Лабиринт

Глава 1

Сон истончается, пестрит прорехами и, наконец, плавно перетекает в реальность. В которой ползут по темному потолку огни проезжающей на улице машины, неверным пятном ложится на ночной мрак прямоугольник окна. Витька сопит и всхрапывает рядом. Едва слышно воет соседский холодильник за стеной.

Что же меня разбудило? Вроде бы все как всегда. Поворачиваю голову и стараюсь рассмотреть лицо мужа. Темно. Вот он всхрапывает сильнее и заходится в мощной трели. Если бы такое было в первый раз, то пробуждение можно было бы списать на эти звуки. Но храпит он уже несколько лет, и я, более или менее, привыкла. Хотя, приходится признать, мы частенько ругаемся по этому поводу. Однако отселить его все равно ведь некуда.

Ложусь набок, закрываю глаза. Но не спится. То подушка кажется слишком жесткой. То одеяло – каким-то сползшим. Пялюсь на дверцу шкафа, что рядом с нашей кроватью, и стараюсь ни о чем не думать. Сзади раздаются уже совсем непотребно громкие взревывания и хлюпы. Дергаю Витьку за одеяло. Раз, другой. Он на минуту замолкает, а затем возвращается к прерванному занятию.

Вот же черт! Сажусь и некоторое время сижу. Сгорбившись, схватившись пальцами за край постели. Окно все так же смутно виднеется сбоку. Почему-то всегда, когда просыпаешься ночью, в голову лезет всякая мура. А сегодня к ней добавляется еще и беспокойство. Шевелится в груди. Прямо как змея.

Еще раз пихаю Витьку, а потом встаю и бреду в туалет. Свет кажется слишком ярким. Раздражающим. Щурю глаза и почему-то не могу сфокусировать взгляд. Спросонья, что ли. На батарее болтаются тряпки. Полотенца кажутся какими-то несвежими. Во рту противный вкус. Да, полтретьего ночи – не самое лучшее время.

И это беспокойство… Которое только нарастает. Чуть не до крика. Черт ведь побери. Похоже, бессонная ночь обеспечена на сто процентов. А вставать, хочешь не хочешь, в семь. Уйти, что ли, от Витьки?

Поднимаюсь и упираюсь взглядом в свое слегка опухшее лицо, что незатейливо отображается в зеркале. Некоторое время рассматриваю. Откуда эти мешки под глазами, складки возле губ? Словно я всю ночь веселилась. В клубе где-нибудь. А не спокойно дрыхла в супружеской постели. Да уж... Такими темпами скоро ни один мужик в мою сторону не взглянет.

Что ж так тянет-то в груди? Прямо выматывает. Пустырничка, может, выпить?

Серьезно обдумываю эту идею, завязывая ослабшие тесемки на ночной рубашке.

Ну нет. Это надо в кухню идти, рыться в шкафу. Потом запивать противную жидкость холодной до омерзения водой. Которая будет бултыхаться холодным комом в желудке. Тут уж последнюю надежду на сон потеряешь.

Ладно. Лучше в постельку. Под бок к муженьку. И чего он взял моду складывать на меня ноги? Тьфу. И главное, скажешь ему, так ведь не поверит. Все на меня будет валить. Придираюсь, мол. Выдумываю. Ищу лишний повод, чтобы поссориться.

Выключаю в туалете свет. Шарю ладонью в поисках ручки двери в комнату. Толкаю чуть теплую поверхность.

И сразу замираю. Тревога наносит решающий удар. Что-то не так.

Светлеющий квадрат окна. Темень вокруг. Храп в углу. Все как обычно. Однако… Лиловый оттенок мрака. Еле уловимый запах специй. Все как будто так и не так.

Делаю неуверенный шаг вперед. Мне страшно.

- Ви-ить, а Вить, - тихо произношу я.

Только трели в ответ.

Нащупываю край кровати, сажусь. Господи, а что, если с той стороны и не Витька вовсе? В голову тут же услужливо лезут сюжеты фильмов ужасов.

- Витька! – уже громко взываю я и что есть силы пихаю вздымающееся горкой тело.

Там всхлюпывают, затыкаются, словно захлебнувшись. Возятся. Потом с крайним раздражением интересуются:

- Ты что, совсем сдурела??

Вслушиваюсь в голос, надеясь, что тревога уйдет.

- Сама не спит, и другим не дает!! Сейчас вот хрен уснешь!

- Ты храпел, - примирительно замечаю я.

- Дурацкие бабские выдумки! Хрен вот уснешь! – он возится и пыхтит от злости.

- Вить, мне страшно.

- Блин! Мне вставать в семь!

- Мне тоже.

- Не спит, ты посмотри-ка. И другим не дает!

- То есть, ты мне спать не даешь – это нормально? Выходит, это не ты, а я тебе мешаю??

- У-у-у, - он вскакивает резко отшвыривая одеяло, чуть не падает и в явной досаде шлепает в туалет.

Мелькает полоска света у края двери. Бодро журчит струя. Хлопает крышка унитаза.

Я слышу, как он там чертыхается, и просто физически ощущаю, что ненавидит он меня еще сильнее, чем сразу после пробуждения. Но дело не в этом. Мне становится страшнее вдвойне. Кажется, что это вовсе не Витька. Что за сиплость в голосе? В запахе пота нотка гнильцы?

Мужики, конечно, воняют сильнее, чем женщины. И Витька в этом плане не исключение. Хотя я его и приучила каждый вечер принимать душ и каждый день менять трусы и носки. Но в его запахе никогда не было никакой гнильцы.

Щелкает выключатель в туалете. И тот, что вроде Витьки, энергично топает к кровати. Прямо как бегемот. Стукается о край, шипит. Потом тяжело плюхается, заворачивается в одеяло. Возится, вздыхает.

Я сижу. Господи, но если это не Витька, то кто?

- Слушай, ты бы ложилась, что ли, - голос звенит от злости.

- Не хочу. Разве я тебе мешаю?

- Что еще за фортели? – он разворачивается, и если было бы светлее, я бы увидела его лицо.

- Ты мне все равно не дашь спать.

- И куда я, по-твоему, должен деваться? – он хватает меня за рубашку и резко дергает.

- Не знаю, - стараюсь вырваться.

Наверное, минуту мы боремся.

- У-ух ты, моя сладенькая, - вдруг совершенно неожиданно квохчет он и наваливается всем телом.

- Блин, да что тебе вдруг так приспичило?? – пихаю я его. – То ненавидит лютой ненавистью, то лезет, как кобель.

- Одно другому не мешает, - пыхтит он, елозя, и наваливается сильнее.

Запах разложения усиливается. Чувствую, что меня сейчас вырвет.

- Да отвали ты!! – упираюсь коленом в его мягкий живот и толкаю, что есть силы.

- Ай! Охренела, что ли?

- Козел!

- Дура.

Поскорее пролезаю мимо него и скрываюсь в ванной. Включаю горячую воду. Сдираю перекрученную рубашку и, дрожа от омерзения, встаю под обжигающий душ. Мне кажется, что я насквозь пропиталась этой гнилью. С остервенением тру себя мочалкой. Намыливаю ее вновь и вновь. И все жду, что раздастся скребущий стук в дверь.

Потом долго сижу в кухне. Пью горячий чай с накапанным в него пустырником. Разглаживаю на коленях старую байку халата. Слушаю тихий свист холодильника. И с тоской вижу, как медленно, но неумолимо движется стрелка часов.

Почему же Витька даже не вышел, не поинтересовался, что со мной? Неужели ему уже до такой степени все равно?

Наконец начинают слипаться глаза. Хочется лечь, укрыться теплым одеялом, зарыться носом в подушку. Но при мысли о том, что лечь-то придется рядом с будто вытащенным из помойки Витькой, тошнота вновь подкатывает к горлу.

В комнате все так же темно. Мрак снова отдает лиловостью. И я уже не знаю, может, такой оттенок у него был всегда? Просто я что-то путаю и забываю? Прохожу вперед, хватаю попадающий под руки плед. Залезаю в кресло. Подгибаю ноги. Закутываюсь до подбородка.

Ну, да. Чего бы он пришел-то? Вон как храпит. Прямо слон. Наверное, сразу же и отрубился после моего ухода. И плевать хотел на то, что мне страшно. Хотя да, я же его отшила. Сначала разбудила, потом отшила. Хо-хо. С его точки зрения неоспоримый грех. Куда уж там.

Голова неудержимо клонится к спинке кресла. В мысли вплывает вполне настоящий слон, на которого я машу рукой с зажатым в ней ярко красным бантом. Я еще успеваю удивиться, откуда он здесь. И проваливаюсь в сон.

Резко трещит будильник. Пытаюсь нащупать его, но рука проваливается в пустоту. Тут же зверски начинает ломить шею. И холодно. Господи, отчего же так холодно?

- Мара, ты что, оглохла? – шипит Витька. Почему-то из дальнего конца комнаты. – Выруби ты его! – и через паузу. – Мара!

Двигаю одеревеневшими губами. Пытаюсь выпростать другую, онемевшую, руку.

- Мара, черт! Ой, ты где?

А и правда, где это я?

Ворочаюсь и медленно понимаю, что в кресле. Где прикорнула уже часу в пятом.

Щелкает выключатель, и свет больно режет глаза, не давая им раскрыться.

- А ты чего там делаешь? – Витька сидит на краю кровати, болтая голыми ногами. В раскрытом вороте пижамной рубашки торчит рыжеватая шерсть.

- Да вот, репетирую, - решаю я пошутить.

- Репетируешь?? – изумляется он. – Чего репетируешь?

- Ну, это… Свой уход от тебя.

Как раз сейчас доля сарказма и не помешает. Уж больно это утро кажется мне паршивым. Все тело сковано. Голова раскалывается. И единственное, чего хочется наверняка – умереть.

Витька щурит подслеповатые глаза, потирает намечающуюся лысину. Потом шмыгает.

- Ну, ты это, - нерешительно говорит он. – Того. Ну, в общем. Совсем, что ли, с дуба рухнула?

- В каком смысле? – вежливо интересуюсь я.

Он некоторое время изучает мое лицо. Чего, честно говоря, уже давно не делал.

- Да ну тебя к черту! И так все бесит. Еще эти твои бабские закидоны с утра. Охо-хох, - он широко зевает, предоставляя возможность разглядеть чуть ли не все свои зубы. Потом просовывает пальцы за пазуху и почесывает грудь.

М-да. Неужели несколько лет назад я действительно считала, что влюблена в этого человека? Свидания, прогулки, горячий шепот. И вот это любовь?

Он встает, поворачиваясь ко мне щекой. И я едва не вскрикиваю.

- Вить, - торопливо спрашиваю я. – А что это у тебя там? Вон там.

- Где?

- Ну, ниже уха. На щеке. Ты ударился?

Он рассматривает себя в зеркало, то так, то этак.

- Ничего не вижу. А что?

- Да что это у тебя за пятно такое? Вчера, вроде, не было.

Зрачки его расширяются, брови ползут вверх. Несколько секунд он молчит.

- Вот это, что ли? – он касается пальцем пятна, напоминающего старый синяк.

- Да. Ну, да же!

Витькин рот складывается в причудливую гузку. Которой он начинает жевать, будто старается выдавить яйцо. И я вдруг ясно представляю, каким он станет, когда состарится.

- Слушай, - в конце концов говорит он. – Что с тобой происходит? Ты хочешь меня достать?

- Не понимаю.

- Ах, так ты не понимаешь?

- Нет.

- То одни, значит, фортели. То другие.

У соседей-пенсионеров принимается орать радио. И я едва удерживаюсь, чтобы не начать барабанить им в стену.

- То она, вся из себя, ночует в кресле – репетирует, якобы, что бросит меня. То изображает то ли дуру, то ли умалишенную, - его глаза вылезают из орбит, он почти кричит. – Может, через пару минут ты удивишься, что на руке у меня пять пальцев, а не шесть, и не восемь?

- Московское время семь часов тридцать минут. Приступаем к утренней гимнастике, - торжественно возвещает соседское радио.

И тут не я, а Витька подпрыгивает и изо всей силы тарабанит в стену.

- Старая карга! Заткни свое дерьмо, дура!

Пижамные штаны смешно колышутся на его расплывшемся заду. А из-за резких движений от его тела вновь плывет едва уловимый запах тления. Меня передергивает.

Что-то не так. Что-то во всем этом не так. Но времени, чтобы понять, слишком мало, я уже опоздаю, черт знает на сколько. Откидываю плед, но не успеваю сделать и шага, как Витька дергается ко мне и больно вцепляется в руку.

- Зачем ты делаешь из меня идиота? – шипит он. – Тебе отлично известно, как я комплексую из-за этого пятна, которое кажется мне огромным и уродливым. Всегда! И ты давала слово – сама, никто за язык тебя не тянул – что никогда, слышишь, никогда не будешь обращать на него внимания. Как ты можешь быть такой скотиной??

Он несет что-то еще, выкачивая белки глаз. Его рот с губами фунтиком то расширяется, то сжимается. Щетина воинственно топорщится. А меня волна за волной окатывает ледяной страх. Ведь у Витьки всегда было чистое лицо, без родинок, шрамов и пятен. Если не считать две борозды на лбу, у него даже морщин-то нет.

Я внимательно смотрю на его дергающуюся рожу, но ничего не вижу. Словно мой взгляд расфокусирован и не способен что-либо воспринять.

- Сумасшедший дом какой-то! – выкрикивает он особенно громко, строит зверскую гримасу и скрывается в ванной, хлопнув дверью.

Теперь я точно опоздаю. Раньше, чем через десять минут он оттуда не выйдет.

Вновь опускаюсь в кресло и стискиваю лицо.

Что же происходит? Может быть, так сходят с ума? Я уверена, абсолютно уверена, что у Витьки никогда не было никаких родимых пятен. Запах ладно. Запах еще можно спутать с чем-нибудь другим. Он эфемерен. Но пятно… Это действительно из того же разряда, что у тебя пять пальцев, а не восемь.

Выдвигаю ящик стола и принимаюсь рыться в поисках альбома. С самыми настоящими фотографиями. Где, я помню, нет, я четко помню, должна быть наша еще досвадебная фотография, Петька снимал, Витькин брат. И где Витька как раз повернут той самой щекой к объективу фотоаппарата. А рожей, конечно же, ко мне. Умильная такая фотография. Она у Витьки на видном месте, сам вклеивал. Считает, что на ней он очень романтичный. Гордится этим, осел!

Черт! Листаю, листаю. И все ни к чему. На том месте, где она должна быть – пустота.

В ванной выключают воду. Сейчас он выйдет, и если я намерена попасть на работу раньше обеда, то должна сразу же сменить мужа за утренним туалетом.

Ну, где же она? Фото, кучей сваленные в конце альбома, рассыпаются в моих руках. И я наконец вижу его, проклятый этот кусочек картона. Вцепляюсь пальцами, подношу к глазам.

Блин!

На щеке этого теперешнего Витьки действительно красуется то самое пятно, нечетких очертаний, почти смазанное, но явное.

Черт!

Звякает защелка двери, и я не успеваю спрятать альбом. Витька через коридор, из темноты, смотрит на меня. И этот взгляд придавливает меня, как могильный камень.

Потом он делает шаг и выходит на свет. Лицо, порозовевшее от холодной воды. Тщательно приглаженные волосы. И прищур, который не нравится мне совсем.

- Ты что же, - медленно произносит он. – Действительно хотела убедиться, что это уродство, - он, как и несколькими минутами ранее, тыкает пальцем в пятно. – Было со мной всегда?

Я прижимаю руку к переносице и вижу, что мои пальцы дрожат.

- Н-не знаю.

- Марина, что с тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?

- Н-не знаю. Не подходи ко мне, - неожиданно взвизгиваю, когда он делает еще шаг по направлению ко мне.

- Бред какой-то. Ты меня боишься, что ли?

И правда, что за бред!

- Витя, сегодня второе ноября?

- Да.

- И мою свекровь зовут Наталья Сергеевна?

- Да. А еще, - тут он усмехается. – У нас с тобой фамилия – Сосновы. А фамилия одна и та же, потому что мы с тобой женаты почти шесть лет. Надеюсь, это ты помнишь?

Это он в точку. Через месяц будем праздновать дату.

- Мара, может, ты переутомилась? – он подчеркнуто буднично перебирает рубашки на полке и спрашивает, как бы невзначай. – У тебя все в порядке на работе? Кирпич не давит?

- Кирпич??

- Ты и этого не помнишь? – губы его сжимаются, все больше напоминая фунтик.

А ведь и верно, это и есть наш непосредственный начальничек. Что твой кирпич. И в прямом и в переносном смысле. У него и кличка соответствующая. Но вот говорила ли я об этом Витьке?

- Так, все! – вскакиваю я. – Хватит. И так не знаю, что на работе врать придется.

- Федулев к тебе клеиться, надеюсь, перестал?

Оборачиваюсь от двери:

- Что-то ты, Витенька, слишком много знать стал.

- Так сама же жаловалась, что проходу не дает.

Неужели жаловалась? Неважно. Подумать можно и в метро.

Когда появляюсь в кухне, Витька методично жует яичницу с ветчиной, скользя взглядом по странице приставленной к сахарнице вчерашней газеты. Это да, это вот точно. В стиле Витьки. Если готовить, то только для себя. А если читать – то что угодно, хоть и позапрошлогоднюю газету.

Ставлю на газ чайник. И пока он закипает, намазываю на хлеб масло, вытаскиваю кусок сыра.

- Ну, что, - поднимает он глаза. – Мозги немного прояснились?

- Не приставай, а? И без тебя тошно.

