конечно, будешь достаточно осторожен.

– И что ты мне посоветуешь? – Владимир коснулся длинных, изящных пальцев. – С чем именно мне никогда не расплатиться?

– А с чем бы ты хотел?

– Я бы не хотел.

– Не обманывай меня, – Ведьма тихо рассмеялась. – Разве не хотим мы вечно оставаться в долгу перед тем, с чем не желаем прощаться? Или перед теми, с кем не желаем.

– Хотим, – против воли кивнул Владимир. – Но с чего ты решила, что эта история про нас?

– Разве решаю я?

Теперь уже засмеялся Владимир. Ведьма, как всегда, была права. Решала не она, решал он сам. Решал черте как, криво, косо и безвольно. Решал, решал и так ничего и не решил. А значит, не решит и сейчас.

– Давай просто не будем решать.

– А что же мы будем, мой милый?

– Будем заканчивать этот проклятый день!

Ведьма медленно подняла голову и бросила на Владимира печальный взгляд. Тонкие черты нечеловечески прекрасного лица были ледяны и хрустальны, словно январская полночь. Казалось, она разочарована. Крайне разочарована. Алые губы изогнулись в презрительной усмешке.

– Направо, через три двери. В самом темном углу.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарил Владимир.

Он с трудом поднялся и с неуклюжей торопливостью отправился через три двери направо и там, в самом темном углу, он действительно встретил ее.

– Юля!

Она не отзывалась. Только смотрела на него и одновременно сквозь него. Смотрела, почти не моргая.

– Юля, это же я, – Владимир несмело улыбнулся.

– Я вижу, – вдруг еле слышно ответила Юлия, – но кто ты?

– Ты меня не узнаешь?

– Узнаю, – она пожала плечами, – я тебя помню, но я тебя не знаю.

Владимиру стало страшно. Он неожиданно понял, что тоже не знает этой восхитительной женщины. Не знает ее мыслей и ее целей. Не знает, на что она способна, а на что нет. Не знает даже, сколько им предстоит вот так стоять, будто в кошмарном сне, боясь подойти друг к другу.

– Давай просто отсюда выйдем.

– Зачем?

– Здесь душно.

– Пускай. Кто ты?

– Я усталый, безумный человек, – с кривой усмешкой ответил Владимир. – Человек, который спускается во тьму и не понимает, как сменить направление. Человек, который даже не уверен, стоит ли это делать. Но я хотя бы влюблен. В тебя. Это многое искупает. Но и требует тоже многого. Как сейчас, например. Я ответил на твой вопрос?

– Я не просила ответа. Я желала вопроса.

– Это был хороший вопрос. Этот вопрос должен задавать себе каждый. Много раз, пока не дойдет смысл. И ты права, любой ответ его только испортит. А теперь пойдем домой.

– Разве я не дома?

– Нет, Юля, – тяжело вздохнул Владимир, – мы с тобой в гостях. И нам, правда, пора.

Юлия склонила голову и слабо улыбнулась. В изумрудных глазах промелькнула искорка понимания.

– А ты не обманешь? – как‑то очень по‑серьезному спросила она.

– Конечно, нет! – тут же ответил Владимир.

– Ты даже не подумал?

– Дао чем здесь думать?!

– Да даже если обманешь! – махнула рукой девушка. – Лучше так, чем никак.

– Лучше возьми меня за руку.

– Только держи крепче.

Владимир крепко сжал ладонь Юлии и не отпускал ее, пока они не спустились по темной лестнице и не вышли наконец в густой ноябрьский вечер.

Как только они оказались на улице, Юлию затрясло, и она разрыдалась, упав на грудь Владимира. Он неловко гладил кудрявые рыжие волосы и с ненавистью смотрел в зловещие черные окна.

Из самого черного на него надменно и снисходительно смотрела Ведьма. Она не осуждала. Она не насмехалась. Она не звала. Но она и не простила. Так же, как не прощает беспечного путника дикая, восхитительно безжалостная вьюга.

Когда они уходили, Владимир ни разу не обернулся. Это не значит, что он не хотел. Очень хотел. Безумно хотел еще раз посмотреть на совершенный профиль, сотканный из страсти и колдовства. Но рядом, крепко держа его за руку, шла Юлия. Теплая, испуганная и живая. И, глядя на нее, Владимир понимал, что оборачиваться ему ни в коем случае нельзя.

Глава 12. Убить дракона. Часть 1

Министерство погрузилось в заслуженный послеобеденный сон. В это время не звонят телефоны и не приходят посетители. А если вдруг наберутся наглости, позвонят и придут, то останутся неуслышанными и непринятыми. И пускай винят в этом только самих себя, нетерпеливых, нетактичных и неловких.

В это время в светлых просторных коридорах было пустынно, как в голове новорожденного. Не хлопали двери, не звучали требовательные голоса сотрудников, не падали толстые папки с просроченными документами. И только чьи‑то беспокойные шаги слегка тревожили уютную, златотканную тишину.

Это были шаги Владимира. Владимир шел исполнять свою часть сделки с Казарским. Казарскому было нужно новое кресло, и Владимир в полной моральной готовности отправился на второй этаж, к властелину кресел, столов, шкафов, прочей фабричной мебели, а также любого иного вещественного довольствия, главному зампотылу Министерства Арсению Петровичу Дубенко.

Арсений Петрович был, по общему мнению, человеком очень избирательным. Если вы по каким‑то причинам ему не нравились, то работать вам предстояло на старом, расшатанном стуле, за перекошенным в обе стороны столом, а в особо непростых случаях – даже при свечах.

Зато, если вы чем‑то приглянулись Арсению Петровичу, а может быть, даже здоровались с ним за руку, то проблем с материально‑техническим обеспечением у вас не возникало в принципе. Вы легко и непринужденно купались в строго отнормированной роскоши, не забывая при случае от всего сердца благодарить Арсения Петровича за оперативность и великодушие.

Таким вот образом все Министерство делилось в голове Дубенко на две примерно равные части. И одна часть прекрасно существовала за счет другой, безвинно прозябающей в производственной нищете.

На Дубенко можно было жаловаться, но повлиять на него было нельзя, ведь те, кто мог это сделать в силу занимаемой должности, были лучшими и самыми преданными друзьями Арсения Петровича.

Владимир к своей запоздалой радости находился с Дубенко если и не в дружеских, то уж точно во вполне доверительных отношениях. Об этом случайному гостю говорил восхитительный ореховый стол Владимира, предмет зависти всего этажа.

А самое главное – Владимир был одним из немногих, кто знал страшный секрет Арсения Петровича. Секрет этот состоял в том, что сразу после обеда вместо того, чтобы дремать в своем гигантском кресле, Дубенко клеил модели парусников. И именно в этот момент он был наиболее беззащитен для нескромных и сугубо материальных просьб.

Владимир громко постучался и осторожно приоткрыл дверь. Как он и ожидал, Арсений Петрович был полностью погружен в процесс оснастки элегантной бригантины, над которой трудился уже второй месяц. Прикушенная верхняя губа говорила о крайней степени сосредоточения.

– Добрый день, Арсений Петрович, – вежливо поздоровался Владимир.

Дубенко не отвечал почти минуту. Владимир, ничуть этим не смущаясь, терпеливо ждал, с удовольствием разглядывая купеческую, ладно скроенную обстановку кабинета Арсения Петровича.

Главной достопримечательностью кабинета, безусловно, было хозяйское кресло. Оно было совершенно невероятных размеров, в нем легко могли поместиться два, а то и три человека. И это при том, что Дубенко совсем не страдал полнотой, наоборот – был подтянут и даже немного спортивен.

На белоснежной коже высокой спинки красовался искусно вышитый герб любимой футбольной команды Арсения Петровича. А на полированных подлокотниках были каллиграфически вырезаны имена жены и дочки Дубенко. Жену звали Алла, а дочку, что характерно, Аврора.

На фоне величественного кресла меркли и пасторальные гобелены в показательно простых деревянных багетах, и пышный ковер непривычного для министерского работника морского цвета, и даже нарядная, кокетливая икебана в специально освещенном углу.

В общем, посетителю всегда было чем развлечься, прежде чем Арсений Петрович обращал на него внимание. И развлекаться он мог довольно долго, в зависимости от настроения хозяина кабинета. Сегодня настроение было приподнятое.

– Привет, Вова, – оторвался от корабля Дубенко и тут же пояснил, – руки не подаю, весь в клее.

– Красивая, – Владимир решил сразу же зайти с козырей и похвалить бригантину.

– Правда? – расплылся в улыбке Арсений Петрович. – Бушприт, понимаешь, никак не могу нормально присобачить.

– Да, с бушпритом всегда тяжело, – отозвался Владимир, делая вид, будто знает, что такое бушприт.

– Еще и с гафелем надо что‑то придумать.

– Та еще задача, – продолжил строить из себя опытного морехода‑моделиста Владимир.

– И не говори, – вздохнул Дубенко и тут же, хитро прищурившись, спросил, – с чем пришел, Вова?

– Хотел спросить, Арсений Петрович, не найдется ли для одного хорошего человека лишнее кресло?

– Да… – задумчиво протянул Дубенко. – С креслами всегда беда. Стол может лет десять простоять, и ничего ему не будет. Шкаф лет двадцать. А кресло… Год, другой, ну максимум третий, и надо менять. Много жрем, Вова, – сделал он неожиданный вывод, – мы слишком много жрем.

– Особенно по вечерам, – подхватил Владимир.

– По вечерам вообще держись! – разгорячился Дубенко. – Первое, второе, третье, двадцать пятое! И куда только лезет? И самое главное – на следующий день все снова. Да как оно все только успевает перевариваться?

– Мистика какая‑то!

– Точно, мистика! Пищеварение, вообще, загадочный процесс. Не хуже квантовой механики.

– Определенно, не хуже.

– Ладно, – резко остыл Дубенко. – В конце концов, лучше жрать, чем не жрать. Так?

– Так, – без тени сомнений подтвердил Владимир.

– А когда пожрал, нет ничего лучше, чем посидеть в мягком, удобном кресле. Так?

– Так, – снова, как отлаженный механизм, кивнул Владимир.

– Ну, значит, решено!

Арсений Петрович властно занес руку над телефоном, снял трубку и набрал секретный номер.

– Это Дубенко. К вам зайдет Горский. Выдайте ему кресло. Что значит, какое? Хорошее! Человек должен сидеть в хорошем кресле! Или вы не согласны? Вот именно! Все, исполняйте.

Арсений Петрович повесил трубку и добродушно улыбаясь, почти с ногами развалился на своем троне.

– Будет тебе кресло, Вова, – по‑барски махнул рукой Дубенко. – Прямо сейчас и будет. Иди на склад. Там тебя уже ждут. Только не давай этим чертям подсунуть тебе дешевку. Требуй лучшее. В известных пределах, разумеется.

– Спасибо, Арсений Петрович, – искренне поблагодарил Владимир. – Удачи с бригантиной.

– Я назову ее «Взволнованная».

– Прекрасное имя.

– Разве это имя, Вова? Это элегия!

– Как скажете, Арсений Петрович.

Владимир вышел из кабинета, не мешая более Дубенко наслаждаться «Взволнованной» и ее бушпритом. Оставалось добраться до склада и вырвать из крепких, мозолистых рук местных обитателей обещанное кресло.

По опыту Владимир знал, что это может быть совсем непросто. На складе работали два брата, Борис и Семен Брусникины. Люди они были простые, но далеко не глупые, и никогда не упускали возможности выдать не то, что полагалось, а то, что было не жалко. А то, что было не жалко, брать, откровенно говоря, не слишком хотелось.

И даже прямое указание Арсения Петровича не было для них чем‑то однозначным. В конце концов, Дубенко был далеко, а материальная ответственность прямо над ними.

– День добрый, – поприветствовал Владимир складских работников. – Горский. За креслом.

– За креслом? – противно протянул Борис, старший из двух братьев. – За каким таким креслом?

– Вам же Дубенко только что звонил.

– Дубенко? – тем же тоном переспросил Брусникин, но продолжать мысль не стал. – Ну, раз Дубенко, тогда сейчас. Семен, – обратился он к младшему Брусникину, – вывези товарищу кресло.

Семен Брусникин с неохотой оторвался от газеты и ленивой походкой направился вглубь склада. Появился он минут через десять, катя перед собой скрипящее, раненное как минимум в трех местах кресло, с кривым подлокотником и протертой обивкой.

– Расписывайтесь и забирайте, – зевнул Борис.

Владимир ничего другого и не ожидал. Никто не ожидал ничего другого от братьев Брусникиных. И сейчас важно было проявить волю и настойчивость. То, чего так боятся работники министерств, когда дело касается материально‑технических вопросов.

Владимир облокотился о стойку, грозно посмотрел в глаза Брусникину и как можно более уверенно начал говорить давно заготовленную фразу.

– Ты это фуфло лохам‑первогодкам впаривай. Тебе же сказали, – хорошее кресло для хорошего человека. Что непонятного?

– Так бы сразу и сказал, – ничуть не обидевшись, ответил Борис. – Сеня, – повернулся он к брату. – Принеси хорошее кресло. Из северного блока.

Еще через десять минут перед Владимиром стояло новое кресло черной кожи и представительного вида. Он расписался в старом потрепанном журнале и, осторожно катя кресло перед собой, вышел из склада.

Теперь оставалось последнее и самое сложное. Перевезти кресло в западный корпус. Сделать это надо было как можно более аккуратно, помня о том, что новые кресла в западном корпусе случаются реже, чем високосные года.

Владимир, ежесекундно озираясь, катил перед собой накрытое темно‑красной скатертью кресло. Он бы, конечно, предпочел классический черный, ну или строгий синий, но единственная скатерть, которую ему согласились отдать, была вызывающе красной, и это обстоятельство значительно усиливало и без того немалый риск.

Кресло было тяжелое, и Владимир не решился тащить его по лестнице. Оставался лифт, и сейчас Владимир как раз нетерпеливо ждал, когда перед ним откроются желтые постанывающие двери.

В западном корпусе был замечательный лифт. Большой, древний и исключительно неторопливый. Один этаж он проезжал минут за пять. И это еще считалось неплохим результатом. Тот же Горячев с удовольствием и в десятый раз рассказывал историю о том, как в начале обеденного перерыва зашел в лифт, а когда вышел, то обед уже закончился.

Чинить его было бесполезно. Ругать тем более. Смириться и оставить все как есть? Да, пожалуй, это единственное разумное решение. По крайней мере, его считали разумным в западном корпусе.

Наконец двери открылись, и Владимир с опаской зашел вместе с креслом внутрь. Он нажал кнопку нужного этажа и с минуту слушал пыхтение, гудение и свист механического чудовища, которое никак не хотело приниматься за работу. И вот, когда двери все‑таки начали неторопливо закрываться, в лифт ворвался дико взирающий на мир Петр Морозов.

– Горский! – обрадованно воскликнул Морозов. – Что‑то ты зачастил! Не к добру!

– Привет, Петр, – поздоровался Владимир упавшим голосом.

– А что это у тебя? – сразу же перешел к делу Морозов. – На кресло похоже.

Лифт перешел на вторую черепашью скорость, чем со всей определенностью дал понять, что разговор может затянуться.

– Да что ты, – неубедительно возразил Владимир. – Какое кресло? Просто старые папки.

– А зачем они так бережно укрыты? – подозрительно прищурился Морозов. – Словно не папки, а свежий труп?

– ДСП, – продолжил отбиваться Владимир, – На всякий случай.

– А к нам зачем? – не сдавался Петр. – Зачем нам столько ДСП?

– Не знаю, – предельно честно ответил Владимир. – Сказали передать. А зачем – я не спрашивал.

– Надо спрашивать, – укоризненно покачал головой Морозов. – Обязательно надо спрашивать и обязательно добиваться ответа даже ценой второстепенных частей тела.

– В следующий раз непременно.

– И все же очень похоже на кресло, – задумчиво протянул Петр и попытался дотронуться до красной скатерти.

Владимир вежливо, но решительно прервал его посягательства, и какое‑то время они напряженно молчали. Лифт тем временем стонал и подрагивал в мучительных попытках прорваться выше, чем ему было отмерено временем.

Спустя вечность лифт остановился на нужном этаже и показательно неспешно растворил свои двери. Владимир, не прощаясь, вышел из лифта и быстрым, немного суетливым шагом проследовал к кабинету Казарского.

– Хорошее, – сразу же оценил Казарский кресло. – Принимаю.

– На здоровье, – устало ответил Владимир и вопросительно посмотрел на Германа.

– Не нашел, – без тени смущения ответил тот. – Пока не нашел. Возможно, это будет сложнее, чем я думал.

– Понятно, – кивнул Владимир, – буду ждать.

– Я сообщу.

Владимир вернулся к себе в кабинет и впервые подумал, так ли ему нужен этот чертов документ? Именно ему – не как работнику, а как человеку. Ответ его несколько смутил и заставил какое‑то время нервно перебирать бумаги.

Этим же вечером Владимир неожиданно долго бродил по Лабиринту в недоуменном одиночестве. Как будто все его многочисленные попутчики одновременно взяли срочный, не терпящий отлагательств отпуск.

Именно так он бродил год назад, когда все только начиналось. Один на один с Лабиринтом. Только он и темные, безмолвные тоннели. Только он и его мысли, его страхи, его грезы. Только он. Как будто вчера это было. Вчера, давным‑давно.

Сегодня он уже не боялся. Он стал Хранителем, стал пускай неравноправным, но партнером Лабиринта. Стал, по недавнему выражению Герцога, его собеседником. А что, неплохо иногда поговорить самому с собой. Тем более в таком уединенном месте. Уж тут‑то точно никто не помешает. Никто не взглянет со смесью тревоги и недоумения. Почему он разговаривает сам с собой? Да потому, что приятно хоть иногда поговорить с хорошим человеком!

Владимир легко ступал по черноте узкого коридора, с каждым шагом возвращаясь к до сих пор так и не высказанной мысли. О том, что Лабиринт есть в каждом из нас. Просто мы его не видим. Но точно так же бродим по нему, раз за разом натыкаясь на очередной тупик. Удивляясь, откуда он взялся на нашей широкой, как горизонт, дороге. Недовольно осматриваясь по сторонам в поисках виноватых, не зная, что когда‑то здесь висело большое красивое зеркало, но потом его бездарно разбили.

Кто‑то вдруг решил, что вправе разбивать зеркала. И в добрый час, если бы это касалось чужих зеркал. Но он ведь замахнулся на свои! Замахнулся, не подождав и не подумав. Не ждать и не думать! Прекрасный девиз!

– У тебя усталый вид, мой друг, – раздался из‑за спины мягкий, густой голос.

Владимир медленно обернулся и кивнул низкой кривой двери. Из‑за двери явно ждали ответа. Владимир вдохнул.

– Это потому, что я устал.

– Уже?

– Уже давно.

– Это плохо, мой друг. Ведь отдохнуть суждено еще не скоро.

– Завтра суббота.

– Это там суббота. А здесь всегда разгар вторника.

– Содержательная у нас беседа, – оценил Владимир. – Что‑то еще?

– Еще очень много всего, мой добрый друг. Так сразу и не расскажешь. Да и стоит ли рассказывать все сразу? Не придется ли потом судорожно искать повод для встреч?

– Мне точно не придется.

– Ты так уверенно говоришь. Но разве ты говоришь то же, что и думаешь?

– Хватит психоанализа, – отрезал Владимир, – рассказывай, что нужно, или я пошел.

– Иди, – Чудовище снисходительно усмехнулось. – Мне это совсем не мешает.

Владимир со злостью посмотрел на дверь и остался на месте. Развел руками и присел на ближайший камень.

– Все‑таки ты начинаешь понимать, – усмехнулось Чудовище. – Это прекрасно, мой друг. День, когда мы начинаем понимать, – первый день нашей жизни. Все остальное – пустая суета без права перерождения.

– Как будто у остальных по паре сотен жизней.

– Все может быть, мой друг, – серьезно заметило Чудовище. – Как я уже говорил, смотря, что считать за жизнь.

– Пахнет гнилой дискуссией.

– У тебя еще очень слабый нюх. На самом деле, это запах мудрости. Непривычный для тебя запах.

– Ты пришел учить меня мудрости?

– Я пришел узнать, как у тебя дела.

– Узнал?

– А ты разве что‑то мне рассказал?

– Вопрос на вопрос?

– А что такого ужасного в вопросах? Лично я бы построил из вопросов целый восхитительный мир.

– Так он уже есть, – сухо усмехнулся Владимир. – Только восхищение не всегда уместно.

– Неужели хочется чего‑то иного? – тихо, со сладкой горечью спросило Чудовище.

– Бывает, хочется, – так же тихо ответил Владимир.

– Не бойся своих желаний, мой друг, – Чудовище снова заговорило в полный голос, – и смейся над теми, кто говорит иначе. Ведь если не сбудется, то и бояться не стоило.

– А если сбудется?

– А если сбудется, то пусть боятся другие.

– Почему обязательно кто‑то должен бояться?

– Потому что мы слишком любим страх. Чужой страх.

– А чего боишься ты? – Владимир недобро улыбнулся. – Может, это и станет моей самой страстной любовью?

– Ты думаешь, что задал хороший вопрос? – с издевкой ответило Чудовище. – Но на самом деле он слишком прост даже для тебя. Ведь я боюсь всего. Но всего понемногу. Страх всегда со мной, но он никогда не решает за меня. А за тебя, мой храбрый друг, он решает?

Владимир не ответил. Хотя он знал ответ. Но еще он знал, что за дверью этот ответ тоже прекрасно известен. Так что его ответа никто и не ждал.

– Так как у тебя дела, мой бесстрашный друг?

– А если я расскажу, ты уйдешь?

– Не расскажешь, точно останусь.

– Ну слушай.

Глава 12. Убить дракона. Часть 2

Владимир подошел к двери. Близко‑близко, так близко он еще не подходил. Появилось веселое, неудержимое желание со всей силы ударить ногой прямо в пурпурную замочную скважину. Чтобы треснуло, чтобы сломалось, чтобы вздрогнуло. Но он не стал. Он не был уверен, что не сломается его собственная нога.

– Ты говорил про ключи, – начал Владимир, – и про двери, конечно. Но ты так и не сказал – зачем. Зачем мне ключи и двери? Почему я обязательно должен куда‑то идти, что‑то открывать, что‑то запирать, с каждым разом все дольше сражаясь с замком? Почему бы мне просто не сесть и не подождать. В тишине и покое?

– Вот видишь, мой друг, – раздался мягкий, одобрительный голос Чудовища, – ты все‑таки не хочешь быть дураком. Это похвально, хоть и немного запоздало. Но я перебил тебя. Прошу, продолжай.

– Да я, в общем‑то, все сказал.

– Правда? – удивилось Чудовище. – А почему так мало? Почему так скромно? Почему так бедно, мой друг?

– Потому, что ты и на это не можешь ответить.

– Ответить? – удивление Чудовища переросло в воинственное изумление. – Я? Но я ведь здесь совсем не для этого.

– А для чего, интересно?

– Конечно, интересно. И не только тебе, но и мне.

– Значит, ты тоже ничего не понимаешь, – с удовлетворением отметил Владимир.

– Между нашими непониманиями есть одно важное отличие. Ты своего страшишься, а я своим наслаждаюсь. Не понимать, это же самое естественное состояние во вселенной. Не понимать, значит, быть свободным от лишних обязательств. Не понимать – это не разочаровываться.

– На том и попрощаемся?

– Куда‑то спешишь?

– Скорее, откуда‑то.

– Ну что ж, – вздохнуло Чудовище, – тогда поспеши, мой торопливый друг.

Владимир развернулся и быстрым шагом пошел прочь от кривой, ухмыляющейся двери, за которой не боялись быть непонятыми.

Через пять минут, на тесном перекрестке, Владимир почувствовал, что наконец‑то остался один. Но он помнил, что с одиночеством стоит быть осторожным, поэтому не удивился, когда Лабиринт вдруг дрогнул и застонал, а из‑за поворота ровной походкой вышел Узник. В руках он держал высокий серебристый термос, украшенный розовыми цветами сливы.

– Я принес чай, – Узник приподнял термос, – я подумал, что неплохо бы нам выпить чаю. Ведь мы можем это сделать?

– Это ничего не изменит, – покачал головой Владимир.

– Я знаю, – кивнул Узник. – Пускай не изменит. Но и хуже тоже не сделает.

Владимир пожал плечами. В конце концов, кружка чая не сделает их друзьями. Вот же распрекрасная история! Он боится стать кому‑то другом. Что дальше? Будет бояться улыбнуться хорошей шутке?

Узник тем временем достал две походные оловянные кружки и разлил в них чай. По Лабиринту разнесся непривычный запах чабреца и смородины. Владимир взял горячую кружку и сделал маленький осторожный глоток.

– Душевный чай, – похвалил он.

– Рад, что вам нравится.

– Но, когда мы его допьем, все будет, как прежде.

– Ну у меня целый термос, – философски рассудил Узник. – Для кого‑то это, конечно, лишенные смысла мгновения. А кому‑то сойдет и за целую жизнь. У нас с вами осталось немного времени. Это стоит признать. Вопрос – стоит ли им дорожить?

– Наше время – не лучшее время.

– Да, но оно может стать последним. Скорее всего, станет.

– Печальный выбор.

– Есть ли здесь выбор? Скорее, короткий привал для раздумий.

– А вот думать как раз не хочется.

– Ваша правда, – усмехнулся Узник. – Думать никогда не хочется. Ведь если не думать, то и выбирать не надо. А ведь это и есть отличный и, может быть, единственный шанс на безвозмездное счастье.

– Ну, это точно не про нас.

– Не про нас, – кивнул Узник. – Еще чаю?

– Не откажусь, – Владимир протянул кружку.

Чай был крепкий, душистый, совсем без сахара. Владимир ценил каждый его глоток. Он знал, что больше такой чай не будет пить никогда. Как бы все ни закончилось, но такого чая в его жизни больше не будет. И он делал меленькие, медленные глотки, стараясь подольше растянуть это скромное, безвозвратно растерянное удовольствие.

– Почему я не вижу твоего лица? – неожиданно спросил Владимир.

– Не знаю, – пожал плечами Узник. – Может, просто не хотите? Мы часто не видим того, чего не хотим, хотя оно прямо перед глазами.

– А может, просто не на что смотреть?

– Может, и так, – покладисто согласился Узник. – Но вы и сами в это не верите.

– Я вообще мало во что верю.

– Это печально.

– Не печальнее, чем верить во все подряд.

– В том‑то и дело, что печальнее. Я пробовал и то, и другое. Разница колоссальная.

– Надо и мне попробовать.

– Может быть, прямо сейчас?

– Нет, – покачал головой Владимир. – Когда‑нибудь потом. Когда‑нибудь, когда я уже не вспомню об этом.

Узник безмолвно и понимающе улыбнулся. Потом разлил по кружкам остатки чая и засвистел под нос веселую матерную песню про жадных королей, неблагодарных принцесс и заспанных горгулий. Владимир слушал и невольно улыбался, невольно радуясь этой невольной встрече.

Разве были они врагами? Разве враги угощают тебя таким горячим чаем. Разве рассказывают они друг другу о своих печалях? Или они просто очень‑очень хорошие враги? Чай закончился, а вопросы остались. И ответов на них не будет. Ну тогда, похоже, что все.

Владимир сделал последний глоток и протянул Узнику пустую кружку.

– Все? – Узник с сожалением усмехнулся. – Надо было брать термос побольше. В следующий раз так и сделаю.

– Бери самый большой, – вздохнул Владимир.

Они грустно и насмешливо посмотрели друг на друга. Они прекрасно понимали, что следующего раза не будет.

– Я не прощаюсь, – Узник подхватил термос, опустошенно вздохнул и медленным, скорбным шагом вернулся за непроницаемую вуаль беспокойной тьмы.

Владимир молча смотрел ему вслед, не находя слов и понимая, что как раз сейчас слова бы не помешали. Какие‑нибудь простые, честные слова. Два‑три, не больше. Но, видно, и этого для него стало слишком много. Так что он молчал, все еще чувствую во рту мягкий привкус смородины.

– Что‑то ты загрустил, Хранитель!

Прямо напротив него хитро улыбался своей упрямой, недоброй улыбкой Герцог. Золотой глаз отливал воинственной радостью и позавчерашним безумием.

– А ты, пожалуй, прав, – признал Владимир. – Пожалуй, загрустил. Что предложишь?

– А на что ты готов, Хранитель?

– На немногое.

– В том‑то и беда! – Герцог оскалился. – Пора что‑то менять, Хранитель! Пора быть готовым на все! Хоть раз, но на все!

– Совсем на все?

– Ну хотя бы почти на все!

– Хорошо, – Владимир согласно кивнул, – почти на все.

– Тогда прошу, – Герцог победно улыбнулся. – Прошу за мной, Хранитель.

Они снова оказались перед сотней дверей Лабиринта. Но в этот раз вопрос выбора уже не стоял.

– Вон за той, – Герцог вытянул мускулистую руку. – Вон за той нас встретят и поймут. И позволят почти все!

– Как думаешь, они пожалеют?

– Надеюсь, что пожалеют.

– Тогда идем!

Владимир распахнул простую, широкую, покрытую старой гарью дверь и шагнул из Лабиринта в Лабиринт. Сразу же споткнулся, упал и покатился по крутому склону, больно ударяясь об острые, попутные камни.

– Осторожней, Хранитель! – услышал он напрочь лишенный беспокойства голос.

– Предупредить не мог?! – злобно ответил Владимир, тяжело поднимаясь на ноги.

– Мог, – радостно ответил одноглазый, – не успел.

Владимир бросил на него полный гнева взгляд, но развивать тему не стал. Не считая нежданного падения, сегодняшний Лабиринт ничем не отличался от вчерашнего. И это вызывало очевидный вопрос.

– Так зачем мы здесь?

– Здесь живет дракон.

– Мы отберем его сокровища?

– У него нет сокровищ. Он беден, как срубленный тополь.

– Тогда зачем?

– Мы его убьем.

– Зачем?

– Просто так. Потому что можем. Потому что ты можешь.

– А если я не хочу?

– Ты – Хранитель. Твои желания могут быть учтены.

– Ладно, – Владимир хмуро огляделся. – Пошли к твоему дракону. Там решим.

Герцог довольно заулыбался и быстро зашагал вперед, уверенно выбирая неочевидные повороты. Он то и дело искоса поглядывал в сторону Владимира, будто бы ожидая, что тот в любой момент может броситься обратно, к скучным, повседневным заботам.

И мысли такие у Владимира, разумеется, были. Но при этом были и другие. Легкие, пьяные, темные мысли. И они криком гнали его вперед, к обреченному дракону, не давая подумать о других, более миролюбивых развлечениях. Впрочем, долго идти не пришлось. Минут через десять Герцог остановился в десяти шагах от широкой дыры в каменной стене.

– Пришли! – Герцог сиял. – Дракон в этой пещере. Осталось войти и убить бедного парня! – Он весело потер руки. – Заколоть, как поросенка!

– И чем я должен его колоть?

– Разберешься.

– А ты что, – не пойдешь?

– Это не мой праздник.

– Праздник?

– Называй, как хочешь, Хранитель.

Владимир ухмыльнулся, подавил очередное, неприлично навязчивое сомнение, сделал пару шагов и в замешательстве остановился. Вход загораживал рыцарь. Тот самый, который год назад предложил ему непростой выбор.

Владимир обернулся к Герцогу.

– Кто это?

– Где? – удивился одноглазый. – Я никого не вижу. Но на то ты и Хранитель, чтобы видеть дальше и больше.

– Ясно, – Владимир нахмурился. Он помнил, что рыцарь не торгует своей честью.

Владимир подошел к рыцарю и поднял руку в приветствии. Рыцарь слегка кивнул зеленоватым забралом, подтверждая былое знакомство.

– Вот мы и снова встретились, – Владимир улыбнулся. – И что‑то мне подсказывает, что в этот раз условия те же. Ведь так?

Рыцарь снова кивнул. На этот раз более твердо.

– Но ты же понимаешь, кое‑что изменилось?

Рыцарь показал, что понимает, но на его морально‑нравственные ценности это никак не влияет.

– Я не хотел это делать в прошлый раз. Не хочу и сейчас, – Владимир выразительно посмотрел в прорезь забрала. – Что тебе до этого дракона?

Рыцарь сотворил неопределенный жест. Из жеста можно было сделать вывод, что дело совсем не в драконе.

– Ясно. И ты, видимо, снова хочешь предложить мне сомнительную альтернативу?

Рыцарь продемонстрировал, что определенно хочет.

– Я весь внимание.

Рыцарь сделал несколько очень характерных движений. Сторонний наблюдатель мог даже счесть их не совсем приличными.

– Нет, – Владимир покачал головой. – Я больше не полезу в эту нору. Не теперь.

Рыцарь развел руками. Ничего другого он по‑прежнему предложить не мог.

– Может, все‑таки передумаешь?

Рыцарь медленно, но твердо покачал головой.

Владимир вдруг с ужасом понял, что сейчас убьет его. Убьет честного, преданного рыцаря, который просто исполняет свой долг. Значит, Лабиринт его все‑таки изменил. И он почему‑то об этом совершенно не жалеет. Но будет жалеть потом, под бледным ноябрьским солнцем, с тоской глядя в глубокую лужу, из которой на него будет смотреть убийца.

Владимир хотел сделать еще одну попытку. Хотел уговорить, отсрочить, постараться. Хотел слишком многого от того, кем он стал. Железная голова с глухим звоном покатилась по камням. Рыцарь был мертв, проход свободен, а Хранитель хмур и разочарован.

Владимир вошел в пещеру и сразу же увидел дракона. Дракон был размером со средних размеров корову, вид у него был измученный, а в прекрасных карих глазах лежала вековая усталость.

Дракон молчал, без интереса взирая на Владимира. Маленькие, жалкие крылья бессильно лежали на земле. Дракон явно ждал, когда все наконец закончится и он сможет отправиться в драконье чистилище на первый справедливый суд в своей жизни.

Владимир выругался и вышел из пещеры.

– Я передумал.

– Больно слышать.

– Плевать на твою боль!

– Но почему Хранитель?

– Потому что это не дракон.

– Это тот дракон, которого ты можешь убить. А другого не предложат.

– Значит, обойдемся без драконов. Не впервой.

– Вот так вся жизнь и пройдет – без драконов, – осуждающе покачал головой Герцог. – Пройдет потому, что считаешь, что у тебя для них слишком длинный меч.

– Говори, что хочешь!

– А как же он?

– Кто?

– Он! – одноглазый показал на неподвижное тело рыцаря.

– Ты же его не видел!

– Не видел, – подтвердил Герцог, – но я вижу, что от него осталось. Значит, он умер зря?

– Будет лучше, если умрет кто‑то еще?

– А ты попробуй.

– Я сказал – нет!

– Ты громко кричишь, Хранитель, – уважительно произнес Герцог. – Это прекрасное качество. Особенно когда нечего сказать.

– Тебе‑то какое дело до этого дракона? – Владимир со злостью взглянул на золотой глаз. – Он твой кровник, что ли?

– Прости, Хранитель, – Герцог широко, лживо улыбнулся. – Я просто хотел тебя развеселить.

– Не получилось.

– Ничего. В следующий раз попробуем что‑нибудь еще. Может быть, кроликов.

– Смешно.

– Смешно пощадить своего первого дракона, Хранитель. Все равно что отказаться от первой любви.

– При чем здесь любовь?

– Не убьешь – не узнаешь!

– Да дьявол с тобой!

Владимир резко развернулся, вошел в пещеру и одним легким, уверенным движением сломал дракону шею. И, даже не посмотрев на поверженного врага, вернулся обратно к Герцогу.

– Ну как? Лучше? – ухмыляясь, спросил одноглазый.

– Будто заново родился, – с грустной усмешкой ответил Владимир.

– Ну тогда, с Днем рождения, Хранитель!

– Не благодарю.

– Так и не за что.

Глава 13 В темноте. Часть 1

Владимир, не отрываясь, смотрел, как она бежит к нему, под широкую, уличную арку. Тяжелые капли дождя безжалостно бились об огненно‑рыжие кудри, придавая им глубокий, рассеянный блеск и легкую, манящую небрежность.

Почему она не взяла зонтик? Ведь дождь начался часа три назад. Может, не ночевала дома? А где тогда? Владимир содрогнулся, когда представил, где она ночевала. Только бы не там. Не в этом проклятом доме.

Юлия влетела под арку прямо в объятия Владимира, быстро поцеловала и внимательно посмотрела на него своими нежно‑зелеными глазами.

– Все нормально?

– Нормально? – улыбнулся Владимир. – Разве у нас с тобой может быть нормально?

– Значит, нормально?

– Пусть будет восхитительно.

– Согласна на восхитительно.

Она снова его поцеловала. На этот раз долго и жадно, так словно до этого все было не всерьез.

Потом прижалась щекой к его плечу и бросила рассеянный взгляд на медленно утопающую улицу.

