Лабиринт

Глава 1 «Hello, world?»

Это был тёмный вечер, такой, какой бывает лишь в самом начале осени — влажный, густой и тёплый, как свежая кровь. Дорога лежала через пустырь, на котором когда-то давно стояло несколько технических зданий «New Techno-farm». Сами пастбища этой фермы располагались чуть поодаль, так, чтобы ужасные запахи, далеко не те, которые исходят от обычных сельских хозяйств, не доставали до общественных зданий. От высоких и белых, уходящих в самое небо и ещё чуть выше, офисных зданий фермы остались лишь фундаменты, идеальными белыми змеями рассекающие поле, полное гипнотических фиалковых цветов. Адлер, сорвав один из них, сильно удивился — внутри маленького цветка с крупно прилегающими лепестками была тёмная пустота. Это было похоже на чёрную дыру, окаймлённую сиреневым светом. Однако присмотревшись, он понял, что то, что он увидел, — не провал, а глубоко чёрный сгусток, не то нефти, не то другого, невиданного вне этих мест, вещества. От этого места исходило странное, как кажется на первый взгляд, ощущение нереалистичного спокойствия. Но если встать смирно и прислушаться к шепоту ветра, гуляющего в цементном лабиринте, если напрячься и почувствовать, как тёмная мгла сокращается внутри цветка в такт ударам сердца. Если закрыть глаза, а потом резко, как бы пытаясь застать это место врасплох, открыть их, можно уловить силуэт далёкого прошлого — стройных, невероятно высоких зданий, толп рабочих и ярко-зелёного газона, а не сиреневых невиданных цветов. Можно подумать, будто это место обманывает тебя. Как будто воздух, земля и небо в этом месте — один живой организм, приоткрывший свой зев и уже поглотивший тебя. И теперь ты, беззащитный и не ведающий, отделён от самой сути этого места лишь тонкой, временно созданной специально для тебя иллюзией.

Жаль, потому что Адлер был человеком, далёким от столь высокой организации своих ощущений. А поэтому, будучи несведущ в ботанике и физике, вид цветов и колебание пространства не вызвали у него никаких подозрений, а лишь лёгкое чувство предвкушающего восторга, такое, какое бывает у заядлых авантюристов

За этим, толкающим его вперёд ощущением подступающего адреналина, он пересёк пустырь, и теперь от пастбищ его отделяла лишь тонкая полоска искусственного леса, высаженная, опять же, чтобы задержать странные запахи, идущие с фермы.

Пересечь лес было сущим пустяком — он был высажен в строгом шахматном порядке и вытеснял почти весь подлесок. Адлер шёл бодрым шагом, неслышно утопая своими ботинками в мягком редком мхе. Единственное, что, пожалуй, досаждало ему, был непрекращающийся зуд в глазах, ушах, да и вообще во всём теле. Он был лёгкий, но накатывал внезапной и плотной волной, заставляя его от неожиданности кривить лицо и слегка сбавлять шаг, давая ногам прийти в себя. Наконец, отодвинув последнюю еловую лапу, он увидел перед собой длинные, чётко структурированные ряды стойл, окаймлённых забором, который когда-то был под напряжением. Адлер почувствовал интенсивный, хоть и не яркий, запах. Очень странный запах. Это было одновременно и что-то достаточно типичное для фермы, вроде запаха навоза и сена, и что-то другое, тягучее и острое, как пахнет старая проводка и ржавчина на ножах.

С минуту оглядываясь вокруг, оценивая обстановку и возможные камеры, Адлер снял свой походный рюкзак, достал камеру — не дорогую, но качественную реплику, очень похожую на кинематографическую — большую и с ярким прожектором. Эту камеру он купил на барахолке в ближайшем городе, некогда построенном для работников Tecno-farm. Там продают много оборудования для туристов, однако в аренду не сдают.

— Почему?

— Оттуда мало кто приходит. Уж не знаю, не приходят они потому, что жаль вернуть мне мою камеру, или потому что некому её возвращать, но уже лет как 6 я в аренду ничего не сдаю, уж прости. — так сказал один из местных торгашей, старый дядька с кучей шрамов от былой работы, слепой на один глаз, однако очень добродушный. И, имея нюх на прямых авантюристов, отговаривать Адлера он не стал.

Настроив камеру, он включил запись, и тихое урчание электроники, казалось, прогремело в этом искусственном пространстве, наполненном всепоглощающей тишиной. Ещё мгновение — и запись звука тоже настроена.

— Мы в буквально 30 метрах от зданий той самой фермы. Это не фейк и не интернет-легенда, это реальное место. И я проверю, правда ли все те слухи, которыми пестрит интернет. — тихо нашептал Адлер.

Камера вздрогнула, когда он, закинув рюкзак за плечи, начал медленно ступать к заграждениям. Несмотря на то, что под ногами был мох, каждый шаг отдавал громким хрустом, предательски заглушавшем тихий шёпот авантюриста на записи.

Дойдя до обтянутого проволокой забора, он ткнул в него подобранной тут же палкой — никакой реакции. Её и не могло быть, электричество было отключено за неуплату в ближайшие пару месяцев после её экстренного закрытия. Камера развернулась на 180 градусов, демонстрируя тёмную вереницу огромных елей, ограждавшую угодья от офиса. Спустя пару секунд, которые горе-оператор пятился через забор, камера снова начала транслировать вереницу белых, почти стерильных на вид хлевов. Эти идеальные, похожие на английские улицы домики тянулись на ближайшие сотни метров во все стороны, кроме той, из которой Адлер в них вступил. Однако они мало его интересовали — камера лишь мельком прошлась по ним, пару раз приближаясь, демонстрируя внутреннее убранство стойбищ через открытые окна или двери. На то, чтобы пройти сквозь «скотную улицу», ушло порядка 20 минут, на протяжении которых ни на секунду не прерывался странный хруст под ногами. Вскоре из темноты показался силуэт цилиндрического, выложенного белыми плитами, абсолютно герметичного изнутри и снаружи главного здания фермы — её технологического ядра.