Для быстроты приходится заваривать пакетик чая. Наблюдаю, как кипяток в чашке почти мгновенно темнеет, наливаясь грязно-коричневой мутью.

- Спать надо больше. И другим не мешать.

Лицо его надуто и полно собственной значимости. Неповторимости, так сказать. Господи, и что меня в нем могло привлекать семь лет назад?

- Слушай, кто бы говорил, а?

- Ты все преувеличиваешь. Вот мама не считает, что я храплю.

- Ага. Будто твоя мама спит с тобой в одной комнате.

- Ну, мы ведь не можем позволить себе двухкомнатную квартиру.

Тут меня охватывает злость, так как темы эти уже сто раз жеваны-пережеваны.

- Если бы зарабатывала не только я, то мы бы давно уже жили не только в двухкомнатной, но и в трехкомнатной. Четырехкомнатной…

- Остановись, - поднимает он ладонь. – Ты знаешь, что с моей специальностью много не получают.

- И почему ты ничего не хочешь изменить? – я чувствую, как мои черты каменеют.

- Все, мне пора, - встает он, как обычно уходя от ответа.

Похолодало, но так как я бодро бегу к метро, страдает от колючего ветра только лицо. Пролетают сухие снежинки, цепляются за ворс пальто. И, наверное, это красиво, но цель у меня сейчас одна – добраться до метро не за обычные двадцать минут, а хотя бы за семнадцать. Там, если повезет, сразу же заскочу в вагон, потом короткими перебежками на остановках переберусь в головной. А оттуда – прямой наводкой на пересадку. Там тоже, если повезет, уже подойдет поезд. И на этом, и на этом я сэкономлю… Сэкономлю…

Господи, да что же это все так мозолит глаза? Прямо раздражает донельзя. Навязчивая какая-то деталь, как соринка.

Стараюсь сосредоточиться. И вдруг останавливаюсь, как вкопанная. Черт побери! По правую руку от меня вдоль всей пешеходной дороги тянется опрятненькая такая изгородь. Отделяющая, так сказать, газоны от посягательства машин. Аккуратные, покрашенные черной краской железные трубки незатейливо изгибаются, уходя в чуть застывшую землю, и тут же появляются вновь. Раз-два, раз-два, раз-два.

Внезапно и как-то резко замерзают руки. По спине ползет холодок. Тру ладони в перчатках, передергиваю плечами.

Ну, это уже слишком. Это уже вообще. Ни в какие, собственно говоря, ворота. Ведь еще вчера вечером никакой изгороди не было и в помине. Как сейчас помню, бежала я не менее бодро. Только в обратную сторону. И был – как сейчас помню – сильно десятый час вечера. Есть хотелось отчаянно.

Так. Нагибаюсь, стараясь рассмотреть следы земляных работ. Хотя и ежику ясно, что невозможно за ночь соорудить такую вот изгородь вдоль всей улицы. Да и кто бы это стал делать-то? Ночью-то. Да-а...

- С-с сударыня, вам п-плох-хо? – говорят сзади заплетающимся языком. – Вам п-помоч-чь?

Оборачиваюсь. Мужичонка, с утра нетрезвый, помятый и пошатывающийся, вытанцовывает в двух шагах от меня, стараясь сохранить равновесие. Несет сивухой, перегаром и давно не мытым телом. Но мужичонка храбрится, улыбается от уха до уха. И даже стаскивает с головы картузик.

Хм. Неужели я настолько плохо выгляжу, что привлекаю таких особей? Замечательно как. Просто восхитительно.

- А подскажите, любезный, - при этих словах тот осклабливается еще сильнее. – Вот эта загородка, вот эта, - для исключения разночтений я недвусмысленно указываю пальцем на железные трубки. – Как давно она тут поставлена?

Пьянчужка хлопает глазами, бессмысленно смотрит – ну прямо как тот самый баран. Ну, из поговорки. Ноги его совершают совсем уж немыслимый крендель. И мне остается только удивляться, как он после этого не падает.

- Эт-та? – глупо спрашивает он.

- Ну да, - терпеливо подтверждаю. – Эта.

- А-а. Ну, это. Того, - он замирает секунды на две в невероятной для трезвого человека позиции. – Короче, уже года два, как тут того. Воз… Ваз… Вузвидина! – торжественно возвещает мужичок и в восхищении от самого себя заливается дробным смехом.

Так.

- Два года, говорите?

- Ага.

- А это точно?

Острый кадык несколько раз проходит по тощей шее, пока мужичонка собирается с мыслями.

- А вы из комиссии, что ли? – наконец осторожно спрашивает он.

Порыв ветра бросает в лицо пригоршню колючих сухих снежинок. И я вдруг опоминаюсь. Боже мой! Стою тут. Рассусоливаю. Как последняя идиотка. Разговоры разговариваю практически с бомжом. Теперь мне и за полчаса до метро не добраться. Дура!

Гляжу в наивные, потерявшие всякий цвет глазки пьянчуги. Киваю ему - прямо как старому знакомому. И снова беру с места в карьер. Сумка, переброшенная через плечо, неприятно колотит меня по заду.

Это надо же! Загородка стоит два года. Однако я уверена, абсолютно уверена – ведь не врут же мои глаза – что еще вчера ее тут не было. Меня донельзя раздражают мудаки, что постоянно паркуют машины на газонах, а потом выволакивают всю эту землю на асфальт. Отчего впору надевать болотные сапоги. Чтобы пройти.

Именно поэтому я не могла не заметить загородки, если бы та появилась. Более того, я заметила бы ее сразу. Непременно. Господи, ничего не понимаю. Ничегошеньки.

В метро, как обычно, куча народу. Все бегут, пихаются. Лица злые. Я тоже бегу. Я тоже пихаюсь. Ведь в вагон как-то влезть надо. Кровь из носу, а надо. Стискивают со всех сторон. Так, что перехватывает дыхание. И немедленно начинает казаться, что сейчас – вот прямо сейчас – я задохнусь. Тут главное – закрыть глаза и попытаться отстраниться от происходящего вокруг. Например, представить, что ты на берегу моря, легкий соленый ветерок дует в лицо, плещутся волны, солнце ласкает кожу. И рядом с тобой – никого. Красота.

Все бы ничего, но вот эта сумка сейчас продырявит мне бок!

- Послушайте, милейший, - полузадушенно обращаюсь я к субъекту напротив, от которого несет прогорклым маслом и еще какой-то дрянью. – Не могли бы вы убрать эту свою сумку? Переместить ее.

- Чего? – оборачивает он ко мне свое рыло, и на меня дополнительно начинает веять несвежим сырым мясом. Ужасный запах.

- Сумку, говорю, свою передвиньте. Этак вы мне все кишки выдавите.

Он меряет меня презрительным взглядом, цыкает. И для большего эффекта толкает локтем.

Ну замечательно. Дальше просто некуда. Стараюсь вдавиться между двух студентов. И тут двери раскрываются.

Меня выносит вместе со всеми. Качает. Туда. Сюда. Затем заносит вновь. И я с облегчением понимаю, что стало получше. На Ракосадской всегда много выходит.

Притиснутая к двери, я имею возможность спокойно закрыть глаза. И представить. Море, в общем. Плеск волн. Россыпь солнечных бликов…

Так, а где море-то? Море-то, господи, где? Болтаюсь почему-то в подвешенном состоянии в какой-то темноте. А вокруг звезды, что ли. И что-то летит, летит.

- Гражданочка, вы сейчас выходите?

- А?

- Выходите, спрашиваю, сейчас? – с раздражением интересуется мужик, который в данный момент является моим непосредственным соседом.

Двери раскрываются. Меня выпихивают. Толкают. Запихивают вновь.

Можно расслабиться. Даже сесть, при желании. Но желания нет. За день насидишься еще так, что станет казаться, будто задница вдавлена в тело.

Итак, количество несостыковок растет, а разумного объяснения им не находится. Конечно, ничто не мешает мне просто отмахнуться от них, как обычно я и делаю. В других случаях, правда. То, что тебя не устраивает или тревожит, можно отодвинуть в сторону. Сделать вид, что этого нет. Очень удобная позиция, она мне часто помогает. Иначе в нашем дурацком мире жить трудно.

Но что делать сейчас? Считать себя внезапно сошедшей с ума – как-то странно. Да и не верю я в такое. Мне кажется, вдруг это все не случается. Должны же быть какие-то предпосылки. Сигналы, в конце концов. Даже не знаю. Но ведь ничего не мерещилось, не искажалось. Или что там у психов бывает?

Однако куда девать родимое пятно Витьки, которого я в упор не помню? Вернее, помню, что его у него нет. Или вот эта загородка?

- Станция Хомяковская. Следующая – Навязина.

Торопливо натягиваю берет, поправляю шарфик и выхожу из почти опустевшего вагона. Медленно ползет эскалатор. Толстая тетка впереди лениво переругивается с кем-то по телефону. Тоскливо квакает ребенок где-то внизу.

Наверное, расскажу Машке. Посмотрю на ее реакцию, мы ведь давно дружим. Должна же она как-то прокомментировать всю эту ерунду.

Перескакиваю последние ступени. Обгоняю все ту же тетку и спешу к работе. До чего противный сухой снег. Бьет и бьет. Просто молотит. Скапливается в складках пальто, забивается под воротник. Не люблю осень. Не люблю зиму.

Сначала Машке напишу. А на обеде поболтаем. Сядем за отдельный столик в углу, никто и не услышит.

Вот черт! Еще и пропуск не срабатывает.

- Обратно прокрутите, - нехотя рекомендует охранник, длинный неприятный мужик. – Вчера не здесь выходили, что ль?

- Как не здесь? Здесь, - почему-то оправдываюсь я и готова дать себе подзатыльник за юлящий тон.

Прокручиваю вертушку в одну сторону, потом в другую. Представляю, как Кирпич сейчас посмотрит. Чуть не на час опоздала. Тьфу!

Бегу по коридору, на ходу разматывая шарф, и прикидываю, какое выражение лица состроить, что сказать.

- Маришка, привет! А я уж думаю, куда ты пропала, - хватают меня за руку.

Поворачиваюсь. И в недоумении выставляюсь на улыбающуюся женщину. А та, заметив мою реакцию, принимается хохотать.

- Ой, Маришка! Ну не могу. Ну и рожа, - она с энтузиазмом трясет мой локоть. – Да что с тобой?

- А что? – пытаюсь я сориентироваться, так как вижу ее в первый раз в жизни.

- Ну, ты так смотришь, словно и не знаешь, кто я такая, - она замирает, внимательно вглядывается в мое лицо, потом придвигается к уху и тихо спрашивает. – Васильна, у тебя все в порядке? Витька ничего не вычудил?

Отклоняется и еще раз осматривает меня. А я – ее. Высокая, почти как я. Моего возраста. Несколько слишком ярко одета. Несколько слишком ярко накрашена. Но – ничего так себе. Большие голубые глаза. Полные губы. Блондинка. Раз увидишь, долго не забудешь. Мужикам такие нравятся. Однако я-то с ней незнакома!

- Слушай, - торопливо сообщаю я. – Поговорим позже, ладно? Я так опаздываю.

- Это уж точно, - задорно подмигивает она мне. – Кирпич уже всю задницу изъерзал, порывался то позвонить тебе, то меня спросить. Но ты ж меня знаешь, в любом случае я – могила.

Киваю, как можно шире улыбаюсь и спешу дальше.

Черт знает, что тут происходит, в конце-то концов. Она явно знает меня, знает Витьку. И вообще ведет себя так, словно мы в приятельских отношениях.

Лоб взмокает. В носу неприятно свербит. И никак не сдирается с шеи дурацкий шарф. Толкаю дверь кабинета. Строю виноватую мину.

- Всем доброе утро.

И только затем поднимаю глаза. Кирпич щурится из-за монитора, жует губами, словно сосет противную конфету. Волосы дыбиком торчат на его макушке.

- Привет.

- Привет.

- Доброе.

Гундосят со своих мест коллеги. Век бы их не видела.

- Добрый день, хотела ты сказать? – цедит начальник.

Быстро скидываю пальто и, одергивая юбку, спешу за свой стол. Так, сумку в тумбочку, телефон - в верхний ящик. Переобуться.

- Марина Васильевна! – угрожающе выводит Кирпич.

- Да, Борис Борисыч.

- Ты могла хотя бы позвонить.

Коллеги делают вид, что увлеченно работают. Хотя я так и вижу, как их уши вытягиваются в нашу сторону. Чтобы лучше слышать.

- Могла, Борис Борисыч. Но думала, что успею.

Он сопит, хрюкает. И в моем коммуникаторе немедленно появляется сообщение: «Что-то у тебя случилось?».

Интересно, что я должна ему отвечать? Беру ручку, закусываю ее конец. Внимательно смотрю в монитор. Зачем-то говорю «Кхе». В коммуникаторе появляется кивающая рожица. И три точки. Закусываю ручку сильнее.

И тарабаню: «Поссорилась с мужем, Борис Борисович. Высекла. Поставила в угол».

У противоположной стены хмыкают. Я слегка кошусь в сторону начальника и тут же ловлю его одобрительный взгляд. Он считает, что я юмористка. И интересная женщина впридачу. А еще – что все бабы дуры.

И тут мой взор спотыкается о давно пустующий стол рядом. Странно. Сейчас он выглядит вполне обжитым. Красная сумка на видном месте. Кружка с недопитым чаем. Небрежно сваленные бумаги. Кофта в блестках, кинутая на спинку стула.

Я чувствую, как мои брови сами собой ползут вверх, и тут же гоню их обратно. Наверное, просто кого-то приняли на место Кости, вот и все. Хотя почему не сказали заранее?

Осторожно разглядываю сумку. И эту кружку. А еще – раскрытый блокнот, исписанный мелким почерком. Раскрытый – посередине! Словно его владелец давно и прилежно работал с ним и лишь на минутку отошел.

Стукает дверь. Поднимаю голову.

Играя концом косы идет та самая блондинка. Приветливо улыбается. Морщит нос. Делает большие глаза в сторону Кирпича. Проходя мимо, барабанит пальцами по моему столу – словно передает какой-то знак, давно и прочно усвоенный между нами. И... Усаживается на место рядом.

Сглатываю. Сказать, что я ошарашена, значит не сказать ничего. Выплевываю ручку, верчу ее в пальцах.

- Катя, - говорит Кирпич. – Подготовь мне, пожалуйста, данные за прошлую неделю.

- Хорошо, Борис Борисыч, - отвечает моя соседка, и я слышу, что она по-прежнему улыбается.

Глава 2

Мрачно наливаю себе чай. Мрачно помешиваю ложечкой. Хотя мешать там нечего. Не менее мрачно пододвигаю ногой стул. И усаживаюсь за столик. Который у самого окна. На двоих. Специально для конфиденциальных разговоров.

Мерно звякают ложки о края кружек. Гудит микроволновка в другом конце комнаты. Жирный парень в очках что-то доказывает своему тощему товарищу. Проходят знакомые девчонки из другого отдела, здороваются. А я смотрю в окно, на мотающиеся ветви деревьев, и жду Машку.

- Привет, - говорит она, и я сразу узнаю ее чуть глуховатый голос. – Что случилось?

Короткие кудрявые волосы встрепаны больше обычного, губы искусаны. Смуглые пальцы без конца поправляют ворот голубой рубашки.

- Ты опять не спала? – вместо ответа спрашиваю я.

Она хмурится. Морщится. Садится на стул напротив и тут же откидывается на его спинку.

- Да какая разница, - в сторону говорит она. – Если ты не могла подождать до обеда, дело в тебе.

Ее длинное узкое тело напряжено. И я просто физически ощущаю, как ее все достало. У Машки уже несколько месяцев депрессия. И хотя я знаю свою подругу как облупленную, в данном конкретном случае не понимаю, как ей помочь. Причем не понимаю все эти четыре месяца.

- Слушай, кто такая Катя, что сидит рядом со мной? – сцепляю руки и кладу на них подбородок.

- Что-о? – изумляется Машка и немедленно поворачивается ко мне всем корпусом.

- Ну, из нашего кабинета. Катя. Она новенькая, что ли?

Машкины глаза раскрываются во всю ширь. Некоторое время она просто не находит, что сказать. И от этого мне становится особенно не по себе.

- Ты меня разыгрываешь? – наконец спрашивает она.

Откашливаюсь. Одергиваю рукава кофты. Складываю губы в дудочку. Отпускаю их.

- Маш, мне нужно с тобой обсудить кое-что. Серьезное. Вокруг меня словно неразбериха. Словно я схожу с ума, - тут я выразительно кручу пальцем у виска. - Я не придуриваюсь, честное слово. Только сначала скажи мне, кто такая Катя?

Машка ставит локти на стол. Вглядывается. Отводит волосы со лба.

- Катя – одна из твоих лучших подруг, - четко произносит она.

Мои ладони тут же взмокают. Пальцы начинают дрожать. Отчего мне приходится убрать подбородок с рук и спрятать их под стол. Машка, конечно же, все это замечает и недоверчиво щурится.

- Вернее, одна из двух твоих лучших подруг, - уточняет она. – Вторая – это я, если тебе это тоже нужно знать.

- Так, - говорю я. – И как давно мы с ней дружим?

Она хмыкает, поводит головой, снова всматривается в мое лицо.

- Ну, надо же. Просто поражаюсь. Это словно для тебя новость.

- Послушай, мне действительно нужно серьезно поговорить с тобой. Но чуть позже. Ну, так как? Давно мы с ней дружим?

- Ну-у, года полтора-два. Как она пришла в нашу контору. Вы сразу сошлись, чуть не в первую же неделю. Будто всегда друг друга знали.