– Ты любишь дождь?

– Иногда, – Владимир пожал плечами. – Но чаще нет, не люблю. А ты?

– Я стараюсь, – улыбнулась Юлия. – Я вообще стараюсь любить как можно больше. И очень жалею, когда у меня это не получается. Ведь всегда лучше любить, правда?

– Откуда такая мудрость?

– Оттуда, – Юлия прикрыла глаза.

Владимир понял и продолжать не стал.

Сегодня они шли в кино. Прекрасный выбор, когда не знаешь, куда идти и стоит ли идти, вообще. Недорого, неброско, необязательно. Для тех, кто хочет просто убить равнодушный вечер. Убить надежно и неизобретательно.

Владимир не любил кино. Он отчего‑то болезненно остро ощущал невольную фальшь актерской игры. Проще говоря, он не верил. Никогда не верил даже самой проникновенной, самой реальной истории. Он твердо знал, что в жизни все иначе. Ведь можно гениально сыграть радость, горе, ненависть, страсть и прочие великие чувства. Но всегда остается едва заметная, а порой и незримая деталь, которая делает игру лишь игрой, мгновенно обесценивая ее в формате жизни.

Ему часто доказывали обратное. Он никогда не спорил. Но и с собой спорить не позволял. Он старался уважать чужое мнение, но только не за счет своего собственного.

В темноте зала Владимир крепко сжал тонкую ладонь. Юлия обернулась, и он различил теплый силуэт ее улыбки.

– Я так давно не была в кино.

– Я тоже.

На экране забегали стремительные фигуры преувеличенных героев и посредственных злодеев. Они были веселы и нарядны. Они были бесконечно рады своим выдающимся успехам и надменно смотрели на притихших зрителей. В их больших, ярких глазах было много хитрости и немного глупости. Так немного, что обнаружить ее мог только очень внимательный наблюдатель.

Сюжет был трагичен, мрачен и несколько хромоват. Владимир в очередной раз убедился, что не испытывает особой любви к киноискусству, но Юлия крепко держала его за руку, и этого вполне хватало для того, чтобы продолжать смотреть в экран, не слишком увлекаясь увиденным.

У главной героини было удивленное, чуть асимметричное лицо. Нежданно‑негаданно жизнь начала задавать ей нестерпимо сложные вопросы, и она не была готова на них отвечать. Зато готов был он. Небритый, немногословный, не до конца понятый. Он был готов отвечать на все и за все ее вопросы.

Владимир нахмурился. А на какие вопросы был готов ответить он? Если вдруг его спросят? Если спросит Юлия?

Ведь на что‑то придется ответить в любом случае. И первый вопрос – как далеко он готов идти?

В этот момент на экране отвечали именно на него. На экране желали идти до конца. Причем именно в таких выражениях.

– Теперь мне придется пойти до конца!

Красиво сказано. Надо при случае тоже так сказать. Где‑нибудь в Министерстве, в расслабленной борьбе за очередной ежегодный отпуск. В тот момент, когда уверен, что в конце, до которого собрался идти, ждет горячий чай и добрая память. В иных же случаях говорить так явно не стоило.

Вот такой ответ. Не столь красивый, но, в отличие от предыдущего, однозначно честный. Ответить так, значит, быть честным с самим собой. Единственным, с кем в итоге стоит быть честным.

Юлия положила голову ему на плечо. Янтарный свет ее волос прорывался даже сквозь темноту кинозала. Владимир поцеловал пышные локоны и потом долго еще не смотрел в пошлый разноцветный экран, не желая разбивать дразнящий, волшебный оттенок.

Тем временем главный герой решил сказать главные слова. В отваге ему, конечно, не откажешь. Храбр, как лев. Как разгневанный архангел. Как свежеокрашенная статуя Юпитера Тонанса.

Героиня, конечно, рада. Не до истерики, разумеется, но вполне очевидно, что сказанное не прошло для нее даром. Она искренне старается изобразить ликующее счастье, но, видимо, старый, мудрый режиссер не объяснил ей, что счастье – загадка, и изобразить его непросто даже настоящим людям.

Будет ли счастлив он? А она? И самое главное, – будут ли счастливы они? Могут ли они поверить, принять и остаться счастливыми? Не на сейчас. На потом. Не навсегда, конечно. Вечного счастья не бывает. Как, впрочем, и всего остального. Но хотя бы лет на двадцать? На десять? На шесть?

Шесть лет счастья – это много или мало? Много, безмерно много, но достаточно ли? Ведь, когда эти шесть лет пройдут, мы станем кричать и требовать продолжения. Нам с вежливой улыбкой возразят, что мы добровольно согласились на шестилетний договор, и покажут все еще свежую подпись.

А мы посмотрим на нее, не понимая, как могли так ошибиться, так продешевить, доказывая, что это не наша подпись, не думая, что у нас было целых шесть лет. На шесть лет больше, чем у любого другого, ведь они были только наши. И останутся нашими, и вот теперь уже навсегда.

Значит, мы ничего не теряем, Юля? Мы лишь обретаем, а то, что на время, так нам ли бояться времени? Время не слишком жалело нас раньше, не станет и в дальнейшем. Так что не стоит возлагать на него юные надежды. Время без нас вполне обойдется, а вот мы без него вряд ли.

На экране решался слегка преждевременный вопрос жизни и смерти. Владимира всегда занимала избирательность этого вопроса. Главный герой решал его по десять раз за сцену. А вот перед героем второстепенным он возникал один раз и, как правило, не в его пользу. В течение фильма могли умереть триста человек, но жалко было только собаку, которую заперли в пустом доме. Триста жизней, которые промелькнули перед нами по воле сценария, не оставив ни памяти, ни сожалений. Триста жизней, вся вина которых в том, что их не слишком талантливо сыграли.

А вот нам, Юля, придется играть от души. У нас с тобой слишком искушенные зрители, и любая фальшь будет расценена как объявление войны. И тебе ли не знать, что в этой войне нам не победить.

Главный герой об этом не знал. Главный герой собирался на последнюю битву. Он прекрасно понимал, что она будет последней, ведь до финала оставалось не больше получаса. Вполне достаточно для того, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о смысле отдельно взятой жизни. Жаль, что за пределами кинотеатра на это как раз жизни и не хватает.

А что если бы у нас с тобой осталось полчаса, Юля? Полчаса на все. Полчаса без возможности передумать и изменить роковые минуты. Что бы мы сказали друг другу? Наверное, что‑то про любовь, страх и верность. Это я понимаю. Я не понимаю, что именно.

– Я люблю тебя.

Хорошо тебе говорить с большого, яркого экрана. Так честно и уверенно. Так говорят только дети или те, кому повезло остаться детьми. Нам с тобой не повезло, Юля. Мы давно и безнадежно повзрослели.

– И я люблю тебя.

Хорошо отвечать, заведомо зная ответ на непростой вопрос. Сто двадцать три раза потренировавшись перед зеркалом. Хорошо отвечать, зная, что все закончится через полчаса.

Владимир мягко сжал теплую ладонь Юлии. Сейчас, в темноте, он полностью принадлежал этой ласковой, пленяющей ладони. Готов был идти за ней и беречь ее. Готов был не отпускать даже под страхом полного разочарования. В темноте мы готовы на многое из того, что испугаемся показывать свету.

Но, несмотря на взволнованный стук покоренного сердца, он чувствовал, что в темноте чего‑то не хватает. Не та это была темнота. Не тот у нее был цвет. Не тот вкус. Впрочем, ему могло и показаться.

На экране начались титры.

Конец. Хоть где‑то все закончилось хорошо. Но все‑таки славно, что жизнь – не кино. Ведь тогда все всегда заканчивалось бы слишком рано.

– Тебе понравилось?

– Не уверен, – Владимир покачал головой. – Но все равно хорошо, что сходили.

– Пообедаем?

– Конечно.

Я люблю тебя. Даже в мыслях это звучит хрипло и бессмысленно. Пожалуй, все‑таки стоит потренироваться. Перед зеркалом. Хотя бы раз сорок. А что в твоих мыслях, Юля? Есть ли там место для меня? Где‑нибудь между третьим и седьмым голосами?

Должно быть. Иначе почему ты так изумительно улыбаешься? Почему так искренне обнимаешь? Почему так радостно смеешься? Почему ты так дорога, легка и безупречна?

Дай мне еще подумать, Юля. Еще недолго, хотя, может, дольше, чем кажется сейчас. Дай мне договориться. Дай мне время на мир перед тем, как затевать войну. Я просто хочу быть честен, Юля. Хоть с кем‑то. А скорее, ни с кем, кроме тебя.

– О чем задумался?

– О тебе.

– Много не думай, – рассмеялась Юлия, – не ищи того, чего нет.

– Как скажешь.

Владимир соврал. Он будет много и напряженно думать, лишенный покоя от мыслей и поисков. Он будет спотыкаться, терять и не находить. Он будет в огне, и нечем будет затушить жалящее пламя его сомнений. И он закончит эту роковую мысль. Но смирится ли он с ней?

– Как дела, Володя? – начал Борис Алексеевич Калинин очередной сеанс. – Выглядите напряженно.

– Это правда, – не стал отпираться Владимир. – Я действительно последнее время напряжен.

– Это из‑за лабиринта?

– Думаю, да, – Владимир немного помолчал. – Знаете, Лабиринт начал ставить передо мной не просто выбор, но выбор заведомо асоциальный.

– И как вы к этому относитесь?

– Откровенно говоря, с пониманием. Я не могу сказать, что этот выбор мне нравится, но он и не отталкивает.

– Ну это‑то как раз нормально, – Калинин коротко улыбнулся. – Кому из нас не хотелось пойти другой, темной дорогой? Хоть раз, но хотелось. Не думаю, что существуют исключения.

– Хотеть и идти – разные вещи.

– Разумеется, – кивнул врач. – И тут перед нами встает очень интересный и до конца так и не разгаданный вопрос. Темная дорога – это сила или слабость. И мы сейчас не говорим о верности выбора. Мы говорим о его возможности. И о последствиях этой возможности.

– А может, это просто цвет? Кому‑то нравится светлый, кому‑то – темный. Не все ли равно?

– Чрезвычайно прогрессивная мысль, – усмехнулся Калинин. – Но общество к ней явно не готово. И сомневаюсь, что будет готово. По крайней мере, в нынешнем его виде.

– Да я и сам не готов.

– Это вы здесь не готовы. А в лабиринте?

Владимир сразу вспомнил и рыцаря, и дракона, и другие, пускай менее впечатляющие, но, безусловно, достойные памяти моменты. Вспомнил Узника, вспомнил его понимающий, ироничный взгляд. Осознал наконец, что этот взгляд означал.

– Возможно. Возможно, готов.

– И как вам эта возможность?

– По‑своему нравится, – Владимир старался быть честен. – Это ведь тоже выбор. Раз он есть, значит, кому‑то да нужен.

– Лабиринт дает вам то, чего не может дать реальный мир, – Калинин сделал пометку в блокноте. – Но еще больше он отнимает. Каждый ваш выбор в противоречии с миром, это выбор в пользу лабиринта, выбор вглубь лабиринта. И чем глубже вы зайдете, тем сложнее будет возвращаться назад.

– Но, может, там, в глубине, и будет выход? – несмело возразил Владимир.

– Может быть, – подозрительно легко согласился Калинин. – Но вы не задумывались, кто в итоге оттуда выйдет?

– Если выйдет, значит, уже стоило того.

– Признаться, мне не слишком нравится течение нашей беседы, – нахмурился врач. – Неужели вы действительно считаете, что подобные умозаключения могут принести вам пользу. Или вы уже готовы сдаться?

– Сдаться – нет, – покачал головой Владимир. – Но я бы очень хотел хоть немного отдохнуть от сражений. Пусть даже ценой чистоты своих помыслов.

– Я понимаю вашу усталость.

– При всем уважении, Борис Алексеевич, – Владимир иронически усмехнулся, – я сам себя не понимаю. Ведь и устал я от самого себя. Куда бежать? Кому сдаваться? Боюсь, что и вам не под силу отгадать эти загадки.

– Тем не менее я постараюсь, – сухо ответил Калинин. – Расскажите мне про чудовище, Володя.

– У него все нормально, – Владимир едва не рассмеялся, – он спокоен и уверен в себе. И знает явно больше, чем я.

– Знает о чем?

– О Лабиринте. О выборе. А иногда кажется, что и обо мне тоже.

– Вы же понимаете, что чудовище – это тоже часть вас?

– Неужели во мне так много частей?

– В каждом из нас частей более чем достаточно, и со многими из них мы были бы рады расстаться. Но порой цена расставания становится абсолютно неподъемной. И тогда мы начинаем страдать и метаться между всеми нашими составляющими. В одном вы правы, Володя. В нас слишком много нас самих.

– Думаете, надо сокращать поголовье?

– Не знаю, – не улыбнулся Калинин, – скорее, нет. Думаю, нам надо учиться верно выбирать приоритеты и верно оценивать собственные ресурсы. Это сложно, но в конечном счете приводит к успеху.

– Все, что вы говорите, это для сильных, умных людей. А что делать остальным?

– Для остальных и существуют такие, как я. Не в обиду, Володя.

– Какие обиды, Борис Алексеевич. Здесь я с вами полностью согласен.

– А раз согласны, тогда слушайте, – врач строго посмотрел на Владимира. – Вы можете спуститься очень глубоко, но при этом вы должны быть уверены, что в силах подняться обратно. Понимаете? Вы должны оставить для себя возможность вернуться. Вернуться на верную дорогу.

– Я понимаю, – Владимир кивнул. – Возможность вернуться. Возможность, которой так не хватает в обычной жизни.

– Именно, Володя, – одобрительно подтвердил Калинин. – Большинству ее действительно не хватает, а у вас она есть. Цените ее. И мудро распоряжайтесь ею.

– Мудрость, это что‑то из красивых, толстых книг. В реальной жизни она гость не частый.

– Это не значит, что ее не стоит ждать.

– А вот тут не соглашусь, Борис Алексеевич. Порой очень даже стоит. Не каждому и не всегда, но стоит. Не ждать.

– Сегодня из вас прямо льется позднеосенняя меланхолия.

– Осень часто так делает с людьми.

– Но дело ведь не только в осени?

– Вы правы. В Лабиринт осень не приходит. Впрочем, как и ее сестры.

– А вам бы хотелось? Хотелось, чтобы в лабиринт пришла осень? Или лето? Или что‑то еще? Какой‑нибудь отголосок реального мира?

– Наверное, хотелось бы, – кивнул Владимир после коротких раздумий. – И я понимаю, куда вы клоните. Но это же нормально. Если я не могу от него избавиться, то пусть он хотя бы станет ближе и понятнее.

– Шаг навстречу лабиринту, это шаг в неправильном направлении, Володя, – с укором заметил Калинин.

– Альтернатива – бег на месте.

– Разум никогда не стоит на месте. Просто мы не всегда за ним успеваем.

– Я в этом списке первый с конца.

Калинин вздохнул. Владимир почувствовал себя неловко. Врач искренне пытался помочь, а он пустился в непонятный и для самого себя спор. Но разве постигнуть искусство молчания, не разобравшись с искусством спора?

– Я вижу, Володя, что совсем скоро вам придется окончательно выбирать свой путь. И вы должны понять, что, выбрав лабиринт, попадете в королевство кривых зеркал. И выбраться оттуда будет практически невозможно.

– Страшные слова, Борис Алексеевич.

– Да, – печально кивнул Калинин. – И я сделаю все для того, чтобы они остались словами. А вы?

Владимир невольно вздрогнул.

– Прямо сейчас отвечать не обязательно, Володя, – миролюбиво улыбнулся врач. – Давайте лучше поподробней разберем ваши ощущения от последней галлюцинации.

Глава 13 В темноте. Часть 2

Вечером Владимиру чего‑то остро не хватало. Он стоял на пыльном, каменистом перекрестке и пытался понять, чего именно. Чего‑то важного, необходимого, незаменимого. Хотя, чего может не хватать в Лабиринте? Тем более Хранителю. Разве что определенности.

И вдруг он со сладким ужасом понял, что скучает. Скучает по ней. По Ведьме. По острым шуткам, по грешной усмешке, по безжалостному смеху. Скучает по пьяным поцелуям безупречных губ, по гордому взгляду недобрых глаз, по вуали тайны, окутавшей несравненные плечи.

Зачем она ему? Зачем ему эта своенравная сирена, которая затягивает его в перламутровую бездну? Владимир невольно рассмеялся. Ответ оказался слишком прост и бескомпромиссен.

Почему? Да просто потому, что прекраснее ее не найти. Лучше, чище, светлее, добрее, нужнее, желаннее – легко. Но прекраснее – никогда.

В темноте Лабиринта раздался смех. Ее обжигающий смех. Владимир против воли метнулся на его зов. Как мальчишка! Он одернул себя и перешел на ровный шаг. Он даже хотел пойти в обратную сторону, но не смог. Конечно, не смог.

Смех не смолкал и Владимир не останавливался. Он шел, а вокруг него все сильнее сгущалась тьма. Но тьма не пугала, скорее, манила дремлющей в ее глубинах загадкой. Как глубоко он намерен в нее погрузиться?

Настолько, насколько будет виден путь назад? Будет ли тьме довольно этой полумеры? Что если нет? Что если она потребует больше? Сколько он готов отдать?

Только сразу договоримся, что не все! Нельзя отдавать все! Никому и никогда. Возьмут и не вернут, и будешь тогда жалеть и каяться.

Значит, не все. Насколько не все? Сейчас не решить. Это все‑таки вопрос практики. Как и большинство вопросов войны, любви и злодейства. Никогда не знаешь, как поступишь пока они громко не постучатся в твои двери. А потом никогда и не подумаешь, что поступил бы так, как поступил.

Смех раздался снова. В нем звучало едва различимое нетерпение. Владимир усмехнулся и сделал новый шаг.

Он стоял по колено в воде. В прозрачной, прохладной воде, с легким мурлыканьем обтекающей его ноги. Берег был совсем близко. Две, три, ну, может быть, три с половиной минуты, и он снова будет стоять на твердой земле. Снова идти вперед, уверенно бороздя океан Лабиринта.

Внезапно раздался отчаянный крик. Владимир повернул голову и увидел его источник.

Человек тонул. Или не человек. Кто‑то, изрядно похожий на человека. На человека, попавшего в беду. В тот роковой тип беды, который не дает шанса на самостоятельное спасение.

Владимир уже хотел броситься на помощь, но тут на берегу раздался смех. Настойчивый, требовательный, безапелляционный. Он не допускал возможности, что его заставят ждать. Он желал немедленного внимания.

Владимир замер в нерешительности. Либо утонет человек, либо затихнет смех. Что‑то из этого непременно случится. И непременно по его вине. Что для него важнее? Чистая совесть или прекрасное желание?

Выбор ежедневный, пускай, как правило, и менее драматичный. Обычно все решается в секунды, в доли секунд. Мы договариваемся со своей совестью или усмиряем чрезмерные желания. И улыбаемся, довольные силой воли или силой чувств.

– Помоги! – кричали из воды.

– Не трать время! – весело не соглашались с берега.

Они никогда не договорятся. Ты должен договориться за них. Вчера Владимир безоговорочно бы спас беднягу. Но сегодня он уже сделал шаг во тьму. И ему очень не хотелось начинать все сначала.

– Помоги!

Слова упали в пустоту. Владимир их уже не слышал. Лишь смех. Жадный, золотой смех, как на аркане влекущий его вперед. Позади на дно опускалось мертвое тело. Впереди звенел смех довольной Ведьмы. Владимир улыбнулся. Он все сделал правильно.

Он шел по длинной черной лестнице. Шел вверх, презрев законы возмущенного жанра. У тьмы свои законы, и первый из них в том, что она везде. В самой глубокой бездне и на самой неприступной вершине. В самой доброй улыбке, в самом пламенном сердце, в самой упоительной сказке.

Глупо ее не видеть, опасно ее отрицать. И крайне недальновидно пренебрегать ее благосклонностью. Хотя, конечно, переоценивать ее возможности тоже не стоит. Они, как и у всех, достаточно ограничены.

Лестница резко сузилась, и перед Владимиром возникла плотная фигура среднего роста и средней темноты.

– Кто здесь? – удивленно воскликнула фигура, резко обернулась и едва не скатилась со ступеней.

– А кто спрашивает? – с внезапной уверенностью ответил Владимир.

– А то сам не видишь, – усмехнулась фигура, быстро приходя в душевное равновесие. – Такой же путник, как и ты.

– С чего ты взял, что такой же?

– А разве нет? На этой лестнице все так похожи.

– Давно идешь?

– Дольше, чем хотелось бы. А ты?

– Только начал.

– Тут главное – не спешить. Оступиться легко, а подняться, как правило, невозможно.

– Иногда невозможно не спешить.

– Ты прав, – согласился путник и тут же задал новый вопрос, – идешь для себя или для нее?

– А есть разница?

– Есть. Когда для себя, остановиться проще.

– А мне казалось, что наоборот, – удивился Владимир.

– Мне тоже вначале так казалось, – усмехнулся путник. – Но, поверь старому бродяге, ей всегда нужно больше, чем тебе.

– Насколько больше?

– А насколько высока эта лестница?

Лестница не думала расширяться, и перед Владимиром продолжала маячить широкая спина невольного спутника. Пропускать вперед его явно никто не собирался.

– Думаешь, как бы меня обогнать? – с усмешкой спросила фигура. – Это распространенная проблема. Только учти. Попытка будет одна. Не получится, и навсегда останешься позади. Если вообще останешься.

– Я постараюсь выбрать верный момент, – пообещал Владимир.

– Эй, там, впереди! – внезапно раздался слегка раздраженный голос.

Владимир обернулся. Позади него по лестнице поднимался кто‑то высокий и целеустремленный.

– Никого не хочу обидеть, но нельзя ли прибавить скорости, господа?! Я, знаете ли, тороплюсь!

– А я что говорил, – довольно заметил первый путник. – Торопыг развелось, хоть на рассаду продавай.

– А, поборник черепашьей поступи! – немедленно возмутились снизу. – Так и протопчемся с тобой на одном месте, пока остальные берут высоту за высотой.

– По этой лестнице не стоит бежать, – хмуро возразили сверху. – Неужели не знаешь?

– Бежать?! Не надо грязи! Кто предлагал бежать? – продолжали горячиться снизу. – Обычного быстрого шага вполне достаточно.

– А я и иду обычным шагом, – парировал верхний. – И для меня он вполне быстрый.

– Эй, а ты что скажешь? – неожиданно обратился высокий к Владимиру.

– А договориться никак не получится? – дипломатично спросил тот.

– Он только начал, – пояснил верхний нижнему. – Еще не знает, что все договоры на этой дороге ничтожны.

– Ну повезло так повезло, – в конец расстроился нижний.

– А что делать? – философски заметили сверху. – Здесь попутчиков не выбирают.

– Да, – перешел на тот же тон высокий. – Иногда даже задумаешься, правильно ли выбрано направление?

– Иногда! – ухмыльнулся верхний. – У меня, пожалуй, каждая пятая мысль об этом.

С минуту все трое в неуютном молчании продолжали подниматься по лестнице. Владимир никак не ждал компании и теперь в некотором недоумении то оглядывался на высокого, усмиряющего широкие шаги проклятиями, то пытался заглянуть за спину спокойного, неторопливого крепыша.

И вдруг, как разряд майской молнии, по лестнице промчался кружевной, гипнотизирующий смех. Все трое остановились и несколько секунд стояли, зачарованно вслушиваясь в мелодию затихающих отголосков.

– Да, – после долгого молчания заговорил первый путник, – ты правильно сделал, что пошел. Тут, пожалуй, без вариантов.

– Тут уже не свернешь, – подтвердил второй. – Даже жаль, что иду той же дорогой.

– Правда, жаль, – первый тяжело вздохнул. – Ну да что теперь поделаешь?

– Почему жаль? – настороженно спросил Владимир.

– Потому что нам с тобой не разойтись. Нам троим. Понимаешь? Пройдет только один.

– Неужели это обязательно?

– А что такого? – пожал плечами первый спутник и продолжил свой ровный шаг. – По‑моему, вполне справедливо.

– Я бы даже сказал – разумно, – добавил нижний попутчик. – В конце концов, лучше один, чем никто.

– Намного лучше!

– Ну хорошо, – Владимир мрачно кивнул. – Значит, останусь один.

– Смело, – одобрили сверху. – Но неужели ударишь в спину?

– А почему нет?

– Да потому, что не каждый решится ударить в спину.

– Разве это не проще всего?

– Поверь мне, гораздо проще бить в лицо. По крайней мере, чувствуешь себя человеком.

– А если в спину? Кем тогда себя чувствуешь?

– Дерьмом.

– А было ведь так красиво! – с иронией заметили снизу. – Колдовской смех, изысканный план, влюбленная тьма за плечами. А в итоге – дерьмо. Да, так тоже часто бывает. И к этому надо быть готовым.

– А вы готовы? – спросил несколько смущенный Владимир.

– Безусловно!

– Всенепременно!

– Ясно, – Владимир рассмеялся. Нескладно, немелодично, неуверенно. – Ну тогда и я буду готовиться.

– И вот тут как раз стоит поторопиться.

Снова наступило молчание, прерываемое лишь глухим стуком подошв о каменные ступени. С каждым шагом идти становилось все тяжелее. Владимир то и дело оборачивался, со всей очевидностью чувствуя угрозу от высокого, а между поворотами ловил иронические взгляды верхнего попутчика.

– А там, наверху? – решился Владимир разбить зловещую тишину. – Там, правда, так хорошо?

– Там изумительно! – мечтательным голосом ответил верхний. – Говорят, там рассвет приходит лишь тогда, когда сам захочешь.

– Говорят, там дождь не смеет касаться тебя каплями, – подхватил нижний.

– Звезды так близко, что можно поцеловать.

– И пламя никогда не обжигает.

– Звучит так, будто там никто не был, – резюмировал Владимир.

– Пускай! – рассмеялся верхний. – Зато как звучит!

– Возможность – это ведь тоже немало, – вклинился нижний. – За хорошую возможность стоит потерпеть.

– Стоит, – эхом повторил верхний.

– Стоит, – согласился Владимир. – Значит, терпим.

– И чем медленнее мы идем, – разбил гармонию высокий, – тем дольше нам терпеть, господа. А идем мы крайне медленно.

– Начинается, – добродушно усмехнулись сверху. – Сколько раз я уже это слышал.

– Какой‑то из них обязательно станет последним.

– Но ведь не обязательно для меня.

– Не обязательно, – неожиданно согласились снизу. – Но мне бы хотелось.

– Понимаю, – вздохнул верхний. – И мне бы тоже хотелось. Наши желания! Что они с нами делают!

– Они делают нас самих. Кто мы без наших желаний?

– Без желаний – это не мы.

– А может, и хуже!

– Хуже нас с вами? – вмешался Владимир. – Такое, вообще, бывает? И я имею в виду не личностей, я имею в виду идею.

– Непростой вопрос, – Владимир разглядел короткое пожатие плеч впереди. – Если наши идеи непопулярны, стоит ли непременно низвергать их до состояния промышленных отходов?

– А что еще делать с непопулярными идеями?

– Тут один выход, господа, – раздался снизу горячий шепот. – Революция!

– Сильное слово, – верхний усмехнулся. – Но принципиально я согласен. В конце концов, лучше смерть в схватке, чем на плахе.

– Речь не про смерть, речь про жизнь!

– Поменяйте слова, ничего не изменится.

– А ничего и не должно меняться, – использовал право голоса Владимир. – Не забывайте про тех, кто плевать хотел на нас и нашу дорогу. Пускай и не на уровне идеи, но на уровне реализации однозначно.

– Про них сложно не забыть. Ведь они делают для этого все.

– Так это и не их проблема.

– Ты считаешь, у них меньше проблем, чем у нас?

– Проблем у всех хватает, – признал Владимир. – Но корень наших проблем слишком разный.

– Сдается мне, ты не уверен в нашей дороге, – с разочарованием отметил верхний.

– До крайности не уверен, – поддержал нижний.

– И что же мы с этим будем делать?

– Да, что?

Владимир понял, что пришло время продолжить путь в одиночестве. Время с улыбкой предавать и со смехом бить в спину. Пока это не сделал кто‑то другой. А кто‑то другой это сделает обязательно, с удовольствием и совсем скоро.

Он ударил в спину. Его верхний спутник покачнулся и тяжело упал под ноги Владимиру. Он не был удивлен или испуган. Казалось, даже отчасти доволен, что все сложилось в рамках заранее отрепетированного сюжета.

– Прекрасный удар, – сквозь боль улыбнулся первый попутчик. – Желаю насладиться таким же.

Владимир кивнул в прощании, потом молча оттолкнул мертвое тело и пошел вперед.

– Ну? – раздалось снизу. – Теперь мы пойдем быстрее?

– Конечно.

Владимир побежал. Легко, упруго он отталкивался от крошащихся ступеней и уносился вперед и вверх. Позади раздался полный негодования крик, но кому не плевать, что там кричат отстающие?

Скоро он оторвался достаточно для того, чтобы сильным ударом обрушить несколько ступеней в иссиня‑восхищенную бездну. Владимир знал, что его преследователь не заметит рокового провала. Он не вспомнит о том, что на этой лестнице нужно обязательно смотреть под ноги. И ни в коем случае не бегать.

Почему же побежал он сам? Одна из привилегий Хранителя. Бегать по хранимому Лабиринту с любой скоростью и на любые расстояния.

Владимир уже видел конец пути. Еще несколько десятков ступеней, и он все‑таки взойдет на эту не лишенную обаяния лестницу. Он уже слышал призывную мелодию колдовского смеха, обещающего вечность огнекрылого блаженства.

Внезапно перед ним возникло большое, в человеческий рост, зеркало. Зеркало загораживало проход. Проход на вершину. Зеркало надо было разбить. Последний шаг. Тот самый желанный и ужасный последний шаг.

Но в зеркале отражался не он. В зеркале отражалась Юлия. Таинственная улыбка блуждала по задумчивому лицу. Изумрудные глаза взволнованно смотрели прямо ему в душу.

– Ты сделаешь это? – с детской непосредственностью спрашивали они.

Владимир не готов был ответить. Не хотел он отвечать и даже думать об этом не хотел. Он промолчал, ища прощения и не находя его. Да разве можно такое простить? Можно, наверное, но вот стоит ли? Нет, разумеется, не стоит.

По пещере пронесся смех. Сильный, яркий, безжалостный. Смех стегал, как кнутом, ножом срезал туман сомнений, когтями разрывал ненавистную тишину. Смех кружил, маня и издеваясь, лаская и мучая.

Владимир криво улыбнулся, пробуя смех на вкус, вдыхая его ни с чем не сравнимый аромат, наслаждаясь его упругим движением. А потом он вновь пристально посмотрел в зеркало, прикоснулся к волшебному лицу, заглянул в ясные безумные глаза, покачал головой и отступил. Теперь уже окончательно.

Смех резко, оскорбленно замолчал. Потом вдруг раздался снова, уже более мягкий и спокойный. Смех благодарил за попытку, уважая нелегкий и неочевидный выбор. Он признавал поражение, но не считал его роковым. Он знал, что война не закончится никогда.

– До встречи! – весело прозвенел он в последний раз.

– До встречи, – не стал спорить Владимир.

Он обессилено покачал головой, встал с дивана и подошел к окну. Хмурый ноябрьский вечер, готовился перетечь в холодный мрак ночи. Где‑то далеко, кому‑то другому беззаботно слепил глаза позолоченный свет. Владимир сейчас очень нуждался в его лучах, но он не был готов ждать их вечно.

Глава 14. Наудачу. Часть 1

Темнота не отступила. Не сдалась, как никогда не сдавалась. Она все так же ненавязчиво завлекала в свои глубины, обещая понятное волшебство и загадочную безмятежность. Она прекрасно знала, что войти в нее легко, но остаться непросто. И она была готова к уговорам.

Владимир, ссутулившись, стоял в центре наполненной тьмой пещеры и искал повод уйти. Искал уже минут двадцать и никак не находил. Слишком верные слова он слышал, слишком изысканные образы проносились перед затуманенным взором. Слишком громко в голове звучал незабытый, безжалостно пленивший смех Ведьмы.

Владимир сделал первый, неуверенный шаг. Он должен был уйти. Хоть ненадолго, хоть недалеко, но сбросить теплый, спутывающий тело и мысли плащ. Он должен был на пару рассветов проститься с красавицей тьмой. Он просто не в состоянии был удовлетворить ее все возрастающие потребности.

Он знал, что вернется. Должен был вернуться. Обещал вернуться. Хотя бы для того, чтобы до конца дослушать симфонию темно‑алого, чарующего смеха.

– Я вернусь.

Ему поверили. Его отпустили. С легкой насмешкой посмотрели ему вслед, не тратя времени на слова прощания. Ведь прощания не было.

Не прошло и пяти минут с начала рабочего дня, а телефон Владимира уже начал бить тревогу. Звонил Казарский. Владимир, давно дожидавшийся этого звонка, с легким волнением поднял трубку.

– Добрый день, Герман. Есть новости?

– Есть, – раздался холодный голос. – И плохие, и хорошие.

– Слушаю.

– Я нашел твой документ. Вернее, нашел место, где он должен находиться. И это, как раз, плохая новость. Твой документ на четвертом этаже. Либо у Боброва, либо у Шиманова. Удачи не желаю, тут ее будет маловато.

– Спасибо, Герман, – упавшим голосом поблагодарил Владимир.

Четвертый этаж Министерства был местом сосредоточения Власти. Там сидели властители грез и вершители судеб. Лучшие люди города, страны и вселенной. В том числе и те двое, о которых упомянул Казарский. Двое остановившихся лишь за шаг до трона и не потерявших надежды этот шаг сделать.

У кого‑то из них сейчас лежит многострадальная бумага, на которую Владимир уже истратил столько сил и средств. Мелькнула малодушная мысль, что, может, там ей и самое место. Пусть лежит, пылится. Мелькнула, пожала плечами и отступила, не найдя понимания в огне административной решимости.

– Ты чего такой встревоженный? – без особого интереса спросил Сергей. – С премией все в порядке?

– Бумага нашлась.

– Бумага? Твоя бумага? Отлично! И где?

– На четвертом.

– Сочувствую, – Шилов сразу понял весь драматизм ситуации. – Эту крепость без роты драгун и звена валькирий взять будет проблематично.

– Из штаба уже звонили. Подкреплений лучше не ждать.

В приемной Шиманова сегодня было людно. Людно здесь было всегда, но сегодня особенно. Иннокентий Савельевич любил, когда вокруг него бурлила жизнь, и ни дня не мог продержаться без рабочих встреч, совещаний и заседаний, которые всегда с удовольствием возглавлял и заставлял дотошно протоколировать.

Может, из‑за обилия людей, а может, по какой‑то иной непринципиальной причине, но Ангелина Олеговна, бессменная секретарша Шиманова, была не в духе. Грозный взгляд из‑под изящных очков предвещал любому несознательному визитеру отдельное пыточное место в ее личном аду, по сравнению с которым ад исторический казался просто дешевой комнатой ужаса в провинциальном балагане.

Призывая на помощь все свое бесстрашие, Владимир протолкался сквозь строй посетителей и твердым шагом подошел к Ангелине Олеговне.

– Добрый день, – нейтрально поздоровался Владимир.

– Я вас слушаю, – холодным казенным голосом ответила секретарша, показательно продолжая перебирать гербовую бумагу.

– У вас должен лежать один документ.

– У меня сотни документов.

– Этот особенный, – Владимир вкратце обрисовал ситуацию.

– Не помню такого, – ни мгновения не раздумывая, отчеканила Ангелина Олеговна. – Да и что ему у нас делать?

– Может, на столе у Иннокентия Савельевича? – сделал новую попытку Владимир.

– У Иннокентия Савельевича сейчас совещание, – с победной улыбкой возразила секретарша.

– А когда должно закончиться?

– Неизвестно. Может, сегодня, может, завтра, а может, и через неделю.

– И все же, когда оно закончится, вы не могли бы уточнить по поводу документа. Это важно.

Ангелина Олеговна посмотрела на Владимира, как будто он предложил ей совершить противоестественный половой акт. Прямо сейчас, на столе, под одобрительные крики заскучавшей публики. Изумление, гнев, возмущение и, как ни странно, неумело скрываемый интерес.

– Хорошо, – в строгих глазах Ангелины Олеговны мелькнул дьявольский огонь. – Я постараюсь уточнить, но ничего не обещаю.

– Буду вашим должником.

– Будете, – важно кивнула Ангелина Олеговна, еще раз метнула во Владимира сполох противоречивого пламени и снова занялась бумагами.

Владимир с легкой поспешностью отошел от стола и наткнулся на знакомое лицо. Лицо принадлежало ответственному работнику Королькову, и было оно круглым и обеспокоенным.