Вообще сама концепция фермы была развита и воплощена ещё до Гуманистической революции технологом и биоинженером, а позже основателем фермы, Йоханом Найт-Саном. Идея была проста, как все идеи начинающих и амбициозных — сделать ферму полностью автономной за счёт управления через главный компьютер, прототип которого и располагался в цилиндрическом здании. Путём долгих усилий, пересмотров и доработок Найт-Сан и его команда разработали модель «мозга» для управления фермой. Однако ни СМИ, ни журналисты, ни учёные не имели права узнать секрет, который послужил первоисточником такой системы, ибо идея была запатентована Йоханом ещё до её обнародования и не оставляла крупным корпорациям лазейки для кражи технологии. Однако с приходом революции, в течение длительного пересмотра технологий аграрно-технического хозяйства, главенствующая партия пришла к выводу, что New Techno-farm не удовлетворяет условиям гуманного обращения с братьями нашими меньшими. Более того, в ходе пересмотра вскрылся архив, содержащий в себе многочисленную информацию об исследованиях, генетической и физической модернизации животных и незаконном сбыте этого экспериментального мяса, которое парой годов раньше вызвало волну массовой мутации новорождённых. Из-за всех этих инцидентов ферму экстренно закрыли, офисные здания снесли, а животных и сельскохозяйственные строения бросили. Но что странно, самого Найт-Сана не нашли, да и после открытия фермы его уже никто не видел. Розыски не привели к следам Найта, и было решено объявить, что тот, боясь санкций, убежал через горную границу, располагающуюся всего в паре сотен километров от территорий Tecno-farm.

Эту историю, во многих вариациях, от политических до мистических, можно найти почти на любом сайте в интернете, однако достоверность той части истории, что повествует о монстре в цилиндрической коробке, или что технологическое ядро — личный бункер Найт-Сана, вызывает вопросы. С целью развеять эти слухи Адлер стоит уже порядка 10 минут в дверях главного здания, придумывая легенду своей биографии, повествующую о герое-первооткрывателе, который прямо через секунду (и плевать, что вместо двери была лишь дыра в бетоне, образовавшаяся в результате обвала) откроет громадную бетонную дверь, ведущую к тайнам самого крупного скандала нового мира.

Адлер вслух хмыкнул, удовлетворённый выдуманной им автобиографией, и, последовав примеру своих изречений, шагнул под скрипящий бетон в глубины подсобных помещений New Techno-farm.

Спрыгнув на пол бетонной коробки, он оказался по щиколотку в гнилой воде, кишащей мальками. Но, преодолев отвращение, он направил светящийся объектив камеры на стены, а потом и потолок комнаты. Она была абсолютно пуста. Голые стены блестели скопившимся на них конденсатом, а до потолка белый луч прожектора не мог дотянуться. Шепотом выругавшись, Адлер пошёл с камерой на перевес вокруг комнаты по спирали. Разгребая ногами тучи маленьких, непонятно откуда взявшихся рыбок, он шёл по спирали к центру комнаты, и хотя в диаметре она была не больше десятка метров (хоть снаружи, за счёт толстых стен, и казалась широкой, как трубы теплостанций), путь к центру занял у него больше 20 минут. Казалось, время отматывалось назад; пару раз он ловил себя на том, что пятится назад, другой раз понял, что незаметно для себя развернулся, а в третий — остановился и простоял так добрых пять минут, думая, что всё ещё идёт. Наконец, преодолев плотную муть, окружившую его мозг и ноги, он вошёл, а точнее, чуть ли не свалился в центр комнаты, где располагался люк. Этот люк — подобно центру бури — был тихим и спокойным островком в море давящей паники. И даже бесконечный зуд, пробегающий по телу Адлера, прекратился. Под ногами Адлера, на глубине ладони, располагался вентиль, открывающий люк. Зажав камеру между плечом и щекой, он взялся обоими руками за ржавую баранку и прокрутил её — с адским скрипом люк открылся, увлекая воду в открывшуюся тёмную пустоту с такой силой, что чуть ли не втянул ноги экстримала. Когда вся вода пропала, он направил прожектор вглубь. Тьма не расступилась ни на сантиметр, словно это была не темнота, а плотная жидкость. В недра люка вела ржавая лесенка. Тогда, закрепив камеру на пояс, Адлер встал ногами на третью ступень, а руками ухватился за первую. Уже на этом моменте он хотел вернуться обратно, но плотная мгла тащила его вниз с нечеловеческой силой, обжигая ледяной пеленой. Ему ничего не оставалось сделать, кроме как глубоко вдохнуть и поддаться течению тьмы; он закрыл глаза, и сила утянула его вниз.

Глава 2 «Мио, мой Мио»

Он долго не решался открыть глаза: каждый раз, когда он даже слегка приоткрывал веки, ему в глаза стремительно заплывала плотная пелена. В конце концов, поняв своё положение, он всё же открыл глаза. Но единственное, что он увидел, — глубокую, местами блестящую темноту. Впрочем, спустя время он начал различать образы: жёлто-зелёные обои, ковёр на полу, выключенную коробку телевизора, а потом и десятки часов, хаотично размещённых на стенах. Адлер пытался перевернуться на бок; воздух (он ли это?) был очень тягуч и, казалось, намеренно сопротивлялся движению в нём всяких частиц. Медленно поднявшись, подперев своими плечами давящую атмосферу, он обернулся. В паре сантиметров от него стояла лошадь. Мельком Адлер заметил странный узор, чем-то похожий на узоры старых ковров из спален; её глаза-бусинки блестели от слёз, а грива была скомкана. Посмотрев ниже, Адлер вскрикнул и резко отпрыгнул — ноги лошади. Они были похожи на распорки подъёмных кранов: широко расставленные механизмы были изогнуты в том месте, где должно быть колено, так что расстояние между этими лапами, казалось, возрастало вдвое.

Она смиренно фыркала, пощипывая старые обои. Каждое её движение, поступавшее и возвращавшее её конечности в прежнее положение, сопровождалось металлическим лязгом, эхом прокатывающимся по коридору. Поднявшись во весь рост, Адлер оглядел лошадь более пристально, словно не веря своим глазам. Он мало что понимал: падение сильно сказалось на его памяти и восприятии, он едва стоял на ногах, однако спустя пару минут пристального наблюдения за лошадью, заглядевшись в её нереалистичные глаза, он вспомнил — камера. Резко повернув голову, так что позвонки в унисон хрустнули в его шее, Адлер увидел лежащую на полу камеру, по счастливой случайности не разбившуюся при падении. Подняв камеру, он начал жадно снимать, осторожно, издалека, боясь привлечь внимание антропоморфа. Тогда лошадь резко, с металлическим облаком шума, повернулась. Её глаза-вышивки пугающе заглядывали, казалось, внутрь самого гостя и вселяли смесь ужаса и гипнотического спокойствия.