По спине ползет холодок. Во рту пересыхает.

- Здорово, - с трудом произношу я. – Только дело в том, что сегодня утром я ее увидела в первый раз в жизни.

- Как это? – Машка отшатывается, будто я ее ударила.

- Даже не знаю, как начать, - отпиваю глоток из кружки, чай совсем остыл. – В общем, чтобы ты сразу не приняла меня за чокнутую.

- Ну, уж я-то не приму, - она усмехается одним уголком рта. – Я и сама-то, э-э, ну не очень нормальная.

- Но если я тебе не расскажу, мои мозги просто свернутся наперекосяк. У них и так уже полный перегрев.

Машка снова придвигается, не сводя с меня пристальных глаз. Ее ресницы чуть подрагивают.

- Короче, началось все сегодня ночью. Раньше никакой такой ерунды я не замечала, - сцепляю пальцы, чтобы не дрожали. – Мы ведь лет десять дружим?

Машка медлит, вглядываясь в мое лицо.

- Ты не уверена?

- Я теперь ни в чем не уверена.

- Ладно. Действительно, лет десять. А что?

- Ну, проверяю. Чтобы не попасть впросак. В очередной раз, - тут я хмыкаю.

- Так что же случилось-то у тебя сегодня ночью? С Витькой что-то не то?

- Да дался же вам всем этот Витька! – с досадой замечаю я.

- Ну-ну. Так что же тогда?

- Представляешь, проснулась ночью. Трех еще не было. И никак не уснуть – кабан этот еще рядом храпит, как слон.

Машка морщится:

- Ну, вам это лучше с Катей пообсуждать. Ее Толстик тоже храпит, как танк.

- Ты мне друг или нет?

- Ты отлично знаешь, что друг.

- Ну, так вот. Вышла я в туалет. Возвращаюсь, а свет из окна словно и не такой, как раньше. Странный такой.

- Как это – не такой? Ночью он всегда одинаковый.

- Ну, не знаю, как объяснить. Будто появилась у него какая-то подсветка. Лиловая.

- И что?

- Дальше, больше. Легла, чувствую, от Витьки несет гнильцой.

- А раньше нет?

- Раньше – нет. Ну, за пять минут до того. Да и вообще – нет. Уж я-то его запахи давно выучила наизусть. Какой только дрянью ни пованивает, но так – никогда.

- Странно, - замечает Машка.

- Да. Странно. Этот дурак еще лезть ко мне начал. Думала, меня просто наизнанку вывернет.

- Хм, а ты не беременная?

- Нет, конечно! – возмущаюсь я. – Ты же знаешь, у него проблемы. Но это и к лучшему.

Она искоса смотрит на меня, принимается чуть слышно барабанить пальцами по столу.

- Ну, это твое мнение насчет детей мне хорошо известно. Я про другое – может, ты еще с кем-то?

Теперь я откидываюсь на спинку стула и невольно поджимаю губы. Уж Машка-то могла бы не задавать таких вопросов.

- Ты что, видишь на горизонте подходящую кандидатуру? – саркастически интересуюсь я.

- Я нет. Мне Сережика хватает выше крыши.

Да, это она права. Уж этот ее Сережик… Уж этот самовлюбленный болван…

- Так вот, вернемся тогда к нашим баранам.

- Вернемся, - Машка подпирает рукой голову.

- Короче, свалила я от него. Ночь провела в кресле.

- Ну, ты даешь! То-то я думаю, чего ты такая помятая.

- Да я спала часа два, не больше.

- И после этого ты забыла про Катю?

- Это еще не все. Утром я обнаружила на щеке Витьки родимое пятно.

- Ну да, - она опять прищуривается.

- Что «ну да»?

- Ну, оно у него всегда было. Он первое время вообще старался держаться к тебе только одной стороной. У него же комплексы из-за этого пятна.

Я опять чувствую, как мои ладони становятся влажными, а картинка вокруг начинает как бы покачиваться.

- Представляешь, я уверена, что у моего мужа Витьки никогда не было никаких родимых пятен. Особенно, - зачем-то подчеркиваю я. – На лице!

- Да-а? – недоверчиво тянет Машка.

- Да! – отрезаю я и воинственно выставляюсь на нее. – Но это еще не все.

- Да, с Катей ты меня…

- Да еще и до Кати!

- А что еще? Ты там никого, случаем, не убила?

- Ты меня за дуру, что ли, принимаешь?

- Э-э, ну ты ведешь себя несколько как бы странно.

- Ты мне друг?

- Друг.

- Ладно. Выхожу я такая из дома.

Тут я кидаю быстрый взгляд на подругу. Она внимательно слушает меня, хотя носок ее туфли нервно дергается. Туда-сюда. Туда-сюда. Прямо как секундная стрелка в будильнике с севшей батарейкой.

- И вдруг замечаю вдоль всей улицы загородку, отделяющую асфальт от газона.

- Ну и что? Здесь-то чего такого?

- Да вчера-то ее там не было! – с торжеством возвещаю я.

- Ну-у, и что? Сделали за ночь.

- Вдоль всей улицы??

- А чего такого-то? Слушай, у тебя голова не болит?

- Да оставь ты это! Дело в другом – спросила я прохожего про эту оградку.

- Прямо как на кладбище.

- Так он сказал, - игнорирую я ее замечание. – Что эта оградка здесь уже два года!

Машка молчит. Все так же пристально смотрит мне в лицо.

- Ну, по этому поводу я тебе ничего сказать не могу. Я у вас там не была. Может, мужик этот тебе наврал.

- Сомневаюсь, - отрезаю я. – Теперь вот Катя. Которую я в упор не знаю. Но которая действительно ведет себя так, будто мы в приятельских отношениях.

Машка усмехается, медленно качает головой.

- «В приятельских», - передразнивает она. – Говорю же, Катя – твоя лучшая подруга. Уже года два. Или что, ты и мне не веришь?

- Маш, тебя я знаю. Знаю твоего Сережика. И буквально до последнего момента была уверена, что подруга у меня одна, это ты. Причем, она, эта подруга, и является лучшей. А не одной из.

- Ой, как интересно, - Машка принимается крутить ложечкой.

- Я ничего не понимаю. Чем дальше, тем ширится ворох каких-то несообразностей. И я уже действительно боюсь сойти с ума, - опять отпиваю холодный чай. – Может, у меня амнезия? – с надеждой спрашиваю я у нее.

- Какая, к черту, амнезия? – восклицает она. – Правда, я не уверена точно, что это такое.

- Ну, я вот тоже.

Мы молчим. Она - покусывая палец. Я – делая глотки противного чая.

- Почему я что-то помню, а что-то нет?

- Да это-то еще полбеды. Мне кажется хуже то, что ты уверена в чем-то, а оно совсем не так. Голова не болит?

- Ой, да отстань ты с этой твоей головой! И вовсе я не чокнутая. Неужели ты думаешь, что можно вот так раз – и слететь с катушек?

- Не знаю.

- На самом деле, я тоже не знаю, - разглаживаю юбку на коленях, потом поднимаю глаза. – Расскажи тогда мне про Катю, чтобы я не села в калошу.

- Ты действительно ничего не помнишь?

- Вообще сегодня в первый раз ее увидела! – с жаром отвечаю я. – Чуть не обалдела, когда она внезапно так стала меня за локоток брать, да на ушко шептать.

Машка хмыкает, около ее глаз проступают веселые морщинки.

- Да, я бы тоже обалдела. От незнакомого-то человека.

- Ну вот и я про то же.

Она скручивает салфетку и принимается водить ею по столу.

- Катя твоего возраста, достаточно давно замужем, давнее тебя. За Толстиком. Это у него прозвище такое. Детей у них нет, как и у вас с Витькой. Ну-у... Еще Катя очень не дура, цепкая такая по жизни, но жутко правильная. Подлостей не делает, не наушничает. Ну, и между вами, насколько я знаю, нет никаких секретов. Так таки ничего не вспоминаешь?

Во время ее рассказа я судорожно роюсь в памяти, стараясь отыскать хоть какой-то хвостик информации. Не могло же исчезнуть все вот просто так, в одночасье. Но…

- Представь себе, как про чужого человека говоришь.

- Странно все-таки это, - тянет она. – Может, ты вовсе и не Марина Соснова?

Фыркаю – столь экстравагантная мысль как-то не приходила мне в голову.

- Ну, а кто же я тогда, по-твоему?

- Ну, не знаю, - все так же тянет Машка.

- Слава богу, у Витьки таких сомнений не было, - тут я начинаю смеяться. – Хотя очень интересно, лег спать с одной женщиной, проснулся – с другой. Все мужики наверняка мечтают об этом.

- Ой, ну не начинай…

Да, с Сережиком у них, конечно, не все в порядке. Еще Светка, Машкина дочка, ему не родная. Подцепила Машка этого павлина и посчитала, что любит его. Впрочем, и сейчас так считает. Но вот сто процентов – если бы он внезапно куда-нибудь делся, скоро забыла бы про него.

- Ну, так и что Катя?

- В семье их она главная, Толстик известная мямля и тряпка. Если бы не Катя, так бы и прозябал инженеришкой на каком-нибудь заводе. Хотя понтов у него, особенно перед посторонними, просто пруд пруди. Фамилия Кати – Караванова…

Внезапно Машка меняет позу, придвигается ко мне и с воодушевлением задвигает:

- Ну вот я тебе и говорю, отвела Светку в садик, а она – в рев.

Я несколько обалдеваю от такого поворота, но сзади тут же звучит уже знакомый голос:

- А, вот вы где, красавицы. Я уж беспокоиться начала, куда ты запропастилась, Васильна.

Да, и чего она меня так странно называет? Будто я старуха какая. Смотрю на Машкину реакцию, но та удивления не выказывает. Видимо, такое обращение давно и прочно принято между мной и Катей. Черт! Надо было Машку еще спросить, как я-то Катю называю обычно. Может, Мумзиком каким-нибудь.

Тут я фыркаю, уж больно смешное это прозвище. А Катя садится рядом.

- Тоже, что ли, с вами чаю попить?

- Давай, - сразу предлагает Машка. – А то Маришка что-то совсем расклеилась.

Катя обращает внимательный взор в мою сторону, хмурит светлые брови.

- Правда, Мариш?

- Да не знаю. Не по себе как-то. Витька вот достал уже окончательно.

- Ей кажется, будто от него воняет помоями, - вставляет Машка.

- Не помоями, - строго поправляю я. – А гнилью.

Катя раскрывает и без того большие глаза, несколько секунд глядит в упор. Принимается было крутить косу, но бросает.

- Да, похоже, серьезный случай, - наконец говорит она. – Надо бы нам, девчонки, посидеть вместе вечерком. Посудачить о том, о сем. Мой-то Толстик опять вчера пьяный приперся. Начальника провожали, а отказаться, якобы, никак.

- Ну, известное дело, - Машка презрительно щурится. – Ты же сама рассказывала, что Толстик жопу ему постоянно лижет.

- Пойду-ка я чаю себе тоже налью, - вместо ответа встает Катя. – Вам подбавить?

Медленно кручу мутноватую жижу на дне своей чашки, потом ставлю ее подальше от себя.

- Ой, нет. Что-то поганый какой-то чай нам в этот раз привезли. Добавки не хочется.

Катя кивает и отходит.

- Слушай, - шепотом интересуюсь у Машки. – А я-то как Катю называю?

- В каком смысле? – не понимает она.

- Ну, она меня все «Васильна» да «Васильна».

- А-а, вот ты про что, - Машка фыркает. – Не знаю, почему у вас так повелось. Да все уже привыкли, внимания не обращают.

- Ну! – поторапливаю я ее, так как вижу, что Катя уже идет обратно.

- «Катя» и «Катя». «Катюха» вот иногда.

Катя ставит чашку с дымящейся коричневой жидкостью. Проводит рукой по волосам, поправляя выбившиеся пряди, отпивает глоток.

- Ну что, муженьков обсуждаем? – улыбается она.

Я опускаю глаза, не зная, что сказать. Но Машка тут же приходит мне на выручку.

- Не так, чтобы очень, - говорит она. – Все больше обо мне.

- А что, бессонница опять?

- Ага. Часа два если спала, то хорошо. Сегодня вот новый фортель добавился – лежу себе такая, лежу, пялюсь в темный потолок, башка чугунная от снотворного. Сережик рядом не шевельнется, будто и нет его тут. И вдруг становится мне так страшно, так страшно. Просто вот ну чуть не до крика.

- Сразу, что ли? – Катя водит пальцем по краю своей чашки, и я обращаю внимание, что лак у нее ярко красный, подстать помаде.

- Сначала просто как-то беспокойно. Потом этот страх. И по нарастающей, по нарастающей. И еще кажется, что я – это не я.

- Как это? – мои брови ползут вверх. Не сказать, что я удивлена, просто вот, может, я – тоже вовсе не я.

- Ну, не знаю, - лицо Машки страдальчески морщится, отчего она сразу кажется намного старше. – Словно все это тело – не я. А я заперта внутри. Верите, был момент, когда до того хотелось разодрать себе грудь, чтобы выцарапать оттуда себя, что еле остановилась.

- Всякую дрянь тебе надо перестать пить. Сама себя закармливаешь какими-то снотворными, какими-то транквилизаторами. Вот и отравляешь организм. Лучше бы сходила к врачу, - Катя поджимает губы.

- Свернулась я в клубочек, - не слушает ее Машка. – Закрылась с головой одеялом да и прижалась к стенке. Если бы не Сережик, вообще забилась бы под кровать.

Красивое узкое лицо Машки подрагивает, длинные черные ресницы смыкаются. И мне представляется, что передо мной не она, а некий буддистский божок. Прекрасный и ужасающий одновременно. Прекрасный понятно почему. А ужасающий – потому что пугает своей какой-то вселенской безысходностью.

- Надо, девчонки, съездить на выходные на турбазу, в лес. Снять домик на троих, да и отвлечься от всех этих проблем, - предлагаю я.

- Куда? – распахивает черные глаза Машка.

- Куда, куда. Да хоть в ту же Кедровую Западь.

- А где это? – немедленно интересуется Катя.

И я замираю, не успев закрыть рот. Господи, может, и нет никакой Кедровой-то Запади. Откуда она только выпала на язык?

- На юг от города минут тридцать на электричке, - поясняет Машка.

- А давайте и правда, - соглашается Катя. – Только надо решить, когда точно. Мне Толстика надо заранее начинать обрабатывать.

Я непонимающе смотрю на нее, и она поясняет:

- Ну, ты ведь знаешь его, тридцать три раза проконтролирует, к столбу приревнует.

Машка незаметно кивает мне. Видимо, мелкий деспотизм Толстика хорошо известен нам троим и не должен вызывать удивления.

- А давайте тогда в следующие выходные? Как раз еще не сильно холодно будет. По лесу погуляем, в саунке погреемся.

- Ну и Толстика своего успеешь обработать, - улыбаюсь я Кате.

- Классная идея, - поддакивает она.

- Девчонки, уже сидим чуть не час, - спохватывается вдруг Машка. – Глодя мне голову оторвет.

Тут же услужливо всплывает воспоминание – Глодя он потому, что постоянно что-то грызет, жует, сосет. Привычка у него такая дурацкая. Конфетки, печеньки, мармеладки – ничего не пролетает мимо его рта.

Воспоминание это меня радует, как маленькую девочку. Ведь основная канва событий все-таки имеется в памяти, утеряны или подменены только некие крохи. Ну, если смотреть по сути.

- Тебе так нравится, что Глодя даст мне взбучку? – с подозрением интересуется Машка.

- Что? – спрашиваю я и обнаруживаю, что улыбаюсь во всю ширину своей, так сказать, пасти.

- Да нет, вспомнила что-то смешное, - выручает Катя, пристально глядя в мое лицо.

И тут я замечаю Борис Борисыча, грозно пялющегося на нас из противоположного конца комнаты. Он выдвигает нижнюю челюсть и еще больше становится похожим на борова.

- Катя, нам пора, - тихо говорю я ей, многозначительно двигаю бровями и тяну ее за рукав.

Она, помедлив, оборачивается и вдруг принимается махать начальнику рукой, изображая самую приветливую гримасу. Борис Борисыч охреневает, зачем-то одергивает свой серый пижак и бочком вдвигается обратно в коридор.

- Замечательно, - констатирует Катя. – А теперь нам действительно пора.

На обед Машка не успевает. И мы идем вдвоем с Катей. Она рассеянно крутит сумкой, с каким-то особым упорством стремится проткнуть асфальт острыми каблуками и поглядывает больше по сторонам.

- Ты сегодня какая-то странная, - неожиданно прерывает она затянувшееся молчание.

А затянувшееся оно потому, что я не знаю, о чем говорить с совершенно незнакомым человеком, искренне считающим себя как раз давно знакомым. Впрочем, окружающие тоже полагают именно так. Машка говорит, что у нас с Катей нет друг от друга секретов. Но как обстоит дело в реальности? Что о двоих может наверняка знать третий? Ведь забыла я как раз Катю, а не Машку, к которой и ринулась сразу же со своими проблемами. Да и забыла ли? До сих пор не могу в голове уложить все необычные события этих суток. Просто не укладываются, и все. А никаких правдоподобных объяснений – ну, кроме самого незамысловатого - что я чокнулась – в голову не приходит.

- Чего не отвечаешь? – спрашивает Катя и как-то сбоку, по-птичьи, смотрит на меня.

Хорошо, что вечером мы с Машкой договорились всю эту ситуацию обсудить. У нас рано уходят, закроемся в столовой комнате, никто и не помешает.

- Даже не представляю, что и сказать, - наконец говорю я.