– И ты здесь, Володя? – громким шепотом посочувствовал Корольков. – Я вот уже третий день жду.

– Третий еще нормально, – легкомысленно ответил Владимир. – Я слышал, по полмесяца ждали.

Корольков ужаснулся и прикрыл рот пухлой ладошкой.

– Но разве ради дела не стоит потерпеть? – нахмурил брови Владимир.

– Ну конечно, – обреченно вздохнул Корольков. – Ну разумеется, стоит.

– Родина не забудет, – пообещал Владимир и похлопал Королькова по мягкому плечу.

Корольков не ответил, только слегка улыбнулся краешком толстых губ, как бы соглашаясь, но и немного сомневаясь одновременно. Он вообще слишком часто соглашался с тем, в чем сомневался, и, может, потому и дожидался неделями своей злополучной очереди.

Владимир с облегчением выбрался от Шиманова и приготовился ко второй части сражения.

В приемной Боброва было тихо. Там всегда было тихо. Иван Михайлович крайне ценил тишину и делал все для гармоничного с ней сосуществования. На двери приемной висела табличка, призывающая посетителей выключать телефоны и не стучать каблуками.

Одно время Бобров даже заставлял снимать при входе обувь, но после пары остросюжетных ситуаций, связанных с носками и булавками, ему пришлось отказаться от этой гениальной затеи.

Секретарша у Боброва была подходящая. Основой ее существования была рассеянная дрема на грани сна и яви. Она впадала в нее тотчас по приходе на работу и выходила за пять минут до конца рабочего дня.

Наиболее опытные работники Министерства пользовались этим обстоятельством для того, чтобы проскочить мимо нее напрямую в кабинет Боброва. Они осторожно приоткрывали обитую нежной кожей дверь и, не говоря ни слова, представали перед близоруким взором Ивана Михайловича.

Говорить было нельзя ни в коем случае. Максимум, на что мог решиться посетитель, это два‑три выразительных, кратко обрисовывающих ситуацию жеста. От способности быстро и ясно изобразить суть своего дела и зависела судьба вопроса.

Бобров мог не понять или понять неправильно, и тогда оставалось лишь забиться в угол и ждать чудовищной развязки. Ибо хоть говорил Бобров редко, но действовал стремительно. Тут же по всем так или иначе заинтересованным лицам рассылались собственноручно написанные им письма.

Боброва раздражал стук клавиш клавиатуры, и он писал перьевой ручкой на дорогой, плотной бумаге. Почерк у него был красивый, отшлифованный годами медитативных тренировок. Стиль письма, как правило, выбивался из официальных рамок и включал в себя метафоры, аллегории, гиперболы, а иногда и откровенные каламбуры. Читать их было интересно, а исполнять непросто.

Владимир тем временем разрывался между желанием разбудить секретаршу, и вежливо допросить ее на предмет документа, или сразу предстать пред темные очи Ивана Михайловича.

Пока он думал, двери кабинета бесшумно открылись, и из них вышел сам Бобров. Не глядя на Владимира, прошел к журнальному столику и осторожно, чтобы, не приведи, не хрустнуть, взял позавчерашнюю газету.

Бобров почти уже вернулся к себе в кабинет, когда наконец увидел Владимира. Иван Михайлович молча воззрился на него своими спокойными холодными глазами. В глазах было недопонимание.

Владимир понял, что действовать надо быстро, и тут же продемонстрировал несколько заранее отрепетированных жестов.

Бобров согласно качнул головой, оценив старания Владимира, и ответил на них своим собственным жестом. Жест был отточенный, филигранный и абсолютно неясный. Он мог означать все что угодно, вплоть до того, что Иван Михайлович сообщал, сколько сметаны положить ему в сегодняшний борщ.

Тем не менее Владимир в безумной надежде на долгожданный успех благодарно кивнул и сделал вид, что все прекрасно понял. Через секунду дверь за Бобровым все так же бесшумно закрылась, и Владимир предпочел покинуть безмолвную приемную.

За время его пребывания секретарша так и не подала признаков жизни.

Владимир вернулся в кабинет, опустошенно упал на стул и ответил на немой вопрос Шилова.

– Лучше, чем думал. Может, что‑то все‑таки и получится.

– Повезло, – одобрительно отметил Сергей. – Как там обстановка на Олимпе?

– Знаешь, странно у них, на четвертом, – задумчиво ответил Владимир. – Вроде такие же люди, как мы, а вроде и нет. И не потому, что сидят высоко, это‑то как раз нормально. Надо же кому‑то там сидеть. Дело в другом. Словно стыдно им за то, что, несмотря на все старания, остались самыми обычными людьми. Вот и пытаются мыслить не как люди, а как архангелы. Все вроде правильно, но где‑то да и вкралась крылатая ошибка. И отчего‑то именно этой ошибкой они и гордятся.

– Может, они заслужили эту гордость?

– Дав том‑то и дело! Стоило ли стараться?

– Стоило, Вова, – Сергей улыбнулся и пожал плечами. – Жизнь говорит нам о том, что стоило.

– Жизнь вообще говорит нам много такого, чего мы не слышим. А порой и не хотим слышать.

– Может, оно и к лучшему?

– Может. Ведь должно хоть что‑то быть к лучшему.

В положенный час Владимир покинул Министерство и рассеянно бродил от двери к двери, равнодушно поглаживая гладкие ручки, когда сзади, не скрываясь, раздались громкие, уверенные шаги. Владимир неторопливо обернулся.

– Давно не виделись.

– Скучал, Хранитель?

– Разве Хранителю положено скучать?

Герцог с удовольствием рассмеялся. Он всегда только и ждал момента, чтобы рассмеяться своим сильным, густым смехом. Он никогда не грустил, этот грозный парень, легко неся на могучих плечах и свою боль, и свою удачу, справедливо считая, что втроем веселее.

– Теперь тебе есть чем заняться, – Герцог сверкнул золотым глазом. – Верно, Хранитель?

– Верно, – не стал спорить Владимир, – но до сих пор не решил, стоит ли?

– Разве не решил?

– Не решил, – резко отчеканил Владимир.

– Как скажешь, Хранитель, – Герцог миролюбиво поднял руки. – Как скажешь. Мне хватит и этого, но придет время и спросят другие.

– Когда спросят, тогда и отвечу, – отрезал Владимир. – Еще вопросы?

– Кого осчастливим сегодня?

– Не думаю, что осчастливим.

– Хорошо, – снова рассмеялся Герцог, – тогда просто – кого?

– Драконов нигде не осталось?

– Драконы только по нечетным, Хранитель.

– Пусть там и остаются!

Владимир дернул за ручку случайной двери. Дверь не открылась. Он дернул сильнее. Дверь затрещала, но не поддалась.

– За этой дверью слишком светло, Хранитель, – Герцог иронично погрозил Владимиру пальцем. – Чересчур солнечно для такого серьезного парня.

– Как будто я стал бояться света!

– Возможно, свет стал бояться тебя.

Владимир не ответил. Он с грустью посмотрел на закрытую для него дверь, потом перевел взгляд на соседнюю, из старого темного дерева, с парой глубоких трещин, будто ее рубили топором.

– Вот эта явно больше подходит, – одобрил Герцог.

Владимир поморщился, но дернул за черную ручку. Дверь открылась, радушно приглашая внутрь. Владимир на миг задержался на входе.

– Просто еще одна дорога, Хранитель, – Герцог встал рядом. – Лабиринт не делает между ними различий. Он равно их любит и равно в них разочаровывается.

– Просто еще одна дорога, – печально повторил Владимир и переступил порог.

Там действительно не хватало света. Владимир с трудом различал свои собственные руки. Лишь дерзкий золотой глаз весело сверкал во тьме Лабиринта.

– Пробираться будем на ощупь?

– Ты так и не понял, – усмехнулся Герцог. – Ты Хранитель Лабиринта. Для тебя нет тьмы и света, кроме тех, которых ты назначаешь сам. Ты идешь, куда хочешь, и видишь, то, что желаешь видеть. И не видишь лишь то, что видеть не желаешь. И ты волен покинуть это место в любой момент.

– Беседы с тобой отлично поднимают самооценку.

– И это печально, Хранитель.

Владимир промолчал, но согласился. Он еще раз пристально взглянул в непроницаемую завесу тьмы, а потом неторопливо пошел вперед, стараясь не слишком смотреть по сторонам, чтобы не видеть того, чего ему очень не хотелось видеть.

Но чем дольше они шли, тем сильнее менялась тьма вокруг. Она становилась живой, красивой. В ней не прибавилось света. Но разве для красоты обязательно нужен свет? Для той странной, непревзойденной красоты, когда прекрасно не то, что есть, а то, чего нет. Той великой красоты, которая создается разумом и для разума, минуя толпы взыскательных посредников.

– Ты видишь, Хранитель? – Герцог тихо рассмеялся. – Ты видишь то же, что и я?

– Надеюсь, что нет.

– Врешь ведь, Хранитель. Ну да лучше ложь, чем молчание!

По Лабиринту разлились звуки тягучей, колдовской музыки. Во тьме рождались плавные силуэты – то ли танцующие, то ли сотворяющие неведомые ритуалы.

– Кто это?

– Я не знаю, Хранитель. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть. В этом и смысл.

– Ощущение, что мы попали на бал. Праздник ночи.

– Тогда давай веселиться, Хранитель!

– Начать хотелось бы с вина.

– Вина Хранителю! – громогласно закричал одноглазый.

Через мгновение в руках Владимира оказался прохладный кубок с вином. Золотой глаз Герцога приблизился почти вплотную.

– Пей, Хранитель. Пей, и не говори потом, что тебя не приглашали.

Владимир секунду колебался, а потом сделал глоток из кубка. Вино было крепким, пряным, сладким, но с ощутимым оттенком горечи. Чудесное вино и спорные обстоятельства. Впрочем, спорить нужно было до того, как сделал глоток.

– Чего‑нибудь еще, Хранитель?

– Чего, например? – подозрительно взглянул в золотой глаз Владимир.

– А чего тебе всегда хотелось?

– Играть на саксофоне.

– Играй, Хранитель! Тьма не откажет!

Владимир с легким трепетом ощутил в руках мягкие изгибы тенор‑саксофона. Губы коснулись мундштука. Владимир неуверенно подул, и по Лабиринту перекрывая темную мелодию, полился густой джазовый стон. Именно такой, о котором он мечтал в далекой и безвозвратной юности.

На глаза навернулись слезы, рот изогнулся в глупой, всепрощающей улыбке, стон сменился веселым визгом. Владимир, закрыв глаза, боясь вспугнуть случайную удачу, по памяти играл любимые композиции, слушал их, как слушал бы свои затертые пластинки. Остановился лишь тогда, когда губы совсем онемели.

– Недурно играешь, Хранитель.

Владимир оторвался от мундштука и в следующий момент понял, что руки его пусты. Все прошло. Но при этом все было и было прекрасно. Он вздохнул, с трудом возвращаясь в мир, где ему так и не дался саксофон.

Никто никогда не услышит его игры, но разве не хватит ему собственной памяти и собственной радости. Неужели его саксофон хуже того, что будет играть в реальном мире. «Хуже», – скажет любой и тут же станет смертельным врагом. Ведь для него не было и не будет саксофона прекрасней, чем подаренный Лабиринтом. Куда там Колтрейну и Роллинзу.

И что с того, что он одинок в своем счастье? В чем здесь грех, и в чем ущербность? Нет их! Ни ущербности, ни греха! Лишь свобода вершить свои желания, невзирая на косые взгляды и бездарные пасквили. Лишь сила, обретаемая в глубинах сознания, в темных, ласковых безднах.

– Так что взамен? – отстраненно спросил Владимир.

– Разве не ясно? – удивился Герцог. – Верность, конечно. Самое время становиться однолюбом, Хранитель.

– Считаешь, справедливая цена?

– А что? Цена, как цена. У других не ниже.

– Но и не выше.

– А тебе, значит, хочется определенности? – обидно рассмеялся одноглазый. – Тебе хочется, чтобы все было очевидно? Так ты забудь про это, Хранитель! Привыкай выбирать наугад, наудачу.

– Это твоя привычка, не моя.

– Это вообще не привычка. Это единственная иррациональная возможность для таких безумных волков, как мы с тобой, Хранитель. От любого сознательного выбора нам придется мучиться бессонницей долгими заснеженными ночами. А так, легко пришло, легко прошло.

– Значит, наудачу?

– Разве есть способ надежней? Особенно, когда имеешь дело с тьмой.

– Боюсь, для этого решения мало сыграть на саксофоне.

– Неуверенность, наш общий бич, Хранитель, – Герцог похлопал Владимира по плечу. – Стыдиться его, конечно, не стоит, но и гордиться тут, прямо скажем, нечем. Чем дольше ты не уверен, тем больше ты теряешь.

– Но не все.

– Не все, – согласился Герцог. – На посох, может, и останется.

– На какой еще посох?

– На который будешь опираться, когда тебе переломают ноги.

– Если переломают.

– И не таких заламывали! – нагло, но беззлобно рассмеялся Герцог.

– Ладно, – Владимир сделал шаг вперед. – Дойдет до дела, там и посмотрим. Пошли.

Герцог не спорил, но еще долго не исчезала с его одноглазого лица мрачная, кривая, неразличимая во тьме усмешка.

Вокруг них продолжал разворачиваться изысканный непроницаемо‑темный спектакль. Вокруг кто‑то весело танцевал, кто‑то яростно сражался, кто‑то еще более яростно любил. Тьма была полна заманчивым блеском жизни, изящным сверканием торжества. Тьма легко и непринужденно манила, добродушно приглашала на никогда не стихающий бал.

– Нас зовут, Хранитель, – с выражением сказал Герцог. – Нас крайне настойчиво зовут.

– Я слышу.

– Я знаю.

– Но зачем нас зовут?

– У меня не спрашивай. Я солгу, – золотой глаз ярко сверкнул. – Как уже не раз солгал. Без обид, Хранитель, но честность в нашем деле – опасное излишество.

– В каком деле? – Владимир недоуменно посмотрел на Герцога. – Мы с тобой просто бродим по Лабиринту.

– Ты, правда, считаешь, что это просто?

– Нет, – неохотно согласился Владимир. – Не просто. Но и героев из нас лепить не стоит.

– В том‑то и дело, – с неожиданной теплотой ответил Герцог. – Когда так темно, не нужны маски.

– Неужели безликость лучше?

– Не безликость. Фантазия. Ведь ты тот еще фантазер, Хранитель.

Владимир вздрогнул и представил, как он сейчас лежит на диване, может даже, просто на полу. Как он неровно дышит, как дрожат его веки, как стекает слюна из кончика искривленного рта. Как жалок и беспомощен он сейчас. И одновременно как он сейчас силен и придирчив.

Его жизнь, его настоящая жизнь, именно там, на старом диване. Но там он никто, очередной сумасшедший житель сумасшедшего города. А здесь он первый среди неравных. Гордый Хранитель бесконечного Лабиринта. Великий бродяга с мешком грез за спиной.

Так чего стоят его фантазии? Стоят ли они жизни, если сами незаметно подменяют собой жизнь? Стоят ли они боли пробуждения? Стоят ли бездны ежедневного отчаяния? Ежеминутного страха?

Кто он? Дурак или все же Хранитель? Или то и другое? Да разве дадут спокойно выбрать! Налетят с советами, напутствиями, проповедями. Закидают сотнями гениальных идей, тысячами изумительных решений. Зажмут в углу и заставят поверить, согласиться и принять один‑единственный самый верный выбор.

Но что, если выбор не один? Не один и не из одного? Разве нельзя одной ногой ступать по светлой дороге, а другой – по темной? Разве нельзя любить и ненавидеть, дарить и сжигать. Конечно, можно! А раз можно другим, то зачем отказываться ему?

Глава 14. Наудачу. Часть 2

Владимир ровной походкой шел сквозь темный бал, желая танцевать, влюблять и влюбляться. Жестоко обрубая буйные ростки своих восторженных желаний. Помня, что его не простят за неудачный выбор.

– Расслабься, Хранитель. Ты слишком многого от себя хочешь. И слишком мало оставляешь своей удаче. А ведь она не стерпит пренебрежения. Даже от тебя.

– У нас с ней непростые отношения.

– А с кем у тебя все просто, Хранитель? – засмеялся одноглазый.

Владимир не успел ответить. И хорошо, что не успел, ведь ответ был скучный и предсказуемый. Внезапно ему в лицо хлынул оглушающий аромат, яркая смесь сирени, костра, моря и много чего еще, о чем мечтаешь серым утром буднего дня. Владимир едва не захлебнулся, ему пришлось остановиться и медленно погружаться в дивный, невероятный мир, сотканный из старых, любимых и даже позабытых фантазий.

– Все для тебя, Хранитель! Это все для тебя.

– Но это же неправда.

– Для тебя – правда.

Владимир шел сквозь грезы. Может, за этим и нужна нам тьма? Чтобы ходить там, где никогда не ступить свету. Где щедрая кисть фантазий в очередной раз спасает усталую реальность. Где шаги легки и небрежны. Где дремлет взор и торжествует разум. Где не грустишь и не жалеешь.

Владимир шел. Ярким маяком светил ему пылающий золотой глаз, пьянящим, горным ручьем несла его темная дорога. Он шел наугад, наудачу. Он не знал, где окажется, сделав следующий шаг. Он не желал этого знать. И был благодарен, что никто не настаивал на обратном.

– Красиво идем, Хранитель.

– Знать бы еще, в каком направлении.

– Без направления. Единственно верный путь.

Владимир не спорил. Он просто шел вперед, не замечая, как отстает и растворяется во тьме золотой сполох. Как он остается один на один с восторженной тьмой, и она совсем не против. Осталось выяснить, насколько не против он сам.

Владимир вышел на каменистый берег узкой подземной реки. Черная вода медленно и задумчиво текла по дороге из бездны в бездну, не обращая и капли внимания на прибрежную суету.

У самой воды, едва различимая в темноте, сидела крупная фигура. В руках фигура держала длинную удочку. В мягкой тьме самодовольно мерцал оранжевый уголек в чаше трубки.

Фигура на миг повернула голову, а потом снова вернулась к рыболовной медитации. Владимир подошел и молча встал рядом.

– Что может быть лучше ночной рыбалки, а, парень?

– Крупная рыба тоже не спит по ночам?

– А зачем ей спать? – удивленно хмыкнул рыбак. – Крупная рыба не тратит время на такие глупости. У крупной рыбы много дел и мало шансов успеть все свои дела в срок.

– Разве не опасно решать свои дела в темноте?

– Для кого как, парень. Для нее вполне безопасно, а вот для тебя, пожалуй, что и нет.

– А что делать, когда вокруг так темно?

– Искать свет, сказал бы я тысячу лет назад, – старик вкусно затянулся трубкой. – Но с тех пор я поумнел. И оттого скажу по‑другому. Любишь – люби. Тьму, значит, тьму. Но не смей жалеть о своей любви. Не смей лгать ей. Иначе все зря. И неважно – свет, тьма или червлень.

– Это непростой совет.

– Это не совет, парень. Это возможность. Возможность для немногих.

Владимир присел рядом. Едва различимый поплавок слабо колыхался в легкой ряби дремлющей воды. Где‑то совсем близко разбиралась со своими нескончаемыми делами крупная рыба. Неужели даже в такую темную ночь у нее не хватит времени для того, чтобы прийти на долгожданное рандеву?

– Мне бы хотелось любить двоих, – задумчиво сказал Владимир. – Без лжи и сожалений.

– Чего будет стоить любовь, если она разорвана пополам? Кто поверит в такую оперетту?

– Я поверю.

– Нужен кто‑то еще. Многое можно познать в одиночестве. Но не любовь.

– Давно мне не читали книжной морали, – усмехнулся Владимир.

– Не нравится – уходи, – равнодушно заметил старик и замолчал, ровно и глубоко вдыхая крепко и остро пахнущий табак.

– Да почему сразу не нравится? Просто я думал, что вся мораль осталась на той стороне.

– А тебе бы этого хотелось, парень?

– Возможно, – осторожно ответил Владимир, – очень возможно, что хотелось бы. Хотелось бы представить, что может быть иначе.

– Представь, – жестко сказал рыбак. – А потом перечеркни. Не бывает иначе. Только так, как и было задумано до начала времен. Слепящий свет, ласковая тьма и скользкий подоконник между ними.

– И что? – Владимир кивнул на воду. – Неужели даже там все, как у всех? Даже у крупной рыбы?

– Крупная рыба не ищет обходных дорог, – пожал плечами старик. – У нее вполне консервативный взгляд на такие вопросы. Многим людям стоило бы поучиться. Хотя не все бы сдали выпускной экзамен.

– Я бы точно не сдал.

– Сдал бы, – рыбак снисходительно усмехнулся. – Раза с двадцатого. Но сдал. Ко всему можно привыкнуть, парень. Даже к честной дороге.

– А к честной дороге во тьму?

– Я уже говорил, – честная тьма лучше лживого света.

– Но почему?

– Потому что остается гордость, – жестко ответил рыбак. – Лучшая приманка для крупной рыбы. Лучший якорь при любых раскладах.

– Когда остается только гордость, это сложно назвать хорошей игрой.

– Когда ее нет, значит, игра проиграна.

– Я знаю многих, кто бы не согласился.

– Пристрели их, парень. Без жалости.

Владимир с усмешкой кивнул. Была в словах старика крепкая, усатая правда, но разве найдется в мире столько патронов?

В воде послышался громкий плеск, леска опасно натянулась, но руки старика не дрогнули. Он все также спокойно курил, не обращая внимания на внезапный переполох в подводном царстве.

– Вроде клюет, – Владимир в ожидании посмотрел на рыбака.

– Не она, – поморщился тот, – просто случайная рыба.

– Откуда вы знаете?

– А разве не видно?

– Вы видите в темноте?

– Все мы видим в темноте, парень. Этого не надо стесняться. Впрочем, и хвалиться этим тоже не стоит. Оставь при себе. Держи на поводке, но не забывай кормить вволю. И будь уверен, что, когда придет время, ты увидишь то, что должен увидеть.

– А что увидели вы? Когда пришло время?

– Это между мной и тьмой, – усмехнулся рыбак. – И нам обоим жить с этим до самого конца. Знаешь, – продолжил он, заново раскуривая трубку, – об этом многие забывают, но, как правило, всегда есть возможность повернуть назад. Возможность все исправить. Возможность признать ошибки.

– И часто вы шли назад?

– Редко, – признал рыбак, – ведь на это требуется изрядное мужество. Вот в тебе, парень, есть мужество свернуть с темной тропы?

– Не знаю, – Владимир нервно помотал головой. – Я думаю, пока не пойдешь, – не узнаешь.

– А ты разве еще не пошел?

– Нет, – твердо ответил Владимир.

– А вид у тебя такой, будто пошел.

– Не выспался.

– Понимаю, – неожиданно поддержал его рыбак. – Я тоже давно не спал. С тех пор, как в здешних водах завелась крупная рыба. Боюсь, что засну, а она выплывет, улыбнется той самой улыбкой и не разбудит. Вот и не сплю. Решил, что потом отосплюсь за все время.

– Долго же вам придется спать.

– Да уж надеюсь, парень! – захохотал старик. – Уж надеюсь!

Разговор стих. Но Владимир долго еще сидел на жестком, неудобном камне рядом со старым рыбаком, долго вдыхал запах простого и крепкого табака, не решаясь попросить затянуться, долго смотрел на черную, непроницаемую воду в безднах которой сверяла часы крупная рыба.

Он думал о темной гордости и светлой лжи. Думал о дороге назад и благодарил за эту дорогу. Думал о бездне, на краю которой стоял. Думал о том, что порой шагнуть в бездну не так страшно, как отойти от нее. Думал, что пора наконец научиться видеть в темноте.

Когда он уходил, старый рыбак все так же задумчиво смотрел в темноту, на лишь ему одному различимый поплавок, точно зная, что сегодня опять не суждено провалиться в долгожданный сон.

Владимир уже хотел прощаться с Лабиринтом, когда из самого темного, самого страшного угла ему широко и красиво улыбнулась Ведьма.

– Вот и ты, мой милый. Ты долго шел.

– Я так и не дошел.

– Не дошел, – подтвердила Ведьма. – Но попытка засчитана, мой упорный. Засчитана, несмотря ни на что.

– Не стоило, – сухо ответил Владимир.

– Может, и не стоило, – Ведьма приблизилась на опасное расстояние. – Но я этого хотела.

Она нежно, полыхающе рассмеялась, остро сверкая насмешливыми глазами. Смех окутал Владимира дурманящей дымкой. Смех запрыгнул ему на плечи, взъерошил волосы, уколол в самое сердце.

– Хватит смеяться, – устало попросил Владимир.

– Почему? – Ведьма в деланом недоумении выгнула бровь.

– Потому, что я не знаю, что делать с твоим смехом.

– Просто прими его.

– Ты же знаешь, что это совсем не просто.

– Знаю, но я в тебя верю.

– Мы не должны верить друг другу.

– Не должны, – снова согласилась Ведьма. – И тебя это устраивает?

– Может быть.

– Но, может быть, и нет, – Ведьма подошла вплотную. – Может быть, когда‑нибудь мы оба передумаем.

– Вряд ли этот день наступит.

– Наступит ночь.

Ведьма улыбалась. Ведьма была уверена в своих словах. Во всех своих словах. Ни тени сомнений не промелькнуло на лице прекраснейшего из демонов. У тьмы нет сомнений. Равно как нет сомнений у света. Все сомнения достаются их случайному, не слишком желанному ребенку. Человеку.

Владимир невольно улыбнулся в ответ. Улыбнулся возможности просто представить этот волнующий и гибельный союз. Представить, что его гибель стоит ее смеха. Представить, что это справедливая цена.

– Я же знаю, как тебе одиноко.

Она на самом деле знала. Она не желала ему зла. Только ласковой, заботливой тьмы перед глазами. Она хранила эту тьму для него одного. Хранила надежно и верно. И верности своей не стеснялась.

– Потанцуй со мной.

Где‑то вдалеке замурлыкал саксофон, на котором играл он сам. Играл для себя и для нее, ровно так, как хотел когда‑то давно, в безупречные школьные годы. Его шею обвили нежные, горячие руки. Руки самой красивой девочки в классе, в школе, во всем мире.

Они танцевали. Танцевали во тьме и ради тьмы. Легко и непринужденно, со смесью грусти и облегчения, улыбаясь друг другу и не замечая своих улыбок. Не спеша, но и не затягивая танец.

Владимир все же поставил на удачу. Поставил не так много, как мог, но достаточно для того, чтобы волноваться. Потом, когда закончится этот волшебный танец, когда тьма наградит его приветственным поцелуем, когда изумленные звезды окрасятся алым. Вот тогда он и начнет волноваться.

Глава 15 Светлейший демон ночи. Часть 1

Владимиру пришлось ждать несколько долгих минут прежде, чем перед ним открылась дверь. У Юлии было тревожное, взволнованное лицо. В потемневших глазах застыл далекий, неприрученный страх.

– Привет, Юля! Что случилось?

Юлия молча впустила его внутрь и долго не разнимала объятий.

– Просто не могла больше оставаться одна. С ними.

– Хорошо, – осторожно согласился Владимир. – Правильно, что позвонила. Я что‑то могу сделать?

– Просто побудь со мной. Несмотря ни на что. Обещаешь?

– Конечно, – Владимир поцеловал янтарные локоны. – Буду рядом, сколько потребуется.

– Спасибо, – Юлия с неохотой отстранилась. – Я чай пью. Будешь?

– Буду.

Через пять минут они сидели на кухне и медленно пили крепко заваренный чай с медом. Юлия смотрела в чашку, изредка бросая на Владимира взволнованные взгляды. Владимир терпеливо ждал, не желая первым лезть в душу.

– Так тяжело давно не было, – наконец вырвалось у Юлии. – У меня в голове сейчас словно портовая свадьба. Кричат, хохочут, спорят, ругаются. Уже с трудом понимаю, где я и с кем я.

– Главное, что ты со мной.

– Я сейчас не знаю, что для меня главное, – Юлия нервно ударила ложкой по блюдцу. – Прости, Володя. Не так это прозвучало.

– Да все нормально, – успокоил ее Владимир. – Я понимаю. Я, правда, понимаю, Юля.

Юлия слабо улыбнулась и снова уставилась в чашку. Владимир посмотрел в окно. Серая осень готовилась сдавать вахту грязно‑бледной зиме, которая далеко не сразу озарит своей белоснежной улыбкой тоскующий по краскам город. Пока она лишь пугливо выглядывала из‑за оловянных туч, явно раздумывая, не стоит ли лет на сто перенести столь сомнительный визит. Потом вздыхала и снова начинала заталкивать в чемоданы непослушные снежинки.

– Поговори со мной, Юля, – попросил Владимир. – Ты же хочешь поговорить.

– Хочу, – Юлия подняла голову, в зеленых глазах блестели слезы, – но мне не дают говорить.

– Тогда пусть говорят они, – предложил Владимир. – Может, их тоже стоит выслушать?

– Я не хочу, чтобы ты это слышал.

– Но ведь я здесь именно для этого. Для тебя. Во всех твоих обличиях.

– Это будет тяжело, Володя.

– Значит, пусть будет тяжело.

– Только не говори потом, что не можешь остаться на ночь.

Владимир не успел ответить. Юлия вдруг пристально на него посмотрела. Посмотрела чужими, озаренными безумием глазами. Ее губы растянулись в неестественной улыбке. Брови нахмурились, пальцы сжались в кулак.

– Привет, – неловко улыбнулся Владимир, пытаясь скрыть внезапно охвативший его страх.

– Зачем ты здесь? – голос Юлии был глубоким, красивым и отстраненным.

– Я уже говорил. Ради тебя.

– Я не слышала, что ты говорил. Уверен, что говорил это мне?

– А ты уверена, что не слышала?

– А что, неужели стало принято слышать друг друга? – Юлия резко схватила его за руку. – Неужели мы что‑то должны друг другу?

– Может, и должны, – Владимир накрыл руку Юлии своей. Накрыл крепко, так сразу и не вырвешься. – Может, это вполне посильный долг.

– Зачем нам копить долги?

– Разве не очевидно? Потому что нам нравится их отдавать.

Юлия рассмеялась. Смех был уверенный, независимый. Так смеются не для того, чтобы показать свою радость. Так смеются, чтобы скрыть боль. И чем громче смеются, тем больнее внутри.

– А давай сыграем, – отсмеявшись предложила она. – Я загадаю тебе загадку. Отгадаешь – останешься. Не отгадаешь – уйдешь. Согласен?

– Нет, – легко ответил Владимир. – Но, если хочешь спросить, – спроси, я отвечу.

– Спрошу, – с кривой усмешкой согласилась Юлия. – Любовь или безумие?

Владимир осекся. Ответ уже почти сорвался с его губ, но в последний момент застрял где‑то между передними зубами. Любовь или безумие? «Любовь», – ответит человек и будет тысячу раз прав. Но что на это ответит безумец? Что на это ответит он? Или он солжет? А если солжет, то как?

– Что же ты молчишь, Володя? – с коварной лаской спросила девушка. – Ответь. Безумие или любовь?

– Разве одно исключает другое?

– А что, если да?

– Для нас с тобой гораздо важнее, если нет.

– Ты не отвечаешь, – разочарованно покачала головой Юлия. – Ты боишься ответить. Ты хочешь, чтобы я ответила за тебя. Но ведь и я хочу того же. И я спросила первой.

– Зачем нам выбирать? – Владимир хмуро посмотрел в окно. – Почему не взять и то, и другое?

– Нам не выдержать и того, и другого, – девушка со злым весельем сверкнула изумрудами глаз. – Мы слабы, Володя. Неважно? в чем нас убеждают, и в чем мы убеждаем сами себя. Мы слабы, и наше безумие тому – главный свидетель.

– А наша любовь?

– Мы никогда не говорили о любви. Только о безумии.

– Давай поговорим сейчас.

– Давай! – Юлия откинулась на спинку стула. – Говори.

Тяжело говорить о любви. Без намеков и недомолвок. Без условий и одолжений. Без метафор и аллегорий. Просто говорить и просто слушать. Глаза в глаза. Сердце в сердце. Пламя в пламя.

И еще тяжелее говорить о любви не с человеком, а с сидящим в нем демоном. Говорить, не зная, слышит ли тебя человек. Говорить лишь потому, что молчать неизмеримо больнее.

– Я не уверен, что знаю, что такое любовь, Юля, – осторожно начал Владимир. – Но я уверен, что хочу узнать это вместе с тобой. Или хотя бы попытаться узнать. И я думаю, ты тоже этого хочешь. А раз так, то нам пора начинать, несмотря на поступающие со всех сторон возражения.

Владимир замолчал, выжидающе глядя на девушку.

– Хорошо сказал, – лицо Юлии не дрогнуло. – Моя очередь. Мы, конечно, можем попытаться, Володя. А может быть, и правда, попытаемся. Но хватит ли нам с тобой любви? Заменит ли наша любовь наше безумие? Спасет или бросит в еще более глубокую бездну?

– Стоит проверить.

– Не перебивай, – жестко оборвала его Юлия. – А то скажешь потом, что не услышал. Знаешь, если начнем проверять, то можем сойти с ума окончательно. Понимаешь? Не так, как сейчас. Ведь мы с тобой на грани, но не за ней. И я не хочу перешагнуть эту грань.

– Разве в этом смысл любви?

– А разве нет? Разве не в том, чтобы сойти с ума?

– Иногда стоит сойти с ума, Юля. На пару недель. Пару незабываемых, неукротимых недель, которые перевернут жизнь и закружат ее стремительным квикстепом.

– А что потом?

– Потом мы придем в себя и, может, разойдемся по разным адресам, а может, останемся рядом.

На минуту лицо Юлии дрогнуло, и демон исчез. На Владимира смотрела утомленная, слегка испуганная девушка. Она тихо улыбалась, прожигая его зеленым светом взволнованных глаз. Она пыталась что‑то ему сказать. Что‑то совсем неважное, но очень нужное. То, на что у нас так часто не хватает времени и слов. То немногое, что в итоге достойно и того, и другого. Владимир улыбнулся в ответ. Он все прекрасно понял.

Минута прошла, и взгляд Юлии снова стал жестким, а улыбка – зловещей. Демон отбросил в сторону янтарную прядь и покачал головой.

– С чего ты взял, что все будет, как в сказке? Может, спустя две недели я убью тебя. Или ты меня. Или мы оба возьмемся за руки и выйдем в окно. Вот прямо в это, в которое ты так задумчиво смотришь. Это тебе в голову не приходило?

– Видимо, я еще не настолько сумасшедший.

– У нас для этого все время мира.

– Ты не веришь мне, – Владимир пожал плечами. – Это я понимаю. Я не понимаю, почему ты не желаешь поверить.

– Поверить тебе? – удивилась Юлия. – Но разве не солжешь ты мне сотни раз?

– Может, и не солгу. А даже если и солгу, то не в главном. Но вся правда, которую я скажу, будет только для тебя.

– Как щедро.

– Но ведь, и правда, щедро, – улыбнулся Владимир. – Ты же сама знаешь, что щедро. Не отрицай.

– Твоя щедрость – это то, чем я могу пренебречь.

– Не сомневаюсь, – Владимир устало рассмеялся. – Мы вообще многим можем пренебречь в своем бездумном азарте. И самое страшное, что мы это действительно делаем. Мы пренебрегаем. Пренебрегаем щедростью, добротой, лаской, смелостью. И ради чего? Ради того, чтобы не ошибиться? Но разве, пренебрегая, мы не ошибаемся втройне? Разве ты не ошибаешься?

– Я постоянно ошибаюсь, – холодно возразила Юлия. – Это не значит, что я от этого в восторге. Но тем более это не значит, что я перестану ошибаться.

– Не перестанешь. Но, не переставая ошибаться, не переставай исправлять свои ошибки. Не те, что уже произошли, но те, которые обязательно произойдут.

– Сам исправляй! – легко и почти беззлобно рассмеялась Юлия. – Красной ручкой! Чтоб издалека было видно!

– Юля, – Владимир снова взял девушку за руку, на этот раз еще крепче. – Послушай. Ведь это у нас шанс. Шанс на жизнь. И пускай он качается, пускай в нем много оговорок, но он есть. И если он уйдет, мы останемся совсем одни. И будем жалеть. Не сможем не жалеть.

– Иногда лучше остаться одному чем с кем‑то.

– Разве я для тебя кто‑то?

– Нет, – резко и неожиданно ответила Юлия. – Не кто‑то. В этом и проблема. В этом и загадка. Об этом и спор.

– Когда‑то я любил спорить, – улыбнулся Владимир. – А теперь спорю для того, чтобы любить.

– Да неужели будет радость от бесспорной любви?

– Нам с тобой не узнать.

– Нам с тобой… – задумчиво протянула Юлия. – Но ты ведь так и не ответил. Безумие или любовь?

– Так ведь и ты не ответила.