— Кто ты?

В ответ на вопрос где-то из того места, где у животных обычно находится гортань, донёсся цифровой бесполый отклик с неестественно расположенными ударениями и хаотичными акцентами:

— М. И. О........1.0.7.G.3.8.

Как только последняя цифра кода была произнесена, искусственный голос замолк, восстанавливая прежнюю тишину. Адлер, не отрывая камеру от лошади, подошёл чуть ближе, прикасаясь кончиками пальцев к её неестественно сухому носу. Никакой реакции не последовало. Тогда он посмотрел в глаза этого животного — в них уже не было той давящей тревоги, была лишь печаль, желание обрести покой и искалеченного тела, и искалеченной души. Металлический лязг неожиданно возобновился, испугав оператора, однако лошадь всего-навсего, против своей воли, вернулась в прежнее положение, чтобы её механические челюсти продолжали механически погружать в механическое чрево куски зелёных обоев. И тогда, сквозь гомон машины, Адлер различил ещё кое-что — тихий стон. Его сердце, пусть и готовое к авантюрам и рискам, паранормальному и политическому, но не к такой жестокости. Он неплохо разбирался в бытовой технике, а поэтому быстро нашёл главный кабель и, осторожно подойдя, проведя по изрешечённой гриве рукой, осторожно вынул провод. Спустя мгновение металлические махинации над лошадью прекратились. Она замолкла, её глаза посветлели, и она умерла. Умерла вместе с машиной, к которой была прикована последние 10, или даже больше, лет.

Спустя пару секунд Адлер отошёл от лошади. Все его движения приобрели какой-то оттенок истощённого спокойствия. Отрешённо взглянув на стены с часами, он стал замечать: тут и там часы, висевшие на стенах, напоминали ему те, что висели когда-то в мотелях, где он останавливался, у гостей, у первой девушки, и, что взволновало его уже и без того истощённый разум — часы его матери. Эти часы, старые, с циферблатом, декорированным под сруб дерева, с опущенным и обездвиженным маятником-шишечкой. Они показывали памятное время — 23:12.

Адлер родился в это время. И он был из тех детей, которых не миновала стороной патологическая волна, вызванная мясом Tecno-farm. Ещё по детству Адлер помнил, как мать закрывала его одного в этой комнате, когда уходила. Комнате, где не было ни электричества, ни техники, ни проводов. Комнате, где высокие потолки заканчивались росписью, а не люстрой, где длинные, зашторенные кремовой тюлью окна были единственным источником света.

Он, как и все дети, страдал болезнью, которую вскоре обозвали «электрической миастенией» — рождённые дети страдали частичным параличом и почти полной мышечной дисфункцией из-за так называемых «портов» — совершенно новых органов, воспринимавших электрический сигнал. Короче говоря, чтобы такой ребёнок смог ходить, есть или говорить, нужно «подключить» все эти порты к источнику электроэнергии.

Конечно, в короткий срок удалось разработать этакие «заглушки», имеющие очень слабый электрический импульс, прикрепляющиеся к зоне порта. Когда Адлер подрос и заглушки от повседневной жизни стали выпадать, уже были разработаны и пущены в оборот имплантируемые заглушки, которыми и Адлер, и миллионы других людей того поколения, и нового поколения, пользуются до сих пор. И хотя причины её возникновения и последствия тогда были ещё мало изучены, но со всеми родителями таких детей проводилась строгая инструкция по технике безопасности. Людей уверяли, что болезнь «тянет» детей к электричеству, а поэтому все осторожные родители сразу же ограждали детей от всякой техники. Несмотря на то, что реальных подтверждений этой пустой угрозе Министерства здоровья не было, уж что точно было у любой госструктуры — так это умение запугать народ. А поэтому людям, наслушавшимся баек про испепелённых детей, доказательства и причины этого политического бреда вовсе не были интересны...

Адлер резко вздрогнул, поймав себя на мысли, что уже давно не погружался в своё столь давнее прошлое. Он медленно, не отрывая взгляда от часов, крепко укусил себя за палец. До крови. Чтобы почувствовать, что по его венам течёт кровь. Не масло, не тьма, не электричество. Обычная, человеческая кровь. Он развернулся и увидел дверь, выводящую из комнаты. Медленно, не вынимая палец изо рта, он подошёл и ударом ноги отворил её. За ней были кирпичи. В паре десятков сантиметров от порога, в аккурат так, чтобы можно было открыть дверь, была стена из крепкого бетона и рыжих кирпичей, потрескавшихся и покрывшихся чёрно-серым мхом. Адлер резко обернулся — у стены стоит лошадь, слева и справа — стены с часами. Обернулся обратно — кирпичи. И снова к лошади — стена. Посмотрел на потолок — и к его удивлению, потолок в точности повторял кирпичную стену. С потолка свисала открытая дверь, а за ней красовалась кирпичная стена. Он уже было отчаялся, но вдруг стал различать тихие шёпотки и вскрикивания, доносившиеся из-за кирпичной стены. Он обернулся и протянул руки, словно стену из кирпичей можно было раздвинуть. И к его удивлению, стена действительно исказилась, и кирпичная стена оказалась всего-навсего искусной, очень тяжёлой и обманчивой занавеской. А за ней была ещё одна, и ещё, и ещё; слой занавесов был таким большим, что казалось, будто Адлеру предстоит пройти сквозь поле сушащегося после окраски белья, какие бывают на тканевых фабриках в южных странах.

Он пошёл вперёд. Медленно и осторожно, раздвигая тюли, занавески и шторы одну за другой, Адлер вдруг поймал себя на мысли — они повторяются. Да, их было штук 20 или может больше, но каждый раз, дойдя до очередного красного занавеса с бархатными кисточками, он снова видел первую — голубую детскую тюль с облаками, а за ней занавеску из ракушек, потом — пепельную и жёлтую, больше похожую на плед занавеску, и лиловую, и белую. Он видел их подряд, и в какой-то момент ему стало страшно. Он замер, не в силах сделать ни шага вперёд, зная, что за этим красным занавесом будет всё та же, неизменно голубая тюль. Тогда он попятился. Как загнанный олень пятится от волка, так и Адлер задом отдалялся от этого ощущения враждебной нереальности, и тут — упал, не в силах открыть глаза, уснув сном, в котором, если нет иного спасенья, готов был умереть.