- А ты скажи, как есть, правду, - Катя останавливается, берет меня за локоть и заглядывает в глаза. – Я же вижу, что что-то не так.

- С чего ты взяла?

- Ну, мне-то несложно догадаться, знаешь ли, - она сердито усмехается. – Такое впечатление, что ты все пытаешься что-то понять, что ли. Уяснить. А оно – никак, - Катя отпускает мой локоть, делает несколько шагов вперед. – А со мной ты вообще как деревянная. Будто видишь впервые в жизни, - она опять останавливается.

Меня даже озноб продирает от ее слов, настолько она близка к истине. Отвечаю не сразу. Несколько раз снимаю и надеваю перчатку, словно мне это нужно.

- Катя, - наконец говорю я. – Давай обсудим все завтра. Сегодня мне как-то действительно не по себе.

- Ну да, конечно. Сегодня ты сначала обсудишь все с Машей. Ведь ее-то ты хорошо помнишь, - несколько язвительно замечает она.

Теперь останавливаюсь я. И в изумлении выставляюсь на нее.

- С чего ты взяла, что тебя я не помню?

Катя хмыкает. На несколько секунд отворачивается. Потом смотрит прямо в глаза.

- Ты лучше скажи, что еще ты забыла?

- Да с чего…, - начинаю я.

- Мариш, я тебя знаю, как облупленную. Мы с тобой ближе, чем две сестры. Ты в туалет пойдешь пернуть, я и это сразу узнаю, - она опять хмыкает. – По одной твоей походке.

- Что-то я не пойму…

- А тут передо мной… Ну, не то чтобы другой человек. Человек-то тот же самый. Но который, однако, словно в первый раз в жизни видит меня. Совершенно дурацкое ощущение.

Она дергает плечом, поправляет мохнатый воротник и продолжает:

- А самое удивительное, что этот самый человек почему-то пытается вести себя так, будто он меня помнит. Хотя я для него – первая встречная с улицы. Скажи, - она опять хватает меня за локоть. – Нет, ну скажи, для чего ты притворяешься-то?

Я вдруг обнаруживаю, что с все возрастающим интересом наблюдаю за ней. И она замечает это.

- Что, не ожидала от такой куклы такой проницательности? – она насмешливо щурится.

- Э-э-э, - не знаю я, что ответить на этот выпад.

- Вот и я про то же. Что еще ты не помнишь? И когда вообще с тобой это случилось? Мешок на голову, что ли, упал?

- М-м-м… А-а…

- Господи, Васильна, да что происходит-то? – она берет меня за плечи и встряхивает. – Пойдем-ка лучше не в «Рассвет», а вон в ту «Коровку», там хоть поговорить можно. Ведь я смотреть на тебя не могу. Тьфу! – Катя энергично растирает носком сапога воображаемый плевок.

Не успеваю ничего возразить, как меня уже волокут в дурацкую эту «Коровку».

- Слушай, - пытаюсь я придать своему телу более-менее независимое положение. – Там долгий разговор, Кирпич нас прибьет.

- Ничего, - сквозь зубы констатирует она. – Перебьется сегодня.

Взяв смешные столовские обеды, мы устраиваемся в углу у окна. Но это, на самом деле, совершенно излишняя предосторожность – зал практически пуст, и подслушать нас просто физически некому.

- Ну давай, рассказывай, - понукает Катя, тыкая вилкой вялую котлету.

- Да что рассказывать? – снова начинаю сомневаться я.

- Сначала про то, когда это у тебя началось и почему. Вчера ведь ты совершенно нормальная была.

- Да?? – искренне удивляюсь я.

- Естественно, - исключает любые сомнения Катя. – Толстика вон моего еще все критиковала, - она внимательно смотрит на меня. – Надо же, а теперь как будто и про него первый раз слышишь. Хотя, чего это я? Если ты меня не знаешь, то откуда мужа-то моего будешь помнить.

- И что? Вчера я была обычная?

- Конечно! – она берет салфетку и принимается мять ее.

Я слежу за мельканием красного лака на ее ногтях, затем перевожу взгляд на лицо.

- Самое интересное, - в конце концов говорю я. – Что еще вчера тебя вообще не было в моей жизни.

Катя отклоняется на спинку диванчика. Рот ее приоткрывается.

- Да-а? – тянет она.

- Да. Вот представь себе. Машка была. Кирпич был. Рустам, Лена и Вася – тоже были. А тебя нет.

На нее нападает кашель. Она хватается за горло, дергает бусики. А я предупредительно пододвигаю ей чашку.

- Выпей хоть чаю, дурища.

Кашлять она сразу перестает, вытирает платком нос.

- Ну, хотя бы словечки свои не позабыла. И то хорошо, - она делает несколько глотков, не отрывая взора от меня. – Ну, и кто же тогда, по-твоему, сидел за столом возле тебя? Или в твоем вчера и стола-то этого не было?

- Ну, почему же не было. Был!

- Ага?

- Да только он уже пустой полгода как. С тех пор, как Костя уволился.

- Ка-какой Костя? – вытаращивает она глаза.

- Да тот самый. Савеленко. Он сюда пришел года два назад, а полгода назад уволился.

Катя вдруг принимается с воодушевлением есть. Брови ее то поднимаются, то опускаются. Я следую ее примеру и ковыряюсь в полуостывшем рагу.

- Знаешь, - неожиданно поднимает она голову. – Ни про какого Костю Савеленко я никогда и не слышала. Но самое интересное, что два года назад в вашем отделе появилась как раз я. Я, а никакой не Костя.

- Да ну? – не поддерживаю я ее энтузиазма.

- Да! А вот полгода назад собиралась увольняться. Точно. Все ждала приглашения от Александра Вадимовича. Ты, кстати, была «за» обеими руками. Там перспективная должность.

- И что же?

- Да ничего же, - передразнивает Катя. – Своего кого-то они взяли.

- Ну вот. Ты тоже кое-чего не помнишь, - пытаюсь я ее поддеть.

Она некоторое время глядит на меня. Ну, как бы с сожалением. Потом усмехается.

- Знаешь, Васильна, я почему-то уверена, что если мы спросим любого из отдела про этого твоего Костю, то его не вспомнит никто. Никто, слышишь? Этого Костю, получается, знаешь только ты.

- Оч-чень интересно, - я даже вилку откладываю.

- Ты лучше скажи – второй раз спрашиваю – когда это у тебя началось. Ведь ты наверняка отметила в какой-то момент, что что-то не так.

- Ты сочтешь меня за дуру, - нерешительно замечаю я.

Она снова внимательно оглядывает меня. Затем улыбается.

- Ну нет. На дуру или чокнутую ты как-то не тянешь. Уж извини, Васильна. Так что давай, выкладывай.

- Ну, ночью проснулась. Витька храпит, как слон, - тут Катя понимающе кивает, мол, знаем-знаем. - Ну вот. Сходила в туалет. Возвращаюсь. А что-то не так.

- Как «не так»? – уточняет она.

- Ну, освещение какое-то не такое. Дальше – больше.

- Ага, - поощряет она меня.

- От Витьки запах какой-то не такой.

- Не такой?

- Не такой! – с вызовом подтверждаю я.

- Знаешь, ну все они… Как бы это правильнее выразиться…

- Послушай, ну не может же у человека запах измениться за пять минут!

Катя на некоторое время задумывается. Брови ее причудливо изгибаются.

- Продолжай, - наконец говорит она. – Ведь это не все?

- Нет, не все. Утром вдруг родимое пятно у него на щеке заметила. Чуть не обделалась со страху.

- А что у него не то с пятном?

- Как что?? – взрываюсь я. – Да у него этого пятна раньше просто не было!

- Да? – изумляется Катя.

- Да!

- Знаешь, Васильна… Э-э… Дело в том…

- Что у него это пятно всегда было. Да? – заканчиваю я за нее.

- Ну, да, - подтверждает она. – Ты Машку спрашивала?

- Спрашивала.

- И что?

- Она тоже говорит, что было, - упавшим голосом констатирую я.

- Да ну, - успокаивающе кладет она ладонь на мою руку. – Не расстраивайся. Лучше факты выкладывай.

- А что «факты»? Потом еще эта дурацкая оградка вдоль газона.

- Какая оградка?? Ты что, была на кладбище?

- А что? Думаешь, пора? – мрачно интересуюсь я, доскребая рагу.

- Тьфу, что за ерунда? Говори яснее.

- Ну, хорошо. Вдоль нашей улицы. Как я к метро иду.

Катя молчит. Колупает ногтем всю ту же измятую салфетку.

- Вообще-то, - нерешительно начинает она. – Если ты эту оградку имеешь в виду, то она у вас была еще год назад. Когда я первый раз к тебе в гости ходила.

- Так ты еще и в гостях у меня была? – удивляюсь я. – Да еще и не раз?

- А что в этом такого? – несколько обижается она. – Откуда бы я твоего Витьку тогда знала? Хм, и ты у меня была, если хочешь знать. Хотя, что это я? Если ты меня не помнишь, так откуда ты будешь знать, была я у тебя или не была. Вот Машкиного Сережика я лично не знаю.

- Зато я этого балбеса знаю отлично! Редкостный петух.

- И ну его к черту.

- Точно. Машка и так склонна к депрессиям, еще этот добавляет… Своими закидонами.

- Мужики – они ж все козлы. Еще и придурки, к тому же. Считают себя пупами земли, - Катя на некоторое время замолкает, рассматривая ноготь на указательном пальце. – Если бы не дети, - наконец поднимает она голову. – То и нафиг бы они вообще сдались.

- Но вы ведь с Толстиком-то давно вместе, - осторожно вставляю я. – Однако детей у вас нет. Пора бы уже, если тебе их действительно надо.

Катя поджимает губы, переводит взгляд в окно.

- Ребеночка бы, конечно, надо, - говорит она, все так же глядя на улицу. – Иначе в жизни-то совсем смысла нет. Только пока еще не время.

- Так зачем же ты тогда с Толстиком живешь? – удивляюсь я. – Нашла бы себе мужика получше… Знаешь, при твоей-то внешности и мозгах…

Катя прищуривается и усмехается.

- Где их, нормальных-то, найти? Все они долбанутые на одном месте, - лицо ее презрительно морщится. – И всем им одно только и надо. Думаешь, они вьются возле меня для чего-то серьезного? Пфе… А Толстик, по крайней мере, когда я сильно болела, ну, это еще до тебя было, давно, ну, я рассказывала тебе, помнишь?

Я отрицательно мотаю головой. Она сцепляет пальцы. Потом расцепляет их и принимается барабанить по столу.

- Блин, все время забываю, что ты ничего не помнишь… Ну, в общем, когда я сильно болела – в больнице лежала, он ухаживал за мной лучше матери. Не бросил ведь.

- Но ведь это не любовь. Просто привык к тебе, удобно ему с тобой. Где он еще такую красавицу найдет? При его-то параметрах.

- Мариш, а где ты видела ее? Любовь-то эту? – Катя отклоняется к спинке диванчика. – Только в книжках и пишут. В кино показывают. Мужикам бы только совокупляться без конца налево-направо, да чтобы их всяко-разно обслуживали. Ну, и чтобы показаться на люди не стыдно было. Ты же при них вроде новомодной крутой тачки. Ну, а нам… Господи, ну и кого из них можно любить-то?? И за что?? Если только из жалости к кому привязаться – так это мазохизм чистой воды.

- Но ведь живешь с ним.

- Живу, - она опять усмехается. – Но ведь и ты с Витькой живешь.

- Ну, у меня ситуация несколько иная. Я на себя обязательства взяла. И дала слово. А если ты меня знаешь, то должна знать и то, что для меня слова абсолютно нерушимы. Не могу я их нарушить, и все тут.

- Н-да, это всем идиотам в округе известно. Главное, вырвать из тебя обещание. Потом можно быть спокойным - умрешь, а не изменишь тому, что сказала.

- Ну вот. А детей этих мне и даром не надо.

- Ну, а мне – надо! Если их нет, то для чего я вообще живу, а? А так – хоть продолжение какое-то.

- Слушай, мне кажется, что в этом месте мы всегда с тобой спорим.

- Ну, слава богу, хоть что-то начинаешь припоминать.

- Да ничего я не припоминаю. К сожалению. Просто так кажется.

- А Толстика я все это время проверяла. На надежность. Да и с деньжатами нужно было определиться. Не в сарайке же ребеночка заделывать.

- Ну и что, проверила? – тут уже усмехаюсь я.

- Да. Никуда он не сбежит, так как и сбегать-то ему некуда. Вынужден будет воспитывать детей. И точка.

Мы некоторое время молчим, поглядывая то друг на друга, то в окно, за которым начинается снег - крупными хлопьями пронизывает воздух, прилипает к стеклу.

- А от главного-то мы отвлеклись, - вдруг словно вспоминает она. – Как же у тебя все эти замещения произошли? Сама-то ты что по этому поводу думаешь?

Поправляю воротник кофты, разглаживаю юбку на коленях.

- Не знаю, - наконец отвечаю я. – Сама ничего понять не могу. У меня совершенно четкие воспоминания. Совершенно! А, выходит, в реальности все несколько по-другому. И ведь специально с утра в интернете посмотрела – что-то подобное бывает у психов. Но, господи, чокнутой я себя не ощущаю. Веришь?

- Верю, - спокойно подтверждает она.

- И потом – должны же быть какие-то предпосылки к сумасшествию. Не случается же это в один миг. Вот скажи, ты замечала что-нибудь странное за мной в последнее время.

Она снова прищуривается, внимательно рассматривает меня.

- Нет, не замечала.

- Ну вот.

- Знаешь, что я на самом деле думаю? – интересуется Катя, вновь сминая и расправляя салфетку.

- Что?

- Ты всегда много читала. Даже придумывала что-нибудь. Интересное. Иногда необычное. Нас вот с Машей постоянно забавляла своими рассказами. За чаем, за прогулкой.

- И что?

- Может, достало тебя все просто? Окончательно, то есть. Жизнь-то ведь серая, мутная. Неприглядная.

- Ну?

- Вот и сместилось что-то. Чтобы, так сказать, поинтереснее стало. Из чувства самосохранения.

- Ага. Офигительно интересно, есть у Витьки пятно или нет. Вкопана та оградка вдоль улицы, или и в мыслях не было.

- Да, все это мелочи, рутина. Однако теперь тебя заботит, что же происходит, почему и зачем. Разве не так?

- Получается, с воображением у меня, знаешь, не того… Убого как-то, знаешь…

- Почему? – Катя переменяет позу, подпирает голову рукой.

- Ну, вот если бы я проснулась, а вокруг чудесный сад, сама я в удивительном замке…

Катя начинает смеяться, но беззлобно, по-дружески.

- Смешно, да? Ну, хорошо: не сад, а просто корзина цветов. А рядом не Витька, а прекрасный принц.

- Тебя опять понесло. В обычном твоем ключе. Принц не может жить в той халупе, в которой прозябаете вы с Витькой.

- Ну, что ты за человек! – в сердцах восклицаю я. – Ну, хорошо, хорошо. Обойдемся тогда только корзиной цветов. Дело-то не в этом.

- А в чем?

- Да в том, что ладно произошло бы что-то замечательное, удивительное. А то, ты правильно заметила, рутина и серость. Одна дрянь заменилась другой. В этом вся разница. Еще и тебя забыла – исключительное достижение, ты не находишь?

Она кидает взгляд на часы, вздыхает.

- Пора, Маришка, на работу. Кирпич нас сегодня точно заест, - она берет шарф, медленно наматывает вокруг шеи. – Зато теперь у тебя две подруги, а не одна.

Мы выходим из кафе. Разыгравшаяся пурга кидает в нас пригоршни снега. Катя ежится, и в ее походке уже нет прежней энергичности, а сумка тоскливо свешивается с плеча.

Глава 3

Кирпич наконец уходит. Уходит и Рустам, который почему-то все выслуживается перед ним. И я, наконец, свободно вздыхаю. Пора звать Машку.

Но не успеваю напечатать в коммуникаторе и пары слов, как дверь распахивается. И вваливается пузратый Максим из службы поддержки. Он недоуменно оглядывается и радостно возвещает:

- Марина Соснова! Снова и снова!! – и принимается ржать, очень довольный своей плоской и избитой шуткой.

- Тебе что-то нужно, Макс? – ледяным тоном интересуюсь я; особенно раздражает то, что называть его нужно именно «Макс», а не «Максим».

Он снова оглядывается с идиотским выражением. Несколько узкая футболка выразительно оттопыривается на выступающем животе.

- А Борис Борисыч уже ушел?

- Посмотри на часы, Макс.

- А что «часы»?

- Когда ты в это время видел Борис Борисыча на работе?

Максим ощеривается, что должно означать дружелюбную улыбку.

- Ну, а чего? Мало ли? Ты чего, Соснова?

- Ничего, Барятьев. Катя тоже ушла. За ней заехал муж.

- А что «муж»?

- Да ничего. Муж у нее есть. Муж. Понял?

- А мне-то чего? – Максик опять издает хохоток.

- А того. Что мне известно, чего ты тут каждый вечер ошиваешься.

- Злая ты, Соснова. Недобрая.

- А ты просто замечательный, верно?

Блин! Валил бы он отсюда, что ли?

- Да ну тебя.

- И тебя – тоже.

Максим пожимает плечами и нарочито медленно выходит. Джинсы новомодно свисают с его жирного зада, обнажая полоску голубых трусов.

Вот ведь тоже повадился! Обезьяна обезьяной, а туда же. Ни мозгов, ни внешности. Зато поволочиться, конечно же, надо за Катей, а вовсе не за бочкообразной Леной с щеками ватрушкой.