Они одновременно улыбнулись. Каждый сам себе. И только потом, когда улыбки погасли, они вновь заметили друг друга. Прикоснулись друг к другу. Прижались друг к другу. Остались друг с другом.

– Открой вино, Володя, – попросила Юлия. – Теперь можно выпить вина.

Владимир разлил по глубоким бокалам темное бордо и молча сделал глоток. Юлия прикрыла глаза и откинулась на спинку стула. Довольно долго они просто молчали, наслаждаясь вином и покоем от чужого недоброго присутствия.

– Так мы договорились? – наконец спросил Владимир.

– Не знаю, – покачала головой Юлия. – На самом деле, не думаю, Володя. Но, по крайней мере, мы обязательно продолжим этот разговор.

– А сейчас?

– А сейчас расскажи, как дела в лабиринте? Что слышно? О чем говорят?

– И снова мы о безумии.

– Похоже, у нас всего две темы.

– Тот случай, когда два это много.

– Рассказывай, Володя. Не томи.

– В Лабиринте сейчас темно, – задумчиво и не слишком охотно ответил Владимир. – И это та темнота, у которой есть чему поучиться.

– Чему, например?

– Например, легкости, с которой она заменяет тебе свет.

– Ты думаешь, этому стоит учиться?

– Я к тому, что порой в темноте видишь лучше.

– Лучше, но другое, – усмехнулась Юлия, – уж я‑то знаю. Знаю, что очень хочется развидеть то, что ты порой видишь в темноте.

– Темнота в глазах смотрящего.

– Значит, нужно уметь вовремя отвернуться.

Юлия снова улыбалась. На короткий миг демон вернулся. Вернулся напомнить, что если он и уходил, то недалеко и неохотно. А если он снова уходит сейчас, то лишь потому, что у него появились более срочные дела.

– Мы отворачиваемся каждый день, – Владимир улыбнулся в ответ и столь же многозначительно. – В конце концов это надоедает.

– Не всем.

– Тот случай, когда хочется быть всеми.

Юлия невесело рассмеялась, и Владимир снова наполнил ей бокал. В окно уже в третий раз заглянула ночь. И в этот раз она уже не собиралась проявлять тактичность.

– А как думаешь, из него вообще есть выход?

– Разве бывают лабиринты без выхода, – фальшиво усмехнулся Владимир. – Ведь как‑то я туда попал.

– А может, это не ты в него попал, а он вырос вокруг тебя?

– Умеешь ты подбодрить.

– Прости. Просто ищу варианты. Ведь если он, и правда, вырос, то неужели не может в один волшебный момент просто рассыпаться.

– Иногда я думаю, что он может все. Но вот чего он хочет, я так и не понял.

– А чего хочешь ты сам, понял?

Владимир не стал торопиться с ответом. Он очень хотел с ним поторопиться, но пересилил лихой, краснознаменный порыв. Он знал, не стоит говорить, если слова обжигают. Не стоит говорить, если жалеешь, что не способен промолчать.

Он очень хотел выйти. Но, боясь признаться в этом самому себе, одновременно он слегка хотел остаться. Он отчего‑то упрямо боялся потерять то, что никак не мог обрести. Что это? Слабость, глупость, жадность или банальное безумие? Владимир так и не выбрал.

– Не понял, – Юлия мягко улыбнулась, поставила бокал на стол и прижалась к Владимиру. – Отчего нам так трудно понять самих себя?

– Может природа просто не подумала об этом? Не подумала, что даже в самих себе мы запутаемся, словно мухи в паутине.

– А может, как раз подумала? О том, что и нам неплохо бы время от времени разродиться парой ленивых мыслей.

– Тогда у нее изрядное чувство юмора.

– Она может себе это позволить. Но разве мы не можем?

– Боюсь, что не всегда.

– Пускай не всегда! – Юлия хитро прищурилась. – Но хоть иногда ведь хотелось тебе посмеяться над лабиринтом?

– Посмеяться? Над Лабиринтом?

– Над ним. И только над ним.

– Над ним, значит, и над собой тоже.

– Что плохого в корректной самоиронии?

– Ты права. Наверное, именно этого мне там и не хватает. Хорошего, чистого смеха. Осталось только научиться смеяться без повода.

– У нас всегда есть повод, Володя. Только мы этот повод чаще используем для слез.

– Наверное, когда‑нибудь я смогу рассказать много смешных историй.

– Так почему не сейчас?

– Потому что такие истории становятся смешными именно потом, когда все закончилось и можно наконец придаться сладким воспоминаниям о бесцельно утраченном времени.

– Тогда подождем, – невесело усмехнулась Юлия. – Мы ведь мало ждали.

– Может, мы просто ждали друг друга?

Демон покачал головой. Демон никак не мог понять, почему Владимир до сих пор не ушел на поиски новых, гораздо более смиренных желаний. Владимир пожал плечами. Есть вещи, которые сложно понять демонам, хотя и ненамного сложнее, чем людям. Есть вещи, с которыми порой просто нужно согласиться. Демон решил, что на сегодня он согласен. О большем Владимир и не просил.

Юлия нежно улыбнулась и протянула руку.

– Я устала ждать.

Они больше не говорили о демонах и лабиринтах. Они вспомнили, что можно сказать глазами, губами, сердцами. И сказанное будет ярче и прекраснее легионов пышно‑пламенных слов.

И лишь раз Владимиру показалось, что из прекрасных, изумрудных глаз на него по‑прежнему насмешливо смотрит безжалостный демон. Смотрит, как на красивую, но пустую игрушку, которую будет совсем не жалко выбросить через пару скоротечных лет.

Утром, когда Владимир проснулся, Юлия лежала рядом с ним. Глаза ее были закрыты, а на губах мерцала беззаботная улыбка. Когда она откроет глаза, то в них снова поселится демон. Но кто сказал, что нельзя любить демона? Если только сам демон. Но демон всегда лжет.

Владимир ушел сразу после завтрака. Ушел без ответов. Ушел без новых вопросов, зная, что обязательно вернется и задаст старые. Задаст, даже если проклятый демон станет грызть его своими безупречными клыками. Пусть грызет. Демонам тоже нужно что‑то есть.

Владимир услышал его сразу. Его невозможно было не услышать. Громкий, отчаянный крик, от которого тряслись стены и сыпался потолок. Казалось, кричал сам Лабиринт. И кричал он не просто так. Причины были. Причина. Одна, но более чем достаточная.

Он быстро нашел его. Узник и не скрывался. Наверное, даже и не думал об этом. Ведь он верил в то, что делал. Верил искренне, не сомневаясь и не тревожась о своем пути. Верил так, как верят в рассвет, весну и первые поцелуи. Так, как желал бы верить каждый. Услышав шаги, Узник повернулся к Владимиру и поднял руку в приветствии.

– Надо признать, темное вам к лицу, – Узник уважительно качнул головой. – Я в свое время тоже пробовал носить. Но мне не хватало естественности. Все время чувствовал себя немного стесненным. А вот у вас, я смотрю, получилось.

– Получилось, – сухо ответил Владимир и успокаивающе похлопал по ближайшей стене. Стена перестала дрожать.

– У вас решительный вид, – с легкой грустью отметил Узник. – Снова пришли меня осуждать? Снова будете бросаться камнями?

– Я предлагал тебе выбор.

– Это было странное предложение.

– Другого у меня нет.

– Похоже, у нас с вами не остается аргументов? – печально заметил Узник.

– Кроме одного, – Владимир выразительно повел плечами.

– Это не аргумент. Это отговорка для детей и носорогов.

– Что ж, – не смутился Владимир. – Значит, придется побыть носорогами.

– Больно видеть, когда человек становится носорогом.

– Пожалуй, – Владимир развел руками, – но, видно, кому‑то слишком тяжело оставаться человеком. К тому же рог красивый.

Узник не стал продолжать разговор. Только кротко вздохнул и перевернул Лабиринт. Владимир упал вниз головой и содрал себе кожу на лбу. Кровь залила глаза, и на миг он ослеп, а когда снова смог видеть, Узника уже не было рядом.

– И долго мне за тобой бегать? – со злостью прошептал Владимир, поднимаясь на ноги.

Бегать пришлось десять минут. Не бегать даже. Неровной походкой прошагать пару поворотов. Узник по‑прежнему не прятался и прятаться не собирался. Он раскачивал неподъемные каменные глыбы и обрушивал их на стонущие стены Лабиринта. И даже успевал что‑то насвистывать себе под нос.

Глава 15 Светлейший демон ночи. Часть 2

Владимир прервал его напевы, разверзнув под ним пол и сдавив плитами, оставив на поверхности лишь голову. Неторопливо подошел и присел рядом.

– Хочешь еще что‑нибудь сказать?

– Конечно, хочу, – глухо ответил Узник, – странно, что вы все еще хотите слушать.

– Считай меня странным.

– Я вас не виню, – прохрипел Узник, – ни в чем не виню. Кроме, быть может, легкой невоспитанности. Но это пустое. Вам ведь еще тяжелее, чем мне. А мне, признаться, очень тяжело.

Владимиру вдруг стало противно. Противно стоять над своим врагом, как над грядкой, противно праздновать свою тоскливую победу. Противно делать то, что он собирался сделать.

Узник заслуживал честной схватки. А сам он заслуживал? Заслуживал честной схватки великий Хранитель нерушимого Лабиринта? Или только такой – жалкой, подлой, ничтожной? Ведь что бы он там ни говорил, Владимир не желал быть носорогом.

– Вставай, – хмуро бросил Владимир и отошел в сторону.

– Серьезно? – удивился Узник, но подтверждения ждать не стал и быстро поднялся, легко раздвинув каменные плиты. – Чего не ждал, того не ждал. И в дальнейшем тоже ждать не собираюсь.

С минуту оба стояли молча, не глядя друг на друга, не решаясь заново начать случайно и ненамеренно прерванный спор. Оба хотели уйти, но знали, что придется остаться.

– Я правда ценю, – наконец сказал Узник. – При схожих обстоятельствах обязуюсь поступить так же.

– Не дождешься, – криво усмехнулся Владимир.

– Нов чем‑то вы правы, – продолжил Узник, – так или иначе, но нам надо заканчивать. Все‑таки здесь становится слишком душно.

– Поддерживаю, – кивнул Владимир, – и я хочу, чтобы это было честно.

– Значит, дуэль?

– Дуэль!

– О месте и времени не спрашиваю. Но что с оружием?

– Оружием будет место и время. Оно у нас одно и то же.

– Лабиринт! – выдохнули они одновременно.

– Только чтобы обязательно до конца, – попросил Узник. – Без послесловий. Без многоточий. Без лишней морали.

– Устал?

– А вы разве нет?

– Кажется, я уже пришел уставшим.

– Хоть в чем‑то мы солидарны.

– И еще одно, – Владимир сделал шаг вперед, – не возвращаться. Если уходить, то навсегда.

– Кажется, я это уже предложил.

– Я просто уточнил. А то мало ли как бывает.

– Бывает, – кивнул Узник. – Что ж, и с этим я соглашусь.

Владимир удовлетворенно кивнул, сделал несколько шагов вглубь Лабиринта и с удивлением обнаружил, что Узник идет вслед за ним.

– Что‑то еще? – остановился Владимир.

– Нет. Но, похоже, нам по дороге.

– Это странно.

– Весьма, – усмехнулся Узник. – Может быть даже, что это самое странное из того, что случалось со мной в Лабиринте.

С минуту они постояли на месте, нерешительно глядя друг на друга, а потом как‑то разом, как‑то хором, не торопясь, но и не медля, то нога в ногу, то в разнобой, устремились по змеиным коридорам Лабиринта. Ни один не отстал, но и ни один не вырвался вперед.

И так ровно, так слаженно они шли, что и не понять было, то ли одной идут они дорогой, а то ли двумя похожими, но, несомненно, разными. Все‑таки не стоит двум хорошим дорогам становиться одной плохой. Как жаль, что нам слишком часто не хватает времени, чтобы это понять.

Вскоре перед ними возникла развилка. Они не смотрели друг на друга, когда одновременно свернули вправо. А на следующей развилке точно так же выбрали левый поворот. А потом снова – одним решительным шагом вправо.

– Не надоело? – с легким беспокойством спросил Владимир.

– Как ни удивительно, но ваше присутствие меня не слишком тяготит, – отозвался Узник. – Хотя, конечно, должно. И будет.

– Уж надеюсь.

– Не о том надеетесь.

– А на что надеешься ты?

– На рассвет, – с мечтательной улыбкой ответил Узник. – Разве бывает что‑то прекраснее рассвета? Последняя прохлада ночных скитаний, первые ласки медового солнца, красота стозлатой Авроры, счастье нового дня. Я очень надеюсь, что рассвет все‑таки придет. Ведь я так давно не видел рассвета.

– Все может быть, – с деланным равнодушием заметил Владимир. – Все, кроме рассвета в Лабиринте.

– Вот именно, – спокойно подтвердил Узник, – возможно, хоть теперь вы меня поймете.

– Понять – пойму. Не больше и не чаще.

– Этого вполне достаточно.

Они снова замолчали, ровно отмеряя свой путь в сумраке Лабиринта. Каждый погрузился в себя и не замечал другого, как не замечают собственной тени. Ведь с тенью совершенно не о чем поговорить. Если только она сама не захочет начать разговор.

– Вам не кажется, что мы идем по прямой?

– Разве мы сейчас не свернули?

– Ну же, – поморщился Узник. – Не расстраивайте меня. Не сдерживайте широту мысли. Прямая остается прямой вне зависимости от наших с вами телодвижений.

– Только метафизики мне сейчас не хватало.

– Метафизики и джина с тоником.

– Можно без тоника.

– Если поворот предопределен, разве не имеет он свойства прямой? – продолжил размышлять Узник. – Разве наш шаг что‑то изменит?

– С чего ты взял, что хоть что‑то предопределено?

– С того, что я совершенно не желаю идти с вами одной дорогой! Но отчего‑то все иду и иду.

– Просто в следующий раз сверни в другую сторону.

– Почему бы вам самому не свернуть?

– Не я здесь гость, – огрызнулся Владимир.

– Да, конечно, – Узник саркастически усмехнулся. – Я гость, а вы Хранитель. Неужели вы думаете, что ему не все равно?

– А почему, собственно, ему должно быть все равно? – окончательно разозлился Владимир. – Это не я стараюсь разрушить его пределы. Не я тревожу его сон. Не я устраиваю войну.

– Не вы, – издевательски подтвердил Узник, – хотя могли бы. Не стыдно?

– Я не из стыдливых.

– Что ж, как и я.

Они снова одновременно выбрали один и тот же поворот. На этот раз из пяти возможных. Снова бросили друг на друга слегка раздраженные взгляды. И снова проигнорировали и свои, и чужие сомнения.

Как сильно можно ненавидеть того, с кем идешь одной дорогой? Того, чей шаг означает шаг твой собственный? Того, кто пойдет вместе с тобой до конца? Как сильно? И, главное, за что?

Владимиру не нравились эти мысли. Эти просторные, революционные мысли, бросающие мрачную тень на светлые идеалы Лабиринта. Еще ему не нравились редкие взгляды, которыми награждал его Узник. В них не было ненависти, но было в них сожаление, граничащее с оскорблением, а может, и давно перешагнувшее эту границу. Владимир не желал, чтобы его жалели. Тем более здесь и сейчас.

– Не обращайте внимания, – заметил его волнение Узник. – Все это мелочи, издержки совместной дороги. Надеюсь, вы понимаете.

Владимир хмуро промолчал.

Владимир не заметил, когда остался один. Он не заметил, когда Узник свернул, и не знал, свернул ли тот, вообще.

На следующий день Владимир сидел в кабинете Калинина и старался собрать в кулак разлетающиеся мысли.

– Я теряю контроль, Борис Алексеевич, – Владимир печально, но прямо смотрел на врача. – Я падаю вниз и никак не могу остановиться.

– Таблетки?

– Принимаю по расписанию.

– Хорошо, – Калинин постучал ручкой об стол. – Значит, ваша темная дорога продолжается?

– Да.

– И вы сознательно выбираете тьму? Но почему?

– Вероятно, потому, что на другой дороге я вечно забредаю в тупик.

– И сдаетесь?

– Да, сдаюсь, – пожал плечами Владимир. – Я уже говорил, Борис Алексеевич, я не герой и не уверен, что хочу им становиться.

– Свет не только для героев, Володя, – с легкой печалью возразил Калинин. – Свет для всех людей. Для разных. Даже для таких, как вы.

– Таких, как я?

– Усомнившихся в его существовании, – врач вздохнул. – Это может звучать излишне по‑библейски, но речь сейчас, и мы оба это понимаем, не о добре и зле. И даже не о жизни и смерти. Речь об открытых и закрытых глазах. Ваши стали закрываться все чаще, Володя. И мне больно, что я не могу с этим ничего поделать. Но это не значит, что я перестану пытаться.

– Спасибо, Борис Алексеевич, – искренне поблагодарил Владимир. – И мне, правда, неприятно, что от меня так мало помощи.

– Вам тяжело, Володя, – Калинин ободряюще улыбнулся. – Для вас сейчас даже малая помощь, как подвиг. И я сам не рад, что постоянно требую от вас подвигов. Но вы должны понимать, что без подвигов, к сожалению, никак. Скажите, – врач нахмурил брови. – Я вижу что дорога к свету трудна. Но насколько легка для вас дорога во тьму?

– Легка? – Владимир покачал головой. – Легка – совсем не то слово.

– А какое бы слово употребили вы?

– Скажем так, она понятна.

– Но что не понятно вам в свете?

– Мне непонятно, когда именно появляется свет. Когда мне начинать радоваться и бросаться цветами? Когда все, наконец, произойдет?

– Вы хотите сказать, что тьма проще и доступнее?

– В том числе. И именно так, проще и доступнее.

– Возможно, вы и правы, – врач скрестил руки. – Но разве итог не стоит некоторой борьбы?

– Так я же о том и говорю. Какой итог? Где он, этот заповедный итог?

– Он близко, Володя, – Калинин криво улыбнулся. – Он очень близко. Проблема в том, что между ним и вами стена. И вы идете вдоль стены вместо того, чтобы ее разрушить. Уходите вглубь лабиринта, вместо того, чтобы сломать его стены.

Владимир невольно усмехнулся.

– Совсем недавно мне уже говорили про то, что пора ломать стены. И, как ни странно, именно в Лабиринте.

– Рад слышать. Значит, где‑то внутри вы со мной согласны.

– Разумеется, согласен, – помрачнел Владимир. – Но я согласен и с другим тоже.

– Каждый ваш темный поступок – это поступок во славу лабиринта, – снова нахмурился Калинин. – А каждый светлый – поступок противника этой славы. Но вы уже не хотите быть его противником. И это наша главная проблема. Мы рискуем оказаться по разные стороны фронта, Володя.

– Не хотелось бы, Борис Алексеевич.

– А уж как бы мне не хотелось, – вздохнул врач. – И именно поэтому я в очередной раз призываю вас к борьбе. К самой тяжелой борьбе, с которой сталкивается человек. К борьбе с самим собой. И все идет к тому, что решающая битва не за горами.

– Хотел бы я сказать, что у меня на этот случай осталась пара козырей…

– Если бы у вас были козыри, думаю, мы бы здесь не сидели.

– Значит, готовимся к финалу?

– Боюсь, что пора, Володя.

– И что потом – либо в мир, либо в психушку?

– К сожалению, и этого варианта я не могу исключать.

– И будет что‑то вроде генерального сражения? Или, наоборот, тихий и незаметный удар в спину?

– Я бы сказал, – будет суд, – серьезно ответил врач. – И на этом суде вы будете обвиняемым, прокурором, адвокатом, свидетелем, экспертом и, конечно же, судьей. И это будет самый важный процесс в вашей жизни, Володя.

– Никогда не был в суде, – слабо улыбнулся Владимир.

– Боюсь, в этот раз придется сходить.

– Жаркие, должно быть, будут дебаты.

– Главное, помнить, кто вы такой, Володя. Помнить, что вы человек, а не слуга лабиринта.

– Разве обязательно быть кем‑то одним?

– В итоге обязательно.

Владимир зажмурился. Слуга Лабиринта?! Неужели все зашло так далеко? Неужели он действительно превратился в послушную марионетку собственных потусторонних кошмаров. Неужели он готов разорвать свою связь с миром ради гибельных, безумных фантазий? Ради Лабиринта? Нет? Или все же да? Времени для сомнений и компромиссов почти не оставалось. Надо было решать. И надо было жить с этим роковым решением.

– Вам нужен свет, Володя, – прервал его тревожные мысли Калинин. – Даже во тьме. Одно‑единственное зерно света. Скажите мне, оно у вас есть?

– Да, – неловко кивнул Владимир. – Есть. Ее зовут Юлия.

– Ну что же, – улыбнулся врач. – Прекрасно, когда у света есть имя. Берегите ее. Возможно, именно она ваше спасение.

– Было бы славно, – Владимир на миг прикрыл глаза и представил Юлию.

Она улыбалась. Она манила светом волшебных, изумрудных глаз. Она обещала счастье, теплоту и верность. Она была желанна и несравненна. Вот только за спиной у нее неторопливо раскрывались острые, темные крылья упрямого, гордого демона, который не знал, что значит – идти во свете.

Владимир вышел на улицу.

Зима все‑таки пришла. Не сказать, что ее не ждали. Конечно, ждали, но все же, по возможности, откладывали торжественную встречу всего лишь еще на недельку. Но, увы, благословенные недельки неожиданно закончились.

С насупленных небес падали хлопья мокрого, отчаянного снега и насмерть разбивались о неприступные владения героического асфальта. В воздухе тонко, еле слышно звенела труба среброкрылого герольда, предвестника нашествия белой армады.

Зима – плохое время для судьбоносных решений. Зимой хочется заварить чаю, закурить трубку и отложить все заботы на завтра. А если получится, то и на послезавтра. Решать хочется юной, стремительной, всепрощающей весной. Но в этот раз весна могла и не прийти. Потому что в Лабиринт весна не приходит.

Глава 16. Покой. Часть 1

Владимир затаил дыхание и прижался к стене. По коридору шел Сам. Не шел. Плыл. Парил. Левитировал. Легким движением брови взмывал под потолок, строго и снисходительно взирая прекрасными глазами на мирскую суету младших чинов Министерства.

Событие было неслыханное, грандиозное, бесценное! Властитель Министерства редко покидал свой украшенный свежими розами кабинет размером с футбольное поле. Еще реже он поднимался больше, чем на один этаж. И уж совсем редко делал это без своей многочисленной и ревностной свиты.

– Здравствуйте, – небожитель добродушно улыбнулся Владимиру.

– Добрый день, – осторожно ответил Владимир и на всякий случай приготовился бежать.

– Как у вас дела? – осведомился Министр, и во взгляде его ясно читалось, что он и так знает ответ.

– Отлично, – быстро ответил Владимир и неожиданно для себя спросил. – А у вас?

Министр задумался, как человек, которому редко задают подобный вопрос. Предполагалось, что дела у него изначально неплохи, а уж копаться в нюансах таких дел занятие как минимум невежливое, а временами и опасное.

– Не жалуюсь, – наконец сказал он и, потеряв к Владимиру всякий интерес, устремился в дальнейший путь.

Стоило Властелину Министерства свернуть за угол, как рядом с Владимиром материализовался верный паж, оруженосец и дворецкий первого лица Клавдий Егорович Бронштейн. Личность его вполне соответствовала имени. Работник он был, безусловно, полезный, но подверженный разного рода особенностям психики.

– Где он?! – в голосе Бронштейна дрожала угроза пополам с истерикой.

– Кто? – вежливо осведомился Владимир, которому Бронштейн никогда не нравился.

– Он! – с яростью выдохнул Клавдий Егорович и сжал тонкую, сухую руку в неубедительный кулак.

– На балкон пошел, – безмятежно солгал Владимир и с удовольствием проводил взглядом остроугольный силуэт Бронштейна, который огромными прыжками несся по направлению к балкону.

Владимир вызвал лифт, с минуту постоял в ожидании, потом вошел в кабину и уже собрался подниматься на свой этаж, когда вслед за ним ворвался Бронштейн. Глаза его пылали огнем Вифлеема.

– Его нет на балконе! – выдохнул он прямо в лицо Владимиру.

– Странно, – безучастно ответил Владимир и показательно нажал на кнопку нужного ему этажа.

Как и ожидалось, Бронштейн решительно предотвратил вялую попытку Владимира уйти от сомнительной ответственности. Сейчас он был похож на потерявшую детеныша росомаху. Росомаху с большим носом и неистребимой плешью на макушке.

– Вы последний, кто его видел! – прохрипел Бронштейн голосом простуженной анаконды. – Мы должны его найти!

– Да что с ним может случиться? – удивился Владимир. – Министерство не театр военных действий. Возможно, он уже опять у себя.

– Нет его у себя, – твердо заявил Бронштейн. – Я бы почувствовал.

– И что вы предлагаете?

– Я предлагаю исполнить свой гражданский долг! – с пафосом провозгласил Клавдий Егорович.

– А может, вы ему просто позвоните?

– Звонил, – резко бросил Бронштейн. – Не отвечает.

– Ну а вдруг он хочет побыть один?

– Наверняка хочет, – с какой‑то необъяснимой тоской протянул Бронштейн. – Но он ведь знает, что нельзя.

– Ну сорвался, – примиряюще заметил Владимир. – С кем не бывает?

– С ним не бывает, – отрезал Клавдий Егорович. – Он принадлежит не себе, а Родине.

– Бедняга.

Клавдий Егорович внимательно посмотрел на Владимира, то ли оценивая законность сарказма, то ли сразу мысленно приговаривая его к административному расстрелу. Но поскольку с союзниками у Бронштейна на данный момент было небогато, то тон его в итоге принял сугубо конструктивный характер.

– С охраной я уже разговаривал. Из здания он не выходил.

– Гора с плеч.

– Вот именно, – строго подтвердил Бронштейн. – Следующий наш шаг – обыскать ближайшие этажи. Далеко он уйти не мог.

Владимир решил покориться пустоголовой судьбе и пустил лифт на этаж выше. Против этого Клавдий Егорович совершенно не возражал. Рука об руку они вышли из лифта и бросились на поиски главного действующего лица Министерства. Кто‑то со всем рвением, кто‑то по суровой необходимости.

Бронштейн был из тех людей, которые открывают дверь ногой, нисколько не сомневаясь в том, что имеют на это право. За это его ненавидели, за это его ценили, за это он был удостоен не одного выговора и не одной благодарности. Но люди, которые знали его чуть лучше прочих, отмечали, что человеком он был достойным, хотя и обладал несколько извращенным чувством прекрасного.

– Клавдий Егорович, – обратился к Бронштейну Владимир. – Пользуясь случаем, хочу у вас спросить по поводу одного документа.

– Да, – без особой радости отозвался Бронштейн.

Владимир в который уже раз и которому уже человеку рассказал про злополучный документ. В ответ на рассказ Клавдий Егорович почесал лысеющую голову и неожиданно кивнул.

– Что‑то такое припоминаю.

– Правда? – удивился Владимир, который задал вопрос скорее для поддержания беседы.

– Закончим с поисками, разберемся, – победно резюмировал Бронштейн и показательно ускорил шаг.

Заинтригованный Владимир нагнал его через два вздоха.

Поиски не отличались разнообразием. Бронштейн вламывался в кабинет, грозно осматривал перепуганных министерских работников и стремительно исчезал с горизонта. Владимир выполнял роль меланхоличного наблюдателя и всем своим видом показывал, что сам не понимает, что происходит.

Когда количество кабинетов перевалило за второй десяток, Бронштейн неожиданно решил сделать перерыв.

Они вышли на балкон. Клавдий Егорович с тоской, но пониманием посмотрел на наступающий по всем флангам снегопад и вытащил из кармана пиджака пачку сигарилл и дорогую зажигалку.

– Не курите? – небрежно спросил он Владимира. – Я, знаете ли, тоже стараюсь не слишком злоупотреблять. Но иногда, как сегодня, например, лучше покурить да покрепче. Так оно верней будет.

Он поджег сигариллу, страстно затянулся и выпустил тонкую струйку неторопливого серого дыма. На лице его застыло выражение детского недоверия ко всем превратностям жизни. Казалось, на мгновение он вернулся в те благословенные дни, когда он был не Клавдий Егорович Бронштейн, гроза, краса и гордость Министерства, а просто Клавдюха, который снова лез с пацанами на дерево за дикими яблоками. А потом с удовольствием ел их, невкусные и кислые, и счастливо смеялся дурацким, бездумным шуткам. Снова лез на дерево, но во второй раз уже срывался и уверенно падал в сегодняшний день.

– Ну, хватит отдыхать, – Бронштейн затушил бычок и с какой‑то странной поспешностью покинул окутанный снежной тревогой балкон.

Минуты превращались в часы, и каждый час прибавлял на высоком лбу Клавдия Егоровича лишний десяток глубоких морщин. По мнению Владимира, осталось совсем немного до того момента, когда морщины полностью оккупируют тревожное лицо Бронштейна.

– Может, он куда‑то уехал?

– Не уехал.

– Может, на встрече?

– Не на встрече.

– Может…

– Хватит, – резко прервал Владимира Бронштейн. – Вы просто его не знаете. А я знаю. Знаю, когда и на что он способен. Знаю, что сейчас он где‑то совсем один и нуждается в моей помощи, пускай даже сам этого не осознает.

– Как‑то это странно.

– Конечно, странно. Уж поверьте, много странного происходит в Министерстве.

– А вы никогда не чувствовали себя кем‑то вроде хранителя? – не удержался Владимир.

– Может, и чувствовал, – рассеянно ответил Бронштейн. – Только что Министерству до моих чувств.

Переворачивая в своих поисках все, что попадалось под руки, они спускались этаж за этажом, все ниже и ниже, пока не оказались у самого основания Министерства. Здесь пришлось задержаться и снова покурить. На этот раз на заснеженном крыльце. Впрочем, надолго задержаться не удалось.

– И куда дальше? – устало спросил Владимир.

– В подвал, – Бронштейн не сомневался ни секунды.

– Ну разумеется, – Владимир перестал чему‑то удивляться. – Почему бы действительно не сходить в подвал?

Клавдий Егорович если и почувствовал иронию, то виду не показал. Вместо этого он уверенным шагом заскользил вдоль стены. Владимир обреченно последовал за ним, поражаясь целеустремленности и огнеупорности этого человека.

Буквально через минуту перед ними выросла мрачная железная дверь, украшенная непонятными символами. Послышался звон ключей, скрип дверного замка, и дверь послушно распахнулась. Девять ступенек вниз, и они оказались в пыльном, плохо освещенном помещении.

В министерском подвале Владимир еще не бывал. И, откровенно говоря, быть не желал. Про подвал рассказывали разное. И то, что в подвале прямой выход в шахты метрополитена, к особому засекреченному составу. И то, что для самых злостных нарушителей трудовой дисциплины там предусмотрены специальные камеры (а в наиболее экспрессивных версиях присутствовал даже пыточный стол). И, наконец, то, что здесь, в сейфе, в форме горгульи, хранится прах всех почивших высших чинов Министерства.

Владимир искренне надеялся, что хотя бы последнее из этого неправда. Надежда не мешала ему весьма аккуратно переставлять ноги, ни на шаг не отрываясь от бесстрашного Бронштейна.

Клавдий Егорович шагал по грязному кафелю, как по домашнему паркету. Он явно был здесь не впервые и, судя по всему, был намерен бывать и впредь. Он бестрепетно распахивал ржавые двери и светил во все углы оранжевым светом маленького карманного фонарика.

В подвале пахло старой, мокрой бумагой и заплесневевшими помидорами. Повсюду валялись обрывки красной проволоки и древние папки с грифом «секретно». Слово «секретно» было старательно перечеркнуто, и от этого открыть их хотелось еще сильнее. В углах стояли деревянные ящики из‑под апельсинов и избитые бюсты властителей прошлого.

В спертом воздухе витало лохматое, одноногое очарование. Оно дергало за шнурки, оно ледяным сквозняком впивалось в затылок, оно манило символами любви, вырезанными на стенах. Оно ничего не скрывало и рассчитывало на взаимность.

Было что‑то в этих густых, искрящихся сумерках. Что‑то уводящее вдаль от самодовольного мира. Что‑то доброе и родное, простое и беззаботное. И пускай потом они обманут, но до тех пор мы будем возвращаться в старые, окованные грустью подвалы, в которых нет места солнцу, ветру, грозам и прочей бесконечной суете огнеликого мира. Запираться на ржавый замок и с гаснущей улыбкой смотреть в пустоту, вспоминая, переживая, прощая. А когда придет время покидать уютные тенеты, делать на стене еще одну зарубку, чтобы обязательно, всенепременно вернуться.

Из‑за очередной двери послышались тихие, потрескивающие звуки фортепьяно. Они явно очень боялись, что их услышат, но не могли больше оставаться в рамках трех с половиной квадратных метров.

– Аппассионата, – машинально прокомментировал Бронштейн. – Видно, совсем все плохо.

– Предпочитаете виолончель?

– Необязательно. Главное струнные. Ну да ладно. Мы, кажется, пришли.

Клавдий Егорович вежливо постучал и открыл дверь. За дверью расположилась крошечная каморка, все пространство которой занимали стол и стул. На столе стоял громоздкий виниловый проигрыватель, пара колонок и термос. На стуле сидел предмет поисков.

Министр медленно поднял голову, и в фиолетовом сумраке сверкнула ясная голубизна его мудрых глаз.

– Клавдий… – печально протянул он. – Не ждал тебя так скоро.

– Наоборот, – покачал головой Бронштейн. – Я изрядно задержался. Но теперь нам пора.

– Ты прав, Клавдий. И я люблю тебя за это и ненавижу.

– Должен же кто‑то говорить вам правду.

– Не знаю, – Министр тяжело поднялся. – Я стал замечать, что мне все реже хочется ее слышать. Не значит ли это, что пора на покой?

– Не сегодня, позвольте заметить.

– Ты снова прав, сегодня важная встреча. Обдумаем завтра. Но обдумаем всерьез.

– Как скажете.

– Я за тобой.

Владимира Министр как будто и не заметил. Впрочем, Владимир и не думал настаивать. Уже на выходе из подвала он осторожно тронул Бронштейна за рукав.

– Клавдий Егорович, а что с моим документом?

– С каким документом? Ах, с документом? Ну заходите в конце недели. Решим.

Владимир остановился и несколько секунд смотрел, как уходят в свое местечковое поднебесье два человека, которые променяли покой на служение и никак не могли развернуть все обратно. Быть может, недостаточно хотели. А может, и действительно не могли.

Вечером, после ужина, Владимир слушал пятую Малера, пил красный чай и в легкой меланхолии смотрел, как вокруг уличных фонарей в бешеном танце кружатся едва одетые снежинки.

– О чем задумался, мой друг? – раздался рядом с Владимиром глубокий, слегка насмешливый голос.

– О том, что давно не наслаждался одиночеством.

– Одиночество – это привилегия. Одиночество надо заслужить. Потом, кровью и нервными клетками.

– А ты свое заслужил?

– Разумеется, – Владимир затылком почувствовал острую, самодовольную улыбку. – Давно и навсегда. И стоило оно отнюдь не дешево. Зато теперь, куда ни взгляни, – везде одинок.

– Сомнительный приз.

Владимир развернулся и ожидаемо увидел всю ту же косую, некрасивую дверь, украшенную густым пурпуром, льющимся из замочной скважины. Сегодня он был даже рад этой встрече. Сегодня у него был заготовлен вопрос. Вопрос, на который никак и никто не мог ответить.

– Скажи мне, – Владимир вцепился взглядом в замочную скважину. – Скажи мне, чем тьма лучше света?

– Ну что ж, – удовлетворенно пророкотало Чудовище. – Вот мы и подходим к самому главному, верно?

– По‑моему, мы уже давно подошли, а теперь просто топчемся на месте.

– Просто ты нетерпелив, мой добрый друг. Это пройдет. Это должно пройти, и я надеюсь, что совсем скоро.

– И все же, – не дал Владимир развить тему, – тьма лучше света?

– Тьма лучше света? – казалось, Чудовище искренне недоумевало. – Нет, конечно, нет. Вот только и свет не лучше тьмы. Так что не надо говорить – лучше. Скажем – ближе. Ближе к тебе. Так ты это хотел спросить, мой друг? Почему тьма ближе к тебе, чем свет?

– Предположим.

– Прекрасно! – обрадовалось Чудовище. – Превосходно! И я, разумеется, отвечу. Тьма ближе, чем свет, потому что обещает покой. Нет, не подумай, свет тоже обещает покой! Но потом. Свет обещает покой после борьбы. А тьма обещает покой прямо сейчас! Это не значит, что борьбы не будет. Но, и это главное отличие от света, борьба будет не за будущий покой, а за настоящий. Ты понимаешь меня, мой друг?

– Неужели это все, что ты мне скажешь?