Глава 3 «Дитя Евгеники»

Адлер долго не мог очнуться. Он метался между фрагментами абсурдных снов и клочков воспоминаний, приобретших в этом сюрреалистичном подпространстве цвет выцветшей пергаментной картины. Периодически, когда пелена кадров в его голове утихала, ему удавалось вынырнуть и глотнуть воздуха — ртом, носом, широко распахнутыми незрячими глазами и всем телом. Раз за разом, как заевшая кассета, проигрывалась череда сновидений и пробуждений, но в какой-то момент, ещё с закрытыми глазами, Адлер понял — он окончательно пробудился. Наученный опытом этих мест, он уже не сопротивлялся мгле, занявшей всё пространство комнаты, а сразу широко открыл глаза.

Пролежав пару минут с открытыми глазами, бессмысленно уставившимися в потолок, он понял, что лежит на твёрдой кушетке, но с подушкой, прикрытый клетчатой простынёй. Через пару секунд прорисовались очертания комнаты, освещаемые синим аварийным светом. Комната была ещё меньше той, где Адлер когда-то увидел лошадь; это была просто маленькая служебная коморка, и всё добро здесь — кушетка, лампа, вкрученная в стену, и полочка на этой же стене. Как только он свесил ноги, их окутало волной холода и влаги. В комнате стояла вода, причём почти по колено. Адлер почти мгновенно задрал ноги на кушетку, но они уже были мокрыми, и спасать их не было смысла — почти сразу же он встал обратно в воду и приблизился к полочке на стене, подпиравшей низкий, двухметровый потолок. На полочке лежал поднос, на котором красовалась обёртка от таблеток, по всей видимости, довольно старая и уже оплетённая паутиной. Рядом с подносом стояла разбитая фоторамка. Адлер взял её и приблизил к самому лицу. Он немного различил в темноте: семья — рослый широкоплечий мужчина, высокого роста, длинноногая, крепко сложённая, но всё же не утратившая женственных округлых форм женщина и ребёнок; в темноте сложно было сказать, мальчик это или девочка, но своим ростом он едва лишь доставал по грудь своей высокой матери. Задний план был виден намного лучше — безупречно белые, подпирающие небо дома стояли чуть на холме, за плечом главы семейства. Но если приглядеться, то никакого поля фиалок не было, была обычная осенняя, уже бурая трава. Адлер было хотел озвучить свои соображения насчёт фотографии, но услышал резкий звук скрипящего затвора, от которого едва ли не подпрыгнул к низкому потолку; фотография упала в мутную воду, и секундой позже в комнату вошла она — женщина с фотографии.

Это был уже не тот человек, улыбка которого тускло светилась в фоторамке. Убитое трудом, отчаянием и безумием лицо было облеплено влажными, коротко остриженными седыми волосами. Тоску, исходящую из её глаз, Адлер ощущал всем телом, даже спиной, которая не была к ней обращена. Она до того закоренилась, до того пустила корни в этой мгле, что и сама стала похожа на всепоглощающую, губчатую черноту. В секунду, которую они стояли, молча оценивая друг друга, её лицо казалось пародией на человеческое, не способное к эмоциям, но спустя время её каменное лицо приобрело влажную, фосфоресцирующую пластичность, а рот искривился в слабой, измученной улыбке:

— Ты... Очнулся, да, я вижу, точно очнулся... Кто и.. Откуда. Да, правильнее будет спросить, откуда ты, так ты...? — она замерла, слегка преклонив улыбающуюся голову, не сводя с Адлера глаз. По её манере говорить, по скованности лица и тела стало сразу понятно, что ей уже очень давно не доводилось говорить с кем-то.

— Я, — начал Адлер, намереваясь сказать, что он пришёл сверху, с поверхности этого места, но вовремя осекся: — А ты сама откуда? Не было ли у тебя мысли, что мы из одного и того же места пришли?

— И откуда же мы пришли? — её голос из уставшего преобразился в настороженный, утробный. Казалось, и она, и голос её вжались в стальной, непробиваемый комок, готовясь как пружина распрямиться, чтобы за секунду пересечь дверной проём и закрыть дверь, оставив Адлера наедине с самим собой. На какой срок? Одному Богу (впрочем, не властному над этим местом) «известно».

— Я пришёл сверху, оттуда, — Адлер оживлённо тыкал пальцем в потолок, ускоря от страха свою невнятную речь, — с поверхности. Эта ферма уже давно заброшенная. Я э.. Я авантюрист или что-то в этом роде, — пытался он объясниться, — пришёл поснимать тут всё на камеру... которой тут, к сожалению, уже и нет...

— Вот как.... — её голос вновь обрёл прежнюю усталую обходительность. — Прости, предосторожности здесь — качество на вес золота. Ты, вероятно, мало что видел, раз всё ещё такой оживлённый, — она подняла на него всё ещё усталый, но уже добродушный взгляд. — Пойдём, ты, вероятно, голоден.....? — она потупилась ещё немного, словно думая, какой фразой ей намекнуть на что-либо. — Меня зовут Лонта... А ты..? — её уставший голос с таким трудом выговаривал слова, что Адлер далеко не сразу понял — её имя Ронда.

— Адлер. Я Адлер, — поспешно ответил он, боясь снова навлечь резкие подозрения.

Но она уже не слушала, или если и слушала, то затылком, потому что к тому времени, как Адлер опомнился, она уже медленно шла, раздвигая ногами в болотных сапогах воду под собой. Поспешив за ней, Адлер вышел из каморки. Подняв голову вверх, он не обнаружил потолка — он был настолько высоко, что его глаза не доставали туда. Сама комната, по сравнению с каморкой, была пиком монументализма: идеально цилиндрическая комната, казалось, в ширину достигала размера нескольких футбольных полей; стены этой комнаты словно обросли удушающим плющом из труб и лестниц, уходящих в темноту потолка. Из транса его вывело прикосновение к плечу — Ронда взяла его за руку, её пальцы впились как холодное и, на удивление, крепкое клеймо. Она медленно, но настойчиво вела его за собой вдоль стены круглой комнаты. Он старался поспевать за ней, но холодная вода понемногу сковывала его ноги, а Ронда всё шла и шла, казалось, не чувствуя усталости. По крайней мере, физической усталости она явно не ощущала — заметил Адлер. Внезапно она повернула в одно из подсобных помещений, расположенных в стене комнаты, — такую же маленькую, освещённую синим светом одной единственной лампы комнату. Поспешив войти, Адлер, в силу его довольно высокого роста, ударился лбом о низкий дверной проём, после чего он всё же протиснулся в комнату, смутившись, но уже твёрдо ощущая себя в этом мире через полученную боль.