Покрутив в пальцах ручку, чтобы не злиться на этого дурака, пишу наконец Машке. Она отвечает, что у нее максимум минут сорок. Максимум. Потом надо будет Светку забирать от мамы, укладывать ее, рассказывать сказку. Сережик-то ведь никак. Сережик-то ведь только о себе.

Иду темными коридорами. Мерцают фосфоресцирующие лампы. И все вокруг выглядит так, словно я одна во всем мире. Ни шума, ни шороха. Только шаги. И светлая полоска, что пробивается сквозь щель в столовую.

Толкаю дверь. Машка уже там. Сидит, склонив голову. Вихры волос торчат на затылке. Как ночью спала, так и встала. Даже не расчесывалась. Уж я-то ее знаю. Расчески в хозяйстве точно не водится. Поэтому и стрижется коротко – возни никакой. Вот оборачивается, и во взгляде ее опять такая тоска, что сердце екает.

Машка всегда была с закидонами. Ни хозяйства вести, ни за деньгами следить. И наплевать, что на ней надето, и как у нее в квартире. Но мужики все равно липли – красивая она, Машка, смуглая, в кости тонкая. Стихи, опять же, наизусть читает. В основном всё свои. Понять, хорошие стихи или плохие, мужики, естественно, были не в состоянии. Но это их жутко заводило – Машка неоднократно со смешком об этом рассказывала. Меня прямо передергивает, а у нее – смешок. Говорит – лезет такой со скукой, с ленцой раздевает. А ее как попрет с этими стихами, он только глаза вытаращит, пасть раскроет. И сразу у него такой стояк, прямо зверь делается.

Тьфу, блин! Сами два слова связать не могут, зато отыметь красивую девчонку, которая им еще и стихи читает – это для них в самый раз. Козлы! Иногда так бы и отхлестала Машку по щекам за такое наплевательское к себе отношение. А ей и действительно все равно. Тело, говорит, только оболочка для души. Что с ним происходит и как, ей абсолютно фиолетово.

Тьфу, одним словом! Когда Сережик появился – артистичный вылизанный мальчик, я даже обрадовалась. Уж он-то никакого другого мужика не потерпит. А он и не терпит, нет. Только Машку изводит. И все – про себя да о себе. Он ведь у нас тоже… Поэт и актер. Тьфу!

- Ты чего там застыла? – спрашивает Машка из-за плеча.

- Да так… Сережика вот твоего вспомнила, - Машке врать бессмысленно, она мою ложь за версту чует.

- Ой, да ну Сережик как Сережик. Не одна, и ладно.

Вот-вот, еще одно ее свойство – она страшно боится одиночества. И никак не могу понять, почему. Хоть с кем, хоть с любым, но лишь бы не одна. Светка, естественно, не в счет. Светка маленькая.

- Тебе с мятой или с ромашкой? – спрашиваю я, включая чайник.

- Да простого черного, - Машка встает, поправляет выбившуюся рубашку.

И я опять отмечаю, как удивительно идет голубой цвет к ее смуглой коже, темным глазам. Причем, не специально ведь она его выбирала. Просто надела первое, что попало под руку. И во всем у нее так. Другая специально разодевается, сто раз подумает. А эта схватит то, что с краю лежит, напялит черт знает как. И все равно выглядит как… Ну, не знаю. Как со вкусом и стилем одетая модель, наверное. Casual, одним словом.

Снег за окном переходит в дождь. Ветер лупит веткой по стеклу. И от этого становится как-то особенно тоскливо.

- Наверное, сегодня весь день об этом думала? – крутя серебристую ложечку в пальцах, спрашивает Машка.

- Конечно, - вздыхаю я. – Знаешь, чувствовать себя чокнутой как-то неприятно.

- Да не чокнутая ты, - она закидывает руки за голову, кусает губы. – Я ведь тоже весь день думала. Сопоставляла. Сколько же? Года полтора я работала санитаркой в психушке.

- Ты?? – у меня даже челюсть отвисает.

- Не рассказывала, что ли? – щурится она. – Ну да, было дело. Еще студенткой.

- Господи! Тебе только санитаркой и работать… Да еще в психушке! Тебя тогда, наверное, пальцем можно было переломить.

- Да какая разница? Дело-то не в этом. Я же их всяких насмотрелась. И буйных, и тихих. И со стороны совсем нормальных.

- И чего? – мне не столько боязно, сколько интересно.

- Да не похожа ты на них. Ни на одного. И это означает, что в твоем случае дело в другом.

- А в чем?

- А ты сама-то что думаешь?

- Вот и Катя так же спрашивает.

- Катя? – Машка усмехается. – Значит, ты с ней уже поговорила.

- Ну, ты же знаешь Катю, - чувствую я себя немного неловко. - Она же клещами вытянет.

- Она-то? Это да. Точно. На обеде, что ли, обсудили?

- Ага.

- Ну и что говорит Катя?

- А что думаешь ты?

Машка кладет ногу на ногу, некоторое время изучает свои руки – то так повернет их, то сяк. А потом выдает:

- Странно все это. Непонятно. На повернутую ты не тянешь, на больную – тоже. Однако налицо провалы в памяти и словно подмена одних фактов другими. Даже не знаю, что и сказать.

- Но какие-то выводы ты ведь сделала, конечно? По роже твоей вижу.

- По роже, говоришь?

- Ага.

- Ну раз «по роже»… Слушай, - вдруг пригибается она ко мне, и в ее глазах вспыхивает надежда. – А ты вчера никаких там препаратиков не пила? Новых там каких-нибудь? Ну, чтобы уснуть получше.

- Каких таких препаратиков? – у меня даже брови вверх лезут от такого поворота.

- Ну, типа снотворных. Или успокаивающих. Транквилизаторов, в общем. А потом, может, рюмашку другую винца?

- Да ты что, Машка?? Ты совсем, что ли?

- А что? – несколько обижается она.

- Слушай, ты ведь знаешь меня.

- Ну знаю, - нехотя тянет она.

- Спиртного я не пью в принципе. И этих… Успокаивающих – тоже. Вот пустырника – да. Тяпнула. Но это уже после. Когда все уже было в полном разгаре.

За окном по-прежнему свистит ветер. Качается фонарь через дорогу. И его свет как-то особенно обреченно мечется вдоль пустой улицы.

Углы обеденной комнаты прячутся в неверном сумраке. И мое горло вдруг перехватывает почти невыносимая боль. Словно я здесь – чужая. Словно затеряны мы глубоко во вселенной. А вот это – вокруг – лишь жалкая декорация. Потуги выдать картонный мир за настоящий.

Передергиваю плечами, чтобы стряхнуть жуткое ощущение, и сжимаю в ладонях еще горячую кружку.

Машка оглядывается, всматривается в тьму за пределами нашего стола. Видимо, и ей становится как-то не по себе.

- Ну, плохо тогда, - наконец говорит она и тоже ежится.

- Почему плохо?

- Потому, что все обыденные объяснения ничего тогда объяснить не могут.

- Ну, Катя вот считает, что у меня какое-то замещение в сознании случилось. От серости и скуки жизни.

Машка прищуривается, отчего тень от ее длинных ресниц становится еще причудливее.

- Боязно тут как-то, да? Все ушли. Так сильно я еще не задерживалась.

- Ну да, - подтверждаю я. – Как-то… Не так как-то, в общем.

Она водит ложечкой по краю чашки, не поднимая взора. И будто что-то шепчет.

- Что? – спрашиваю я, устав прислушиваться.

- Выпала ты из своего мира, Маришка, - по-прежнему очень тихо говорит Машка. – Перешла грани. И попала в другой.

Кружка выскользает из моих рук. Боком шмякается на пол, расплескивая коричневую жижу. И беззвучно, как во сне, крутится.

- Ай! – вскрикивает Машка и вскакивает со стула. – Не обожглась?

Кружка вертится и вертится. А я все смотрю и смотрю. И мне кажется, что от этого вращающегося предмета идет рябь.

- Маринка, черт бы тебя подрал!

Крепкие пальцы вцепляются в меня. Трясут и дергают. Заставляют оторваться и взглянуть вверх.

- Ну, слава богу! А то – прямо как неживая.

- Как – неживая? – язык мой заплетается, путается в зубах, будто его слишком много.

- Да так. Ф-фу, черт. Сейчас я тебе горяченького принесу. Да очнись же ты наконец!

Испарина выступает на лбу. Вздрагивают кисти рук. Но мне становится ощутимо лучше.

Передвигаю ватные ноги, опираюсь локтями о стол. Стараюсь сосредоточиться.

- Блин, ну и напугала же ты меня, - ставит Машка передо мной новый чай. – Что вдруг стряслось-то?

- Не знаю, - глоток обжигает, горячей лавой течет внутрь.

- Слушай, а может, ты и вправду заболела? Вон как побледнела.

Ее внимательный взгляд не отрывается от моего лица. Она то берет чашку, то отставляет ее.

- Ты будто дернула что-то, - все еще не слишком внятно произношу я. - Словно рассыпала меня на куски.

- Как это?

- Ну как за нерв дергают. Знаешь?

- Странно.

- Мне скоро сутки, как странно.

- Очень смешно. Ха-ха, - заявляет она.

- Что значит «выпала из своего мира и попала в другой»? – чувствую, как на виске болезненно пульсирует жилка.

- Читать надо больше, подруга.

- О чем? – ее фраза неприятно цепляет меня.

- О! Щечки заалели, нам не нравится, что про нас говорят, - Машка хмыкает, а потом и откровенно фыркает. - Значит, жизнь налаживается.

- Слушай, тебе ли не знать, насколько много я читаю?

- Так. Хорошо. Явно приходим в себя. Немного злимся, начинаем выпендриваться.

Она так явно вышучивает меня, что я не выдерживаю и тоже прыскаю от смеха.

- Замечательно.

- Думаешь?

- Точно. А теперь о главном.

- Ну?

- Если рассматривать только факты, то тут не замещением в сознании пахнет, а переменой миров. Расположенных крайне близко, почти вплотную. Иначе бы у тебя был муж не Витька, и жила бы ты в другой квартире. Ну а меня бы ты и в помине не знала.

- Как Катю? – уточняю я.

- Да, - она щурится. – Как Катю. Просто здесь ты с Катей дружишь года два. А со мной – лет десять. И ввиду того, что миры расположены рядом, этот факт игнорироваться не может.

Я с интересом слушаю, что несет Машка. А несет она вдохновенно. Как обычно с ней бывает, если только из нее в тот момент не лезут стихи.

- Если принять эту гипотезу, то все события ложатся просто идеально.

- Фантастика! Разве так бывает?

- То, что раньше я такого не наблюдала, не говорит о том, что такого не бывает в принципе. Вот ты шаровую молнию видела?

- Нет.

- Ага! Но это не означает, что ее не бывает. Верно?

Хмыкаю и единым глотком выхлебываю чуть не половину чая.

- В том мире Витька без пятна, в этом – с пятном. В том – оградки нет, в этом – есть. Ну и наконец, в том Катя ходит другими дорогами, в этом – вы пересеклись, - Машка с довольным видом откидывается на спинку стула. – Ну, что скажешь?

- Занимательно.

- И все?

- И все, - подтверждаю я. – Таким манером можно придумать все что угодно. И легко притянуть за уши.

- И что же это?

- Ну-у, например… - тяну я, не зная, что сказать.

- Например, - настаивает подруга, задетая за живое.

- Ну, вот, например, что вот это все вокруг только иллюзия.

- И я? – с вызовом спрашивает она.

- И ты. А на самом деле лежу я где-то с проводками, воткнутыми в мозги. А мне меняют частоту. Или произошел у них там сбой. Ну, и картинка слегка изменилась.

- Это избитая и заезженная тема, - презрительно констатирует Машка. – Настолько избитая и настолько заезженная, что о ней даже неприлично говорить.

- Ну, а твоя – нет?

На Машку нападает кашель.

- Вот-вот, - припечатываю я. – Абстрактно фантазировать любой дурак может. Попробуй объяснить реальные факты.

- Факты?

- Да, факты.

- Знаешь, когда-то и метеориты считали бредом, - она складывает пальцы на животе и принимается ими дергать.

- И что?

- Да ничего! Ты-то сама как все это объясняешь?

Опускаю голову и почему-то чувствую себя виноватой. Наваливается усталость, идти домой к какому-то совершенно чужому человеку не хочется совершенно. Уж лучше бы к Машке.

- Ну, так что? – не отстает она.

- Да не знаю я ничего! Жила себе и жила. Никого не трогала.

- Слушай, - вдруг оживляется подруга. – А может, это тебе знак?

- Какой еще знак? – похоже, сегодня она решила меня доконать.

- Ну, что жизнь тебе надо изменить. Понять что-то.

- Чего понять? – недоумеваю я все сильнее.

- Да откуда я-то знаю? – неожиданно раздражается она. – Знак-то тебе, а не мне.

- А это еще из какой оперы?

- Да из такой! Есть же в мире некие силы, которые нам не понять, и которые живут своей собственной жизнью. Нами они могут восприниматься, как боги. Или там демоны, - Машка принимается с преувеличенной серьезностью счищать что-то с рукава.

- И что? – спрашиваю я, когда молчание затягивается слишком сильно.

- Ну, и ничего. Иногда они, так я понимаю, могут вмешиваться в нашу жизнь, вносить коррективы, давать знаки. Или пинки, - тут она снова хмыкает.

- Ну, замечательно как, - медленно произношу я. – И что, интересно, в моей жизни не так?

- Тебе лучше знать, - она кидает взгляд на часы.

- Квартиру, конечно, хотелось бы побольше. Работу поинтереснее.

- Ну, и в качестве мужа кого-нибудь другого, - заканчивает она за меня.

- Н-ну-у, - такая радикальная мысль как-то не приходила мне в голову.

- Стремно ведь жить просто так, по привычке? Без любви, без восхищения. Потому что так сложилось, не знаю. Или потому что слово дала. И так далее. У тебя же свои дурацкие тараканы в голове.

- Ну, знаешь, - начинаю я. – У кого ты видела-то эту самую любовь? Чем, допустим, твоя семейная жизнь отличается от моей?

Машка грустно смотрит на меня, и мне становится стыдно. И правда, какого черта я вдруг решила наподдать в ее больное место? Просто потому, что мне оно хорошо известно? Тьфу! Что за гадкое существо – человек. И не хочет, а гадость сделает. Непременно.

- Извини, - я пожимаю ее безвольно лежащие пальцы. – Не специально, ты же понимаешь. Как-то вырвалось.

- Да понимаю я, - говорит она, но руку убирает. – Слушай, ты же сама спрашиваешь мое мнение. Вот я и высказываю догадки. Не похожа ты на сумасшедшую. Да и предпосылок к этому не было. А Катино «замещение в сознании» - это тот же самый психический сдвиг, - Машка вздыхает. – Врать ты не врешь – действительно уверена в том, что я, допустим, знаю совершенно по-другому. Вывод тогда один – ответы нужно искать в чем-то необыкновенном.

Потом мы моем чашки. Все, что могло быть озвучено сегодня, уже сказано. И расходимся в разные стороны. Она – на автобусную остановку, а я – к метро.

Кладбище, через которое приходится идти, чтобы срезать дорогу, в этот час особенно мрачно. Деревья размахивают голыми ветками, уныло и зловеще торчат кресты. А заледеневшая тропинка так и норовит выскользнуть из-под ног.

В отличие от пугливых особ моего пола я не боюсь этого города мертвых. И всегда стараюсь сократить путь к метро, если, конечно, земля не слишком раскисла от дождей или тающего снега. А идти через квартал, естественно, светлее, да и народу там много. Но минут десять потеряешь точно.

М-да. А здесь если кого и встретишь, так только колдырей каких-нибудь. Ну, или на худой случай упыря. Ха-ха.

Интересная картина вырисовывается. Ну, насчет событий, произошедших со мной. Мнение каждой из подруг четко определяется складом их характера. Вот Машка – нервная, постоянно что-то придумывающая, обладающая незаурядным воображением. И идеи у нее такие же фантастические. Надо же – другой мир или знаки, подаваемые высшими существами. Не сразу и выдумаешь-то такое. А Катя, насколько я успела понять, крайне рациональный и уравновешенный человек. И объяснения у нее сугубо рациональные. Ладно. А что же я-то все-таки думаю по этому поводу?

Тут мои ноги оскальзываются на темном льду. Секунду балансирую, но неминуемо падаю, в последний момент цепляясь за чей-то крест.

Уф-ф. Даже взмокла вся. Чуть не грохнулась. Не хватало еще ногу сломать. Ну, или подвернуть. Помощи здесь не дождаться точно. Если только утром не потянется цепочка людей, стремящихся так же как и я срезать дорогу.

Крест. Да. Символ распятия то ли человека, то ли ангела. До чего все-таки отвратительны люди, если задуматься. Сами же обрекли на мучительную смерть своего же бога, который излечивал их болезни, воскрешал умерших, сотворял из воздуха еду. Да и много еще чего делал. А по большому счету дарил им свет, истину и очищение. Они пользовались, пользовались, а затем сами же закидали камнями и вздернули, не в силах вынести бескорыстную помощь и стремясь отомстить за добро.

Господи, до чего показательно, честное слово. И ведь ничего не изменилось за две тысячи лет. По-прежнему доверять нельзя никому. А если хочешь протянуть руку помощи, так сто раз подумай, не вернется ли тебе это сторицей. Причем черной и гадкой.

Да уж. И по-прежнему все определяется силой. Физической или денег и власти.