– Я мог бы сказать неизмеримо больше, но вряд ли ты услышишь то, что я скажу. А говорить впустую я не привык.

– Покой… – протянул Владимир. – Так ли он нужен, этот дьяволов покой? Разве стоит он тьмы перед глазами?

– Ты не обязан видеть тьму, мой друг. Ты не обязан выбирать покой.

– А если не покой, то что?

– Да что угодно! – расхохоталось Чудовище. – Грехи, заклятья, ласки, грезы! Великую битву! Великую страсть! Великий полет и чарующий танец! Все что угодно, мой друг! Ты выберешь, а потом поймешь, что желаешь покоя. И тогда мы снова поговорим.

– Все бы тебе говорить.

– Так ведь есть с кем, мой друг.

– Пока еще есть.

– Неужели ты собрался меня покинуть?

– А если и так?

– Неужели ты забыл, о чем мы так долго говорили?

– В том‑то и дело, что не забыл.

– Стоит ли так скоро поддаваться порывам, мой друг? – в безмятежном голосе звенели нотки осуждения. – Стоит ли покидать с таким трудом завоеванную крепость?

– Вернуться недолго, – неохотно пробормотал Владимир.

– Вернуться? Ты уже думаешь о том, чтобы вернуться?

Владимир поморщился. Чудовище снова говорило неприятную правду. Он мечтал вырваться из Лабиринта, но сейчас на полном серьезе подумал о том, чтобы оставить за собой возможность возвратиться в эти темные коридоры.

Зачем? Кто бы знал, зачем мы уходим в далекие грезы, где нет ни прошлого, ни будущего, да и настоящее размыто, словно неумелая акварель под майским дождем? Кто бы знал, зачем нам эти минуты вдалеке от прекрасного, солнцеликого мира? Кто бы знал, что ищем мы в них и что теряем?

Кто бы знал… Если только Чудовище. Но так не хочется верить Чудовищу.

– Не спрашивай, – бархатный голос не старался сдержать снисходительность. – Я скажу без всяких вопросов. Ты там, где хотел бы быть. Просто ты не думал, что здесь будет именно так. Ты думал, что будет красивее, светлее, благозвучнее. Что ж, пускай детали подвели, но лейтмотив сыгран верно. Пускай ботинки в грязи, но зачем ты вечно смотришь под ноги? Посмотри поверх голов, мой друг. Посмотри туда, куда никто не смотрит.

– Мне…

– Тебе тяжело поднять голову! Я знаю. Я вижу. Я сочувствую. Но за тебя ее никто не поднимет. Ты спросишь, что будет, если она не поднимется вовсе? Не спрашивай. Будет бескрыло. Точно так же, как было до тебя.

– А разве до меня что‑то было?

– Было время для того, чтобы все обдумать.

Глава 16. Покой. Часть 2

Владимир уперся головой в стену. Холодный камень слегка остудил пляшущие в пламени мысли. Ему очень не хватало этого благословенного времени. Этих долгих минут, когда можно все взвесить, отмерить, переиграть и в итоге твердо решить. Решить раз и навсегда.

И он ведь искренне старался его найти. Но находил почему‑то совсем иное время. Все какое‑то бестолковое, суетливое, по сути, совершенно ненужное. Время, которое часто даже не замечают. И, что хуже, оно покорно терпит наше небрежение. Оно потворствует нашему невниманию. Угождает нашей нелепости.

Такой вот страшный, противоестественный симбиоз. Но почему же он так хорошо, так славно работает? Почему мы так яростно поддерживаем друг друга? Не оттого ли, что день за днем оправдываемся друг другом? Это не я, – это оно. А может, это не я, – это они. И не устаем ведь. И уж тем более не стыдимся.

– Не переживай, мой друг. Не ты первый. Да и за тобой целая очередь. Времени хватит для всех. Вот только не всегда его хватит и на покой тоже.

– Да что ж ты все со своим покоем?! – Владимир яростно помотал головой. – Куда мне столько покоя?! Баню топить?!

– Покоя много не бывает, мой друг. И ты это еще поймешь. Хотя многие проживут три жизни, но так и не разглядят этой простой правды.

– А сам ты обрел покой? Хоть много, хоть сколько?

– Боюсь, у нас с ним разные задачи, – усмехнулось Чудовище. – Боюсь, нам никогда не договориться.

– Значит, не обрел, – удовлетворенно улыбнулся Владимир. – Но ведь хотел бы? Признайся, хотел бы?!

– Нет, – раздался мягкий, снисходительный голос. – К чему Чудовищу покой? Кто тогда стал бы с ним говорить? Ты же первый пройдешь мимо, мой ДРУГ.

– Пробегу.

– Ну так беги, мой стремительный друг. Беги во тьму или вдоль тьмы. Только помни, я всегда рядом.

В зале тысячи дверей было темно. Не настолько темно, чтобы развернуться и уйти, но достаточно для того, что задуматься, а рад ли кто‑то, что ты пришел? Даже всегда приветливые, на все согласные двери были скорбны и задумчивы. Они упрямо не смотрели на Хранителя Лабиринта, как будто из‑за обиды или из‑за потери.

Владимир хмуро осмотрел свои почерневшие владения, едва сдерживаясь от того, чтобы не обрушить высокие своды.

– Не гневайся на них, Хранитель! Они не ведают, что творят!

В темноте зажглась яркая золотая звезда. Волчья улыбка лишь немного отставала от нее в степени блеска. Герцог стоял возле одной из дверей, мягко поглаживая ее поверхность, словно плечо своенравной, пленительной женщины.

– Не требуй от них слишком многого. Они дают, что могут. Или тебе нужно больше, Хранитель?

– Мне достаточно, – холодно ответил Владимир. – Пока достаточно.

– Ну, раз достаточно, тогда в путь.

– Я еще не решил насчет пути.

– Какая неожиданность.

Владимир внимательно посмотрел на Герцога, и под его тяжелым взглядом алмазная улыбка слегка померкла. Впрочем, недостаточно для того, чтобы засчитать поражение. Владимир отвел глаза.

– Скажи мне, хоть за одной из этих дверей меня ждет покой?

– Ну конечно, ждет.

– За какой?

– За любой, Хранитель.

– Смеешься, златоглазый?

– Смеюсь, – не стал отпираться Герцог. – А как иначе?

Владимир только махнул рукой.

– Значит, за любой, – протянул он и подошел ровно к той двери, к которой как нельзя лучше подходило это слово.

Грязно‑белая, чуть потрескавшаяся, с простой бронзовой ручкой. Таких дверей сотни, и мы проходим мимо, не бросив на них и взгляда. Не зная, что за каждой может скрываться неуловимый покой.

– Любая.

– Тебя не обманешь, Хранитель.

Владимир согласно кивнул, открыл дверь и перешагнул порог. За порогом, под неожиданно высокими сводами, сонно змеилась узкая дорога. Дорога была пуста и безмолвна, как и полагается доброй дороге.

– Тихо, – улыбнулся Герцог, – слышишь, как тихо, Хранитель?

– В Лабиринте всегда тихо.

– Не в Лабиринте. На сердце тихо.

Владимир устало прикрыл глаза. На сердце действительно было тихо. Сердце говорило, что он пришел, куда надо, и не стоит торопиться уходить. Сердце, как всегда, лгало. И, как всегда, было право.

Они медленно, лениво шагали вперед, изредка перебрасываясь обрывками недодуманных фраз. Со всех сторон на них наступала безмятежная тишина. Со всех направлений к ним тянулся ловкий, самолюбивый покой. Он крепко, но ласково обнимал за плечи и слегка надавливал на веки, заставляя надменным прищуром окидывать тьму на редких перекрестках.

– Слишком тихо.

– Что?

– Я говорю, слишком тихо, – Владимир помотал головой. – Не должно быть так тихо.

– И что же тебя смущает, Хранитель? Что может смущать в тишине?

– Наверное, то, что до этого я не знал тишины.

– Так знакомься! Когда еще заглянешь.

– Кажется, я бы мог ходить так вечно.

– Вряд ли, Хранитель, – ухмыльнулся одноглазый. – Ты парень беспокойный.

Владимир не ответил. Герцог тоже замолчал. Они захлебывались тишиной. Они ею уже захлебнулись и теперь медленно опускались на дно. Самое тихое, самое безмятежное дно подзвездного мира.

Замерли мысли, застыли секунды. Владимир прикрыл глаза и робко, неуверенно улыбнулся. Улыбнулся нежданной, неприметной свободе. Свободе не уходить, не искать и не сражаться. Свободе, о которой так часто забывают и которую потом почти невозможно найти.

И вот в тот редкий, а возможно, никогда и не случавшийся миг, когда Владимир почти забыл, что он в ненавистном Лабиринте, безукоризненную тишину пронзил жуткий, уродливый крик. Крик резал словно кинжал, разбрасывая ошметки тишины по черным углам.

Владимир почувствовал жадную, неутолимую ярость. Как будто у него отобрали единственную ценность, единственный смысл жизни. Только рожденную, только обретенную радость.

– Кто посмел?!

– Кто знает, Хранитель?

– Я знаю! – Владимир сжал кулаки. – Есть тут один. Принципиальный!

– Принципиальность до добра не доводит, – философски пожал плечами Герцог. – Хорошо, что мы с тобой не такие, Хранитель.

– Хорошо, – не думая, ответил Владимир и быстрым шагом, почти бегом, устремился навстречу несмолкающему крику.

Совсем скоро он понял, что карабкается в гору. В высокую неприступную гору, с которой вполне можно сорваться и лишиться изрядной доли самоуверенности. Если только ты не Хранитель и ноги твои не прилипают намертво к крутым каменным склонам. А если Хранитель, то, считай, повезло.

Где‑то внизу остался Герцог. Он весело сверкал золотым взором и широко улыбался острозубой улыбкой.

– Я, пожалуй, отстану, Хранитель, – еле слышно прошептал он в спину Владимира.

Владимир не оборачивался. Он шел или, скорее, лез на крик. Он бы взлетел, но не желал просить слишком многого. Ему было больно, его тошнило и шатало. Пальцы соскальзывали с гладких уступов. Зубы сжимались крепче и крепче, пока не стали трещать. Перед глазами повисла алая дымка.

Владимир сделал финальный рывок и оказался на проклинаемой вершине. Крик тут же смолк. Владимира со всех сторон окружила до обиды насмешливая тишина.

– Кто кричал?!

Тишина рассмеялась.

– Кто кричал?! – бессильно повторил Владимир.

– А если я? Что если это я кричал, парень?

Владимир обернулся. Чуть вдалеке, в спокойной позе сидел крепкий, седой старик. В руках старика была удочка, которую вполне можно было использовать вместо моргенштерна. Поплавок качался в крошечном пруду, больше напоминающем вышедшую из берегов лужу.

– Но ведь это не вы.

– Откуда ты знаешь?

– Даже я кое‑что знаю.

– Кое‑что – это не так уж и много, парень.

– Не много, – Владимир подошел к рыбаку и сел рядом. – Но на пару спокойных минут хватить должно.

– Покой – вещь хрупкая. Не стоит привыкать к нему надолго.

– Как рыбалка? – сменил тему Владимир. – Не тесно?

– Тесно? Подо мной океан, парень. Ты его, разумеется, не видишь, но объем твоих знаний мы ведь уже выяснили.

– И где‑то под нами с усталой усмешкой сквозь упругую синеву крадется крупная рыба?

– Именно так, – старик спокойно кивнул. – И вот она‑то точно знает, чем опасен покой.

– И чем же?

– Тем, что вслед за ним приходит кошмар.

– Ведь не всегда.

– Если успевает, всегда. Но бывает, что ему уже некуда приходить.

– У всего есть цена, верно?

– Верно. Но кто сказал, что это честная цена?

– Что ж в ней нечестного, – пожал плечами Владимир. – Все пройдет. Этому учат еще в первом классе.

– Слишком многие прогуляли этот урок.

– Этот урок так просто не прогуляешь.

– Ты становишься упрям, парень, – скупо усмехнулся рыбак, – да вот только не упрямей меня.

Владимир согласно кивнул и, слегка прищурившись, стал смотреть, как в середине пруда закипает маленький веселый водоворот. Он радостной подростковой грацией притягивал измученный взор, заставлял скривить рот в подобие незапланированной улыбки. Впрочем, улыбка быстро стерлась.

– Так кто кричал? – разорвал Владимир безмятежную тишину. – Мне, правда, нужно знать.

– А может, ты сам и кричал? Что скажешь, парень?

– Скажу, что так громко я не умею.

– Ничего, еще научишься.

– Думаете, понадобится?

– Разумеется, понадобится. Причем очень скоро.

– Что значит, очень скоро?

Старик промолчал. Водоворот вдруг перестал казаться веселым. Он разросся, превратился в жадного зверя, который грозно раскрывал гигантскую пасть, выплевывая сгустки пены и негромко рыча, нехотя сдерживая природную ярость.

Рыбак не обращал на водоворот ни малейшего внимания и все так же хладнокровно глядел на волнующийся поплавок. В стальных глазах не было и тени беспокойства ни о прошлом, ни о будущем, ни об ином. В стальных глазах была тишина. В стальных глазах был покой.

– А ваш кошмар? – осторожно спросил Владимир. – Где он?

– Рядом, – без стеснений ответил старик, – ближе тебя, парень. Смотри не столкни его в воду.

– И что, совсем не страшно?

– Никогда не страшись будущих поражений. Подержи, – старик неожиданно передал ему удочку.

Владимир рефлекторно сжал удилище и едва не упал головой вперед от камнем свалившейся на него тяжести. Удочку вполне можно было использовать вместо штанги. Руки сразу начали слабеть, а леска мелко и стремительно задрожала.

Рыбак как будто не замечал страданий Владимира. Он неторопливо и плотно набил трубку бурым табаком. Потом долго, со вкусом ее раскуривал и, наконец, когда Владимир уже сдался перед силой тяготения, плавным, ленивым движением выхватил у него удочку и легко сжал ее крепкой, непоколебимой рукой.

– Вот видишь, парень, – спокойно сказал он, – разве это было страшно?

– Как посмотреть, – Владимир тяжело дышал.

– Страшно? – жестко повторил старик.

– Нет, – подумав, ответил Владимир. – Наверное, просто не успел.

– А раз не успел, значит, и не было.

Водоворот уже ревел. Он заполнил собой почти весь пруд, угрожая затянуть в иссиня‑черную бездну всех неосторожных и самонадеянных. Только поплавок все так же бестрепетно возлежал на грохочущей воде, изредка подпрыгивая в такт очередной волне.

На Владимира сыпались щедрые брызги, словно искры от синего пламени разгневанного костра. На вкус они были, как слезы. Черное сердце водоворота притягивало и манило свирепой, рокочущей песней.

– Это она, парень, – с улыбкой сказал старик.

– Кто она? – Владимир невольно оглянулся.

– Крупная рыба.

– Что ж, и ей доброго дня.

– Она хочет мне что‑то сказать. Что‑то важное. Хорошо, что я никак не пойму, что.

– Почему хорошо?

– Потому, что это бы все изменило.

– Вот, значит, в чем ваш кошмар, – без улыбки заметил Владимир, – в переменах.

Рыбак не отозвался. Только трубка стала дымить еще сильнее, а густые брови слегка сдвинулись, надежно останавливая неосторожные речи. Впрочем, Владимир и не собирался продолжать.

Водоворот резко вышел из берегов, сильно ударив по ногам. Владимиру показалось, будто его пытаются схватить чьи‑то длинные, скользкие пальцы. Он резко вскочил и отступил на пару шагов.

Старый рыбак остался все так же неподвижно сидеть, погрузив мощные ноги в воду, не выпуская изо рта верной трубки. На Владимира он даже не взглянул.

– Уходи, парень. Тебе еще рано на это смотреть.

– Приятного вечера.

Владимир медленно спускался с горы. Герцог со спокойной усмешкой ждал его у подножия. Золотой глаз надменно смотрел чуть поверх Владимира.

– Как сходил, Хранитель? Нашел, что искал?

– Кто знает, что мы в итоге ищем? – задумчиво ответил Владимир. – Может, нашел даже больше, а может, не нашел ничего.

– А может, продолжаешь искать?

– Как разглядеть?

– Просто добавь черного, Хранитель.

– У меня уже не осталось.

– Конечно, осталось, – Герцог радостно оскалился. – Поищи получше. Найдешь и найдешь обязательно.

– У меня не осталось, – холодно повторил Владимир. – Пора подумать и о других оттенках.

– Снова ты за свое, Хранитель. Нет, покой это явно не к тебе.

– А я и не приглашал.

– И не пригласишь?

– Не приглашу.

– А так хотелось, – нагло ухмыльнулся Герцог.

– Пошли, – мрачно прервал его Владимир, – у нас с тобой еще триста поворотов покоя.

– Или всего триста, – улыбнулся златоглазый.

Владимир промолчал. Он не знал много это или мало.

Глава 17. Мечта. Часть 1

Владимир не хотел туда идти. И он сделал все от себя зависящее, чтобы этого не случилось. И, как показала практика, все от нас зависящее – это совсем немного.

Юлия была непреклонна. Она и не пыталась слушать вполне тактичных резонов и даже не предлагала ее сопровождать. Но взгляд изумрудных глаз говорил обо всем и сразу. И равноценного взгляда у Владимира не нашлось.

– Зайдем и выйдем?

– Выйдем. Не переживай так, Володя.

– Да я еще даже не начинал.

Юлия погладила его по руке и первой вошла в старый, таинственный дом на тихой, безлюдной улице. Владимир обреченно вздохнул и, стиснув зубы, последовал за ней, не переставая спрашивать себя – зачем, почему и, самое главное, когда? Когда безумие пойдет гулять по другому маршруту?

Дом встретил их мрачным скрипом темного паркета. Дом не ждал их так скоро. Дом думал, что ему дадут отдохнуть. Дом не любил ошибаться.

– Мы что‑то ищем?

– Ищем.

– И что же?

– Узнаем, когда найдем.

– Только не убегай от меня.

Юлия резко обернулась. В зеленых глазах сияли гнев и обида.

– Думаешь, я этого хочу?

– Знаю, что не хочешь.

– Тогда не говори так.

– Хорошо. Буду просто держать тебя за руку.

Владимир крепко сжал напряженную ладонь Юлии и первым шагнул на нижнюю ступеньку знакомой лестницы. Ступенька протяжно застонала, но смирилась. Они оба смирились, но, разумеется, не безвозвратно.

На каждом этаже Владимир останавливался и вопросительно смотрел на Юлию. Девушка в ответ отрицательно качала головой и требовательно тянула его за руку все дальше и дальше вверх по лестнице.

Каждый новый этаж казался Владимиру еще более мрачным и пугающим. Каждая новая ступенька стонала все пронзительнее. Каждый новый вздох был все тяжелее. Но каждый раз, когда снова и снова хотелось развернуться и убежать, Владимир только сильнее сжимал ладонь Юлии и шел вперед.

Наконец этажи закончились. На пару мгновений Юлия застыла, пристально всматриваясь во тьму коридоров, а потом неуверенно зашагала вправо. Владимир молча последовал за ней.

Не обращая внимания на сонный ряд дверей, они прошли до самого конца коридора и остановились возле простой вертикальной лестницы. Лестница упиралась в люк на потолке. Люк был открыт.

– На чердак, – без особого удивления отметил Владимир. – Да, на чердаке мы еще не были.

– Я первая, – спокойно сказала Юлия и быстро полезла вверх по лестнице. Владимир, проклиная человека, придумавшего чердаки, полез вслед за ней.

На чердаке было пыльно и холодно. Весь он был заставлен коробками, старой мебелью, завешен выцветшими плакатами и календарями годов, навевающих мысли о славном прошлом.

– Где‑то здесь, – неуверенно произнесла Юлия. – Давай искать, Володя.

– Не вопрос, – отозвался Владимир. – Я ведь сразу пойму, если найду?

– Боюсь, что да. Я – направо.

Не дожидаясь возражений, Юлия заскользила между темными силуэтами стеллажей. Владимир, в свою очередь, без особого энтузиазма зашагал в противоположном направлении.

Он прошел мимо застывших в полночи часов, едва не упал, зацепившись о лохмотья рваного ковра, провел рукой по корешкам толстых, дремлющих книг и остановился возле древнего трюмо, увенчанного огромным, тусклым зеркалом. За зеркалом промелькнула изящная тень.

– Я здесь, мой милый.

– Я не приглашал.

– Зачем нам приглашения? Мы и так знаем, чего хотим.

– Знаем ли?

– Я знаю. Ты тоже знаешь, просто тебе все еще не хватает слов.

– Почему ты прячешься?

– Я прячусь? – искренне удивилась Ведьма. – Кто бы говорил, мой милый. Это за тобой приходится бегать по дворам и карнизам.

– Все мы за кем‑то бегаем.

– Или от кого‑то.

– Вот бы нам всем разом остановиться, догнать друг друга, постоять рядом, покурить, познакомиться. Вот тебе и новая, прекрасная жизнь.

– Начнем с себя?

Владимир неуверенно покачал головой. Начинать с себя он не хотел. Никто никогда не хочет начинать с себя. Рискованное это дело. Вот так возьмешь, начнешь, а ну как потом не остановишься. И унесет тебя в такие глубины, в такие высоты, что уже и не вернешься туда, ради чего все затевалось.

– Не хочешь, – понимающе промурлыкала Ведьма. – Хочешь сначала посмотреть, проверить, убедиться. И ты прав во всем, кроме одного. Ты никогда не будешь уверен. Будь ты хоть первым, хоть трехсотым, на тебе вечно будет грех сомнений.

– Одним грехом больше…

– Когда‑нибудь их станет слишком много.

– Не без твоей помощи.

Владимир заглянул за трюмо. Ведьмы не было. Никого не было за старым трюмо. Владимир почувствовал странное разочарование. Как будто его позвали играть в футбол, но, когда он пришел, во дворе вместе с ним остался гулять только ветер.

– Сомневайся, мой милый, – раздался из‑за высокого кресла насмешливый голос. – Но не давай сомнениям обгонять тебя. Пусть они кружат позади, как верные, хоть и злопамятные вороны. Но последний выбор всегда будет только за тобой.

– Так ли он нужен, последний выбор?

– Он нужен для нового начала.

– А если я не хочу начала?

– Тогда все было бы гораздо проще. Но скажи, мой чудесный, кто захочет вечно плестись в конце?

– Думаешь, даже мне не грозит?

Ведьма рассмеялась. Владимир тяжело опустился в кресло и почувствовал, как его плечи обняли сильные, ласковые руки.

– Мы ведь так близки, мой милый. Скажи мне, почему мы не вместе?

– Может, потому, что мы слишком разные.

– Разве? Какой твой любимый цвет?

– Синий.

– Вот ведь, и мой тоже. А время года.

– Осень.

– Конечно, осень.

– Так и я могу, – усмехнулся Владимир. – Моя очередь. Лучший день недели?

– Каждый.

– Лучший танец?

– В одиночестве.

– Лучшая музыка?

– Тишина.

– Да, – невольно улыбнулся Владимир, – все верно.

– Я же говорю, у нас тобой одни мысли.

– И одна кровь, – Владимир прикрыл глаза. – Одна проклятая кровь.

– Стоит ли об этом грустить, мой милый?

Мягкие руки Ведьмы закрыли ему глаза. Владимир накрыл их своей ладонью. Их руки были созданы друг для друга. В них текла одна кровь, одна страсть, одна воля. Могут ли быть руки ближе? И если они так близко, то зачем искать иные?

– Ты ведь знаешь, что я не уйду, мой упрямый.

Прохладные пальцы коснулись его губ. Он поцеловал их, и Ведьма тихо рассмеялась.

– Мы ведь всегда найдем способ понять друг друга.

Владимир стиснул зубы. Непросто понять друг друга. И втройне сложнее это сделать, если все вы сидите в соседних мыслях. Одна мысль говорит – на Север. Другая требует – на Юг. А кто‑то третий в это время активно продвигает восточное направление. И вам только кажется, что совсем скоро вы непременно договоритесь и двинете на зюйд‑вест, а на самом деле так и останетесь стоять, мечтательно глядя за горизонт, да еще и в разные стороны.

Но почему бы не дать нам всем шанс? Новую, прекрасную возможность познать себя до бездонных глубин. До нежданных слез. До нервической радости. Почему бы нам наконец этого не сделать?

Потому что нам нельзя этого делать. Нам можно идти в любом направлении, но только не вглубь себя. Считается, что там слишком опасно. Считается, что вход туда рубль, а выход два. Считается, что совершенно избыточно для нормальной, уверенной жизни ходить туда, куда тебя не просят.

Так ведь просят же.

Не слушай. Все ложь. Все тьма. Все пепел.

А вдруг не тьма? Вдруг все‑таки рассвет?

Не верь страшным сказкам!

Я и так ничему уже не верю!

– Тише, мой милый, тише. Не стоит так переживать. Не стоит искать предел. И себя за этим пределом.

– Но ты сама ведешь меня к пределу.

– Но я‑то знаю, где надо остановиться.

– Но как остановиться мне?

– Просто крепче сожми мою ладонь.

Владимир хотел сжать ее прямо сейчас. Хотел довериться ей, – грозной и мудрой царице страны его грез. Хотел пройти за ней во тьму, свято веря, что вот‑вот покажется рассвет. И лишь в последний момент он убрал дрожащую руку.

– Ну что же ты, мой милый?

– Просто я ведь, правда, ее люблю.

– Любовь безупречна, пока все идет по плану, – прошептала Ведьма. – И еще несколько дней после. А потом ей всегда становится скучно и холодно. И чтобы разжечь ее заново, придется изрядно постараться. А мы ведь совсем не выносим ежедневные старания.

– Но стоит ли сдаваться так рано?

– Рано? – удивилась Ведьма. – А мне показалось, как раз вовремя. А впрочем, – она медленно убрала руки с лица Владимира, – попробуй. Потом расскажешь, и мы вместе посмеемся.

– Со мной или надо мной?

– Не важно, – улыбнулась Ведьма. – Ни о чем не жалей, мой милый. Лучше посмотри, что я нашла. Вон в том большом столе, в нижнем ящике.

Владимир обернулся, но Ведьмы уже не было. Ведьма ушла, как обычно, оставив за собой последнее слово. Вместо Ведьмы он увидел массивный, черный стол, и у стола, как ни странно, действительно был нижний ящик.

В ящике лежала старая, выцветшая фотография в треснувшей рамке. Владимир поднял ее и внимательно осмотрел. На фотографии была изображена красивая девочка лет девяти. Девочка восседала на фантастической конструкции, напоминающей механического единорога. У девочки были кудрявые рыжие волосы, зеленые глаза и не по годам снисходительная улыбка. И, кажется, Владимир знал, как ее звали.

Владимир вынул фотографию из рамки и перевернул. На обратной стороне красивым округлым почерком была начертана подпись «Моя безумная принцесса».

Красивая была фотография. И страшная. И еще очень печальная. Не за ней ли они сюда пришли?

Владимир нашел Юлию, сидящей на длинном, продавленном диване грязно‑оранжевого цвета. Девушка вертела в руках толстую, золотоволосую куклу с язвительной улыбкой и хитрым взглядом небесно‑голубых глаз.

– Кажется, я нашел, – Владимир неуверенно улыбнулся.

Юлия долго смотрела на фотографию. Руки ее слегка дрожали. Кончики губ тронула грустная усмешка.

– Ее должен был найти именно ты. Я не могла. Мне бы никогда не позволили.

– Это ведь ты, Юля, – Владимир сел рядом. – Но откуда это здесь?

– Это всегда было здесь.

– Да что же это за дом?

– Это мой дом. Вернее, дом моего отца. Он уже умер, а дом завещал мне.

– Твой дом?! – Владимир невольно отступил. – Тогда к чему был спектакль с краденым телефоном?

– Ради спектакля. Ради тех, кто его заказал.

– Ясно.

Владимир не знал, что еще ему сказать. Юлия отложила фотографию и снова взяла на руки куклу. Кукла смотрела на Владимира с пониманием, но без всякой жалости. Кукла знала больше, чем он.

– Безумие всегда было рядом со мной, Володя. Я в нем родилась.

– Твой отец?

– Да, – Юлия тяжело вздохнула. – Мама умерла, когда мне не было и трех лет. Я ее едва помню. А отец… Нет, он был добрым, щедрым человеком. И он очень меня любил. Но он был сумасшедшим. Сумасшествие свое от посторонних он умело скрывал. Но в этом доме оно царило безраздельно.

Для меня это было странное время. Утром я уходила в школу, в реальный мир, а потом возвращалась домой, в безумную сказку. Отец был богатым человеком, но все свое богатство он вкладывал в то, что нашептывал ему больной разум. Все эти странные вещи, это были его сокровища. Он хотел передать их мне по наследству.

Отец умер за неделю до того, как мне исполнилось семнадцать. На следующий день после похорон я покинула этот дом. И вернулась только теперь, с тобой.

– Почему ты его не продала?

– Думаешь, я не хотела? – усмехнулась Юлия. – Очень хотела. Но они знали, как меня остановить, – девушка постучала себя по голове. – У них были очень весомые аргументы.

– Страшная история, Юля.

– Да нет, – девушка слабо улыбнулась. – Как раз страшной я бы ее не назвала. Страшно здесь мне не было никогда. На самом деле я часто смеялась отцовским затеям. Пока не подросла, конечно.

– И что теперь? – спустя долгую минуту спросил Владимир.

– Теперь, когда ты все знаешь, ты должен мне помочь, Володя. Ты должен увести меня отсюда. И мое тело, и мой разум. Первое у тебя уже однажды получилось. А что делать со вторым я не знаю. Но пока мой разум здесь, мы не сможем быть вместе.

– Давай начнем с тела.

– Как думаешь, можно мне ее забрать? – Юлия пристально смотрела на куклу. – Когда‑то она была моей лучшей подругой. Мы вместе мечтали отсюда сбежать.

– Нет, Юля, – покачал головой Владимир. – Не думаю, что это хорошая мысль. Пусть прошлое останется в прошлом.

– Знаешь, я ведь скучала по этому дому – Юлия печально улыбалась, глядя сквозь Владимира. – По картинам. Их писали отцу на заказ. По книгам. В каждой книге отец делал пометки и рисунки. Особенно доставалось Конан Дойлю, отец его очень любил. Профессор Челленджер был его герой.

– Юля…

– По звукам, – девушка его не слышала. – Здесь всегда все странно звучало. Сказочно‑загадочно. Скрип оконной рамы, шелест ветра, звон колокольчиков. Даже в молчании была своя мелодия. А еще, – Юлия прикрыла глаза, – по ночи. Ночи в этом доме были особенные. Долгие и нежные. Я всегда просыпалась посреди ночи и бродила по этажам. И засыпала где‑нибудь в другом месте.

– Теперь у тебя другой дом.

– Я знаю, Володя, – в глазах Юлии неожиданно появились слезы. – Я все знаю, но что же мне делать, раз я никак не могу этого принять. Понять могу, а принять нет. Что делать, если каждую ночь я просыпаюсь и иду искать сказку? Что делать, если я все еще люблю свой старый безумный дом?

Владимир очень хотел что‑нибудь сказать. Что‑нибудь простое и мудрое. Про время, которое лечит, про счастье, которое ждет, про то, что у каждой сказки свой конец. Но как мог он такое говорить, если сам обретал в точно таком же доме. И что с того, если дом этот был лишь в чертогах его разума? Разве становился он от этого менее крепким?

И что он захочет взять с собой, если вдруг все же соберется его покинуть? Пару любимых, истоптанных поворотов? На тот случай, если опять будет некуда идти. Или пару камней на случай, если будет нечего бросить. Или…

– Возьми меня.

– Что? – почти вскрикнул Владимир.

– Володя? – Юлия удивленно подняла брови.

– Что ты сказала?

– Я молчала, Володя.

Владимир быстро оглянулся и, кажется, даже успел заметить, как в темных изгибах старинного гарнитура исчезает изящный, самоуверенный силуэт. Взять с собой ее? Но стоит ли тогда вообще уходить?

– Показалось, – через силу улыбнулся Владимир. – Возьми куклу, Юля. Чтобы было с кем гулять по ночам.

– Нет, – девушка покачала головой. – Яне хочу больше ходить в темноте.

– Тогда пойдем.

Владимир встал с дивана. Юлия поднялась вслед за ним. На оранжевом ситце осталась лежать старая одинокая кукла. Большие голубые глаза разочарованно смотрели на девушку.

– Прощай, – Юлия плакала, – прости меня.

Владимир проводил Юлию до дома, но в этот раз не остался. Есть время для любви, а есть время для одиночества, которое порой желанней любви. И сегодня стоит побыть одному для того, чтобы завтра снова быть вместе.

Владимир знал, что ждет его за поворотом. Прекрасно знал и оттого не спешил. Медленно и ровно шагал по бугристой поверхности Лабиринта, внимательно разглядывая случайные камни под ногами.

Думал о каждом камне, о каждой трещине на неровной поверхности. О чем угодно, только не о том, что ждало его. Когда‑то он желал этого, а сейчас отчего‑то страшился. И готов был тянуть с финалом до неприличия. Но, сколько ни откладывай, а когда‑нибудь придется повернуть.

Они долго стояли друг напротив друга. В тяжелом, неловком молчании змеилась сероглазая печаль. Кто‑то был не прав. Кто‑то был уверен. Кто‑то – один или оба? Будет ли хоть какой‑то ответ?

– Без обид? – неожиданно для себя самого спросил Владимир.

– Без обид, – кивнул Узник, и в темной вуали на его лице промелькнуло что‑то похожее на улыбку.

Они ударили одновременно. Владимир упал, корчась от боли, краем взгляда успев заметить, что в десяти шагах от него безуспешно пытается подняться на ноги Узник.

Владимир встал чуть раньше. Но воспользоваться этим он не успел. Со всех сторон раздался оглушительный грохот, и между ним и Узником сомкнулась нерушимая каменная стена.

– Почему?! – яростно закричал Владимир.

Лабиринт, как всегда, промолчал.

Владимир с силой ударил кулаком в стену. Стена едва дрогнула. Владимир бился о нее не меньше пяти минут, пока наконец не бросил безнадежные попытки.

– У вас тоже без результатов?! – раздался из‑за стены едва различимый голос. Судя по интонации, Узник кричал. Причем кричал изо всех сил.

– Да! – в свою очередь закричал Владимир.

– Тогда предлагаю встретиться в другом месте!

– Согласен!

На этом беседа закончилась. С минуту Владимир постоял возле стены, а потом неспешной походкой отправился на поиски обходного пути. Он знал, что проход где‑то рядом. Где‑то в двух шагах от пропущенного поворота.

Глава 17. Мечта. Часть 2

Лабиринт явно не желал, чтобы все закончилось. Ему отчего‑то нравилась эта неопределенность. Нравилось, когда об его изменчивые стены бились два враждебных сердца. Одно за него, одно против. Отчего‑то он желал их обоих.

– Зачем он тебе? – тихо спросил Владимир.

Лабиринт промолчал. Лабиринт не снисходил до ответа. Так было нужно Лабиринту, и этим следовало удовлетвориться. Удовлетворись, Хранитель, и не смей больше требовать ответа.

Но в чем тогда смысл моей стражи? И если не в том, чтобы быть Хранителем, так не в том ли, чтобы быть Хранимым?

Лабиринт умен. Лабиринт коварен. В нем нет ни одного лишнего поворота. Ни одного случайного тупика. Ни одного забытого камня. Все просчитано, все продумано, все исполнено согласно Плану.

И можно быть Хранителем, Блюстителем, Первым заместителем, но для Него ты так и останешься еще одним несчастным бродягой. Как понять его тайны? Как узнать его замыслы? А если предельно прямо, – как найти выход?

Ведь выход есть. Это правило не может нарушить даже Он. А если б и мог, то захотел бы? Ведь Он по‑своему честен. Он по‑своему справедлив. И уж точно слишком горд для прямого обмана.

– Эй! – раздался откуда‑то сверху далекий, глухой голос. – Эй! Вы меня слышите?

– Слышу! – как можно громче закричал Владимир.

– Вы еще не передумали!?

– Ни за что!

– Тогда давайте одновременно! На счет три!

– Три!

Они ударили вместе.

Лабиринт дрогнул. Возможно, впервые в своей истории Лабиринт дрогнул по‑настоящему. Дрогнул и устоял. А потом ответил.

Владимира вдавило в стену. Сквозь каменную крошку он зачарованно смотрел, как вокруг него появляются и тут же исчезают сотни поворотов. Он чувствовал, что уносится куда‑то очень далеко. В самую глубокую бездну Лабиринта, где никто не посмеет устраивать сомнительных дуэлей.

Через минуту Владимир пришел в себя. Он лежал на холодном полу, острые камни больно впивались в спину, а прямо перед ним ненавязчиво лежал кривой, но верный путь назад, в реальный мир.