Убранство этой комнаты было несколько иное: всё пространство стен занимали железные стеллажи и расположенные на них коробки с припасами, фонариками, лампами, очками, бумагами и прочим абсурдом, что ещё сильнее уменьшало и без того маленькую площадь комнаты, а посередине — такой же железный стол, по-хозяйски заставленный баночками с припасами, кружками, коробками и бумагами. Помимо этого, в комнате было три железных стула, ввинченных в ромбовидный кафель пола и покрытых облупившейся оливково-ржавой, от времени и влаги, краской. На один из таких стульев, находящийся ближе всех к входной двери, и сел Адлер, и стоит упомянуть, что один из этих трёх стульев был расположен к юноше ещё ближе, но уже был занят — на нём лежала аккуратная, плотно закрытая прямоугольная коробочка, которая казалась, в окружении всех остальных распотрошённых Рондой припасов, неестественно новой. Не нужно быть заядлым охотником или военным, чтобы понять, что в коробочке лежат ещё не распакованные патроны далеко не мелкого калибра. Поодаль стоял, облокоченный на стол около третьего, расположенного ближе всего к Ронде стула, автомат.

Из тумана мыслей Адлера вывел стук жестяной банки о стол — Ронда поставила её перед ним и, уже более аккуратно, бесшумно положила ложечку — чайную, потому что других не было. Заглянув внутрь консервы, невозможно было понять, что конкретно в ней находится, а внешних этикеток на ней не было, но, посмотрев на хозяйку, медленно кладущую неизвестную авантюристу доселе пищу в рот и вспомнив, как же долго он не ел, Адлер набросился на скромную еду с новой волной уверенности. Он зачерпнул ложку с горкой и отправил её содержимое в рот — еда была холодной, а от этого скользкой и почти не имеющей вкуса; сначала она вызывала отвращение, но спустя пару подходов восприятие вкуса этой пищемассы будто бы изменилось, и Адлер нашёл её более чем удовлетворяющей как его биологические, так и гурманистические потребности. Из-за столь долгих разборок с пищей он не заметил, что Ронда уже давно окончила трапезу и теперь изучающе смотрит на него, будто изучая его повадки, манеры, будто боялась, что где-то тут притаился его злобный двойник, которого нужно будет распознать. Не выдержав этого зрительного давления, отдававшегося мурашками на его затылке, он поднял на неё глаза.

Она медленно и тихо, даже с каким-то чувством вины за столь скудный приём, заговорила, и её голос, казалось, понижал температуру в и без того едва тёплой от дыхания стальной коробке:

— Что ты видел там? — Адлер непонимающе потупился. — В той комнате, с зелёными обоями и часами.

Он сильно удивился, ведь точно помнил, как вышел за зашторенную дверь комнаты и ушёл более чем достаточно, чтобы нашедшему его человеку невозможно было случайно решить, что он пришёл из комнаты, где теперь стоит лишь затихшая М. И. О.:

— А откуда ты знаешь про комнату? — наученный опытом, Адлер задавал вопросы предельно аккуратно, боясь вызвать ту леденящую настороженность, которую уже успел ощутить в каморке.

— Ты лежал там, — Ронда произнесла это абсолютно равнодушно, даже удивляясь волнению Адлера. От такой честной прямоты, в которой никак не получалось усомниться, он растерялся:

— А как же шторы, потолок? Лошадь?

— Лошадь была, — она говорила уже строже, но строгость эта была направлена скорее не на скитающегося юношу, а на ту ситуацию, в которой он был неосторожен оказаться. —И ты так уверен, что то, что ты там увидел... Не знаю, что ты увидел, ты уверен, что это не мираж? — её доводы во всей абсурдности этого окружения казались более чем разумными. Но всё же какой-то тонкий гельминт сомнения, вопреки разуму, шевелился где-то в самой душе Адлера.

Ронда посмотрела на него уже снисходительно, как на испуганного ночным кошмаром ребёнка, и её изувеченное муками и влагой лицо исказилось в подобии нежности:

— Мы сходим туда, — сказала она уже более спокойно. — Сходим и проверим, что там было, заберём твою камеру и... — она замерла, словно от внезапного общения ей захотелось выдать какую-то очень страшную, интимную в своём мраке тайну, но удержалась, ошпарившись о собственные неосторожные слова: — заедем кое-куда, — с наигранной живостью закончила Ронда, встала и, взяв наперевес ружьё, бодро зашагала к выходу, раздвигая сапогами тёмную воду. На секунду остановившись за спиной Адлера, увидев его растерянное лицо и недоеденные непонятные консервы, она улыбнулась:

— Тебе лучше отдохнуть. Вряд ли я смогу ответить на вопросы, которые ты хочешь мне задать... Можешь ходить где хочешь, только всё же... Будь аккуратен.

Она вышла, оставив его с каким-то ощущением незаконченности и полной растерянности. Но не успел он полностью предаться этой панике, как она вошла снова, протянув Адлеру сжатый кулак, из которого свисал тонкий кожаный ремешок. Он протянул руку, и на его ладонь упали старые наручные часы — треснувший циферблат, золотые стрелки и облупившийся кожаный ремень. Часы были мужские, но на тонкую руку юноши всё же довольно большие:

— Это часы Гая, — Ронда любовно посмотрела сначала на часы, потом на Адлера. — Не потеряй их... Я зайду.. Зайду, когда будет 16, только... — Она прикрыла лицо ладонью, массируя переносицу: — Часы не показывают время... Это просто подобие, чтобы не сойти с ума.

Ещё с секунду она стояла неподвижно, и ни в её лице, ни теле не осталось той уверенности и тепла, которые она старательно отыгрывала ещё пару минут назад. Когда Адлер закончил возиться с ремешком, Ронды уже не было, и он был, впервые за долгое время, предоставлен сам себе.