И странный ведь какой он был человек, этот их бог. Мог убить их всех одним движением пальца. Да и, наверное, уничтожить всю дурацкую нашу цивилизацию. Однако предпочел мученическую смерть. Ради чего?

Непонятно. Надо будет с девчонками обсудить. Интересная тема. Наверняка будут самые разные мнения. Ведь и подруги-то у меня такие разные.

Тоже удивительно. До сегодняшнего дня была у меня одна подруга. А теперь их две. И обе они будто выделенные части моего сознания. Одна мечтательная и стремящаяся ко всему таинственному, другая – сугубо рациональная.

Вот и метро. Вот и толпы людей. Спешащих, толкающихся даже в этот час. Одно перекошенное лицо сменяется другим. Кто-то обгоняет, кто-то тормозит.

Приваливаюсь спиной к колонне в вестибюле и с облегчением стаскиваю берет. Жарко, душно. Атмосфера будто накалена. И кто поручится, что накалена она не моими мыслями?

Если продолжать размышлять в ключе Машки, то все вокруг нас создано нашим же воображением. И мир наш в той или иной степени создан мышлением, разумом. Вот говорят, плохое цепляется за плохое, а хорошее – за хорошее. А, может, это так да чуть-чуть и не так. Просто начинаем мы злиться, и возле нас становится темнее, и злость наша порождает ответную злость и насилие. А если мы счастливы…

- Эй, дамочка, куда прешь, блин?? Смотри, куда лезешь, дура!

Поворачиваюсь и не сразу понимаю, что происходит. В это время мужчина, шире меня чуть не в полтора раза, грубо толкается и первым оказывается внутри вагона. Я еле успеваю заскочить, как закрываются двери.

М-да. Видимо, теория моя все же неверна. Ведь не сердилась я ни на кого. И вот тебе, пожалуйста. Черт! Был бы на моем месте здоровенный мужик, ведь не полез бы на него этот чумичка. Ни за что. Поостерегся бы. А тут, конечно, «дамочка», чего бы не нагрубить, не пихнуть, а то и локтем заехать под ребра.

Подумать, что ли, о цветах, о распускающихся листьях? В любом случае лучше станет. А так… Не то чтобы обидно, но неприятно. Причем очень сильно. Тьфу.

Вагон несется. Раскачиваюсь вместе с ним. При торможении подаюсь вперед, на разгоне вжимаюсь в поручень. Толпа то редеет, то становится гуще. Одни фигуры сменяются другими. А в голове вертится мысль – что же на самом деле со мной происходит?

Домой идти по-прежнему не хочется. Свой Витька по крайней мере был свой. А тут – кто-то совсем чужой. С противным запахом, с пятном этим. И искренне считающий себя моим мужем.

Странно все-таки выходит. Вот Машка осталась прежней. Катя с утра чужая, но быстро ставшая чуть ли не родной. А этот псевдо Витька… Ну, совсем как посторонний. Причем неприятный, и… В своем праве. Ерунда какая-то. Как же я собираюсь с ним жить дальше при таком раскладе? Или сгладится? Привычка возьмет свое? Не знаю.

- Митюнина. Следующая – Проспект академика Лебедева.

Пора выходить. А то таким манером заеду совсем на окраину.

Кажущаяся бесконечной лента эскалатора выносит меня на поверхность. Пролезаю вслед за толстой теткой сквозь двери. И вдыхаю холодный воздух, который почти обжигает легкие после духоты подземки.

Над головой две жалкие звезды, стойко выдерживающие натиск ярких городских огней. Свет их подергивается, будто они по-стариковски дергают головами. Или подмигивают случайно поднявшему глаза прохожему. То есть мне. Даже исключительно мне, ведь остальные угрюмо смотрят под ноги, оглядываются по сторонам. Но ни одному из них не приходит мысль обратить взор в небо.

Закутываюсь плотнее в пальто, натягиваю берет поглубже – чтобы не дуло. И направляюсь вдоль улицы к дому, пытаясь вспомнить, не надо ли чего купить в магазине, и что вообще есть у нас съестного.

Кстати! Телефон-то ведь у меня по-прежнему отключен. Как же я забыла? Витька там на какашку должен исходить. И не из-за беспокойства за мою драгоценную особу, а из-за того, что в мои обязанности входит быть дома в такой-то срок! И никак позже. Сейчас еще и нагоняй получу, что так поздно, а ужина нет.

Хотя, тут я усмехаюсь, ужин наверняка уже в наличии. Не будет же он сидеть голодом, Витька практически все время хочет есть. Но нагоняй будет точно.

С другой стороны, ведь он не Витька. Вернее, не мой Витька, которому я спускала и прощала очень многое. А чужого мужика вполне можно послать. Вот только что мне с ним делать в одной квартире?

Загаженная лестница, засохшие цветы на подоконнике площадки – вполне в духе соседки бабы Вали – выставить выставила, а поливать недосуг. Вот и дверь.

Медленно снимаю перчатки, разматываю шарф. Перекладываю сумку из одной руки в другую.

Оттягивай, не оттягивай, а идти придется. Блин…

Три звонка, и ожидание. Явственно орет телевизор. А тот, который вместо Витьки, впускать меня не торопится. То ли назло, то ли действительно не слышит. Прикладываю палец к звонку и уже не отрываю.

- Ты что, совсем сдурела? – открывает дверь разозленный Витька, его спортивные штаны неряшливо свисают с колен.

Внимательно вглядываюсь в лицо, и при виде пятна меня вдруг ощутимо начинает тошнить. Замечательно как.

- Где ты была? – повышает голос этот незнакомый мужик. – Ты знаешь, сколько времени? Почему не брала трубку?

За соседскими дверями проявляется шорох, отчетливо напоминающий тараканий. Только производимый большими такими тараканами. Внушительными, здоровенными. И я ясно вижу, как соседские зрачки прикладываются к глазкам, а соседские уши – к тонким перегородкам.

- Добрый вечер, Витя, - отвечаю я и захожу в квартиру; мимо него, остолбеневшего, раскрывшего рот в изумлении. – Пожалуйста, закрой дверь. И прекрати орать.

- Ладно, - неожиданно легко соглашается он, но не уходит, остается в коридоре.

Снимаю пальто, расстегиваю сапоги. А он все не двигается, буравя меня точками глаз. И внезапно, грубо схватив за плечи, принимается обнюхивать.

Сначала от неожиданности я теряю дар речи, потом стараюсь вырваться.

- Отпусти меня, слышишь? Что за ерунда, черт побери!

Он презрительно фыркает, слегка отталкивает.

- Да нет, - констатирует он. – Пахнет только тобой. Где была, спрашиваю в тридцать третий раз?

От такого тона меня передергивает. Но ведь формально этот Витька по-прежнему мой муж.

- С Машкой болтали. У нее, знаешь, проблемы с Сережиком.

- А муж, значит, голодный? А муж, значит, не кормлен? Какое мне, МНЕ дело до этой твоей придурошной Машки?

- Сам ты. Придурошный.

На том мы и заканчиваем на сегодня нашу занимательную беседу. Он дуется, демонстративно прибавляет громкости в телевизоре и ржет к месту и не к месту. Ну а я накладываю себе макароны с тушенкой, которые муж сделал, ставлю на газ чайник и стараюсь почитать. Дольше пяти минут не выдерживаю. Плоские шутки, что слышны до последнего слога даже при закрытой в кухню двери, просто выводят из себя.

- Ты не мог бы уменьшить звук? – мне приходится встать и пройти в комнату.

Он отвечает не сразу. Изображает, что увлечен и не слышит. Да, поведение типично Витькино. Однако своему можно извинить многое и еще больше можно постараться понять – не ангелы же мы все, в конце-то концов. Но жлобство чужого человека – это уже слишком.

Брыли щек подергиваются от смеха. Небольшой вздернутый нос покраснел – интересно, от чего? Глазки прямо так и сверкают. Волосы зализаны хохолком. Да, волосы у нас начинают редеть, никуда не деться. Да и потом, когда это мы настолько успели прибавить в весе?

Когда постоянно видишь человека, глаз замыливается, не замечаешь кучу вещей, и кажется, что перед тобой тот же человек, что был много лет назад. Однако стоит немного отстраниться, и все меняется. Словно расколдовывается. Карета становится обыкновенной тыквой, а кучер – крысой.

- Витя, уменьши звук, пожалуйста.

- Что? – наконец удостаивает он меня вниманием.

- Твой телевизор орет на весь дом!

Он меряет меня взглядом, но я не ухожу. Если дать послабление, изводить он будет долго. Пока самому не надоест. Надо же – поведение один в один. И если бы не пятно на щеке и противный запашок, этого мужика нельзя бы было отличить от моего мужа. Вот только… Только как я могу столько лет с ним жить?

Что-то в моем лице ему не нравится, и его собственное принимает несколько просительный вид.

- Мара, иди сюда, - слегка сдвигает он толстый зад к краю кресла. – Или нет! Иди на коленки. Ну иди же. Чего нам злиться?

- Я не злюсь. Еще раз повторяю, приглуши телевизор. Ты мне мешаешь.

Глаза его принимают самое невинное выражение, он хлопает ресницами и недоумевает. Вот балбес! Ну, больше я терпеть не намерена.

Однако не успеваю нажать кнопку отключения звука, как сзади меня обхватывают.

- От.. Отвали!

- Марочка, ну пойдем на коленки. Ну перестань злиться. Тебе это не идет, - он на ощупь старается усесться в кресло вместе со мной.

- Господи, да отстань же ты от меня!

- Ну, Мара. Ты такая суровая последнее время, - тут он хихикает. – А мне так не хватает тактильного контакта.

Внезапно тонкий свист чайника вонзается в уши. И от неожиданности этот псевдо Витька разжимает руки.

Я тут же выскальзываю из комнаты. Вся как оплеванная. Ладно. Это что же получается? Как же жить-то нам теперь дальше? Тьфу, к черту!

В кухне завариваю чай и вижу, как дрожат пальцы. Будто обухом по голове, честное слово. Живешь вот так, живешь. Все по накатанной колее. Думаешь, что все так и будет до самой старости. Ну, может быть, сменишь мебель или - более глобально - квартиру. Не заморачиваешься ни на чем. Все живут, и ты живешь. Все пыхтят, и ты пыхтишь.

И вдруг бац!

Ну чем, чем этот отличается от того Витьки-то? Моего. А? Да, по сути, ничем. По сути, один и тот же человек. Чего же тогда я так нервничаю? Почему же он меня настолько раздражает? Ведь наблюдаю и вижу – да, именно так поступил бы в подобной ситуации и мой Витька. И мимика та же. И жесты. И движения. Это все прежний Витька. Только с пятном. Только с запашком. Но если признаться самой себе честно, он мне отвратителен.

Хорошо. Однако ведь жила же я как-то с ним раньше. Ничего же не изменилось. В чем же тогда дело?

- Марочка, ну что такое? – вот в дверях появляется и сам Витька. – Сама же ты виновата и на меня сваливаешь. Разве это правильно? – мордочка у него опять просительная.

А и правда, чего это я? Ведь ежу ясно, что от мыслей таких два шага к тому, чтобы собрать вещички да и свалить. Самого-то Витьку уж точно не выпихнуть. Ведь понятно, и было, кстати, понятно всегда, что он еще тот куркуль, за пару носков удавит. Но раньше я на это не обращала внимания, считала, что все в порядке вещей. Однако... И куда же я пойду? И вообще, как оно это – сейчас мужнина жена, а через полчаса – сама по себе?

- Н-ну Муся, - он наклоняется и тянется губами, а я инстинктивно отворачиваюсь. Поцелуй получается вскользь. В щеку.

- Вить, ну что еще за «Муся»? – слегка отталкиваю его кончиками пальцев.

И принюхиваюсь. Вроде бы гнильцой тянет меньше. Может быть, обратно притрусь, попривыкну? Живут же другие как-то. По привычке. Не только без любви, а даже и в ненависти. Но живут. Да и сама-то я ведь как-то существовала во всем этом до вчерашней ночи.

- Все еще сердишься? – вытягивает он рот и становится похожим на откормленную утку. – Но ведь это ты задержалась. Не я. И это ты на звонки не отвечала. Не я, - он складывает ладони на брюшке. – И это мне пришлось готовить ужин.

Да. Вот это особая трагедия. Исключительная. И тоже давно и хорошо мне известная. Витенька наш любит «помогать» в так сказать женских делах. И потом неоднократно об этом напоминать. Но максимум, что может сделать из мужского – забить гвоздь.

Однако раньше все это меня почему-то волновало слабо. Ну пособачимся немного. Ну, отварю я на скорую руку гречки. Или его же самого заставлю – опять пособачимся. Ну и что? Привычно, избито, обыденно. Что же все-таки изменилось?

- Я ведь могу тоже обидеться. Чего ты все молчишь?

Спортивные штаны пузырями на коленях. Домашняя фланелевая рубашка в пятнах – а ведь надел ее только вчера! Губы брюзгливо поджаты. На руках черная поросль.

Я причмокиваю, собираясь сказать нечто примиряющее. Ведь нам друг от друга деться некуда. И неожиданно для самой себя выдаю:

- Знаешь, Витя, сегодня я лягу отдельно.

Глава 4

Опять лежу без сна, хотя глаза слипаются донельзя. Но вздрюченный мозг отказывается отключаться.

Кресло жестковато. Даже узковато, честно говоря. Зато… М-да… Зато ничье колено не упрется тебе в зад, нога не будет положена на живот, а потная ладонь не начнет неожиданно шарить по лицу.

Храпа тоже не слышно. Но это пока. Ведь он тоже не спит. Психует. Для него это как ушат холодной воды. Впрочем… Впрочем, как и для меня.

Еще пару дней не поспать, и заболеешь точно. Ведь организму отдых просто необходим. Уж такие уж у нас непрочные тела. Неказистые, уязвимые и ненадежные.

Надо же, как у меня вырвалось. А вырвалось, так и не захотелось обратно засовывать. Два часа скандала с небольшими перерывами. И вот мы каждый сопим в свою подушку. На разных постелях.

Еще пару дней назад подобное и не пришло бы мне в голову. Если бы кто сказал, что так выйдет, постучала бы по его лбу. А оно вон как. А оно эвон растак.

Может, и есть в идеях Машки некая доля правды? Несообразицы никуда ведь не убрать. Осталось только окончательно поссориться с мужем. Для придания, так сказать, совершенства происходящим событиям. Замечательно-то как все. В кавычках, конечно.

Во рту сухо. В голове туман. Ну, а на коже – наверняка – новые морщины. Мало мне мешков под глазами, так нет, надо усугубить. Вот чего я сегодня добилась? Чего? Ведь мне не двадцать лет. Конечно, я не уродина, но другого-то мужика еще поищи.

Все они не прочь поразвлечься. Но в моем возрасте второй раз не очень-то легко выйти замуж. А одиночки… Мы ли не обсуждали этих одиночек? Мы ли не обсасывали им косточки? Вот та же Машка не случайно ведь была все время в поиске. Пока не наткнулась на своего Сережика. Катин Толстик, насколько я поняла, тоже совсем ей не пара. Однако не бросает ведь она его. Наверняка просто не хочет быть одна. Хотя Катя уж наверное сразу бы нашла кого-нибудь. При ее-то внешности…

Что-то будто щелкает в моих в мозгах. И немедленно накатывает отчаяние. Это ощущение настолько неожиданно для меня, что я несколько даже обалдеваю. Машка – да, у нее вечно закидоны о бессмысленности и никчемности бытия. Но я??

Точно со мной что-то не так. К врачу, что ли, действительно сходить?

Приподнимаюсь и делаю несколько глотков из стакана, что поставила рядом на всякий случай. Звуки выходят внезапно громкими.

- Что, не спится? – раздается из противоположного угла комнаты.

Знаю, что лучше не ввязываться, иначе опять разыграется скандал. Но раздражение, или еще что, вновь берет верх.

- Да, не спится. Тебе-то чего? Вчера вон дрых как танк, когда мне было страшно. А когда проснулся, сразу же открыл на меня варежку. Вот и сегодня спи!

- Ты что, не понимаешь, что все разрушаешь? Своими же руками!

- Ой, не начинай, а? Было бы что разрушать…

- Как «что»? – изумляется он, и мне даже в темноте отчетливо представляется, как картинно изгибаются его брови.

- Да ну тебя. Все так живут. Привычка. Накатанная колея. Одна видимость, а за ней – пустота.

- У тебя кто-то есть?

Ну вот. Одно и то же. Куда там – затронули его собственность. Нужная вещь или ненужная, но «моё». И чуть что – сразу ревность, за которой, кроме чувства собственности, тоже пустота.

- Нет, нету. Можешь успокоиться, - неудовольствие помимо воли выплескивается наружу.

- Почему же ты так себя ведешь?

- Слушай, ты дашь мне сегодня поспать или нет?? Ты одну ночь не спишь, а я уже две!

- Сама дура, - отчетливо произносит он.

Отлично. Приехали. Осел хренов.

Взбиваю подушку и ложусь на бок. Во тьме вокруг снова угадывается вчерашняя лиловость. Слава богу, после перепалки хоть тоска пропала. Стало как обычно. Пусть серо, пусть никак. Но обычно.

Как же Машка все время живет в этом своем ощущении безысходности? Наверное, я бы давно повесилась. Хотя вру. Смерть - это что-то невозможное, страшное. Смерти я боюсь. Значит, не повесилась бы. Перемогнулась бы как-то. Приспособилась.

Смотрю, смотрю в темный угол. И глаза начинают слипаться. Плывут круги, цветные тени. И раскручивается полосатый волчок.