Владимир встал. Он мог уйти прямо сейчас. Прямо сейчас покинуть Лабиринт и, может быть, даже успеть выспаться перед рабочей неделей. Все могло закончиться прямо сейчас. А то, что оно непременно продолжится, да стоит ли об этом вообще думать?

Владимир даже сделал два твердых шага в нужном направлении, но тут же с грустной усмешкой остановился.

Не возвращаться. До конца. Без многоточий. Они договаривались именно так. И он не нарушит данного слова. Слова Хранителя, как бы мало оно здесь ни значило. Он не уйдет, пока не закончится схватка. Хочет того Лабиринт или нет.

Владимир не без труда развернулся и зашагал обратно, злобно подшлифовав плечом особенно дерзкий угол.

Он долго шел в темноте, тишине и тревоге. Он знал, что где‑то безнадежно далеко точно также продирается сквозь хитросплетение путей Узник. Уж он‑то точно не повернет назад. Ведь позади него не было ничего, и только далеко впереди, за тучами, под обломками, избитая и исковерканная, сжавшись и сгорбившись, кое‑как сияла испуганная звезда.

Владимир вдруг понял, что завидует ему – спокойному, сильному, независимому. Ведь он и сам бы хотел быть именно таким. А вместо этого покорно служит за право не быть съеденным на следующий завтрак.

Владимир все дальше уходил от ворот в ревнивый мир людей. Он шел по Лабиринту, зная, что идет именно в Лабиринт, не ища иллюзий и аллегорий. Он шел сражаться и искать прощения. Шел в совершенно неправильную сторону.

Что бы на это сказал Калинин? А может, ничего бы и не сказал, а просто опустил бы глаза и стал печально смотреть на свои маленькие, трудолюбивые руки. И, может быть, даже не попрощался.

Но что Калинин? Калинин далеко, за каменной стеной, в удобном кресле, пьет свежеприготовленное эспрессо и листает карты пациентов. Но что бы он ни делал, как бы он ни старался, ему никогда не понять, что значит – оказаться в когтях Лабиринта. Что значит идти во тьму вне зависимости от того, куда повернул.

Владимир чувствовал, как вокруг него сжимаются стены, а тьма превращается в наждак вместо бархата. Владимир видел, как нервно извиваются повороты, как больной дугой выгибается потолок, как сыплется с него густая каменная пыль.

Но он видел и кое‑что еще. Кое‑кого. Он видел Узника. Сквозь всю толщу, всю глубину Лабиринта он видел крошечный силуэт, оставляющий позади себя проломленные стены и разбитые камни.

Кто ты? Ведь ты связан, намертво связан со мной. И кем стану я, когда ты уйдешь? А ты ведь обязательно уйдешь. Так или иначе. С тобой не договориться, тебя не купить и обмануть тебя тоже не получится.

Но у нас с тобой честный спор и честные ставки. И в конце концов, мы оба мужчины и мы оба решили, что так будет вернее. И ты мог бы стать моим лучшим другом, но отчего‑то стал самым яростным врагом. Мы отчего‑то никак не можем договориться и твердо стоим на своем, не обращая внимания на чужие аргументы.

Мы могли бы поменяться местами, но разве это что‑то бы изменило? И я мог быть насмешлив и вежлив, а ты несдержан и зол. И ты мог быть Хранителем, а я Узником.

Тогда какая же между нами разница? Ведь мы свернули в один и тот же поворот. И нам обоим не понравилось то, что мы там увидели. Только вот ты не смолчал, а я смирился. Не сразу, но смирился.

И ты, конечно, скажешь, что я был непозволительно слаб. И эту гремящую мысль тут же подхватят и разнесут по площадям, дворцам и тавернам. И каждый неодобрительно покачает головой.

Все правильно. Слабость нам не простят никогда. И не важно, что купил ты за эту слабость. И что потерял бы, отказавшись от нее. Неважно, если ты ранен, болен или стар. Ты слаб, а значит, не прав.

А когда слабость найдет нас самих, мы удивленно вскинем брови. Не может быть! Я?! Да чтобы я?! Да никогда! Да ни за что! Просто не обращайте внимания. Это сейчас пройдет. Еще буквально пару минут.

Пускай так, но оправдываться я не стану. Да, я выбрал слабость, но за нее я купил спокойную спину и легкий шаг. Мало? Тебе, конечно, мало. Тебе хочется погонь и пожаров. Восхищенных взоров и рек свежепролитой крови. Ты меня никогда не поймешь, несмотря на то, что я прекрасно понимаю тебя.

Тебе не понять, как славно бывает оказаться глубже самой глубокой пропасти лишь затем, чтобы просто помолчать две безучастные минуты. Зачем так далеко? А затем, чтобы наверняка. Чтобы знать, что хоть две, но только твои. И никто не коснется их грубой, грязной рукой.

Не понять, как тяжек бывает свет. Всеблагой, златоликий свет, который гонит тебя вперед, стегает солнечными плетьми и радостно хохочет детским жестоким смехом. И негде тебе укрыться и нечем лечить ожоги.

Не понять, что уголь порой прекрасней рубинов. Так бывает, когда слишком много рубинов и чересчур мало угля. Ты скажешь, что у меня плохой вкус? Плохой – еще не то слово.

Тебе не нужно все это понимать. Ты занят борьбой и величием. Ты красив, смел и любвеобилен. Тебе нет нужды мелочиться. У тебя есть враг и изящный план на все случаи жизни. Чего еще можно желать?

Хотел бы я стать тобой?

Владимир споткнулся. И снова. И опять. И продолжал спотыкаться на издевательски ровной дороге. Прозрачный был намек. Предельно понятный. Но Владимир без лишнего труда прикинулся дураком.

– Я Хранитель, – мрачно прошептал он, – иду хранить в соответствии с контрактом.

Вскоре Владимир совсем перестал различать дорогу. Теперь у него оставался лишь один ориентир. Маленький, подернутый дымкой силуэт где‑то на другом краю Лабиринта. И шаг за шагом он становился все ближе.

Я словно смотрю в кривое зеркало. Хотя нет. Это ты в него смотришь и видишь меня. И тебе не нравится. Но смотреть придется. Плюйся, моргай, но смотри! И не говори потом, что меня не было рядом. Не говори, что я не пришел в назначенный час. Не говори, что я не сделал все для того, чтобы прийти.

Сам Лабиринт не в силах разделить нас, мой враг. Нам осталось еще несколько поворотов. Еще несколько запутанных троп, – и между нами не будет преград. Мы так долго к этому шли и так страстно этого желали. И разве не странно, что наше желание вот‑вот сбудется?

Владимир закрыл глаза, а когда спустя вечность он их открыл, Узник стоял перед ним. Он слегка покачивался и осторожно опирался о стену. Но что‑то там все‑таки сверкало, под темной, непробиваемой вуалью.

– Я рад, что мы все‑таки встретились.

– Ты сомневался?

– Немного. Не оскорбляйтесь, – Узник поднял руки. – Ноу вас для этого были изрядные резоны.

– Судя по всему, недостаточные.

– И я вам за это искренне благодарен.

– Благодарность здесь совершенно ни к чему.

– Тем не менее не стоит ее недооценивать.

Владимир согласно кивнул и нахмурил брови.

– Нам надо спешить.

– Конечно, надо, – не стал спорить Узник. – Но посмотрите сначала, что я нашел.

Он протянул руку. Владимир равнодушно взглянул в раскрытую ладонь и замер, задержав дыхание.

В руке Узника лежал ключ. Длинный ключ с бородкой в форме осьминога. Ключ слегка светился мягким пурпурным светом.

– Вы ведь знаете, что это такое?

Владимир медленно кивнул. Он давно хотел найти этот ключ. И никак не ожидал, что его найдет кто‑то другой.

– И вы бы хотели им воспользоваться?

– Возможно, – Владимир не желал громких слов. – Если не останется иного выбора.

– Я могу вам его отдать.

– Взамен чего?

– Вы знаете.

Владимир знал.

– Не уверен, что это будет равноценно.

– Какая разница? – искренне удивился Узник. – При чем здесь цена? Ни вам, ни мне предложить больше нечего.

– Тогда пусть он достанется победителю.

– Вы готовы рискнуть столь многим?

– Надо же когда‑то рисковать.

– Вы боитесь этой вещи? – внезапно спросил Узник. – Боитесь того, к чему она может вас привести?

– Боюсь, – пожал плечами Владимир. – А кем бы я был, если б не боялся?

– Мной.

– Тогда открой сам!

– Мне эту дверь никогда не найти.

– А ключ?! Как тогда ты нашел ключ!?

– Не кричите так, – поморщился Узник. – Я его не искал.

– Значит, он сам пришел?

– Он валялся прямо под ногами. Поймите, – это наша природа. Находить ключи к дверям, которые мы никогда не откроем, и ломиться в двери, к которым никогда не найдем ключей.

– Ирония…

– В ваших силах эту иронию преодолеть.

– А в твоих силах меня урезонить.

– Значит, мы снова пришли к тому, с чего начинали, – вздохнул Узник. – Хотя, возможно, это действительно единственный вариант.

На этот раз он ударил первым. Вокруг Владимира сомкнулись безжалостные стены, вдавливая, ломая, круша. В последний момент Владимир чудовищным усилием отбросил взбесившийся камень и сам разбил о голову Узника огромный валун.

Дальше Владимир помнил плохо. Помнил боль, помнил ярость, помнил кровавый туман перед глазами. Помнил Узника, который раз за разом поднимался и продолжал бой. Помнил, что сдаваться нельзя.

Мы ведь никогда не сдадимся, если нам вдруг понадобится в чем‑то себя переубедить. Нас никогда не сломают доводы разума, аргументы морали, мольбы необходимости. Мы пройдем по ним, как Бармалей по ромашковому полю, и обязательно добьемся своего. Косого, кривого, страшного, но своего. И главное – потом во всем этом не захлебнуться.

Узник тяжело упал. Владимир бросился вперед, придавил его и жестоким движением сорвал с лица проклятую вуаль. И в тот же миг по Лабиринту ударил яркий свет янтарных глаз‑прожекторов. Господин Перекресток грустно улыбался широкой вежливой улыбкой.

– Ты?!

– Я, Хранитель.

– Но зачем? Зачем? – не находил слов Владимир. – Ты же сам был на моем месте!

– Был, – кивнул янтарноглазый. – Но, если ты помнишь, у меня была мечта.

– Вот такая мечта!?

– Что делать? Мечту не выбирают, – огромные глаза запылали, как факелы. – У меня была мечта. И у тебя она тоже будет. И поверь, – жизнь стоит мечты. И больше ничего. Не стоит дружбы, любви, семьи, долга, чести, веры. Только мечты! Все за мечту! И пусть нас проклянут, сожгут и забудут.

– Да ты романтик.

– Почему бы и нет. Не худший из пороков.

– Боюсь, что твой порок подошел к концу.

– Пускай, – улыбка не угасала. – Я не жалею. А ты?

Владимир сжал зубы. Он жалел. Но признаться в этом не мог даже сейчас. Ведь это бы означало, что все, что было, – было зря.

– Не отвечай, – понимающе улыбнулся Узник. – Ответишь потом. Ответишь себе, не мне.

– Ключ, – Владимир протянул руку.

Узник усмехнулся и вложил ключ ему в ладонь. Ключ был горячим и немного колким. Владимир быстро положил его в карман.

– Попробуй, – хрипло попросил янтарноглазый. – Обещай, что попробуешь.

– Попробую решиться, – медленно ответил Владимир, – большего обещать не могу.

– Уже немало.

– И что, на этом все?

– Все, – слабо кивнул Узник. – Нам обоим надо идти. И теперь уже разными дорогами.

– Прощай.

Два голоса слились в один. Одна печаль, одна насмешка, одно прощение. И одна неоконченная дорога.

В последний раз весело и бесстрашно сверкнул свет огромных янтарных глаз. Узник закончил свою борьбу, а Владимир медленно поднялся на ноги, отряхнулся и одним резким, уверенным движением вышел из тьмы.

– Сегодня мой последний рабочий день, – грустно улыбнулся он. – С завтрашнего дня тебе придется обходиться без Хранителя.

Лабиринт промолчал. Но Лабиринт все услышал. И он, разумеется, не простил.

Глава 18. На солнечной стороне. Часть 1

Владимир стоял в круге бледного света, а на него со всех сторон скалилась уязвленная тьма. Владимир стоял так уже полчаса и готов был стоять и дальше. Владимир боялся.

Он уже успел отвыкнуть от чувства тягучего, томительного страха, которое охватывает в Лабиринте. Он прятался от этого страха за ярлыком Хранителя. Но теперь ярлык был сорван. Теперь все будет по‑старому, но только в стократ страшнее.

Теперь каждый его шаг может стать роковым. Может сбросить в пропасть или переломать ноги. Может раздавить, может разрезать пополам и заявить, что так и было. Может быть все, кроме счастливого финала.

За поворотом таился кошмар. Он звал, он предвкушал давно отложенную встречу. Он долго ходил по следам и вот, наконец, снова нашел его. Нашел, чтобы уже никогда не отпускать из влажных, сердцедробящих объятий.

Владимир решил, что через минуту все‑таки пойдет. Стоять и ждать, когда Лабиринт придет за ним сам, он больше не мог. Пришло время отвечать за свой выбор. По крайней мере, он будет отвечать по делу. Владимир стиснул кулаки и высоко поднял голову. Оставалось всего лишь сделать шаг.

– Печально видеть тебя таким, мой друг.

Владимир вздрогнул и едва не побежал.

– Тогда отвернись! – резко, стараясь скрыть испуг, бросил он в темноту.

– Нет, я даже в чем‑то уважаю твой тяжелый выбор. Но ты же понимаешь, что последствия у него будут не менее тяжелыми.

– Пришел издеваться?

– Отчего же? – укоризненно возразило Чудовище. – Наоборот, поддержать в трудную минуту.

– Обойдусь.

– Вряд ли, мой друг. Вряд ли. Всем нам нужна поддержка. Особенно, когда мы идем против бури.

Владимир опустил руку в карман. Пальцы сразу же нашли ключ, за который он заплатил неразумную цену. Он обещал, что попробует. Попробует решиться.

Сдержать обещание. Что может быть проще? Что может быть безнадежней?

– Так, может, выйдешь? А то со слов спрос небольшой.

– Если бы это было в моей власти, мой друг.

– Так, может, тебе помочь?

– Помочь мне? Вряд ли это в твоих силах.

– Сейчас проверим!

Владимир достал из кармана ключ и уверенно воткнул его в замочную скважину в форме осьминога. Ключ вошел идеально. Пурпурный свет на мгновение вспыхнул, а потом медленно погас. Ключ плавно повернулся в замке. Раздался мелодичный щелчок, и Владимир сильно толкнул дверь. Дверь не поддалась. Даже не скрипнула.

Владимир покрутил ключ в замке, толкнул дверь еще раз, навалился всем весом, попробовал потянуть на себя. Все было бесполезно. Дверь словно вросла в каменную стену.

– Не старайся, мой друг, – Чудовище глубоко вздохнуло. – Эту дверь ты открыть не сможешь.

– Почему?!

– Потому что она закрыта с другой стороны. С моей стороны. Это я ее закрыл.

– Ты?! – Владимир отступил. – Ты закрыл дверь? Как ты мог ее закрыть?

– Ты так ничего и не понял, мой друг, – голос Чудовища приобрел оттенок светлой печали. – За этой дверью заперт не я. За этой дверью заперт ты. А я всего‑навсего добрый, трудолюбивый страж.

– Я, – ошеломленно повторил Владимир. – Значит…

– Да.

– Значит, за этой дверью выход?

– А вот это вопрос, мой друг. За этой дверью был вход. Здесь я могу поручиться. А вот выход… С выходом, понимаешь, все несколько сложнее.

– Да кто же ты такой?

– Я – Чудовище.

– Неужели не хватает иных имен?

– Имен сотни. Смысл один.

– Хорошо, – Владимир изо всех сил старался сохранить хотя бы внешнее спокойствие. – Тогда ответь. Зачем я нужен Чудовищу?

– Не знаю, – голос Чудовища похолодел. – Может, и незачем. А может, однажды ты сможешь оказать мне услугу. Ведь мне надо думать о будущем, мой друг. Будущее, видишь ли, не слишком благоволит чудовищам.

– А если я попрошу тебя открыть дверь?

– Ты не понимаешь, о чем собираешься просить. Ведь ты тут же захлопнешь ее обратно. Да еще и подопрешь со своей стороны.

– С чего бы? Ведь это мой единственный шанс выйти.

– Выйти куда?

– Отсюда!

– Куда?!

Владимир нахмурился. Об этом он никогда не думал. Да и о чем здесь было думать? Выйти из Лабиринта. Разве не в этом смысл? А куда? Нет, интуитивно все понятно, но если уместить это в пару фраз…

– Туда, где я не один, – наконец тихо ответил он.

– Разве не один?

– Не один, – упрямо повторил Владимир. – Уж двое точно наберется.

– Так и нас здесь двое, – усмехнулось Чудовище.

– Мы с тобой по одному, – отрезал Владимир. – Тем более теперь.

– Да, – вздохнуло Чудовище. – Теперь все действительно стало значительно сложнее. И надо было ввязываться в эту авантюру?

– А ключ? – вдруг спросил Владимир. – Зачем тогда ключ? Что им можно открыть?

– Ничего, – спокойно ответило Чудовище. – А зачем? Да хотя бы затем, чтобы напомнить. Не надо подбирать все, что блестит! Не поможет!

– Значит, что‑то вроде шутки.

– Признаю, шутка дрянь. Но педагогический эффект безмерен.

– Педагогический? А может, ты еще и поешь?

– Мой голос не для песен.

– Ну да. Скорее для басен.

Чудовище рассмеялось. Густой, тяжелый смех покатился по Лабиринту, словно огромный каменный шар, ломая перед собой неосторожные выступы и обещая сломать все остальное и без лишних раздумий.

– Ты становишься зол на слова, мой друг. Это хорошо. Это шаг в сторону. Шаг в мою сторону.

– Меньше всего я хочу оказаться на твоей стороне.

– Понимаю. Но когда это все же произойдет, постарайся сохранить эту злость. Так будет значительно интереснее.

– Мне пора, – Владимир хмуро посмотрел в темноту Лабиринта.

– Пора, – согласилось Чудовище, – ты ведь понимаешь, что тебя теперь ждет?

– Понимаю.

– Не боишься тьмы на перекрестках?

– Боюсь, – не стал скрывать Владимир. – Что с того? Что это за жизнь – без страха?

– Короткая жизнь. Нам с тобой такая точно не нужна.

– Порой кажется так. А порой, – что нужна любая.

– Не стоит так рано отчаиваться, мой друг. Кто знает, что ждет нас за поворотом?

– Я примерно представляю.

– У тебя прекрасная фантазия, – одобрительно усмехнулось Чудовище. – Но что‑то мне подсказывает, что и ее будет недостаточно.

– Значит, заново научусь удивляться.

– Тебе вообще еще многому надо научиться.

– Научусь, – угрюмо огрызнулся Владимир. – И совсем не тому, о чем ты думаешь.

– Учись, – голос Чудовища стал жесток. – Но только помни. Книги, по которым будешь учиться, писал я. Советы, которые соберешься слушать, шептал я. Надежды, которые обретешь, ломал тоже я.

Владимир хотел молча уйти, но все же не выдержал.

– Ты ведь никогда не проигрывал, да? – Владимир не ждал ответа. – Никогда не думал, что можешь быть не прав? Никогда не сомневался и не передумывал? Но ведь когда‑нибудь это должно произойти. Когда‑нибудь сломают и тебя. Может, не сегодня, может, не завтра, но в Чудовище всадят стилет.

– Ты так жаждешь моего поражения, – голос за стеной слегка смягчился. – Я понимаю. Но не думай, что мое поражение станет твоей победой. Мое поражение станет поражением многих.

– Каких многих?! – Владимир перешел на крик. – Нас здесь двое! Не двое даже! Я здесь один!

– Точно один?

– Вот такое хреновое одиночество.

– Не поспоришь. Но уж какое заслужил.

Владимир поднял тяжелый камень и со злостью бросил его в дверь. Кажется, на ней прибавилась пара царапин.

– Это не поможет, мой друг.

– Я знаю.

Владимир развернулся и пошел вниз по тоннелю. Чудовище осталось позади. А впереди лежал Лабиринт, черный и злопамятный.

Владимиру очень хотелось закрыть глаза. С закрытыми глазами ему было бы гораздо светлее, чем сейчас. Гораздо спокойнее пробираться сквозь мрачные изгибы обозленного Лабиринта. Чувствовать, как тянутся к нему ледяные иглы тоски и безнадежности.

Но глаза Владимира были открыты. Ведь он не был уверен, что если вдруг их закроет, то осмелится открыть вновь. Страх заходил в него, как к себе домой. Страх располагался на лучшем месте и устало стягивал сапоги. Он был настроен на долгий разговор.

Владимир шел сквозь строй обнаживших клинки кошмаров. И еще страшнее было оттого, что он не понимал свой страх. Здесь не было того, чего мы все так боимся. Призраков войны, нищеты, страданий, смерти. Не было клыков, когтей и огненных пентаграмм. Не было знакомых с детства страхов.

Здесь было тихо. Здесь было спокойно. Здесь никто не угрожал, никто не пытался обглодать тебе лицо или откусить уши. Только еще один поворот. А за ним еще один. А после, разумеется, еще.

Отчего же вдруг бояться поворотов? Отчего вздрагивать каждый раз, когда вдали возникают очертания кривого перекрестка. Может, оттого, что ты видел такие уже сотни раз. Оттого, что выбирал левый, потом правый поворот. Потом их же, но в обратном порядке. Потом осторожно выглядывал из‑за угла, но не мог различить перемен.

И это страшно. Страшно то, что все будет так, как было, и никак иначе. Страшно, что нельзя уйти, убежать и спрятаться тоже не получится. Страшно, что выхода нет. А еще хуже, если он есть, но не для тебя.

Владимир шел, неотрывно глядя вперед. Впереди не было ничего, зачем стоило бы продолжать путь. Владимир обернулся. Позади тоже ничего не было. Лишь где‑то посередине кто‑то еще слабо трепыхался, пытаясь поверить в то, что новый поворот станет последним.

Владимир опустошенно откинулся на спинку кресла. Он только что закончил рассказывать Калинину о своих последних приключениях. Рассказ получился неожиданно долгим и эмоциональным. Такой исповеди у него не случалось уже очень давно. Ему даже стало немного легче. Жаль только, что совсем немного.

– Вы выиграли бой, Володя, – одобрительно заметил врач. – Теперь нужно выиграть войну.

– Думаете, есть шансы?

– Конечно, есть! И их немало, – Калинин искренне радовался услышанному. – Вы ведь сделали очень важную вещь, Володя. Вы сказали лабиринту нет.

– Не самый дальновидный поступок.

– Как раз наоборот. Поступок мудрого человека. С каждым вашим «нет» его власть будет слабеть. С каждым вашим «нет» лабиринт будет тревожить вас все реже. Пока окончательно не исчезнет из вашей жизни. Вас пугает это? – врач пристально посмотрел на Владимира. – Пугает жизнь без лабиринта?

Владимир не стал торопиться с ответом. Жизнь без Лабиринта всегда была где‑то далеко, в позавчерашних мечтах. Она казалась невозможной, немыслимой. И лишь в самых розоволиких фантазиях Владимир позволял себе предположить, что не будет больше в его жизни темных тоннелей и крутых поворотов.

И вот его может не стать. Не то чтобы Владимир в это безоговорочно верил, но все же. Все же если в один без сомнения великолепный день Лабиринт превратится в дым, то что он почувствует? Владимир с удивлением понял, что не может найти ответа на этот вопрос. С другой стороны, не может – не значит, что не хочет.

– Да даже если и пугает, – наконец сказал он, – лучше испугаться один раз, чем бояться всю жизнь.

– Хороший ответ, Володя, – похвалил Калинин. – Я на него очень надеялся. Главное, чтобы вы об этом помнили, когда снова туда попадете. Я так понимаю, – сейчас это будет особенно тяжело.

– Да, – Владимир кивнул. – Так страшно не было еще никогда. Полная обреченность. Словно падаешь с шестнадцатого этажа. Очень и очень долго падаешь. И знаешь, что спасения нет.

– Но вы ведь помните, что все это не по‑настоящему? Вы помните, что лабиринт – только отражение ваших мыслей? Только иллюзия?

– Что значит, не по‑настоящему? – пожал плечами Владимир. – Страх настоящий, боль настоящая, а уж послевкусие… Разве это уже не считается? Почему разговор с вами настоящий, а разговор с Чудовищем нет? Почему Лабиринт ненастоящий, если я живу в нем? Да, я понимаю, что болен. Но тем важнее для меня жизнь. И если часть ее проходит в Лабиринте, то я не стану этому радоваться. Но не говорите мне, что она ненастоящая.

– Вот видите, Володя, – врач покачал головой. – Лабиринт стал частью вашей жизни, и отказаться от нее совсем непросто. Хоть вы к этому, безусловно, стремитесь. Вам придется учиться жить заново. Жить без страха. По крайней мере, без страха перед лабиринтом. Вам придется чем‑то его заменить.

– Заменить? Страх?

– Да, страх. Поймите, когда вы наконец избавитесь от лабиринта, то ваша жизнь, как бы это сказать, станет обычной. И вам будет казаться, что в ней чего‑то не хватает. И это непременно будет вас угнетать.

– Вы меня что, отговариваете? – удивился Владимир.

– Ни в коем случае, – замахал руками Калинин. – Наоборот, я хочу, чтобы вы были готовы к новой жизни. Готовы к тому, что она тоже окажется непростой. И в ней тоже найдется место страху.

– Этим меня уже не удивишь.

– Не спешите, Володя. Жизнь способна удивлять каждое мгновение. Удивлять как хорошим, так, увы, и плохим.

– Хотите сказать, что из одного Лабиринта я могу попасть в другой.

– Нет. Ни в коем случае. Я хочу сказать, что, покинув лабиринт, вы непременно начнете искать его за каждым углом, в каждой тени. Слишком долго вы были под его властью.

– Ну об этом мне пока беспокоиться рано. Власть Лабиринта еще никуда не делась.

– И сейчас его главное оружие – страх. Ваш страх. Он сделает все для того, чтобы снова возвратить вас во тьму.

– А Чудовище? Дверь, за которой я заперт. Может быть, как раз за ней все ответы? Что мне сделать, чтобы сломать эту дверь?

– Не бояться, Володя.

– Тяжелый совет, Борис Алексеевич. Не уверен, что я на такое способен. Слишком уж страшная это преграда.

– Я имел в виду не бояться того, что за дверью.

– А что там может быть такого, чего я еще не видел?

– Там может быть новая жизнь. Но новая жизнь – это в том числе смерть для старой жизни. Это триумф, но это одновременно и казнь.

– Казнь врага.

– Вы твердо в это верите? Если так, то ломайте без сомнений. Время пришло, Володя.

Владимир на секунду прикрыл глаза. Был ли Лабиринт врагом? Был, ну разумеется, был. Самым страшным, самым опасным врагом, какого только можно придумать. Он забирал у Владимира жизнь, а взамен одаривал блужданиями в темноте без смысла и цели.

Он загонял в черную клетку и заставлял грызть грязные, ржавые прутья. Он бросал в бездну и равнодушно наблюдал за падением. Он гнал в никуда из ниоткуда и считал это единственно верной дорогой.

Но разве так уж он был не прав? Разве в клетке нашлось мало сказки? Пускай страшной, пускай горькой. Но где еще искать сказку, если не там? Зачем ее вообще искать? Да потому, что грустно жить без сказки.

Мы редко это замечаем, еще реже принимаем всерьез. У нас много важных дел и обязательств. Мы многое должны и даже кое на что способны. Нас не остановить и не обезверить. Мы гоним прочь слабовольные мысли и странные идеи. Мы правы?

Пусть каждый отвечает сам. И перед собой. Все равно никому больше не интересно. Пусть отвечает и тут же забывает ответ. Пусть спрашивает себя вновь и вновь. Пока не ответит верно. Только как узнать, какой из тысячи будет без фальши? Как узнать? И главное, как сохранить?

– Володя, – тихо позвал Калинин. – Вы сейчас что‑то решили?

– Почти, – прошептал Владимир, – почти решил. Почему‑то у меня до сих пор остается это проклятое почти. Кажется, так мало, но никак через него не перепрыгнуть.

– Такое бывает, – понимающе кивнул врач. – Ведь вы готовитесь потерять часть себя. Пускай и не лучшую.

– Почему бы и нет.

– В добрый час, Володя.

В Министерстве по какой‑то нелепой случайности отключили электричество. Виновные, несомненно, будут наказаны со всей строгостью, доступной административному регламенту. Но это случится после, а пока труженикам Министерства предстояло несколько часов первобытных приключений. Тем более что декабрьский день короток, как длань правосудия.

Владимир медленно шел по коридору, готовый в любой момент отпрыгнуть в сторону и пропустить очередного блуждающего в потемках коллегу. Сам он прекрасно ориентировался даже в темноте. Разнообразием планировка Министерства не отличалась, и свернуть не в тот коридор можно было только после очень тяжелого совещания.

Владимир знал, что на столе его ждут три средней срочности документа, но сегодня он готов пожертвовать их бюрократическим счастьем. Сегодня ему было не до работы. Сегодня, наконец, должна закончиться его затянувшаяся одиссея, и проклятый документ обязан был упасть к его ногам. Потому что если не сегодня, то уже, наверное, и никогда.

А чтобы найти документ, сначала надо было разыскать Бронштейна. И если бы для этого требовалось гоняться за ним по всему зданию, то задача представлялась бы совершенно невыполнимой. Так что Владимир заручился всем своим аппаратным опытом и устроил засаду возле логова самого Министра. Рано или поздно Клавдий Егорович должен был здесь появиться.

Глава 18. На солнечной стороне. Часть 2

Владимир ждал на уютном, слегка продавленном диване, а мимо него проносилась жизнь. Бежали красивые длинноносые женщины, держа перед собой, как щит, красные папки с гербами и позолотой. Из папок всегда ненавязчиво выглядывал кончик смертельно важного документа.

Быстро, по‑олимпийски, шагали подтянутые мужчины, в глазах которых решимость граничила с экстазом. У этих папки были строгие – черные или синие, с легкой серебряной вязью. Галстуки были повязаны с мастерством чародея, а ботинки сверкали чистотой горных вершин.

Были, конечно, и другие. Серые, тихие, с истрепанными лацканами помятых пиджаков. Многих из них Владимир знал как прекрасных работников и замечательных людей. Но здесь с ними что‑то происходило, и они опускали свои умные, внимательные глаза. И папки в их руках всегда были очень простые, из старого пожелтевшего картона.

Таких людей мало слушали, хотя порой они говорили единственно верные вещи. Наверное, все дело было в папках. Ну как всерьез можно слушать человека, у которого на папке ни золота, ни хотя бы меди. Да еще и капля от кофе почти по центру. Разве захочется с таким человеком решать важный, судьбоносный вопрос. Нет, с такой задачей гораздо лучше справятся красивые люди с мягкими улыбками и преданным соколиным взглядом.

Бронштейн возник будто из воздуха. Ни на кого не глядя, он стремительной походкой двигался в направлении приемной. В его руках папки не было. Все самое важное он носил в своей голове.

– Клавдий Егорович!

Бронштейн обернулся и почти минуту недоуменно разглядывал Владимира. Наконец в его глазах проступило понимание.

– А, это вы, – холодно отозвался он. – В такой темноте легко перепутать.

– Легко, – согласился Владимир, но ни на секунду не поверил, что Бронштейн может кого‑то с кем‑то перепутать. Даже с завязанными глазами и подвешенный вниз головой.

– Я помню про ваш документ, – продолжил Клавдий Егорович. – Все в силе. Заходите ко мне через час. Он будет вас ждать.

Бронштейн молниеносно сорвался с места и исчез в темноте.

Владимир радостно улыбнулся, но тут же тяжело вздохнул. Неминуемые приключения только начинались.

Дело было в том, что кабинет Бронштейна имел свойство перемещаться по всему Министерству, и где он сейчас, мог знать только сам Клавдий Егорович. Но спросить его об этом Владимир, конечно же, не успел. При этом Владимир понимал, что если он опоздает, то документ может ускользнуть от него навсегда. Клавдий Егорович был пунктуален и никогда не предлагал свою помощь дважды.

Впрочем, отчаиваться было рано. По крайней мере, Владимир знал, где находился кабинет Бронштейна два месяца назад, а это уже было немало. Вряд ли, конечно, он оставался все еще там, но какие‑то следы должны были найтись непременно.

И все же очень темно сегодня было в Министерстве. Нехорошая эта была темнота. В такой темноте не найдешь пылких любовников, в ней не разыщешь ночного покоя. Такая темнота только и ждет, что ты ошибешься и выберешь не тот поворот. Такую темноту Владимир встречал только в одном месте.

Владимир яростно помотал головой. Здесь нет Лабиринта. Неважно, что говорят об этом лестницы, тени и повороты. Неважно, что шепчет больной разум. Неважно, что сам начинаешь в это верить.

Здесь работают обычные люди. Не ведьмы, не хранители и не чудовища. Обычные усталые люди, с обычными заботами, частыми вопросами и редкими ответами. И даже если они по нелепой случайности забредут в лабиринт, то, скорее всего, никогда об этом и не узнают.

До старого кабинета Бронштейна оставалось не больше минуты пути, когда в темном углу, рядом с Владимиром, кто‑то зашевелился. Владимир едва сдержался, чтобы не отпрыгнуть.

– Володя, это вы? – негромко позвали из темноты.

– Возможно, – осторожно отозвался Владимир.

– Володя, это Наташа. Остролюбова, – темнота обрела форму невысокой, слегка пухлой девушки с застенчивым выражением округлого лица.

– А, Наташа! Давно не виделись. Как вы?

– Не знаю, – смущенно улыбнулась девушка, – как‑то страшно сегодня в Министерстве.

– Из‑за света?

– Наверное, из‑за света, – кивнула она. – Да и люди сегодня какие‑то странные. Я сейчас встретила знакомого, так он со мной даже не поздоровался. Прошел мимо, словно мы с ним целый год не сидели вместе. Вы меня не проводите до кабинета? – закончила она и с надеждой посмотрела на Владимира.

– Конечно, – ответил тот. – Куда идти?

Наташа сказала. Владимир мысленно вздохнул. Именно в этом кабинете два месяца назад сидел Клавдий Егорович. Владимир задал очевидный вопрос.

– Бронштейн? Месяца полтора назад съехал. А вот куда? Я слышала, что на шестой этаж. Вроде бы на солнечную сторону.

– На солнечную, – удивился Владимир. – Я думал, он всегда выбирает теневую.

– Может, он влюбился?

– Или попался очень хороший кабинет.

– Как прозаично, – игриво вздохнула Наташа, но мысль свою развить не успела. – Ну вот уже пришли.

– Прошу, – Владимир приоткрыл дверь кабинета.

– Спасибо.

– Ну что вы, – улыбнулся Владимир. – Если снова понадобится провожатый, зовите.

– Обязательно, – сверкнула глазами Остролюбова и чуть быстрее, чем следовало, закрыла дверь.

Владимир с легким беспокойством посмотрел по сторонам и быстрым шагом отправился на шестой этаж. На солнечную сторону.

На шестом этаже было темнее, чем на других. Владимир постарался объяснить это разыгравшимся воображением. Объяснение сразу же показалось слабым, особенно после того, как он только с третьей попытки вышел к нужному кабинету. Но объяснение другое, намертво засевшее в голове, не устраивало его ни в коем случае. Пускай даже оно окажется самым верным из всех существующих.

Владимир осторожно постучал в нужную дверь. На стук никто не откликнулся. Владимир нажал на ручку и, когда та поддалась, вошел в кабинет.

Бронштейна в кабинете не было. Вместо него на низком диване сидел незнакомый Владимиру мужчина. У мужчины было круглое, благообразное лицо, обрамленное массивными, седыми бакенбардами.

– Здравствуйте, – поздоровался Владимир.

Мужчина вместо приветствия вяло помахал ему рукой. Вставать с дивана он явно не собирался.

– Раньше это был кабинет Бронштейна? Я не ошибся?

– Прекрасный был человек, – произнес мужчина глухим, простуженным голосом. – Жаль, что так вышло.

– Как вышло?

– А что, он еще не умер?

– Надеюсь, что нет.

– Бывает же, – пробормотал мужчина. – А впрочем, тогда и говорить не о чем.

– Разумеется, – осторожно согласился Владимир. – Не знаете, где он теперь?

– Надеюсь, что в лучшем месте.

– То есть не знаете?

– Может, и не знаю. Но как‑нибудь обязательно познакомлюсь, – мужик довольно заухал, победоносно теребя бакенбарды.

– А вы, простите, кто? – вдруг заинтересовался Владимир.

– Я? А вы не знаете? Хотя откуда вам. Еще такой молодой. Еще все впереди. Савелий Романович. Похоронных дел мастер.