Глава 4 "Дегустация горя"

Он больше не мог есть — пустота комнаты и отсутствие ответов давили на него, как и ощущение низкого потолка над головой. Часы на руке мирно тикали, наполняя комнату зловещим подобием уюта, каким когда-то была наполнена его комната с высокими потолками и персиковыми шторами, где мать прятала его за запахом горелых блинов и старой пряжи. И ему почему-то как никогда сильно захотелось домой, не в отель, не в его холостяцкую квартирку, а в дом его матери, из которого он, будучи ребёнком, старался вырваться любой ценой. Хотелось снова увидеть её, сидящую в кресле с высокой спинкой за вязанием, увидеть свет, льющийся через щель штор. На секунду показалось, будто тепло из памяти начало просачиваться сквозь прикрытые глаза, но упавшая с громким щелчком о воду капля конденсата вывела Адлера из наваждения. Он взглянул на часы — толстая золотая стрелка лишь недавно пересекла цифру 1 и теперь незримо медленно приближалась к цифре 2. Попытки напрячь своё нутро не привели к результатам: сквозь железную коробку технического ядра, сквозь землю и потолок коморки и пульсирующую, живую тьму, заполняющую всё свободное пространство, не получалось определить даже времени суток или поймать хоть какое-то чувство, связывающее его с миром вне чахлой фермы.

Не имея больше сил находиться в этой коробке из стали, Адлер вышел в цилиндрическую залу, создав своими быстрыми шагами небольшое цунами. Откуда-то сверху капли всё того же едко-холодного конденсата ударялись о сплетение труб и металла, воду или (гарантированно по теории вероятности) голову всякого проходящего через комнату. Он решил идти вдоль стены, но не в сторону той комнаты, откуда привела его Ронда, а в другую, в которой ему ещё не доводилось бывать. Держась левой рукой за стену, лишь иногда отрывая руку, чтобы пройти мимо очередной двери. Большинство из них были плотно закрыты, но встречались и те, которые зияли внутрь своей выставленной на показ чернотой. Таких комнат он сторонился, боясь, что если зайдёт посмотреть на разбросанные внутри коробки вперемешку с тряпьём и пучками уже обесточенных и теперь гниющих в воде проводов, то комната поглотит его, железная дверь закроется, и он навсегда останется отрезанным от последнего оплота реальности. Но примешивалось к этому страху ещё и предательское ощущение присутствия в этом, казалось бы, противном самой жизни месте. И страшен был не вид оскаленных зубов, пустых глаз и механических ног. Страшно было осознание того, что существа (у Адлера не поворачивался язык назвать их людьми или животными) живут здесь вопреки самой смерти, по вине своего создателя, пропавшего, по всей видимости, в изуродованном зеве одного из своих собственных созданий.

За этими мыслями, уже более привычно, но всё ещё борясь с холодной и липкой тревогой, Адлер обогнул очередную распахнутую дверь и, поддавшись мимолётному искушению, он меньше чем на секунду заглянул в комнату. Он заметил что-то — светлую сгорбленную фигуру, парившую, как ему показалось, в тридцати сантиметрах от пола, и на мгновение по всему его телу пробежало ощущение инфернального ужаса, но быстро сменилось облегчением: это не монстр, не изуродованное чудо или мираж — это Ронда сидит в своей комнате, сгорбившись и поджав ноги на такой же кушетке, как та, на которой проснулся в своё время Адлер. Ещё не заметив, как он стоит в пороге, она сидела, словно пытаясь вжаться в единую, бесконечно малую точку. Адлер шагнул в комнату, уже нисколько не скрывая своего присутствия, но и не решаясь вырвать её из подобия транса, в котором пребывала Ронда, не замечая ничего вокруг.

Подойдя ближе, он заглянул в щель между её коленями, поднятыми к самому лбу — в слабом свете фонарика, примотанного изолентой к торчащей из потолка проволоке, Адлер увидел, как стекают её крупные слёзы. Не из корыстных, а скорее из рефлекторных побуждений, он взял её за плечи и вспомнил, как давно же он не касался, пусть и грязного, мокрого и уставшего, но тёплого, человеческого тела. Он так и не успел подобрать подходящих слов, чтобы утешить или хотя бы обратить на себя внимание его меланхоличного спасителя:

— Нам следует отправиться раньше, — неожиданно твёрдо, без тени рыданий или горя сказала Ронда и, встав с кровати, направилась к выходу из комнаты, держа одной рукой (хотя скорее, больше держась, чем держа) руку Адлера, а другой — брезентовую лямку ружья.

Адлер шагнул вслед за ней, лишь мельком взглянув на подаренные часы — они показывали ровно 3.

Глава 5 «Цветение»

Она вышла, медленно разгребая воду ногами, и потянула за собой Адлера. Уже через пару шагов Ронда нырнула за одну из полуоткрытых дверей. Адлер замешкался — тьма в комнате и низкий потолок давили, но Ронда тут же разжала руку. Так одному было несомненно хуже, и он поспешно вошёл вслед за ней. Поймав её холодную мокрую руку. Перевесив своё ружьё через плечо, свободной рукой Ронда начала разгребать хлам из стоящих в воде размякших коробок. Что-то звякнуло, и в темноте комнаты блеснул силуэт оружейного ствола. И зазвенели пересыпаемые из отсыревшей коробки патроны.

Не успел Адлер ничего сказать, а Ронда уже вышла, оставляя плавные волны из воды и плавающих в ней рыбок и кусков картона. Только перейдя порог, она, не говоря по-прежнему ни слова, резко развернулась. Адлер уже протянул руки, чтобы взять найденное Рондой оружие. Но она, промедлив секунду, сняла из-за плеча своё старое ружьё и протянула его Адлеру. Новое же ружьё она, оперев на колено, наполнила патронами. Они были необычные. В их верхушке виднелись прорези, которые отходили к основанию пули, как лепестки лилий. Он очень любил лилии. Точнее, нельзя сказать, чтобы он любил их, но всё же испытывал к ним чувства, которые возникают, когда подставляешь лицо под ещё холодный ранний весенний ветер.

Когда он жил с матерью, она часто говорила, как давно не видела цветов. Она говорила, какими красивыми были деревья из аллей в большом количестве, располагавшихся на площади, где теперь стояло серое и приземистое здание местного самоуправления. Это здание ничем не отличалось в своём сером расплывчатом контуре от всех других зданий. Адлер и его мать жили в провинциальной колонии, входящей в состав крупного территориального отдела, наподобие которому были разделены все Надморские территории по пришествию к власти постреволюционного Гуманистического союза.

Единственное, что привносило разнообразие в разделённые бетонным барьером территориальные отделы, были экологические зоны — тонкие прослойки леса, отделявшие территорию отдела и прилежащий к ней барьер.