Просыпаюсь от будильника. Не своего, Витькиного. А он, как обычно, не слышит. Знай себе храпит. Но это мне и на руку. Можно первой занять ванную, первой обосноваться в кухне. Вообще поменьше мешаться друг у друга под ногами.

Осторожненько прокрадываюсь к будильнику и не менее осторожненько выключаю его. Храп на мгновение замирает. Замираю и я в неприятном ощущении, что все пропало – Витька сейчас встанет и, конечно же, не пустит меня. Однако момент этот проходит, и тяжелая бронебойная артиллерия продолжает свою работу. Замечательно.

После душа варю на скорую руку кашу, поджариваю хлеб. И, наконец, слышу собственный будильник. Который трезвонит и трезвонит не умолкая. Еще минута, и мне самой придется его затыкать, так как досаждает он сверх меры. А досада – не лучшее настроение с утра.

О! Проклятия. Стук. Шлепанье ног по полу. Снова проклятия. Слава богу, восстал. Но потока дерьма мне явно не избежать.

- Какого черта?!

Ну, сейчас начнется.

- Я не понимаю, почему ты меня не разбудила? – Витька в перекрученной и измятой пижаме смотрится даже забавно. Если не брать во внимание предстоящее нудное выяснение отношений. – Опять думаешь отмолчаться? – раздражение превращает его лицо в морду хорька.

- А чего ты хочешь услышать? – подчеркнуто невозмутимо замечаю я и хладнокровно откусываю бутерброд.

И, видимо, эта самая невозмутимость окончательно выводит его из себя. Сжимая кулаки он подступает почти вплотную. Запах ночного пота и явного разложения буквально накатывает. Почти проглоченный кусок тут же лезет у меня наружу. Я закашливаюсь, стараясь сдержаться.

- Ты что? Опять строишь из меня кретина? Думаешь, ты самая умная, да?

Губы его трясутся от злости, глаза стекленеют. И кажется, что вот он прямо сейчас вцепится мне в горло. Так сказать, не отходя от кассы.

- Вить, ты ведь ненавидишь меня, - неожиданно вырываются у меня слова. – Так зачем же ты со мной живешь? Да еще устраиваешь эти идиотские скандалы?

- Что? Что? – он как рыба открывает и закрывает рот, словно задыхается.

- Да вот что слышал. Я хотя бы ровно отношусь к тебе. Без перекосов, спокойно. Но ты-то? Ты-то как можешь жить с такой ненавистью? Ведь ненависть разрушает.

Он вытаращивается на меня. Костяшки сжатых пальцев белеют. Блин, успеть бы хоть сковородку схватить. Уж в случае чего огрею – не поздоровится.

- Дура! – шипит Витька. – Какая же ты дура!

Отлично. Других слов у муженька явно нет.

Он разворачивается и хлопает дверью. Я остаюсь в кухне одна. Наедине, так сказать, со взревывающими во дворе машинами и полупьяной перебранкой бомжей у помойки. Может, радио включить? Все веселее.

То, что я сказала, вырвалось, честно говоря, непреднамеренно, случайно. Однако и правда, неужели же можно жить с человеком, который тебя так раздражает? Да и нужно ли? Ведь если задуматься серьезно, это просто извращение какое-то. Садо-мазо. Или как там такое называется?

Этот Витька, вернее – этот псевдо Витька, чудом сейчас удержался, чтобы не ударить, не избить. Однако вчера вечером он ужом юлил, подмазывался. А потом устроил скандал из-за того только, что я решила лечь отдельно.

Удивительные метаморфозы. Не-ет, дело здесь не в садо-мазо. Дело здесь в другом. Он ведь уже не мальчик, мы давно в браке. И он привык, что женат, что о нем заботятся, потакают. А тут выходит, бац – и ты холостяк. Ему наверняка неприятно вот так вдруг оказаться без жены. Другую, наверняка, тоже найти будет непросто. Ведь не красавец, к тому же – ни власти, ни денег. Женщине в подобной ситуации, конечно, сложнее. Но привычка – огромная сила. Опять же «прикормлено» у него тут – по меткому выражению Таньки Егоровой. Плюс – как посмотрят друзья и коллеги? Это что же он тогда за мужик, если от него жена отворачивается, уходит? Одно дело – когда он сам сваливает, другое – когда отстраняют как ненужную вещь. Чувство собственной важности страдает колоссально.

Забавно как получается. В идеале для Витьки было бы, если бы я как бы была – ну, ходила бы с ним везде, гостей принимала, готовила, убирала, обязанности выполняла, но в то же время меня как бы и не было. То есть, если от меня никаких функций не требуется, я бы просто растаивала, как тень. Или застывала в темном углу чулана, не видимая, не осязаемая, пока не понадоблюсь вновь. Жена исключительно совершенная. Причем, не вызывает сомнений, не для одного только Витьки.

Вот с детства нам талдычат про любовь, чуть ли не каждая песня и каждое третье произведение – про нее же. Но вот положа руку на сердце, кто действительно сталкивался с ней в реальной жизни? Максимум, что встречается, это симпатия, влечение или страсть. Машка по-своему, конечно, любит Сережика, но это не любовь в настоящем понимании. Она относится к нему, как к своему избалованному и капризному ребенку. К такому, у которого, к тому же, есть, например, небольшой изъян – тик, допустим, или заикание. Ну, или который ножку слегка подволакивает. А Сережик же без околичностей использует ее как прислугу, любовницу и эскорт, с которым не стыдно показаться в избранной компании. Ведь Машка не обделена ни внешностью, ни умом, ни способностями. Честно признаемся, у нее есть очень неплохие стихи, написанные вроде бы просто, но берущие за душу.

Для чего же тогда мы все создаем эти дурацкие «ячейки общества»? Для чего, как бараны, следуем навязанной схеме поведения? Зачем жить с человеком просто так? Потому, что так положено или удобно, или легче в материальном плане?

В ванной выключают воду, и я встаю из-за стола. Еще одной сцены этим утром мне не выдержать. Подеремся, не иначе. Лучше уйти и не видеть его хотя бы до вечера.

Ставлю посуду в мойку и спешу в коридор, где наспех напяливаю пальто, нахлобучиваю берет. И едва успеваю затянуть молнии на сапогах, как щелкает задвижка. Все. Хватаю сумку и выбегаю вон.

- Здрасьте, - приветствует меня любопытная соседка, наверняка пускавшая слюни при нашей вчерашней ссоре.

- Здрасьте, - отвечаю я и, не давая ей вступить в разговор, слетаю вниз, к выходу из подъезда.

М-да. Мозгами-то я это все понимаю, конечно. Но вот внезапно остаться, так сказать, не у дел – все-таки страшно. Столько лет мужнина жена, и вдруг одна. Неуютно. Да и отношение окружающих, наверное, тоже станет другим.

Надо же, словно спусковой крючок кто нажал. Жила себе раньше и жила. Как сомнамбула. Всё считала само собой разумеющимся, идущим «как положено», «как у всех». Были у меня, конечно же, некоторые странности, которые остальные считали закидонами – например, твердое нежелание иметь детей – но в целом-то... И вдруг какое-то пятно. Какой-то откровенно отвратительный запах. Будто плотину прорвало.

Смотри-ка, а оградка все еще на месте. Все там же. И новая-старая подруга наверняка тоже спешит к метро, чтобы не опоздать на работу. Вот честное слово, если бы несколько дней назад кто-то огорошил бы меня тем, что все это случится, не поверила бы. Сочла бредом. А теперь гляди ж ты, начинаю привыкать. Еще немного, и забуду, что некие детали когда-то были иными. Что что-то было не так. Все прежнее буду считать вывертами памяти.

Человек ко многому легко привыкает. Не только к хорошему, но и к плохому. И через какое-то время начинает думать, что это норма, что так было всегда. Вот когда-то я и представить не могла, что позволю кому-то регулярно копаться в моих вещах, проверять почту, что мне придется выпрашивать каждую встречу со старыми друзьями. Что мне придется постоянно ломать себя, чтобы избежать ссор, без конца подстраиваться. А вот привыкла же, даже мысли не возникало, что надо как-то иначе.

Может, права Машка? Катя говорит о замещении, но тогда заместиться должно было всякое плохое. А здесь изменились мелкие детали. И вдруг пропала из памяти она, Катя. Дурацкое какое-то замещение в этом случае получается. Как там Машка говорила? Другой мир?

Хм, это что же выходит? Та я, которая отсюда, теперь значит в моем мире, а я – в ее? Так, что ли? Вот смехотура! Интересная у нас Машка, все-таки. Надо будет ее порасспрашивать, что, по ее мнению, могло вызвать такой скачок. Ну, и как мне тогда обратно вернуться.

Хотя, какая разница? Что там, что здесь – одна ерундень.

- Эй, поосторожнее, овца! – слышу я окрик, и чей-то локоть вонзается в мой бок.

Оглядываюсь в недоумении. Парень с вызывающим выражением прикидывает, а не поддать ли мне еще. Случайно задела я его, что ли?

- В чем де…, - начинаю я.

Но тут из метро выходит девица, и злобный ромео незамедлительно подкатывает к ней, целует, берет за руку. Картинка так и отдает патокой. Ага, а как повела бы себя девушка, если бы увидела, что ее избранник грубо пихает женщину, причем старше себя? Наверное, рассмеялась бы, как хорошей шутке. А когда он ей самой расквасит лицо, примет как должное?

Что ж, нужно поторопиться, время не ждет. Боюсь, второго опоздания Кирпич мне так легко не простит.

Толпы выходят, толпы заходят. Дышат перегаром, воняют несвежим телом, вчерашней едой и дурными духами. Сдавливают, наступают на ноги. И вдруг ослабевают хватку. Всё. Центр проехали, теперь легче. Редкие огни за окном, извивающиеся змеи толстых кабелей. Освещенные станции. Бабулька с неожиданным зайцем, вышитым на шапке. Вот и моя остановка.

- Васильна, привет, - звучит сзади чуть глуховатый голос.

- Катя, - оборачиваюсь я.

Она улыбается ярко накрашенными губами, но лицо ее сегодня бледнее, чем вчера. Прядь золотистых волос выбивается из-под шапки, а плащ застегнут криво, словно она торопилась.

- Она самая, - она фыркает и подхватывает меня под локоть. – Не тормози, Васильна, а то опоздаем.

- Что у тебя случилось? – спрашиваю я, когда мы выходим на поверхность.

- А что, заметно? – она поднимает бровь.

- Ну, выражаясь твоими же словами, мне-то как может быть не заметно?

Катя, как и вчера, начинает крутить сумку. Видимо, это у нее любимая привычка.

- Ну, прежняя Маринка, конечно же, заметила бы. Но ты ведь у нас только недавно родилась, - она подталкивает мой локоть.

- Ладно язвить, - беззлобно парирую я. – Вижу ведь по тебе.

- Да и я по тебе, - она окидывает меня взглядом. – Сто процентов с Витькой поругалась. Что сегодня не поделили?

- Он мне отвратителен, - бежать нам недалеко, поэтому решаю не откладывать ответ на прямой вопрос.

- Это надо обсудить. Непременно, - она ускоряет шаги. – А мой болван вчера в час ночи приперся. Вдрызг пьяный. Ух и задала же я ему трепку. Ух и задала! Чуть не полночи ругались. Вернее, - Катя хмыкает. – Ругалась я одна. А этот только мычал да вяло отмахивался. Точнее, воображал, что отмахивается. Кретин. Отселила его в другую комнату, а то бы мне и спать не дал. Сегодня насилу добудилась.

- А где это он так?

- Да опять то ли провожали кого-то, то ли встречали. У меня эти их пирушки вот где, - она проводит ладонью у горла. – Не умеешь пить, так и не пей! А еще бесит, что вызовы постоянно сбрасывает. Видит, что я, и сбрасывает. Я в конце концов его матери позвонила, ей-то он ответил. Оттуда и узнала, где он. А иначе уже больницы хотела обзванивать.

- Чего же он сбрасывает?

- Боится, что взгрею. Перед товарищами ему, мол, неудобно. И ладно бы раз-другой, так повадились чуть не каждый день. Достал, честное слово! Уже жалею, что его туда пристроила.

- А ты его пристроила? – удивляюсь я.

Она вновь пристально смотрит на меня и цокает языком.

- Все время забываю, что ты меня знаешь только со вчера. Трудно привыкнуть к этому, - она поправляет съехавшую от быстрой ходьбы шапку. – Года полтора назад мне по знакомству предлагали хорошую работу, а этот мой обалдуй в то время получал три копейки. Ну и все ныл, что он вовсе не прочь получать много, если бы я его куда-нибудь приспособила, - тут Катя невесело смеется. – Это когда я его допекать начинала, что сидит на попе ровно, когда основной добытчик жена. Вот я и договорилась там, что его возьмут вместо меня.

Несколько секунд мы идем молча, причем я исподтишка разглядываю ее. Потом не выдерживаю.

- Слушай, ну и вот зачем он тебе сдался такой?

- Ну, а тебе зачем – твой Витька? – она спрашивает без уязвления, словно продолжает наш давнишний и безрезультатный разговор; только взор становится твердым. – Ты его, конечно, никуда не устраивала, но ведь и он, по сути, торчит на твоей шее. Ты просто не представляешь, сколько будет вони, если ты решишь какое-то время не работать. Из дому выживет.

- Да ну-у, - не совсем верю я. – Неужели ты действительно так думаешь?

- Послушай, подруга, - Катя останавливается и поворачивается ко мне. – Иногда ты элементарно не умеешь взглянуть на человека или события со стороны. И это тебе очень вредит. Я-то тебя знаю и ни за что не стану пользоваться ситуацией, но другие – пользуются часто. А вовремя остановить тебя у меня не всегда есть возможность.

Я несколько столбенею, но она решительно дергает мою руку и буквально волочет за собой.

В лифте нас разделяет толстый мужик, который, постоянно извиняясь, буквально втискивается между нами. Так что мне видна лишь часть лица Кати. Я вглядываюсь в густо накрашенный голубой глаз, четкую линию плотно сжатых губ, нахмуренную светлую бровь и в который за последние несколько минут раз задаю себе вопрос, что же за человек моя лучшая подруга Катя? Ее ум создает невообразимый контраст с внешностью красавицы блондинки. К тому же усиленный слишком яркой косметикой и несколько попугаистой одеждой. Любой кретин мужик будет тут же обманут этими наружными деталями, затянут лебединой песней собственных гормонов. И вероятно поплатится за это. Хотя, впрочем, в случае с Катей и не каждая женщина разглядит сразу, что к чему.

Машка ведь тоже не дура, но она безалаберная. И красота ее на любителя. А тут… Умна, практична, даже расчетлива. Но одновременно…

Двери раскрываются, и толстяк, поневоле пихая нас и снова извиняясь, выходит. Мы остаемся вдвоем. Катя видит, что я смотрю на нее, и ободряюще улыбается.

Да. Одновременно Катя честна, предана настоящему другу и искренна. Подковерные игры и подлости не для нее. Мне вдруг кажется - именно в эту минуту, что в карьере она далеко пойдет. Но не за счет лизания жоп и уничтожения соперников. А за счет той силы и неподдельности, что скрываются за тонкой кричащей оболочкой.

- Знаешь, - неожиданно для себя говорю я. – Тебе больше пойдут более нежные и воздушные тона.

Катя как-то странно смотрит на меня, затем усмехается.

- Ты мне это уже говорила. Правда, ты не помнишь.

Двери открываются в очередной раз, и теперь уже выходим мы. И спешим, обгоняя толстую Лену. Но у входа в кабинет Катя пригибается к моему уху и тихо говорит:

- Просто думаю, что без такой косметики я настоящая бледная поганка.

- Вот балда.

Я поворачиваю голову, наталкиваюсь на ее взор. И вдруг на неуловимый миг мне кажется, что сквозь глаза Кати на меня глядит совершенно иное и чужое существо, не имеющее ничего общего с ней самой.

Поперхнувшись, спотыкаюсь. И чуть не влетаю носом в шкаф.

Сегодня мы обедаем втроем. Но Машка, как обычно, рассеяна и совершенно не следит за нитью беседы. Как во сне она намазывает маслом хлеб и замирает, забывая отправить его в рот.

- Великое творчество в процессе, - со вздохом замечает Катя.

Я тут же хмурюсь, подозревая насмешку. Но вижу, что этого нет и в помине. Катя просто констатирует факты и тревожится за нашу общую подругу.

- Маша, Маш, - проводит она ладонью перед лицом той. – Очнись хоть немного и откуси свой бутерброд, - она цыкает зубом. – А то он вот-вот упадет на твою юбку.

Машка кивает, и взгляд ее несколько проясняется.

- Черт, задумалась, - она слегка краснеет. – Вы же знаете, у меня так бывает.

- Да уж знаем, - подтверждает Катя.

- Ты только на дороге так не задумывайся, - говорю я. – Ты нам нужна живой.

- И Светке своей нужна, - переворачивает на вилке кусок мяса Катя. – Сережику ведь начхать на нее будет. Ему и на своих-то детей будет начхать, не то что на чужого.

- Точно, - подкрепляю я ее утверждение.

- Да ладно вам, - Машка слабо машет рукой.

- Опять без сна, опять в плену фантазий, - уже с иронией замечает Катя. – Ты о себе хоть подумай немножко. Ну, бессмысленна жизнь, ну, повеситься хочется. Ну, а дальше-то что?

- Ай да, - отворачивается Машка.

- Ты давай наворачивай за обе щеки, - советую я ей. – О душе и смысле поразмыслим позже. Вместе.

Машка издает тихий смешок, но ложка в ее руке все-таки начинает работать. Пусть и худо-бедно.