– Похоронных дел? А здесь вы какими судьбами?

– Как и вы. Состою на умеренно достойном жалованье.

– В Министерстве есть должность похоронных дел мастера?

– Конечно. Знали бы вы, как часто люди умирают на рабочем месте.

– Признаться, ни разу не слышал.

– Правильно, не слышали. А все почему? Да потому, что кое‑кто, – он постучал себя по груди, – исключительно выполняет свою работу.

– Быстро и тихо?

– Точно, молодой человек. Быстро и тихо. Именно такой и должна быть хорошая смерть.

– Ясно, – несколько нервно резюмировал Владимир. – Значит, про Бронштейна ничего не знаете?

– Про Бронштейна нет, но если вас интересует предыдущий хозяин этих хором, то он переехал вот в этот кабинет, – Савелий Романович протянул Владимиру бумажку с номером. – Оставил, чтобы я знал, где его можно найти. Если что.

– Спасибо, – пробормотал Владимир и поскорее покинул обиталище министерского гробовщика. Еще и на солнечной стороне.

Для того, чтобы достичь очередного пункта назначения, Владимиру предстояло подняться на самый верхний этаж Министерства. А лифты, разумеется, не работали. Так что он запасся терпением и размеренной поступью полез по крутой мраморной лестнице. Этажи в Министерстве были высокими, и было их немало.

На предпоследнем этаже, практически у самого финиша, Владимира догнал стремительный человек спортивного вида и буйного нрава. Человека звали Клим Львович Грецкий, и в Министерстве он пользовался самой дурной славой. Связано это было с тем удивительным фактом, что Клим Львович был неисправимым оптимистом. Для работника Министерства свойство, прямо сказать, нетипичное.

– Привет, Володя! Ну и денек сегодня.

– Привет, – отозвался слегка запыхавшийся Владимир. – Денек на зависть любой ночи.

– А я, представляешь, весь этот день вверх, вниз, вверх, вниз! Как на Олимпиаде! Осточертело, сил нет, – неожиданно закончил он и сумрачно усмехнулся.

Владимир покосился на него с недоверием. Не мог Грецкий вот так усмехаться. Кто угодно, но только не он. Человек, который к любому начальству входил с улыбкой. И выходил, что показательно, тоже. Единственный человек в Министерстве, который не переживал, если приходилось работать в выходной день.

– Клим, у тебя все нормально?

– Да так, – неуверенно ответил тот. – С утра что‑то в голове все стучит, словно сказать мне что‑то хочет.

– Может, заболел?

– Может, заболел, – Грецкий опять усмехнулся своей страшной усмешкой, – а может, наоборот, выздоровел.

– Это все из‑за темноты, Клим. Завтра пройдет.

– Конечно, пройдет, – попытался улыбнуться Грецкий.

Владимир похолодел от этой лживой, картонной улыбки. Оттого, что это не мог быть человек, которого он знал. Где же они не там повернули? Направо – радость, налево – кошмар. Просто однажды выбираешь не тот поворот и выходишь из него уже другим человеком. И хорошо, если такой поворот только один.

Клим убежал вперед, к новым рекордам, а Владимир еще минут пять стоял, крепко сжимая перила и заставляя себя оставаться на ногах. Ему нестерпимо казалось, что следующий поворот приведет его не к министерскому паркету, а к каменным узорам Лабиринта.

Он боялся сделать шаг. Он боялся сделать вдох. Страх слишком глубоко в него залез и теперь обещал вытечь только вместе с кровью. Плохо быть трусом, но порой ничего другого не остается. Владимир поднялся на ступеньку вверх. Он будет бояться, но он будет идти. И сейчас, и потом.

Ровно в означенное время Владимир постучал в нужную дверь. Если она не окажется той самой, то у него могут возникнуть проблемы.

– Входите! – раздался недовольный голос Клавдия Егоровича.

Владимир облегченно выдохнул, открыл дверь и переступил порог.

Бронштейн стоял спиной к двери и чертил на доске одному ему понятные схемы. Поворачиваться он не спешил.

Кабинет Бронштейна был образцом для каждого работника Министерства. Учитывая склонность Клавдия Егоровича к частым переездам, здесь не было ничего лишнего. Небольшой стол, простое кресло, пара стульев для посетителей и уже упомянутая доска для записей. На столе ноутбук и чашка с остывшим чаем. И, конечно, знаменитый телефон Бронштейна, с которого он мог звонить на любой номер и на любой вид связи. Не было даже шкафа. Хозяин кабинета ограничивался вешалкой. И только на самом краю стола стояла маленькая фотография в простой рамке. Видно было плохо, но Владимиру показалось, что на фотографии запечатлена женщина с длинной, толстой косой и грустной улыбкой.

– Как договаривались, Клавдий Егорович, – произнес Владимир в спину Бронштейна.

– Да, конечно, – тот так и не повернулся. – Подождите минуту.

Владимир сел на стул и без лишнего интереса стал смотреть, как Бронштейн скупыми, уверенными движениями разбирает судьбу Министерства на долгие месяцы вперед.

Где‑то там, среди цифр и символов нашлось место и для Владимира. Где‑то там его повышали или, наоборот, тормозили по службе. Лишали премии или прибавляли день отпуска. Где‑то с почетом провожали на пенсию, а может, с позором увольняли в начале следующего квартала. Многое творилось на доске из того, о чем не стоило знать рядовым труженикам Министерства. А иначе сон их будет безвозвратно испорчен.

Наконец Бронштейн закончил свою мистерию и повернулся к Владимиру. Блеснул умными глазами и движением фокусника протянул ему папку.

– Ваш документ.

Владимир, с трудом веря в свое бюрократическое счастье, внимательно осмотрел бумаги. Все было на месте. Все слова, все листы, все визы. И даже маленькое пятнышко от соуса на обратной стороне четвертой страницы.

– Я его почитал. Неплохой, кстати, документ.

– Спасибо. А как он у вас оказался?

– Да сам не знаю, – задумчиво ответил Клавдий Егорович. – Странный феномен. Ко мне рано или поздно попадают все важные и одновременно ненужные документы.

– Что значит ненужные? – нахмурился Владимир.

– Все нужное в голове, – снисходительно улыбнулся Бронштейн. – К бумаге мы допускаем только второстепенное. То, что позволено в итоге утратить. Смотрите.

Клавдий Егорович быстро стер с доски часы своего кропотливого труда.

– Видите. Ничего не случилось. Все главное осталось здесь, – он постучал себя по виску.

– И зачем нам тогда столько бумаги? Эти тысячи планов, отчетов, справок, инструкций? Эта огромная и ненавистная бюрократическая машина?

– Все просто, – пожал плечами Бронштейн. – Мы не верим друг другу. И для этого призываем бумагу в посредники.

– Да, бумаге поверить проще, чем человеку.

– Гораздо проще. И от обмана будет не так обидно. Ну что можно взять с куска бумаги?

– Думаете, когда‑нибудь мы изменимся?

– Нет, – Бронштейн снова отвернулся к доске. – Мы, конечно, станем красивей, сильнее, умнее, талантливей, но вот доверчивей… Доверчивей вряд ли. Хорошего дня.

– И вам.

Когда Владимир вернулся в свой кабинет, Сергей стоял возле стены и задумчиво смотрел на календарь. Глаза его бегали от даты к дате, и с каждым новым забегом лицо Шилова становилось все более озабоченным.

– О чем задумался, Сережа?

– Новый год скоро. Пора покупать подарки.

– Вечная проблема с этими подарками.

– И не говори. Знаешь, вроде и красивый, а вроде и ненужный.

Владимир с легкой печалью посмотрел на папку в своих руках. Тот еще оказался подарок.

– Нашел наконец свой документ.

– Поздравляю, – Сергей хлопнул его по плечу. – Отметим?

– Если только умеренно.

– Безусловно.

– Ты знаешь, что у нас есть похоронных дел мастер?

– Знаю, – кивнул Сергей. – Интересный, кстати, мужик. С историей.

– Чего только нет в Министерстве.

– Счастья нет.

– Пошли. Пиво стынет.

Сергей со вздохом оторвался от календаря, быстро оделся и первым вышел из кабинета. Владимир надел куртку и закрыл дверь. Свет сегодня в Министерстве не выключали.

Глава 19. Крупная рыба. Часть 1

– Погано выглядишь, Хранитель!

– Я больше не Хранитель.

– Других имен у меня для тебя нет.

Владимир поднял голову. Золотой глаз сверкал на расстоянии вытянутой руки от его лица. Герцог хитро улыбался, мощные руки были скрещены на груди, намерения темны и туманны.

– Владимир. Меня зовут Владимир. Я, кажется, уже говорил.

– И все же – Хранитель! – златоглазый довольно расхохотался. – В память о прошлом!

– В пламя такое прошлое.

– Тем не менее оно гораздо лучше настоящего. Твоего настоящего, Хранитель.

– Тебе‑то что? – Владимир хмуро посмотрел в золотой глаз. – Теперь? После всего?

– Для меня мало что изменилось.

– Зато для меня изменилось все.

– Повороты все те же, – пожал плечами Герцог. – И на них все так же нужна удача.

– Боюсь, что одной удачи мне уже недостаточно.

– Ay меня сегодня не только она. Смотри, что я нашел, Хранитель.

Герцог поднял руку. На его указательном пальце висела связка ключей. Тех самых ключей от всех дверей Лабиринта. Кроме одной, разумеется.

– Ключи Хранителя, – оценил Владимир. – Теперь они твои?

– Теперь они ничьи. Я их просто одолжил. Хотел в последний раз показать тебе, что теряешь.

– В последний?

– Думаю, больше возможности не будет, – острозубая улыбка блеснула металлом. – Теперь все может стать последним. И поворот, и минута, и надежда.

– Идти мне все равно особо некуда.

– Ну и прекрасно.

Зал тысячи дверей встретил их настороженной тишиной. Двери выглядели чужими и неприветливыми. Они не понимали, кто к ним пришел. Кто посмел к ним прийти. Они не видели Хранителя, а значит, не знали покоя.

– Куда, Хранитель?

– Выбирай сам, – махнул рукой Владимир. – Мне уже не важно.

– Сам так сам, – не стал спорить Герцог.

В руке его оказалась большая, тусклая монета. Одноглазый подбросил ее в воздух, поймал, подбросил снова. Не меньше десятка раз он проделывал одну и ту же процедуру, довольно улыбаясь и подмигивая самому себе дерзким глазом.

– Куда‑то туда, – наконец завершил он свой непростой выбор и бодро зашагал к самой дальней стене. Владимир без энтузиазма побрел следом. Он старался смотреть себе под ноги. Если ему удастся не споткнуться, это уже будет немалым успехом.

Герцог нетерпеливо ждал его возле красивой, свежеокрашенной двери, с умело вырезанными узорами в форме фантастических существ. С дверью, по крайней мере, повезло. Посмотрим, как будет с задверьем.

– Давай, открывай!

Владимир не стал спорить. Дернул за ручку. Дверь не поддалась.

– Сильнее!

Владимир прибавил стараний. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, но тут же с хрустом захлопнулась.

– Сильнее, Хранитель!

Владимир молча потянул еще раз. Дверь поддавалась с трудом. Словно кто‑то держал ее с той стороны. Кто‑то могучий, но снисходительный. Владимир, матерясь, потянул изо всех сил. Дверь застонала, заскрежетала и неожиданно распахнулась. Владимир не устоял на ногах и упал, больно ударившись о камни. Над ним весело расхохотался Герцог.

– Теперь это не так легко, да, Хранитель?

– Я в отличие от тебя ее открыл.

– Да, ты герой.

Владимир поднялся, мрачно взглянул на одноглазого и, как всегда, моргнул первым. Потом осторожно перешагнул высокий порог. Дверь за ними захлопнулась чересчур резко для того, чтобы рассчитывать на приятную прогулку. Он огляделся.

Лабиринт как Лабиринт. Ничего хорошего ждать не приходилось.

В подтверждение ожиданий вдали раздался яростный рев.

– Дракон, – ухмыльнулся Герцог, – помнишь дракона, Хранитель?

– Помню, что с ним стало.

– Хорошо, что в Лабиринте много драконов.

– И зачем мне сейчас дракон?

– Брось, Хранитель. Это же приключение, – Герцог расплылся в жестокой улыбке. – Его последняя милость.

– Обошелся бы и без нее.

– Еще обойдешься, – пообещал одноглазый, – а сейчас придется принять.

Чего стоит милость Лабиринта? И что потом за ней последует? Первый дракон толкнул его во тьму. Чем порадует второй? Вряд ли у местных драконов есть сокровища. Только злость и пламя. Так в чем же мораль?

– Не ищи глубины, Хранитель, – Герцог хлопнул его по плечу. – Все просто. Или ты, или дракон. Наградой будет его голова. Ни больше ни меньше.

– А как же моя голова?

– А вот и вторая награда.

– А ты? В чем твой интерес?

– Там видно будет, Хранитель.

Дракона они увидели уже через пару минут. Он стоял в центре просторной пещеры. Крупная голова величаво поворачивалась из стороны в сторону. Колоссальная грудь медленно вздымалась для нового рева.

Этот дракон был из настоящих. Из тех, которые сжирают за обедом по двадцать пять героев, а за ужином двенадцать очаровательных принцесс. Из тех, которые сначала разрывают, а потом рассматривают. Из тех, кто обжигает одним лишь взглядом и обжигает насмерть.

– Какой‑то он слишком большой.

– Много не мало.

– Боюсь, что здесь эта прекрасная аксиома не сработает.

– Не суетись, Хранитель. Тут главное – не суетиться.

– Понял, – легко кивнул Владимир. – А когда нам выдадут мечи.

– Зачем нам мечи? – искренне удивился Герцог. – Это уже будет нечестно.

– А, ну да. Честность. Я про нее едва не забыл.

– Воля на волю, Хранитель. С драконами только так. Странно, что ты этого до сих пор не понял.

– Да, только это и странно.

– Ну хватит слов. Иди, Хранитель.

– Куда?

– Ты меня понял.

Владимир еще раз посмотрел на дракона. Дракон внушал уважение и ужас. Дракон был силен, красив и страшен. Дракон не сомневался в своем превосходстве. Не сомневался, не просил и не прощал.

– Как насчет удачи?

– Она ему пригодится.

Владимир размеренным шагом подошел к дракону. Заглянул в огромные алые глаза. Посмотрел на загородившие полпещеры крылья. Оценил длину белоснежных клыков. Прикинул свои шансы.

– Ты мне солнце загораживаешь! – как можно более нагло заявил Владимир.

– Ты мне тоже.

Владимир от неожиданности едва не побежал назад. За спиной раздался довольный смех одноглазого. Дракон пригнул голову и оскалился.

– Я без оружия, – Владимир поднял руки.

– Самонадеянно.

– Просто хотел, чтобы все было по‑честному.

– По‑честному? А зачем?

– Дракону не понять.

– Поговорить пришел?

– А есть о чем?

Дракон недобро прищурился, распахнул пасть, и пещера утонула в огне.

Владимир зажмурился, а потом, повинуясь какому‑то инстинкту, резко открыл глаза. Вокруг расцветала огненная буря, но для него она была сродни листопаду. Огонь не смел касаться его, не смел опалять его волосы, и лишь на рукавах рубашки появились легкие подпалины.

Огонь затих так же внезапно, как и появился. Дракон заревел, взмахнул крыльями, ударил по земле длинным хвостом. В его яростном взгляде был гнев и изумление. Была смерть, которая сегодня останется ненакормленной.

– Солнце, – как можно спокойнее сказал Владимир, – ты мне по‑прежнему загораживаешь солнце.

– Солнце – это твои самые меньшие проблемы.

На этот раз дракон не стал устраивать фейерверки, а просто ударил Владимира длинной, когтистой лапой. Страшный удар должен был размазать по полу, но вместо этого только слегка надавил на плечи. Дракон оскорбленно зарычал, не веря и не принимая такого исхода.

– Сильнее, чем кажется? – Владимир размял шею. – Бывает такое с мужчинами. Тут главное не отчаиваться.

Дракон молниеносным движением сомкнул на Владимире гигантские челюсти. Когда он их разомкнул, Владимир все так же стоял и старательно изображал скучающее выражение лица. В правой руке он держал длинный, зазубренный клык.

Дракон отступил на один исполинский шаг. В гордых глазах злость сменилась на растерянность.

– Почему? – рокочуще спросил он у Лабиринта.

– По праву, – жестко ответил Владимир.

Он стремительно прыгнул вперед, повис у дракона на шее и вонзил в нее трофейный клык. Зуб легко проник под черную чешую. Владимир дернул вниз и повис на своем оружии, едва не перерубив шею дракона пополам.

Дракон тяжело упал, из страшной рваной раны хлестала кровь. Она щедрым дождем лилась на Владимира. Она жгла и ослепляла. Она змеей впитывалась в кожу, заставляя расправлять незримые крылья.

Владимир невольно улыбнулся. Он ощущал, как тело наливается природной силой, как уходит усталость, убегают страхи, растворяются без следа сомнения. Как рождается в груди гневный рев, а злые, веселые глаза видят каждого. А главное, пламени хватит на всех!

– Ты чувствуешь, Хранитель?! – Герцог хохотал. – Чувствуешь, как велика его милость?!

Владимир чувствовал и понимал, что забыть этот миг будет непросто. Миг всесилия. Миг бессмертия. Миг превосходства. Миг, в котором он был драконом. Миг, которого каждый желает и каждый боится. Ведь как потом жить по‑старому?

А вдруг он был им всегда? Пускай без когтей, крыльев и пламени. Без этого проникающего взгляда, без сокрушающей поступи, без грозного рева. Но разве это главное в драконе?

Вдруг он становился им каждый раз, когда попадал в Лабиринт. Но отчего‑то не замечал, отчего‑то просто шел, не обращая внимания на пожар в груди. Значит, пожар все‑таки был? Теперь уже никогда не узнать наверняка. Теперь придется мучиться догадками и измышлениями. Не сейчас, конечно. Потом, когда он перестанет быть драконом.

А что сейчас? В эти последние минуты или даже секунды неоспоримого величия. Что способен он за них успеть? Да даже если ничего, разве возможно от них отказаться? Разве можно упасть с такой высоты? Разве можно не сгореть в этих волшебных, испепеляющих мгновениях?

– А вот теперь мой ход, Хранитель!

Владимир пришел в себя. К нему упругой, качающейся походкой приблизился Герцог. Он острозубо улыбнулся и с силой бросил камень. Камень больно ударил Владимира в грудь и рассыпался в мелкую крошку.

– Ты что творишь?

– Вызываю тебя, Хранитель.

– Страх потерял?

– Во мне нет страха.

– Да зачем тебе это?

– Всегда мечтал убить дракона.

– Разве мало драконов в Лабиринте?

– Для меня он всегда был только один.

Герцог повел могучими плечами. Улыбка стала стальной. Движения расчетливыми. Золотоносный взгляд грозным и радостным.

– Возьми меч!

– Обойдусь. Все по‑честному Хранитель. Удача на удачу!

– Ты же понимаешь, что удачи, как всегда, не хватит на всех?

– На том и стоим.

Они посмотрели друг на друга. Один с насмешкой, другой с печалью. Один без страха, другой с сомнением. Один как ангел, другой как дракон. Они так много прошли, но вот закончилась эта долгая дорога. И в конце дороги оказался не праздничный стол, но беспощадная арена.

Владимир полыхнул огнем. Золотое пламя слилось с золотым светом сиятельного глаза. Владимир почувствовал, как вокруг них сжимает кольца дикий, неистовый вихрь.

Вихрь вбирал в себя пламя и свет и выплескивал вокруг осколки самодельного солнца. Через несколько минут пещера сияла, как улыбка богини. Все вокруг было залито медом и зарей.

Сквозь золотую завесу вихря Владимир едва различал своего нежданного противника. Герцог стоял, раскинув руки, и оглушительно хохотал. Внезапно он посмотрел прямо на Владимира и резко сорвал повязку со своего второго глаза, впуская в него свет и пламя.

Поток золотого света полыхнул из обоих глаз. Ударил во Владимира, бросил на колени. Владимир закричал, из последних заемных сил поднялся, кинулся к Герцогу и сжал его в гибельных, огненных объятьях. Герцог безумно улыбался, а глаза его были полны золотом, счастьем и удачей.

Владимир очнулся на полу. Его тошнило, сердце отчаянно стучало о ребра, дыхание сбилось, а взгляд по‑прежнему застилал золотой свет.

На душе отчего‑то было гадко. Как будто он предал самого себя. Как будто сбежал с поля боя. Оставил умирать товарища. Пускай не самого близкого, но все же. А еще он так до конца и не понял, за что же сражался? А главное, кто победил?

– Прощай, златоглазый, – прошептал Владимир.

В город пришел поздний, промозглый вечер. Владимир застыл перед старым безумным домом, в котором выросла Юлия. Рядом стоял самый большой чемодан, который он смог купить. В чемодане лежал простой ответ на сложные вопросы. Возможно, слишком простой, но об этом будет время подумать после.

Владимир торопливо открыл ворота только вчера сделанной копией ключа. В кармане у него лежал еще один ключ. Уже от двери. Что говорить, к сегодняшнему моменту он подготовился основательно.

Дверь привычно скрипнула, и он вошел. Зажег фонарик и открыл чемодан. В чемодане лежали двадцатилитровые канистры с бензином. Владимир очень надеялся, что взял с собой достаточно.

Он поднял первую канистру и быстро, не глядя по сторонам, зашагал наверх. Дом вокруг него словно ожил. Со всех сторон раздавался шепот, скрежет, плач. Со всех сторон к нему тянулись невидимые руки, крепко сжимающие незримые кинжалы.

Владимир чувствовал, что дом не хочет умирать. Сумасшедший дворец хотел жить, и он, безусловно, заслуживал жизни, но, увы, не такой ценой. Не ценой жизни Юлии.

Владимир как‑то очень быстро пришел к этому решению. Очень быстро понял, что не просто может, но и хочет это сделать. Он не думал о том, что нарушает закон. Закон хорош до того момента, пока все происходящее тебя не слишком касается. Но когда жизнь ставит выбор, ты думаешь о чем угодно, но не о законе.

Владимир поднялся на второй этаж. Канистра тяжело оттягивала руку. И так же, как рука, а может, и сильнее, тяжелела голова от мрачных мыслей и бесконечных сомнений. Те голоса, которые мучили Юлию, сегодня пришли и к нему.

– Назад!

Владимир вскинул голову. Ему показалось. Конечно, показалось. Тем более что он насквозь больной и усталый. А зачем бояться криков в собственной голове? Разве только из‑за странной мысли, что их вообще не должно быть.

Третий этаж. Надо бы передохнуть. И почаще заниматься физкультурой. Хотя бы отжиматься каждое утро. И гнать, гнать из головы эти истеричные вопли.

– Ты потеряешь ее!

Нет, не потеряю. Наоборот, обрету и обрету всю, а не наполовину, как сейчас. Приобретения и потери – они ведь очень близко. Им друг без друга никак. Потерять – не значит проиграть, а обрести – победить. Все они крепко, надежно связаны, и не стоит позволять себе рвать эту безупречную связь. Хотя, что может быть проще, а порой и желанней?

Четвертый. Не останавливаться. Пускай рука уже почти отвалилась, но останавливаться нельзя. Слишком тяжело будет потом снова заставить себя идти. Идти и не оборачиваться на грохот казнящих слов.

– Глупец!

«Пускай глупец».

– Убийца!

«Не смешите».

– Вор!

«Да, вор. Но я краду то, что стоит украсть. Краду боль, краду страх, краду бессонные ночи и беспокойные дни. Краду то, от чего по‑другому не спастись».

– Дракон!

Владимир остановился, не дойдя до последнего этажа нескольких ступенек. Дракон, значит. Все правда. В его руках пламя, в душе злость, на сердце острые когти. Чем не дракон?

Не нравится быть драконом? Не нравится сгорать изнутри и чернеть снаружи? Так поверни назад. Что может быть проще, чем повернуть назад? Не для дракона? Ну значит, и не жалуйся.

А что, кому‑то не нравится? Правда, не нравится? Так что же вы стоите?! Убейте дракона! Не можете? Тогда не стойте на пути.

Пятый. Последний. Пора начинать. Владимир прошел в конец коридора, глубоко вздохнул и открыл канистру. На деревянный пол неторопливо полился девяносто второй бензин.

Владимир аккуратно и экономно разливал драгоценную жидкость. Часть дверей была открыта. Владимир заходил, окроплял бензином изящные интерьеры и шел дальше. Дом был большой. Работы предстояло много.

Этаж за этажом. Дверь за дверью. Канистра за канистрой. Пролитый бензин неотвратимо отмерял пройденный путь.

Шкафы, ковры, книги, картины, гарнитуры. Исключений не было ни для чего. Все это должно уйти, чтобы дать дорогу всего одной жизни. Самой дорогой для него жизни в этом мире. Да и в прочих мирах тоже.

И, возможно, он выбрал не лучший путь, но пусть лучший выберет кто‑нибудь другой, а ему достанется именно этот. Простой, надежный и бесповоротный. Ровно такой, на который он и способен.

Глава 19. Крупная рыба. Часть 2

Владимир почти закончил. Он стоял на первом этаже и размышлял, на что потратить последние пару литров. В конце концов он просто вылил их перед собой и потянулся за спичками.

– Смелый поступок, мой милый.

Владимир даже не вздрогнул. Он знал, что она придет.

– Да, я еще тот Робин Гуд.

– Но ты уверен, что она этого хочет?

– Хочет. Просто сказать не может.

– Ты уже начал пренебрегать словами, мой решительный. Признаться, мне это даже нравится.

Владимир развернулся и уперся взглядом в бездонные глаза Ведьмы. Сегодня она была в черном. Черное ей, безусловно, шло. Хотя ей шел любой цвет. Или она подходила к любому цвету.

– В твоих глазах пламя, мой милый.

– Это не мое.

– Твое, – Ведьма усмехнулась, – я же вижу, что твое. Неужто ты намерен его погасить?

– Что‑то придется отдать.

– Не слишком ли щедро?

– Что тебе до моей щедрости?

– Просто я люблю пламя. Люблю обжигаться и обжигать.

– Сегодня недостатка в огне не будет.

– Этого я и боюсь. Что останется после него?

– Останусь я и она.

– Ая?

– Ты? Да разве заставишь тебя уйти?

– Сегодня ты на многое способен, мой милый.

– Тогда не дай мне повод.

– Повод? – Ведьма коснулась его руки. – Повод я дам.

Она жадно поцеловала Владимира. Ее губы пылали огнем. Настоящим огнем. Было больно, но было сладко. Ради этого поцелуя стоило спалить десяток домов. Даже странно, что Владимир по‑прежнему желал других губ.

В этом поцелуе было все. И грешная ночь, и янтарный день, и пьянящий танец. Манящий смех, дикая красота, нечеловеческая страсть. Любовь, для которой было слишком тесно. Печаль о предрешенной потере. Гордость, чье слово крепче гранита. И, разумеется, загадка. Неразгаданная и даже непонятая.

А еще была свобода. Свобода уйти, не взирая на резоны. Свобода остаться, несмотря на косые взгляды. Свобода жить, как желаешь, сегодня и до конца. Свобода быть человеком. А еще редкая, недостижимая свобода не быть им. Хотя бы на пару минут в месяц.

Наконец Ведьма отпустила его и с усмешкой заглянула в глаза.

– Неужели мы прощаемся, мой милый?

– Может, и так.

– Нет, – Ведьма покачала головой, – я не стану с тобой прощаться.

– Тогда просто помаши рукой.

– Ты многое забудешь. Но не меня. И не этот день.

– Не этот день, – повторил Владимир.

– Помни, когда ты проснешься посреди ночи, – это я потревожила твой сон. Когда вдруг засмеешься без причины, – это я подсказала тебе шутку. Когда захочешь летать, – это я соткала невидимые крылья. А когда поймешь, что остался один, я буду рядом. Помни об этом, мой милый.

– Я буду помнить.

Ведьма погладила его по щеке. Мягкие пальцы обожгли раскаленным железом и тут же успокоили вечерней прохладой. Гипнотический взгляд расколол сердце пополам. Время застыло.

Ведьма величественно улыбнулась и спиной вперед, не отрывая глаз от Владимира, стала подниматься по лестнице. На последней ступеньке она засмеялась.

– Поджигай, мой дракон!

Владимир стиснул зубы и сжал кулаки. Он стоял посреди залитого бензином дома, слушал колдовской смех и не мог заставить себя сделать то, что должен был сделать. Не мог заставить себя перешагнуть через нее. Чего‑то не может даже дракон. Но то, с чем не справиться дракону, придется заканчивать человеку.

Непослушными руками Владимир поджег коробок, бросил его на пол, развернулся и быстро вышел в морозную декабрьскую ночь. Позади него заурчало голодное пламя.

Через несколько минут дом горел. Пока еще неярко, неуверенно. Но было уже понятно, что потушить его удастся нескоро. Владимир дождался, пока огонь не начал вырываться из окон, покрепче сжал ручку чемодана и пошел прочь.

Уже уходя, он все‑таки оглянулся. В злато‑красном, пылающем проеме окна застыла Ведьма. Она лениво стряхнула с руки случайный огонек и ласково, безмятежно улыбнулась. Владимир содрогнулся. Он знал, этой улыбки ему не забыть никогда.

На следующее утро он вернулся на место преступления. Рядом с ним, удивленно распахнув изумрудные глаза, стояла Юлия.

Пожарные приехали недостаточно быстро. Черный, обгорелый остов мрачно возвышался над полотном покрытого пеплом снега. Грязные провалы окон с лопнувшими стеклами тоскливо смотрели на равнодушное свинцовое небо.

– Сгорел… – пробормотала девушка, кажется, до конца не веря в произошедшее.

– Сгорел, – подтвердил Владимир. – Теперь тебе больше не придется сюда возвращаться.

– Но как? – Юлия повернулась к нему. – Это кто? Это ты?

Владимир молча кивнул, не желая недомолвок.

– Я не знаю, что сказать, Володя, – Юлия крепко сжала его руку. – Но, наверное, спасибо. Хотя нет, не наверное. Просто, спасибо тебе.

– Всегда, – легко ответил Владимир. – Шампанского?

– Да, – кивнула Юлия, – бутылки три. Сегодня обязательно надо напиться. Иначе мне не уснуть.

– Я помогу, – Владимир поцеловал рыжие кудри. – Я всегда помогу тебе, Юля.

– А я тебе, – девушка уткнулась ему в плечо. – А по‑другому мы и не сможем.

Посреди ночи Владимир проснулся. Юлия спала рядом, разбросав по подушке янтарные волосы. Владимир осторожно встал и отправился на кухню выпить воды. Вот только до кухни он не дошел.

Вместо черно‑белого кафеля под ногами заколыхалась вода. Вода быстро добралась до колен, она была мутной и холодной. Владимир раздраженно выругался и пошел вперед, с силой расталкивая тяжелый, лезущий навстречу поток.

Долго идти не пришлось. Совсем скоро, помимо воды, появился и берег. А на каменистом берегу сидел старый, но все еще крепкий рыбак. Он медленно курил короткую трубку и слегка придерживал рукой массивную удочку.

Владимир подошел и сел рядом. Рыбак, как всегда, не обратил на него никакого внимания.

– Как успехи?

– Получше твоих, парень, – лаконично ответил старик.

Владимир согласно кивнул. Успехов лучше, чем у него, достичь было несложно. Надо было просто закинуть удочку.

– Я думаю, стоит попрощаться. Знаете, на всякий случай.

– Прощай, – спокойно отозвался рыбак. – Только не приходи потом снова. Нет хуже, когда прощаются и не уходят.

– Сам не люблю, – согласился Владимир. – Единственное, о чем жалею, так ведь и не увидел крупную рыбу. Как думаете, сегодня она тоже не придет?

– Думаю, придет. А вот увидим ли мы ее? Вот это действительно загадка.

Словно в подтверждение, вода слегка колыхнулась. На поверхности появилась пара пузырей, раздался далекий, подводный стон и снова все стихло.

– А еще никак не могу поймать последний поворот, – Владимир неотрывно смотрел на поплавок.

– Разве все уже закончилось?

– Скоро закончится. Дальше тянуть нет смысла. Скоро придется уходить. Осталось определиться с направлением.

– Тут главное, внимательно посмотреть за горизонт, – рыбак выпустил густой клуб дыма. – Все самое важное именно за горизонтом. Об этом часто забывают. А потом жалеют, но возвратиться уже не могут. Ведь возвращаться тоже нужно за горизонт.

– За горизонт? Как это?

– Это как стрелять из лука. Стреляешь не туда, где цель, а туда, где она будет в последний момент полета стрелы. Так и с горизонтом. Думай не о том, что видишь, а о том, что случится, когда зайдешь за край. До края всего пара шагов. Об этом часто забывают. Считают, что времени полным‑полно, и упрямо смотрят себе под ноги. И, разумеется, падают и разбивают колени.

– Иногда лучше не знать, что ждет за краем.

– Это когда? Скажи мне, когда, парень?

– Когда любишь. Когда веришь. Когда надеешься.

– Не путай, – возразил старик. – Не путай лучше и легче. Легче вообще не смотреть. Легче закрыть глаза и переть напролом. Легче не думать даже об ужине.

– А почему бы и нет? Чем короче срок, тем он счастливей. Тем ярче каждая минута.

– И тем тяжелее похмелье.

– За все надо платить.

– Нелепая фраза, парень. Заплатить можно втройне, а не получить и сотой доли. Платить надо, когда есть за что и когда хватает чем. В остальных случаях лучше брать даром.

– Даром так просто не отдадут.

– А это смотря кому. Смотря как попросить.

– Мне не дадут, – угрюмо конкретизировал Владимир. – Как ни проси.

– Слишком уж ты недоволен, – ухмыльнулся старик. – У многих нет ни одной дороги, а у тебя целых две.

– Никогда на это так не смотрел.

– Слепота, это обычное состояние. Прозрение наступает редко и ненадолго.

– Мне бы оно не помешало прямо сейчас.

– Тут я тебе не помощник, парень, – рыбак глубоко затянулся. – Тут надо самому и по‑живому.

– И главное, я же знаю, что есть правая сторона, а есть ложная. Но перед последним шагом начинаю сомневаться, а не перепутал ли? Оглядываюсь вокруг, как заяц, не зная, куда бежать, где спасаться.

– Правый – ложный, – проворчал старик. – Слишком уж ты боишься ошибиться, парень.

– От этого все‑таки зависит моя жизнь.

– Ты не знаешь, от чего зависит твоя жизнь. Никто не знает. Думают, что на этот раз точно угадали, взяли в кулак, за горло, а потом разочарованно качают головой. Как же так неудобно получилось? Снова не учли какой‑то мелочи. В другой раз все будет иначе. Не будет. Все повторится. И все получат свое.

– Вы фаталист.

– На себя посмотри. Все ждешь, когда решат за тебя. Не стыдно?

– Нет, – огрызнулся Владимир. – За такое не может быть стыдно.

– За нерешительность? – возмутился старик. – Должно и будет. Потом. Когда спросят. Когда сам с себя спросишь.

– Тогда, может, дадите совет?

– Я ловлю крупную рыбу, парень. Какой еще тебе нужен совет?

– Видно, так и не вышло из меня рыбака.

– Да куда тебе. Только за грибами ходить.

– За крупными грибами?

– Что‑то ты разгорячился, парень, – старик недовольно нахмурился. – Аж весь горишь. Иди, окунись. Иди, иди, я не шучу. Для рыбалки нужна чистая голова.

Вид у старого рыбака был такой грозный, что Владимир действительно поднялся и в несколько широких шагов погрузился в холодную воду. По телу пробежал ледяной разряд. От воды вокруг Владимира пошел пар. Мысли стихли и успокоились.

– С головой!

Владимир нырнул. Под водой было непривычно светло. Будто кто‑то из глубины светил вверх мощным прожектором. Владимир видел длинные, извивающиеся водоросли, мелких, пугливых рыбешек, далекие загадочные силуэты.

Рядом с ним что‑то шевельнулось. Что‑то большое и древнее. Что‑то неотличимое от самой воды.

Владимир медленно развернулся. Перед ним была крупная рыба. Он узнал ее сразу. У рыбы были удивительно умные глаза, полные странного, нечеловеческого разума. Мощное, серебристое тело и остроконечные плавники. Рыба раскрыла длинную пасть в подобии улыбки. Владимир невольно улыбнулся в ответ. Рыба неторопливо проплыла мимо, на прощание мягко коснувшись изящным хвостом.

Владимир вынырнул и в пару гребков подплыл к берегу.

– Я ее видел! Крупную рыбу!

– Она что‑нибудь сказала? – казалось, старик совсем не был удивлен.

– Нет, – слегка озадаченно ответил Владимир.

– А ты сказал?

– Мы же были под водой.