В одной из таких лесных прослоек и стояла New Techno-farm, но, к печали матери и самого Адлера, даже здесь не было ни одной лилии — только фиолетовые инфернальные цветы. Ронда щёлкнула вставным магазином, и Адлер вздрогнул от резкого звука. Поднял голову, и глаза Ронды, словно бы отдельная от её лица часть, были преисполнены тоской. Но лицо оставалось бесстрастным, и не было на нём даже следов свойственной мышцам пластичности.

Она смотрела в упор на него и в то же время сквозь него.

— Пойдём, — она сказала это без холода, но её меланхолическая отстранённость добавляла траур и в саму фразу. Словно она сама идёт на свою же казнь

Впрочем, она не стала ждать, пока Адлер соберётся с мыслями, и зашагала к другой двери, ведущей, вероятно, к выходу из цилиндрического зала.

Дверь находилась практически в противоположном конце, и Ронда, не обращая внимания ни на трусящего чуть позади и явно отстающего Адлера, ни на капли ледяного конденсата, ни на воду, замедляющую движение, смогла пересечь залу за пару минут. Когда Адлер поднял голову, она уже стояла у нужной ей двери, держа ружьё за приклад, тихо ожидая, пока он дойдёт. И от её размеренного ожидания она ещё больше походила на въевшуюся в память ржавым клеймом МИО. Эта дверь отличалась от тех остальных, мимо которых шёл Адлер, когда нашёл Ронду. На этой двери, ржавой, как и все остальные, виднелся поросший мхом вентиль. Свободной рукой она прокрутила вентиль, снимая проросший на нём мох.

Медленно и со скрипом растворилась дверь. И сквозняк, вырвавшийся из-за неё, привнёс с собой рябь воды и странный запах — тот самый, который стоял над всей фермой и сдерживался лишь тонкой полоской елей, — запах металла, проводки и жизни, оказавшейся неестественной в этом бетонном склепе.

— Если пройти прямо по коридору, — она ступила за дверь, в проход, ни низким потолком, ни мокрыми стенами, ни стоячей водой не отличавшийся от всех остальных помещений, — то можно пройти в комнату, где ты видел М. И. О.

Поколебавшись секунду, Адлер вошёл в узкий проход, стукнув прикладом у края люка. Ронда последовала за ним, запирая входную дверь на щеколду с обратной стороны. Обернувшись на щелчок, который показался ему слишком громким в этом замкнутом железном пространстве, Адлер увидел: Ронда смотрела на него максимально равнодушно, и синий свет аварийных ламп вырисовывал каждый влажный волос на её лице.

Адлер вновь повернулся в сторону длинного, едва освещённого прохода. Сделав несколько шагов, он обернулся проверить, что Ронда не оставила его, не вернулась обратно или не растворилась в темноте металлического света, словно бестелесный призрак.

Ронда шла чуть позади, держа в руках своё ружьё. Спустя ещё несколько секунд она обогнала его, взяла его влажную руку в свою холодную и мертвецкую и повела сквозь лабиринт, который изначально показался ему ровным и прямым проходом, а на деле оказался сложной сетью маленьких запутанных тоннелей.

Адлер шёл, и время для него словно растворилось. Единственным ориентиром была блёклая фигура, ведущая его сквозь запутанные ходы, чем-то напоминающие кроличьи норы или сеть сложных китайских кварталов. На него давили эти узкие стены, но присутствие рядом живого, хоть и похожего на труп, человека делало этот поход чуть менее нереальным.

Глава 6 "Плесень"

Спустя 10, а может, и 20 поворотов они почти в упор столкнулись с той самой стеной штор и ажурных занавесок. Чуть торжествуя в душе, Адлер осторожно взглянул на Ронду. Её взгляд был отстранённо направлен в щель между передними занавесками. Сняв своё ружьё, осторожно отодвинув голубую тюль с облаками, она шагнула вглубь тканого лабиринта, раздвигая волны занавесок дулом ружья. Адлер медленно плёлся, погрузившись в свои мысли, пока Ронда, взяв его за руку, не свернула куда-то влево, где дебри штор стали почти непроницаемыми ни для света, ни для ног. Чем дальше они погружались в ещё более замкнутое пространство, тем сильнее нарастал ритмичный механический скрежет, постукивания и звуки тяжёлых капель, падающих на проржавевший пол. Среди уже знакомых Адлеру занавесок: красных с бахромой, жёлтых, облачных или с ракушками, — он начал замечать и новые узоры: короткие шторы в цвета тельняшки, шторы, которые чтобы раздвинуть, понадобится немалая сила, молочные старые кружева и детские занавески с бабочками.

Рассматривая такие нововведения, он слишком поздно заметил, как близко они подошли к лязгу металла и электроники. Выдвинув в сторону длинную руку, Ронда остановила их шествие. От жужжания и скрежета их отделяла лишь одна занавеска. Ронда медленно повернула свои печальные, водянисто-серые глаза.

— Это то место, в котором мы нашли тебя.

Она вновь погрузилась. Повернулась на тяжёлую бордовую штору, смотря, казалось, сквозь неё. Адлер вслед за ней перевёл взгляд на красную, слегка колышущуюся преграду. И не успел он приготовиться, как Ронда широко распахнула шторы, оголив вид этого лязгающего создания.

Это было громоздкое квадратное существо с десятками тонких двупалых блеклых рук и маленьким лоснящимся человеческим лицом, торчащим из подключённого к телу табло. Его лицо отдалённо напоминало лицо женщины, измученной бытом. Она уставшая, с опущенным помутневшим взглядом доставала портки из своего механизированного, покрытого ржавчиной и добрым десятком видов плесени нутра.

Пока Адлер неотрывно смотрел на меху, она уже отжала двупалками выстиранную ею ткань и повесила на верёвку, натянутую во множестве по потолкам всех прилегающих коридоров, в одном из которых стояли Ронда и Адлер.

— Здравствуй, — с какой-то почти любовной тоской сказала Ронда.

Меха, подвешенная за своё стиральное пузо, повернула табло в сторону Ронды. Но это уже совсем... Адлер не мог изложить в обрывочных словах и десятой части своего ужаса и возмущения.

— Что? Что тут, мать вашу, происходит? Розыгрыш? Или это просто я схожу с ума?

Ронда, казалось, не замечала его возмущения. К создаваемому им шуму и она, и жуткая меха были равнодушны.