– С крупной рыбой можно поговорить и без слов, парень. Лично я разговариваю с ней по нескольку раз в день. И мы прекрасно друг друга понимаем.

– Она там, – Владимир показал на воду. – Вам надо просто подняться с проклятого камня.

– Думаешь, это легко?

– Что легко?

– Подняться в последний раз?

– Почему в последний?

– И это ты у меня спрашиваешь? – разозлился старик. – Ты спрашиваешь у меня про последний раз?!

Владимир подумал, что рыбак его сейчас ударит и даже приготовился защищаться, но тот лишь устало вздохнул.

– Это как смотреть за горизонт и понимать, что там ничего нет не потому, что у тебя плохое зрение, а потому, что действительно ничего нет.

– Рано или поздно такой горизонт надвинется на каждого.

– И каждый будет растерян.

– Но это ведь крупная рыба!

– Я знаю, парень. Просто дай мне секунду.

Рыбак закрыл глаза и глубоко затянулся табаком. Из широких, едва различимых за пышными усами ноздрей повалил густой белый дым. На суровом лице появилась мечтательная улыбка. Необъятные плечи напряглись и расслабились. Брошенная удочка с хрустом упала на камни.

– Подержи, – старик протянул Владимиру трубку.

Старый рыбак тяжело встал, сделал пару широких шагов и вступил в спокойную воду. Он медленно шел, держа руки перед собой и неотрывно всматриваясь в зеркальную гладь. В нескольких метрах от него показалась большая рыбья голова.

Они долго смотрели друг на друга. Им не о чем было говорить. Все давно уже было сказано. Они оба всю жизнь двигались к этому дню, безупречно выбирая повороты, и у них не осталось ни одного лишнего шага. Но лишние шаги им были уже не нужны.

Рыба подплыла и ласково толкнула старика головой в грудь. Старый рыбак одной рукой обнял рыбу, как самого доброго друга, крепко и одновременно нежно, а второй бестрепетно вонзил ей под жабры длинный, острый нож. Рыба слегка дернулась, а в ее больших, мудрых глазах отразилось понимание и прощение. И прощание. Через мгновение глаза ее застыли.

Старик долго стоял в воде, обнимая мертвую рыбу. Он прижался к ней лицом и, кажется, плакал. Он обрел свое странное счастье. Его история закончилась. И заново она уже не начнется.

Владимир не заметил, откуда взялась высокая волна, которая накрыла старика вместе с рыбой. Когда волна прошла, на темной воде не осталось никого, с кем можно было бы сходить на рыбалку.

Владимир сунул трубку в карман и отвернулся. Здесь ему больше нечего было делать.

И только старая потрескавшаяся удочка осталась одиноко лежать на каменном берегу.

Глава 20. Это мы. Часть 1

Черные коридоры. Горькая пыль на зубах. Лестницы в бездну. Повороты в никуда. Бездонные колодцы. Бесцельные тропы. Безжалостные минуты. Тьма на перекрестках. Тьма на сердце.

Владимир стал плохо спать по ночам. У него пропал аппетит и появилась дрожь в руках. Работа вызывала раздражение, а отдых тоску. И даже встречи с Юлией перестали дарить ту прежнюю, светлую, влюбленную радость.

Пустые черные коридоры. Он шел по ним, он бежал от них, он полз между ними. Его жизнь превратилась в кошмар, который прерывался на сон, еду и бытовые нужды. Он уходил в Лабиринт на пять минут, но казалось, что пропадал там недели. Он возвращался в мир и смотрел на него, не понимая, почему так долго нет ни одного поворота.

Он беззвучно плакал и громогласно проклинал. Он нервно смеялся и вздрагивал от любого звука. Он потерял покой, стал мрачен и слаб. С трудом общался с друзьями и коллегами. С неохотой выходил из дома.

Он удивленно смотрел в зеркало и замечал седые росчерки на висках. Он падал в самые глубокие бездны отчаяния. И не за что было зацепиться, и никто не приходил на помощь.

– Ничего! – почти кричал он на приеме у Калинина. – Ничего и никого, понимаете!? Только повороты. Раз за разом бесконечные повороты. И тишина! Мертвая тишина! Даже на кладбище веселее!

– Успокойтесь, Володя, – пытался урезонить его врач.

– Не могу! Просто не могу! Я схожу с ума, Борис Алексеевич! Теперь уже по‑настоящему, понимаете?

– Понимаю, Володя. К сожалению, понимаю. Вы не думали о стационарном лечении?

– Стать официальным психом? Заманчивое предложение.

– Лучше это сделать по доброй воле, – весомо заметил врач. – Пока мы еще способны хоть как‑то вас контролировать.

– А как же работа?

– Могу предложить компромиссный вариант, – недолго подумав, сказал Калинин. – Недалеко от города есть прекрасный профильный санаторий. Я могу организовать ваше лечение в нем. Возьмите отпуск. Скажем, на месяц. Я буду приезжать к вам несколько раз в неделю. В остальное время вы будете под заботой опытных врачей. Вашим работодателям знать об этом пока еще необязательно. Но мы неумолимо приближаемся к тому моменту, когда я должен буду их проинформировать.

– Дорогой?

– Я знаком с главным врачом. Вам сделают хорошую скидку.

– Прекрасно, – удрученно резюмировал Владимир.

Калинин был прав. Жить так дальше, скрывать свою болезнь он больше не мог. Совсем скоро дойдет до того, что он перестанет узнавать человеческие лица. Кончится тем, что его спеленают и привяжут к железной койке. А последним приютом для него станет грязный угол на перекрестках Лабиринта.

– Согласен, – кивнул он через минуту. – Что мне надо делать?

– Держаться, Володя. Раньше, чем через месяц, устроить вас туда получится вряд ли, так что пока непременно надо держаться.

– Значит, будем держаться, – Владимир попробовал улыбнуться. – В этом у меня большой опыт. Хотя и не всегда положительный.

Калинин со вздохом перевел разговор на тему таблеток, самоконтроля и дыхательных упражнений.

А буквально через несколько часов Владимир снова шел по узкому коридору, едва не касаясь плечами щербатых стен. Надо было держаться, и он держался. Но при этом прекрасно понимал, что совсем скоро держалка сломается и он с размаху полетит на острые камни.

Дорога закончилась тупиком. Надо было возвращаться обратно. Обратно, которое ничем не будет отличаться от вперед. Владимир не выдержал и истерично заколотил кулаками по каменной стене, глухо бормоча безадресную брань.

– Тише, мой друг, – раздался сбоку низкий, бархатный голос. – Тише. Я здесь, я рядом.

Владимир затравленно обернулся. Низкая, покосившаяся дверь. Мягкий пурпурный свет. Сколько времени прошло с их последней беседы? Годы? Столетия? Он не помнил. Он и не должен был помнить.

– Ты устал, мой друг. Ты долго шел. Ты многое потерял.

– Что тебе нужно?

– Не мне. Тебе. Тебе нужно отдохнуть.

– Тогда открой дверь.

– Не спеши, мой бедный друг.

Владимир с удивлением почувствовал, как медленно отступает страх. Как в ноющих ногах появляется небывалая легкость. Как выпрямляется спина и расправляются плечи. Как уходят самоубийственные мысли, а мрак уже не кажется таким беспросветным.

А потом Владимир с ужасом понял, что рад этой встрече. Рад хоть кого‑то увидеть на своем бесконечном пути. Рад хоть с кем‑то поговорить. Рад, что не один.

– Так лучше? – участливо спросило Чудовище.

– Не знаю. Вопрос цены.

– Ты стал осторожен, мой друг. Это похвально.

– А что мне остается?

– А чего бы тебе хотелось?

– Дай мне уйти! – тут же выкрикнул Владимир.

– Разве я держу тебя? Разве ты не свободен? Иди куда хочешь, мой друг.

Владимир засмеялся. Куда хочешь! Он может идти куда хочет! Может – вправо, может – влево.

Может – назад или по кругу. Куда хочет! Ну отчего ему не пойти туда, куда он хочет!?

– Открой эту проклятую дверь! – закричал он.

– Скажи зачем?

– Затем, чтобы я наконец вышел!

– Это понятно, – вздохнуло Чудовище. – Но зачем тебе выходить?

– Затем, что у меня другая жизнь. Жизнь, которой не нужен Лабиринт.

– А с чего ты взял, что именно эта жизнь истинна?

– С того, что это так!

– Ты так уверен, мой друг. Но скажи, разве я всего лишь твоя фантазия?

– Да! Да, фантазия! Страшная, гнилая фантазия!

– Значит, все страшное – это фантазия, а все прекрасное – правда?

– Не извращай мои слова!

– С правдой смириться тяжелее, чем с вымыслом, разве нет?

– А себя ты, значит, причисляешь к правде?

– Это ты меня причисляешь, мой друг, – с усмешкой заметило Чудовище. – И только тебе знать, к чему.

Владимир предпочел промолчать, понимая, что снова проигрывает в этой нескончаемой словесной дуэли.

– Открытые двери, – это же сплошные разочарования, – продолжало Чудовище. – Сколько бед принесли невовремя и неумело открытые двери. И сколько еще принесут.

– Тебя послушать, так лучше не открывать ни одной.

– А почему бы и нет, – спокойно ответило Чудовище. – Почему бы не остаться там, где стоишь? Или просто идти вперед, но непременно сворачивая перед каждой изголодавшейся дверью.

– И к чему тогда придешь?

– А к чему приходишь сейчас? Открыл, увидел и пожалел.

– Открыл и стал счастлив.

– Счастлив лишь до новой двери. Это ведь, как в казино, мой друг. Казино всегда в выигрыше, и об этом надо помнить, невзирая на единичные успехи.

– Но мы ведь не перестаем играть?

– К сожалению, да. Но неужели этим стоит гордиться?

– Речь не о гордости.

– Речь обо всем! – резко ответило Чудовище. – Пока ты не открыл дверь, ты способен на все. В рамках, отмеренных природой, конечно. Но, как только ты перешагнул порог, твоя жизнь уже никогда не будет прежней. И да, разумеется, не за каждой дверью провал. Но, друг мой, для того, чтобы так рисковать, надо быть любимым племянником Фортуны.

– Я пойду, – нехотя прервал его Владимир, – у меня еще столько закрытых дверей впереди.

В середине января Владимир оказался в санатории «Вероника». Санаторий был небольшой, но аккуратный. Владимира расположили в невысоком, четырехэтажном здании, с ухоженным фасадом, белыми стенами и коричневой черепицей.

В номере стояла удобная кровать, письменный стол, холодильник, электрический чайник и даже полка с парой десятков старых, пожелтевших книг. Здесь ему предстояло провести четыре недели заслуженного отпуска.

Ежедневные медицинские процедуры. Встречи с Калининым. Завтрак, обед и ужин строго по расписанию. Прогулки на природе. И даже бассейн. Что еще нужно измученному разуму для полноценного выздоровления?

Устроившись, Владимир вышел на улицу. Вокруг санатория лежал жемчужный снег, прорезанный ровными, геометрически верными дорожками. Пока ты идешь по такой дорожке, то чисто физически не можешь заблудиться.

Недалеко от себя Владимир заметил высокого, худого, совсем молодого еще человека. Тот стоял в одном свитере и без шапки, обхватив себя руками и бесстрашно смотря прямо на бледно‑желтое солнце. В общем, понятно сразу, перед ним был Пациент. С большой буквы.

Владимир подошел к нему и осторожно поинтересовался.

– Вы не замерзли?

– Замерз! – весело ответил человек. – Еще как замерз!

– Так, может, лучше вернуться в помещение? Может, вас проводить?

– Ни в коем случае! – замахал он руками. – Холод мне очень полезен. Мысли приходят в норму. Давление улучшается.

– Мысли – вещь хорошая, но и об остальном забывать не стоит.

– О, не беспокойтесь, – улыбнулся Пациент. – Я свою норму знаю. Еще пять минут, и в домик. Пить чай и играть в шахматы. Вы, кстати, играете?

– Я больше по преферансу.

– Карты здесь запрещены.

– А нарды?

– Нарды тоже. Любые азартные игры.

– То есть никакой удачи?

– Так точно. Только наука и свежий воздух.

– Ну, может, оно и верно, – согласился Владимир и немного запоздало представился.

– Константин, – мужчина быстро и крепко пожал ему руку. – Вы ведь только приехали? А я уже третий месяц здесь сижу. Надоело страшно, но выписываться боюсь.

– Как кормят?

– Прескверно, но обильно.

– А сладкое?

– Бывает. Но лучше бы не было.

– Ясно. Буду ждать с нетерпением.

– Ну все, мне пора, – зубы Константина дрожали. – Еще встретимся.

Он ушел, а Владимир отправился изучать территорию санатория дальше. Летом здесь, пожалуй, было поинтереснее. Можно было бы побродить по саду, посидеть в рощицах, посмотреть на воду в пруду, подремать на удобной лавочке в тени раскидистых крон.

Зимой все эти радости заменяют бодрящий, морозный воздух и скрип снега под ногами. Хотя, как заметил Владимир, два энтузиаста все же решились на партию в шахматы за заснеженным столиком.

Они стояли вокруг, не смея садиться на обледенелые лавки, и безжалостно бросали пешки в смертоубийственные атаки. Судя по всему, партию им хотелось закончить как можно быстрее.

Владимир покружил вокруг «Вероники» еще минут двадцать, а потом вернулся в свой номер или, как говорили особо остроумные сотрудники санатория, в свою палату. Взял наугад с полки книгу. Начал читать, перевернул страницу, за окном резко стемнело. Владимир решил включить свет, встал с кровати и уперся головой в каменную стену.

Как же было бы здорово, если б в Лабиринт разрешили проносить книги. Можно было бы запастись свечами и перечитать здесь все библиотеки мира. И, возможно, как раз в них и найти недостающие ответы.

Но книги, как, впрочем, и свечи, в Лабиринте были не в ходу. А взамен Лабиринт не требовал от тебя интеллектуальных бесед, знаний геральдического бестиария и чтения полузабытой поэзии. В этом плане с ним было очень просто. Ничего лишнего. По сути, только время и направление.

– Сегодня выглядишь получше, мой друг.

– Еще скажи, что за твой счет.

– Не скажу, – добродушно усмехнулось Чудовище. – Лучше ты мне скажи, о чем грустишь в этот раз. Попробуй задать правильный вопрос.

– Зачем все это? – обреченно спросил Владимир. – Почему именно Лабиринт? Почему не тропический пляж, не сельская пастораль, не веселый бордель? Зачем мне все эти бесконечные повороты?

– Потому что за каждым из них может быть и пляж, и бордель и даже три борделя. Любой каприз, мой друг.

– Но мы ведь оба знаем, что их там нет.

– Их нет именно потому, что ты все знаешь. Ты все про всех знаешь и никому не даешь ни шанса. Но ты же так часто поворачиваешь, так дай возможность повернуть и другим. Ведь смысл поворота в том, что ты не должен знать, что за ним. Иначе это просто неправильно нарисованная прямая.

– Значит, если я по‑настоящему захочу, по‑настоящему поверю, то на ближайшем перекрестке меня ждут королевский обед и дикие танцы?

– Желания, вера, – забудь про них, – презрительно ответило Чудовище. – Наши желания и наша вера – вещи прекрасные, но практически бесполезные. Я говорю совершенно о другом. О том, что настоящий демиург творит не потому, что желает или верит, а просто потому, что может. Для него это все равно что дышать. Можно жить, не дыша? Можно, конечно. Но жизнь эта будет плохой и крайне недолгой.

– Может, я ненастоящий демиург? Может, я вообще не демиург?

– Не расстраивай меня, мой друг. Не расстраивай нас обоих. Ты создаешь поворот за поворотом, спираль за спиралью, историю за историей. Созданного тобой хватит на пару непритязательных галактик. А вот твои проблемы с воображением надо как‑то решать.

– Просто дай мне уйти, – упрямо прошептал Владимир.

– От себя не уйдешь.

– Дай мне уйти от тебя.

– И в чем между нами разница?

– Разница только в одном, – злобно оскалился Владимир. – В том, с какой стороны двери мы стоим.

– Вот видишь, мой друг, – удовлетворенно заключило Чудовище. – Дело не в нас с тобой. Дело, как всегда, в проклятой двери. А мы просто две ее противоположные стороны. Аверс и реверс, и как разобрать кто где?

– Володя! Вы слышите меня?! Володя, очнитесь!

– Тебя зовут, мой друг.

Владимир с трудом открыл глаза. Калинин энергично тряс его за плечи. В глазах врача искрилась тревога.

– Володя, возвращайтесь!

– Я здесь, Борис Алексеевич, – Владимир болезненно поморщился. – Пока еще здесь.

– Как вы?

– Все нормально. Просто еще одна прогулка по Лабиринту

– Понятно. Надеюсь, не слишком мучительная.

– В этот раз довольно терпимая.

– Ну и отлично! – врач внимательно взглянул на Владимира. – Вы готовы к работе, Володя? Или мне зайти попозже?

– Нет, все нормально, – Владимир поднялся на ноги. – Сейчас. Только умоюсь.

Через пять минут он сидел на кровати, а напротив, за столом, Калинин тщательно протирал свои очки. После того как чистота их сравнилась с чистотой херувимов, врач приступил к расспросам.

– Ну как вам здесь?

– Хорошо. Скучновато, конечно, но хорошо.

– Скука вам сейчас только на пользу. Приключений в вашей жизни и без того хватает.

– Не стану спорить.

– Я поговорил с местными врачами. У вас будет очень хорошая лечебная программа. Она будет включать в себя комплекс психологических тренингов, физических нагрузок, медикаментозных процедур. Здесь работают прекрасные специалисты…

– Я только что с ним разговаривал, – прервал врача Владимир. – С Чудовищем. Оно сказало, что я демиург. Что я могу создавать любые миры. И только моя вина в том, что я до сих пор брожу по Лабиринту.

– А сами вы как думаете, Володя? Кто вы?

– Я сумасшедший, я знаю. Просто там это звучит так убедительно. Очень сложно не верить ему. Сложно стоять на своем.

– Тем не менее это единственная для вас возможность излечиться, – строго заметил Калинин. – Как только вы уступите, обратной дороги может уже и не быть.

– Я понимаю, Борис Алексеевич. Я стараюсь. Я, правда, очень хочу выздороветь.

– Тогда не слушайте его. Не давайте ему говорить. Вы пытались сломать дверь?

– Нет.

– Почему? Почему вы хотя бы не попытаетесь?

Владимир на минуту замолчал. Как объяснить, что нельзя ломать просто так? Как объяснить, что если он сломает дверь, то на него рухнет весь Лабиринт? Как объяснить, что он до сих пор не готов встретиться с тем, кто стоит за дверью? Как объяснить это человеку, который борется с твоей болезнью, в то время как ты борешься со своей жизнью?

– Я попробую, Борис Алексеевич, – сказал наконец Владимир, – обещаю.

– Главное, пообещайте это себе, Володя.

Владимир только кивнул. С самим собой все всегда значительно сложнее.

На следующий день Владимир снова встретил Константина. Тот сидел на первом этаже, возле окна, играл сам с собой в шахматы и, судя по выражению лица, безнадежно проигрывал.

– Добрый день, – поздоровался Владимир.

– Привет, – Константин поднял голову и широко улыбнулся. – Ну как, освоились?

– Более‑менее.

– Ничего, скоро освоитесь, – Константин окончательно отвлекся от шахмат. – Прошу прощения за вопрос, но из‑за чего вы здесь?

– Теряю сознание, – не стал вдаваться в подробности Владимир.

– Ну, это должны вылечить. А у меня, знаете, очень странное расстройство. Временами, особенно когда нервничаю, я перестаю различать людей.

– В каком смысле?

– В том смысле, что вот передо мной минуту назад стоял человек, а сейчас на его месте мутное пятно или даже пустота.

– Удивительно. Интересно из‑за чего это?

– Врачи говорят, случай уникальный. В мозгу что‑то происходит, и он приказывает глазам не видеть. Причем не видеть именно людей. Считают, что это из‑за того, что я подсознательно боюсь людей. И не просто боюсь, а даже принять не могу их со мной совместное существование. С психологом общаюсь почти каждый день. Он все пытается отыскать причины в моем детстве. Хотя детство как детство. Не то чтобы безоблачное, но и ничего криминального. Может, просто родился таким?

– Да, – задумчиво протянул Владимир, – странные вещи творятся в наших головах.

– Странные, но интересные, не правда ли?

– Еще бы. Хоть фильмы снимай.

Глава 20. Это мы. Часть 2

Прошло две недели. Владимир исправно посещал все положенные ему процедуры, секунда в секунду принимал таблетки и много гулял по санаторным насаждениям. От безделья он даже начал играть в шахматы с Константином и всегда бездарно проигрывал уже ходу к шестнадцатому.

А еще он почти ежедневно бродил по Лабиринту, скрупулезно выполняя все инструкции Калинина. Он почти не общался с Чудовищем, стараясь даже не смотреть на манящую пурпуром дверь. Он помнил, что должен ее сломать, но как только пытался об этом хотя бы подумать, на него набрасывалось непонятное оцепенение, и он едва мог пошевелить непослушными руками.

Дверь оставалась закрыта, Чудовище убедительно, а Лабиринт темен. Владимир начинал опасаться, что все усилия врачей окажутся напрасны.

Он проведет здесь месяц, два, а может, и больше, но Лабиринт останется там, где он есть, в его проклятой голове, и изменить это не в силах все психиатры мира.

В этот день к нему приехала Юлия. Она была единственным человеком, которому Владимир доверил свой бесславный секрет. И хотя он и просил не приезжать, девушка не желала оставлять его одного.

– Привет, Володя! – Юлия крепко его обняла. – Ну как ты здесь?

– Хорошо, – Владимир уткнулся в рыжие волосы, – учусь играть в шахматы.

– Здорово! Познакомился с кем‑нибудь?

– Пришлось.

Они поцеловались.

– Я рад тебя видеть, Юля, – Владимир устало улыбнулся. – Правда, очень рад.

– Тяжело, Володя? – с беспокойством спросила девушка.

– Тяжело, – не смог солгать Владимир. – Я стараюсь, все стараются, но почти каждый день я ухожу в Лабиринт, и все чаще мне кажется, что на этот раз уже не вернусь.

– Не говори так.

– Ты должна знать, Юля, – голос Владимира слегка дрогнул. – Если кто и должен знать, то это ты, – он виновато вздохнул. – Но расскажи, как у тебя дела? Что с голосами?

– Все хорошо, – Юлия невольно улыбнулась. – После того, как дома не стало, голоса почти ушли. Сейчас они где‑то на грани сознания, и с каждым днем их крик все тише и тише. Может быть, я даже совсем выздоровею, Володя. Понимаешь? – она радостно засмеялась. – Буду еще одним нормальным человеком. И это такое счастье, просто быть нормальным. Не поймешь, пока не лишишься, – девушка сильно сжала его руку. – И я знаю, что ты ко мне скоро присоединишься. Ведь правда?

– Правда, – как можно уверенней ответил Владимир. – Здесь даже полный безумец выздоровеет.

– Ты должен в это твердо верить. Ты твердо веришь, Володя?

– Твердо, – на этот раз он все‑таки солгал.

– Главное, помни, я тебя не брошу. Что бы ни случилось.

– Спасибо, Юля, – Владимир обнял девушку, – но если вдруг случится…

– Не смей о таком думать!

– Если вдруг случится, – упрямо продолжил Владимир, – обещай, что обязательно начнешь свою нормальную, скучную жизнь. Со мной или без меня.

– Не стану я такого обещать.

– Ну и дура!

Юлия вдруг заплакала.

– Пожалуйста, Володя! Ты мне очень нужен. Я уже не смогу без тебя.

– Я вернусь, Юля, – неловко пообещал Владимир, нежно гладя янтарные локоны. – Если ради тебя, то обязательно вернусь.

– Ладно, – Юлия с трудом справилась со слезами. – Хватит мелодрамы. Лучше давай погуляем. Здесь красиво.

Больше часа они гуляли по залитым серебром березовым рощам, кидались снежками и пили горячий чай из термоса. Они крепко держали друг друга за руки и разговаривали обо всякой ерунде. О работе, о кино, о книгах, о мечтах, о своей робкой, нездешней любви.

И только когда время их свидания прошло, Владимир понял, как не хочет он ее отпускать. Как не хочет он уходить туда, где ее нет. Нет ее изумрудных глаз и чарующей улыбки. Нет женщины, которую он любил и желал.

Между ними нерушимой стеной стоял Лабиринт. Ему было плевать на чувства, надежды и радости. И у Владимира оставалось совсем немного времени для того, чтобы выяснить, кто из них прав. Хотя бы по этому вопросу.

– Я приеду на следующей неделе, – Юлия улыбнулась. – Выздоравливай, Володя. Ради нас.

– Ради нас, – кивнул Владимир.

Когда он вернулся в свой номер, за окном уже стемнело. Неяркий свет фонарей слегка золотил белый ковер засыпающих снегов. На черно‑синем небе появлялись первые бледные звезды. Круторогий месяц горделиво взирал на притихший мир.

Владимир подумал, что неплохо бы выпить чаю, и даже сделал шаг в нужную сторону, но тут же понял, что стоит на перекрестке. На перекресток сходилось не меньше десяти дорог, и вряд ли хоть одна из них заканчивалась восторженно кипящим чайником. Лабиринт, как всегда, не собирался никого ждать.

Владимир вздохнул и уже приготовился идти в случайном направлении, когда увидел на своем пути мягкий пурпурный свет. Он сделал вид, что не заметил, и ускорил шаг, но низкий, гипнотический голос заставил его остановиться.

– Ты бежишь от меня, мой друг, – разочарованнно протянуло Чудовище. – Ты бежишь от меня так, будто от меня, и правда, можно убежать.

– Все жду, когда и ты наконец заблудишься.

– Разве я могу заблудиться? – мягко рассмеялось Чудовище. – Я уже давно не делал ни единого шага, мой друг.

– Значит, все твои приключения за мой счет?

– А как же? Вот только приключений в последнее время уже и не ждешь.

– А тебе бы хотелось, чтобы я скакал, как пьяный мушкетер, пел песни и насмерть бился с собственным затылком?

– Таким ты бы мне нравился значительно больше.

– Ну уж какой есть.

– Ты можешь быть кем угодно, мой друг. Где хочешь и с кем хочешь.

– Да, я помню, – усмехнулся Владимир. – Демиург! Властитель вселенной!

– Тебе смешно, – неодобрительно заметило Чудовище. – Но если бы ты воспринял это всерьез, все могло бы быть иначе.

– Что значит – иначе?

– Это значит, что тебе совсем необязательно вечно бродить в темноте.

– Боюсь, что при свете все еще страшнее.

– Страх, мой друг. Это твоя проблема. Страх.

– Скажи мне то, чего я не знаю.

– Ты не знаешь, что страх пройдет.

– Когда я выйду?

– Когда ты поймешь, что тебе не надо выходить.

– Не выходить. Остаться здесь навсегда. И ты на самом деле считаешь, что это хорошее предложение?

– Ты просто не до конца понимаешь его суть.

– Так разъясни!

– Изволь, – голос Чудовища стал торжественным. – Не будет горя, не будет гнева, не будет скорби. Тебя ждет вечность покоя, вечность открытий, вечность волшебства. Ты перестанешь жалеть и сомневаться. Перестанешь падать и просить. Ты встретишь тех, кто подарит тебе любовь, дружбу, радость и ничего не попросит взамен. Ты станешь создавать и гордиться тем, что создал.

– Я стану живым трупом.

– Нет. Ты просто начнешь новую жизнь в новом безгрешном мире. – Чудовище глубоко вздохнуло. – Так что думай, мой друг. Согласись, здесь есть о чем подумать.

Владимир возвращался в номер после ужина, когда заметил Константина. Тот стоял, тяжело опираясь на лестничные перила, и что‑то шептал себе под нос. Услышав шаги Владимира, он обернулся.

– Кто здесь? – раздался его слабый голос. – Я вас не вижу.

– Костя, это я, Владимир. Вам помочь?

– Нет. Просто уйдите. И простите меня. Это пройдет. Это обязательно пройдет.

– Да, конечно.

Владимир отошел и с нескрываемым страхом стал наблюдать, как знакомый человек с виноватой улыбкой смотрит сквозь него стеклянными глазами. Он прошел мимо, не повернув головы, едва не задев Владимира худым плечом.

Похоже, он и правда мог не видеть людей. Проклятие или чудо? Владимир к своему удивлению не нашел верного ответа на этот вопрос. Пожалуй, зависит от людей, которых в итоге не видишь. И как было бы здорово, если б можно было выбирать. Этих я вижу, а этих нет. И этих нет, и вон тех тоже нет. А этих, в розовых платьях? Дайте подумать. Нет, однозначно, нет.

Немного их будет. Тех, кого коснется наш взор. Десяток‑другой. У самых щедрых наберется под полсотни. И станем мы бродить между безликих статуй, которые когда‑то были людьми, и улыбаться при виде редких знакомых лиц. Вот только к чему это нас приведет? Одно из двух. Или к счастью, или к вырождению.

Калинин стал приходить к нему едва ли не каждый день. Для него все проблемы Владимира сводились только к одному.

– Ломайте дверь, Володя, – в который раз горячо убеждал его врач, – ломайте эту проклятую дверь. Не думайте о последствиях.

– Как я могу о них не думать?

– Как солдат! Просто исполняйте приказ.

– Не все приказы можно исполнить.

– Этот исполнить необходимо.

Владимир соглашался, шел в Лабиринт и понимал, что ему снова придется саботировать с таким жаром отданный приказ. Снова придется просто продержаться отмеренный ему срок, даже не думая о наступлении. А проклятая дверь будет призывно дрожать пурпурным огнем, маня и предостерегая.

Так повторялось из раза в раз, пока в конце третьей недели к Владимиру снова не зашел Калинин. Вид у врача был победоносный.

– Я, кажется, понял, кто является вашим чудовищем, Володя, – Калинин пристально смотрел на него поверх очков. – Чудовище – это мы.

– Мы?

– Мы, Володя. Конечно же, мы. Кто же еще в нашем мире может претендовать на столь волнующий титул? По одному мы, как правило, чудесные, добрые люди. Но все вместе мы – чудовище. Безжалостное, бездушное, беспощадное чудовище. Оно не умеет прощать, не умеет жалеть, и никому и ни в чем не собирается уступать. И именно от этого чудовища вы с таким постоянством бежите. Но сейчас вам пора остановиться и стать его законной частью.

– Стать Чудовищем?

– Вы можете либо им стать, либо вечно бежать от него. Боюсь, что иных вариантов нет. У вас, да и у любого другого человека.

– Не думал, что все этим закончится, – ошарашенно пробормотал Владимир. – То есть для того, чтобы стать нормальным человеком, мне нужно превратиться в Чудовище?

– Жестокая ирония, – с печальной усмешкой кивнул Калинин. – Но, видно, такая у нас судьба. Повторюсь, у всех нас.

– На это нужно время, Борис Алексеевич. Это надо как‑то для себя принять.

– У вас нет времени, Володя. В этом и проблема. Вы этого не замечаете, но у вас все чаще становится отсутствующий взгляд. Мне все тяжелее привлекать ваше внимание. Это первые признаки. Дальше будет только хуже. Вероятно, это может стать вопросом нескольких месяцев.

– Так что же мне делать?

– Вы знаете. Мы это с вами уже не раз обсуждали. Просто теперь вы точно знаете, что ждет вас за этой грешной дверью.

– Но почему вы в этом так уверены?

– Потому что мне не наплевать, Володя. Потому, что я с вами долго и усердно работал. Потому, что если вы не испугаетесь этого, то не испугаетесь уже ничего.

В глазах Калинина полыхало скромное, но гордое пламя. Он сражался за чужую жизнь со всем отпущенным умением, со всей доступной страстью. И он точно знал, что иногда лучше превратиться в чудовище, но не потерять при этом права называться человеком.

– Хорошо, Борис Алексеевич, – решился Владимир. – Чудовище так Чудовище. Надеюсь, это не отразится на моем резюме.

– Ничего не бойтесь, Володя, – Калинин даже не улыбнулся. – Помните, вам больше нечего бояться.

– Мне нечего бояться, – повторил Владимир.

И Чудовище, и Калинин сходились в одном. Страх исчезнет, как только Владимир сделает окончательный выбор. Он или покинет Лабиринт, или останется в нем. Останется навсегда. Так или иначе, но после этого страха уже не будет. И разве не к этому он так стремился? Но все же – так или иначе?

Владимир медленно шел по Лабиринту. Он хмуро смотрел себе под ноги и все равно спотыкался на бугристой поверхности. Он старался не думать о том, что ему предстоит. Он очень хотел, чтобы все прошло одним молниеносным порывом, и не желал трезво оценивать свои силы.

Пришлось идти не меньше часа, прежде чем на его пути возникла старая, покосившаяся дверь. Владимир пристально на нее посмотрел. Сегодня она казалась особенно зловещей.

– Вот и ты, мой друг, – раздался все тот же красивый, слегка менторский голос.

– Я, – не стал спорить Владимир. – И в этот раз я все‑таки открою твою дверь.

– Мой друг…

– Хватит, – решительно прервал его Владимир. – Я знаю, что меня ждет. Я знаю, кем стану. В кого превращусь. Я только не понимаю, почему тебе не все равно?

– А почему мне должно быть все равно? Или ты думаешь, что меня это совсем не касается? Но, скажи, мой друг, отчего ты до сих пор этого не сделал? До сих пор не открыл дверь?

– Из‑за тебя.

– Так что же изменилось?

– Наверное, я устал, – опустошенно ответил Владимир. – Устал сражаться сам с собой. Пришло время для почетной сдачи.

– Мне тебя не остановить, мой друг. Тебя никому не остановить. Но я спрошу в последний раз. Что будет там, чего не будет здесь?

– Знаешь, – Владимир печально улыбнулся. – А может быть, ты и прав. Может быть, здесь мне будет лучше, чище и светлее. Может быть, мне просто не хватает мужества для того, чтобы это понять. Мой выбор, это выбор труса. И я это знаю. Ведь трус всегда предпочтет знакомые серые стены неизведанным жемчужным берегам. Но разве ты ничего не боишься?

– Ты хочешь знать, чего боится Чудовище? Я скажу. Другого Чудовища.

– Значит, мы боимся друг друга?

– В той или иной степени, мой друг. Не зря же между нами эта дверь.

– Тогда тем более пришло время ее открыть. Что может быть хуже вечного страха?

– У нас есть прекрасная возможность это выяснить.

– Так давай выясним! – Владимир бешено оскалился. – Давай выясним это раз и навсегда!

В замке громко щелкнуло. Стены Лабиринта пошатнулись. Тьма вокруг Владимира стала абсолютной.

– Заходи, мой друг. Но, после того как зайдешь, крепко думай перед тем, как назвать кого‑то Чудовищем.

Владимир надавил на дверь. Пурпурный свет залил все вокруг, в последний раз осветив бескрайние пределы Лабиринта, а потом стремительно исчез. Остались только дверь и мгновение для того, чтобы ее открыть. Только Человек и Чудовище на той стороне двери.

Остался только один шаг. Один шаг для прощания. Один шаг для излечения. Один шаг для счастья. Один шаг для гибели. Один шаг для любви. Один шаг для разлуки. Один шаг для мечты. Один шаг для жизни. Один шаг, который, к сожалению, всегда необходимо сделать.

Владимир медленно открыл дверь, пригнулся, осторожно переступил порог и навсегда вышел из Лабиринта.

Эпилог

Прошел год. Владимир с Юлией поженились. По заверениям врачей через три месяца у них должен был родиться сын. В Министерстве Владимира нежданно‑негаданно назначили на место Кирсанова, который в свою очередь ушел на повышение. А еще за весь год Владимиру ни разу не пришлось отправиться на прогулку по Лабиринту.

Все было, как в сказке. И Владимир не собирался с этой сказкой расставаться. Он планировал стать хорошим мужем, прекрасным отцом, грамотным руководителем и просто счастливым человеком.

Голоса навсегда исчезли из жизни Юлии, а сам он продолжал раз в месяц посещать Калинина и вести с ним профилактические беседы. Владимир стал много есть, крепко спать и волноваться только о важном. К нему пришла та самая нормальная жизнь, о которой он так долго мечтал.

Но вот иногда, в самые темные, самые страшные ночи, Владимир целовал засыпающую Юлию и уходил на кухню. Заваривал крепкий, горький, пустой чай, выключал свет и долго сидел у черного окна.

Он маленькими глотками пил невкусный чай и ждал. Ждал, когда во тьме раздастся вольный, желанный колдовской смех. Когда за окном дерзко и грозно сверкнет кипящий золотом глаз. Когда по далекой воде ударит хвостом крупная рыба. Когда красивый, бархатный голос снова станет учить его странной, нечеловеческой мудрости.

И в эти минуты больше жизни ему хотелось снова идти по темным, бесконечным коридорам из ниоткуда в никуда.