— Ронда, — меха заговорила нежным шуршащим голосом, исходящим из динамиков по углам комнаты, — тебе повезло иметь такие замечательные ноги. Ты можешь прийти ко мне, когда считаешь нужным, и уйти, если я перестаю быть тебе важна.

— Не нужно об этом, — Ронда мягко, но однозначно прервала её. — Ария, это Адлер.

Она показала рукой в сторону красного, вымокшего в холодном поту юноши.

— И он видел небо, — Ронда закончила почти благоговейным шёпотом, и, как показалось Адлеру, на её влажной от конденсата щеке спустилась слеза.

— Небо, — Ария подняла свои вымученные глаза к небу, — её улыбка, прикусывающая нижнюю губу, показалась Адлеру такой живой, а сама Ария красивой.

— «Несомненно, будь она человеком, вероятно, её называли бы не иначе как принцесса». Эта мысль прошлась по мозгу Адлера, как разряд тока, ведущий за собой тошнотворный стыд.

— Я знаю про небо. Это бескрайнее полотно, — Ария всё так же заворожённо говорила, подняв свои глаза, блеск в которых казался пороком в этом мире отчаяния.

— Впрочем, — Ронда сказала это довольно громко, так, чтобы Ария, вздрогнув от неожиданности, опустила свой взгляд от закоптившегося металлического потолка. — Мы хотим пройти в цитадель.

Ария затихла. Лишь из её нутра доносился гул шестерёнок и сверкание электроники.

— Ронда, — сказали серьёзные динамики, — тебе нужно перестать обременять себя этим.

Ария смотрела с жалостью, с какой смотрит на умирающего человека, делающего вид, что всё в порядке. Однако Ронда смотрела прямо, не двигая ни единой мышцей своего воскового лица.

— Я пойду одна, а вы, — она посмотрела на Адлера, — поговорите пока.

Ронда впихнула Адлеру свой ключ и рюкзак.

— Если устанешь, не жди. Ария тебе покажет, куда нужно идти. Люк откроешь седьмым ключом.

Она направилась, обходя громадную меху, горы портянок и рваной одежды.

— И не разбей часы, — сказала она грубым, отдающим вековой усталостью своим истинным голосом.

Адлер стоял, не понимая: идти ему или бежать, или просто упасть и сделать вид, что, не выдержав этого безумия, он умер. А может, и вправду умереть? Он посмотрел на уходящую вдаль Ронду, и какое-то странное чувство укололо его. Будто бы он видит её такой в последний раз.

— Не волнуйся, — механический голос из динамиков окружил его со всех сторон, — ты можешь пойти за ней, если думаешь, что это нужно.

Она говорила, а эмоции на её лице не сменялись. Она не моргала и не шевелила ртом. Очевидно, недавний восторг отнял у неё последние силы.

— Да нет, думаю, ей привычнее быть одной.

Адлер не знал, что говорить, он даже не знал, как именно говорить с представшей перед ним громадиной. Но тут в его голове ясно всплыла память последних дней. Сквозь бронзовую дымку памяти он вспомнил зелёную комнату, сидящую в ней рябую Мио. Вспомнил механический голос её нутра.

— Кто ты? — Адлер задал вопрос чётко и даже испугался своей уверенности в догадке.

Но именно в этот момент из динамиков послышался знакомый, лязгающий женский голос.

— A. R. K. 31 G. 7.

Отчеканив товарный номер, диктор замолк, а Ария уже своим голосом сказала:

— Я лишь рабочий, — она огляделась, пытаясь охватить взглядом механизированное тело, — я прачка. Тот, кто стирал вещи, одежду. Вот, — она мотнула головой в сторону таблички в проёме коридора.

Адлер шагнул в заплесневелый чад прачечной, по щиколотку опустившись в масляную от грязи воду. Над входом в коридор была надпись: «ПРАЧЕЧНАЯ». И чуть ниже: «Складывать и забирать вещи рекомендуем с использованием конвейеров, расположенных в соответствующих сторонах зала».

Адлер огляделся. Металлические коридоры привели его в шестиугольную залу из засыпавшегося красного кирпича с металлическим потолком. По бокам располагалось два конвейера. Такие Адлер видел в книжке одобренной партии под названием «Ужасы технологий: от машин до биооружия», в которой рассказывали об изобретениях прошлого. И больше всего в ней Адлеру нравилась глава про авиацию, самолёты и аэропорта с конвейерами для чемоданов.

Только в книге они были новыми, блестели металлом и пестрели чемоданами. А здесь на них были свалены тряпки, спадающей горкой на пол, и чаны с мыльной и вонючей водой. А по центру комнаты стояла, а точнее парила, подвешенная за стропила, Ария. The. Корпусом прачки был ещё один коридор, в который ушла Ронда. По сравнению с другими он казался не то уже, не то более заваленным мусором, обрывками ткани и коробками. Так что было непонятно, как сквозь этот хаос Ронда смогла уйти в абсолютной тишине. На секунду Адлер подумал: может быть, она развеялась, как дымка сна, оставив его бороться с инфернальным миром фермы. И всё-таки Адлер помялся, формируя мысль.

— Что ты?

Он смотрел снизу вверх, пытаясь в её печальном лице, чем-то схожим с лицом его матери, найти ответ на все вопросы, которыми кишели забытые людьми и оставленные Богом коридоры.

— Как же тебе объяснить? — Ария задумалась в своей привычной мечтательной полуулыбке. — Я уже не помню, из чего меня сделали. Как Ронда рассказывала мне, что….

Она не успела закончить. Из коридора за её корпусом раздался металлический лязг и приглушённый плач. Инстинктивно, даже не имея каких-либо аргументов, Адлера одолел страх. Он встал в гнилистую воду, разгребая её, и побежал в сторону заваленного коридора. Ария не пыталась его остановить, и на секунду Адлер ощутил, будто бы она знает, что происходит в цитадели и почему плачет Ронда. В пару секунд он пересёк прачечную и по шаткой трёхступенчатой лестнице вскарабкался в коридор.

В тот же миг коридор разразился волной крика. Вступив внутрь, Адлер понял, как Ронда смогла уйти так тихо. Влажный пол коридора был щедро устлан картоном и досками. Но сейчас ему это было безразлично. Он шёл, вслушиваясь в плач, исходящий из темноты неосвещённого тоннеля. Адлер стремительно отдалялся от прачечной, не считая нужным вслушиваться в доносившиеся до него крики Арии.