- Так что там у тебя опять с Витькой? – возвращается Катя к прерванной беседе; и вновь цыкает зубом.

Я с осуждением смотрю на нее.

- Что? – не понимает она.

- Ты в курсе, что от твоего цыканья несет цинизмом.

- От чего несет? – по-прежнему не понимает она, а потом фыркает. – Ну ты выдала, Васильна. Ну молоде-ец. Ха-ха. Буквально крылья подрезала. Под зад дала.

- Нет, ну правда. Вот представь, исповедуется человек, а поп на все его признания знай зубом цыкает.

Катя снова прыскает и заливается еще сильнее.

- Ржачная картинка, - наконец говорит она. – Но ты же должна понимать, что я не специально. Просто так получилось. Случайно.

- Да знаю я, но со стороны – по-идиотски.

- Ага, - она подпирает рукой голову, оставив в стороне вилку. – Мы, значит, решили попробовать посмотреть на события со стороны? Похвально, похвально.

- Девчонки, это вы о чем? – подает голос Машка.

- Знаешь, Маша, - поясняет Катя. – Вот Маринка иногда хуже тебя бывает. Будто мешок у нее на башку надёван. И все-то ей из этого мешка кажется таким цветным. Замечательным.

Чувствую, как мои губы вытягиваются в трубочку, а локоть сам собой начинает подпихивать Катин бок.

- А что, разве не так? – щурит она на меня веселые глаза. – И не видит она, родимая, в этот момент, что подбирается к ней змея, или собирается в стаю кучка гиен.

Машкины брови ползут вверх. Она в очередной раз забывает про свой бутерброд, но уже не из-за рассеянности.

Катя подмигивает ей и продолжает:

- И вот тут-то и оказывается рядом с нашей раскрасавицей - ну, которая так кокетливо напялила на голову мешок – оказывается, в общем, Василиса премудрая, то есть я, - она преувеличенно цинично цыкает, и мой локоть вонзается сильнее. – Ой! Ну, что ты, Васильна? О тебе же думаю. Ночей, можно сказать, не сплю. Как бы не загрызли, не задушили.

- Чего-то ты прямо баснями сегодня разговариваешь, - немного недовольно замечает Машка. – Все же свои. Могла бы дурью не маяться.

- Да издевается она надо мной, - поясняю я. – Показывает, какой я частенько «лопух».

- Маш, у тебя, конечно, тоже мешок. Но твой мешок особенный, он же в большинстве случаев и защищает тебя. Вот накинутся шакалы, станут тебя грызть. Да вдруг и допетрит до них, что в мешке-то никого нет. Ошалеют они, убегут. А ты бац, и снова здесь, - Катя хмыкает. – Волшебный он у тебя, мешок твой. А вот с Васильной не так. Васильна у нас потом, после, разъярится, конечно, все вокруг порушит. Да только поздно будет. Уже обманули или обчистили.

- Здорово, девчонки, - говорит Машка, внимательно глядя на нас обеих.

- Что «здорово»? – спрашиваю я.

- Ну, как быстро вы заново сошлись. Буквально за день. Просто удивительно. Первый-то раз вы чуть не месяц друг к другу присматривались.

- Знаешь, - уже серьезно говорю я. – Странные ощущения. Вот чем больше я общаюсь с Катей, тем больше мне кажется, что мы и правда давно знакомы.

- Замещение, - назидательно произносит Катя.

- Да ну к черту, какое замещение? Вон с Витькой-то я сейчас сплю раздельно.

- Да ну? – вытаращиваются они на меня обе.

- Ну да. Не то, что мы с ним прямо поцапались. Вернее, мы, конечно, поцапались. И крупно так. Но это уже после того, как я ему объявила, что буду спать отдельно.

- А что случилось? – переходит на деловой тон Катя, и я точно знаю, что сейчас она как хирург будет выяснять причину и пытаться отделить ее от основной, так сказать, массы.

- Ты понимаешь, - медленно начинаю я. – Даже не представляю, как объяснить.

- А ты попробуй, - буравит меня черными глазами Машка.

- Да все как обычно. Мешок на башке, - усмехаюсь я в сторону Кати. – Но только вчера я как бы взглянула на Витьку с точки зрения постороннего человека. Да и на всю нашу совместную жизнь тоже. Сумела, так сказать, мешок этот сдернуть.

- И-и, - поощряет Катя.

- Короче, пятно это и противный запах выступили словно катализатором, который позволил мне отстраниться. В общем, Витька вчера вел себя совершенно обычно, как вел бы себя в таких ситуациях и тот, что без пятна. Но только вчера я вдруг увидела, что поведение это омерзительно и кроме бессилия и гадливости не вызывает во мне ничего. Короче, внезапно оказалось, что рядом со мной совершенно чужой и более того - почти что отвратительный человек.

Мои подруги молчат. Обе. Переваривают.

А я, высказавшись, вновь принимаюсь за котлету.

- И что же ты теперь собираешься делать? – наконец спрашивает Катя.

- Я бы не смогла жить вместе вот так, - будто подводит черту Машка.

- Да погоди ты, - досадливо прерывает ее Катя. – Куда же ты пойдешь?

- А разве я должна куда-то идти?

- Правильно! Пусть сам уходит!

- Да никуда он сам не уйдет, будто ты Витьку не знаешь? – сердито поворачивается к ней Катя. – А вот превратить Маринкину жизнь в ад – запросто. Тут надо подумать, как дальше действовать. Я даже и представить не могла, что это так серьезно. Совсем пересилить себя не можешь?

- Как ты с Толстиком?

- А ты язва, подруга!

- Да я ж не язвила, господи! А просто уточняла.

- Ну хорошо. Как я с Толстиком.

- Слушай, будто я не понимаю? Семья есть семья. А когда женщина одна… Ну, это, конечно, не совсем так, как если бы вообще замуж не выходить. Но тоже не сахар.

- Девчонки, ну замшелые вы, честное слово, - Машка морщится от досады. – Посмотрите, как за границей женщины живут. Феминизм!

- Ага, - Катя даже ерзать начинает. – Одно дело – у них, другое – у нас. Вот ты почему-то не живешь сама по себе, верно? Сережик вот у тебя.

Машкин рот растягивается в саркастической улыбке. Она принимается постукивать ложкой по гуще супа, что со стороны выглядит несколько необычно. Ну, это если не знать Машку.

- Да, - с вызовом замечает она. – Я живу не одна, а с Сережиком. Но я люблю Сережика, а не чувствую к нему омерзение. И не будь его, то жила бы как раз сама по себе.

Катя порывается что-то сказать, видимо, колкое. Но останавливается. Мы все молча возвращаемся к недоеденному обеду. Первой не выдерживает та же Машка.

- Ну что, что в том плохого, что женщина живет одна? Вот скажите мне! Она что, прокаженная какая-то?

- Нет, - отвечает ей Катя, тщательно прожевывая капусту брокколи. – Не прокаженная. Но в нашем обществе до сих пор считается неудачницей. Соответственно, такое к ней и отношение со стороны окружающих. Причем на работе – тоже.

- Да ну? Не замечала.

- Прямо, конечно, почти никто не выскажется, но вести себя будут иначе. Особенно мужики. Вот ты сравни, как они к тебе относились, когда Сережика не было, и как – сейчас. Да даже сейчас есть разница между тобой и, допустим, мной. И вызвана эта разница штампом в паспорте.

Машка хмурится. Тема разговора ей явно не нравится. Но она, слава богу, хотя бы очнулась от своего столбняка.

- Не знаю, девчонки, - говорю я. – Вот к оградке я как-то начала привыкать. Уже как родная. Будто и всегда там была.

- К какой такой оградке? – вытаращивает глаза Машка.

- Ты что, забыла? – заботливо интересуется Катя. – Вдоль Маринкиной улицы.

- А-а. Ты хочешь сказать…

- Вот и Катю как будто уже не несколько дней знаю.

Катя усмехается и ощутимо подпихивает меня коленом. М-да – вдруг накатывает на меня мысль – вспомнить бы детство, поиграть в снежки. Вон как опять валит за окном. И наверняка мокрый.

- Однако к Витьке привыкнуть никак не можешь, - заканчивает за меня Катя.

- Точно, - подтверждаю я. – Причем кажется, что и свой-то Витька мне сейчас показался бы чужим.

- Чудеса.

- Не чудеснее того, что с Васильной последнее время творится. Что делать-то будем?

Мы все задумываемся. Машка смотрит в потолок, будто там хочет найти ответ. Катя – в окно. А я – на них обеих.

Вот свела же судьба нас всех троих вместе. Ни с кем другим я и дружить бы не стала – неинтересно. Да и доверять никому, кроме них, тоже. Включая Витьку, и настоящего и мнимого. Как неоднократно говаривала моя сестра Надя – мужикам верить нельзя, особенно - мужу. Большая шутница, к слову сказать.

- Надо посмотреть прогноз на выходные, - прерываю я молчание. – И забронировать домик. В Кедровой Запади, - поясняю для Машки, вновь куда-то отчалившей мыслями.

- А и точно! – с энтузиазмом соглашается Катя. – Я и Толстика уже обрабатываю. Правда, для следующих выходных. Но так даже лучше – вроде наказания ему. Пусть один посидит, лапу пососет.

После обеда я смотрю погоду, а Катя исследует предложения.

- Вот хороший коттеджик, из новых. У самого леса, - пишет мне она. – Две комнаты, камин, сауна.

Придирчиво изучаю фотографии и описание, потом скидываю ссылку Машке. Она не отвечает, и мы продолжаем обсуждение только с Катей.

- Снега там не было, - пишет мне она. – Только подморозило. Красота.

- Ага, - отвечаю. – И до середины следующей недели не ожидается. Если ехать, то на эти выходные.

- Купим там картошки, консервов. Если что, ведь есть магазинчик?

- На базе, что ли?

- Ага.

- Есть и в городе, и на базе. И кафешка есть, если что.

- Отлично. От станции сколько ехать?

- Минут десять.

- Сейчас гляну, сколько там такси стоит.

- Красивый какой домик, - вклинивается Машка. – Уютненький.

- Проснулась, - комментирует Катя.

- Ну что, девчонки? Точно едем?

- Уже раздумала? – зверский смайлик Кати не оставляет Машке надежды.

- Мне с мамой надо договориться. Чтобы Светку оставить.

- Совсем недорого. Смотри, - Катя скидывает ссылку с ценами.

- Погуляем. Свежий воздух. Прозрачность и чистота. Облака. Разноцветные листья, - немного в иной струе продолжает плыть Машка.

- Надо только потеплее одеться, - замечаю я. – Маша!!! Это и тебя касается!!!

- Что?

- Ничего, подруга, - улыбающийся смайлик. – Васильна заботится о тебе.

- Где?

- Тьфу! Прочитай выше.

- Да чтоб вы все сдохли!! – взревывает Кирпич, прерывая стук собственных клавиш.

Мы с Катей вздрагиваем и на несколько секунд замираем. Потом она слегка поворачивает ко мне голову и едва заметно кивает. На ее губах играет улыбка.

Выходим с работы, оставляя Машку корпеть над своими рисунками. Это не очень хорошо, конечно. Но тут ни я, ни Катя ей не помощники, ведь никто из нас рисовать не умеет в принципе. Катя вздыхает, крутит сумкой. Идем медленно. Нас постоянно кто-то обгоняет.

- Нет, здесь я не пойду, - останавливается она перед свороткой к кладбищу.

- Почему вдруг? – удивляюсь я.

- Не хочу, и все. И тебя не пущу.

- Да господи. Неужели ты думаешь, что я специально вышла с тобой с работы, чтобы потом идти к метро разными дорогами?? Что за чушь?

- Не знаю, - Катя наклоняет голову, тень от дерева закрывает ей лицо.

- Всегда ведь там ходили.

- Не всегда.

Мы выходим на свет. И в ее глазах опять проскальзывает нечто, я даже останавливаюсь.

- Ты чего? – поворачивается она ко мне, слегка недоумевающая, но теперь совершенно обычная.

- Да нет, ничего, - поднимаю я воротник.

- Да, ветер, - соглашается Катя. – Но все же?

- Не знаю. Показалось.

- Спать тебе надо больше. Тебе и Машке. Скоро обе рехнетесь от недосыпа.

- Я уже, знаешь ли… Того…, - замечаю я и хмыкаю.

- Да ну тебя, - машет она рукой в синей перчатке. – И Машку твою туда же.

Мы не торопимся несмотря на пронизывающий ветер. Холодно. Но домой не хочется не только мне.

- Вот ведь припахали ее, - говорит Катя. - Еще и не доплатят.

- Вообще это дополнительный контракт. Должны оплачивать отдельно.

- Должны, да не обязаны. Ты же понимаешь.

- Ну, не увольняться ведь ей? У нее Светка.

- Да, Светка… Хорошо, что у нас никаких «Светок» нет.

- Ты же хочешь ребенка.

- Естественно, - говорит она, чуть помедлив. – Дети – наше продолжение. Если их нет, мы удобрим почву для кого-то другого.

- Ты же сама себе противоречишь.

- Вовсе нет. Боже, до чего холодно, - она ежится и кутается в пушистый воротник. – Пойдем скорее?

Киваю, и мы убыстряем шаг - переход по светофору, улица, залитая светом фонарей. С черными провалами между ними. Как выбоины, в которые мы проваливаемся и из которых выныриваем.

- Сегодня ночью потеплеет, - мой платок совсем мокрый, и мне приходится притормозить, чтобы выбросить его в урну и вытащить другой ему на замену.

Катя стоит, нетерпеливо постукивая каблуком.

- Завтра все растает, - продолжаю я. – Ну чего же ты? Пойдем.

- Противоречия никакого нет, - повторяет она. – Просто в подобных ситуациях дополнительным грузом всегда выступают те, кто зависит от тебя. И мы с тобой выплывем там, где Маша утонет. Именно в силу того, что у нее маленький ребенок, - Катя закидывает сумку на плечо, тискает пальцы в перчатках. – И у нас, слава богу, есть какая-никакая опора. А Маша, по сути, одна. Они же с Сережиком не расписаны. И я уверена, что случись беда, которая потребует от Сережика усилий, он ее сразу бросит.

Мы уже подходим к метро, и я спешу закончить разговор, не оставлять его на недосказанной ноте.

- Слушай, но вот из моего Витьки какая опора? Заболей я серьезно, стакана воды ведь не дождусь. Помнишь, какой он мне устроил скандал, когда я валялась с температурой и не приготовила ужин?

Катя как-то странно смотрит на меня и морщится.

- Да-а, что твой, что мой сразу к мамочкам побегут. Точно. Но просто так оставить нас не смогут. Развод, то-сё. Раздел имущества. Будут дети – алименты вынуждены будут платить. А Сережик в минуту соберется и уйдет. И все. Больше Машка его никогда не увидит.

И уже на ленте эскалатора Катя добавляет:

- А то, что у нас такие партнеры, виноваты мы сами. Других надо было выбирать.

Глава 5

Открываю глаза среди ночи. Быстро бьется сердце. Проснулась явно из-за сна, в котором то ли сама убегала, то ли меня догоняли, а спрятаться было некуда.

Не знаю, как у других, но я почти никогда не могу вспомнить снов. Даже сразу после того, как вынырну из их же объятий. Может остаться смутное ощущение. Или чувство. Но не сами события, обстановка, персонажи. Меня это часто мучает. Словно упускаю что-то очень значительное, что происходило и происходит именно со мной. Но которое ничего не оставляет в памяти.

Вот и сейчас мне кажется, подсознание делало отчаянную попытку сообщить, предуведомить, предупредить. Однако все протекло, как песок сквозь сито. И ведь это даже не печально, а как-то совсем… Будто со мной разговаривают, а я не то что глухая, а вообще не на той волне или частоте.

У меня так бывает даже в жизни. Общается со мной человек, чаще всего незнакомый, а я ну ни слова не понимаю. Словно язык его мне абсолютно незнаком. Дурацкое ощущение. Чувствуешь себя в этот момент какой-то недоделанной, что ли. Я, естественно, никому об этом не рассказываю да и не собираюсь.

Жизнь, жизнь, жизнь. Есть ли что-либо более чуждое человеку? Почему никогда нет удовлетворения ею? Всегда ведь найдется что-то, что испортит тебе все впечатление. Интересно, существуют ли люди, полностью довольные и счастливые? Надо будет с девчонками обсудить, лично я таких не встречала.

Ветки дерева густыми тенями колеблются в свете фонаря. Видимо, на улице ветер, хотя его не слышно. Не стучит, не гремит, не завывает. Но на душе неспокойно. Хочется чего-то иного. Красивого, захватывающего. Не похожего на унылую действительность. Но чего именно?

К окружающему привыкаешь, приспосабливаешься, мимикрируешь еще в детстве. И дальше все идет по накатанной колее. Считаешь, что по-другому просто и быть не может. Но когда просыпаешься вот так ночью, а вокруг все спит, в голову как-то сами собой приходят мысли о том, почему все такое серое - будто вылинявшее, старое. Почему в мире так мало любви, света и чистоты. Почему люди вынуждены тянуть свою лямку, жить с кем свели обстоятельства и, как заведенные, следовать заданному кем-то тюремному распорядку, в котором неизменно присутствуют рождение, взросление, брак, дети, внуки, болезни, смерть. И, если верить отдельным религиям, так без конца.

Почему нельзя жить просто так, не думая о деньгах, еде, о том, где и с кем будешь спать, что на тебе надето. Просто выйти утром на улицу, а вокруг не вонь, не машины, не ругань, а поле в цветах. А сверху солнце. И свежий воздух. И вечное лето. И тебе не нужно думать, что бы поесть, потому что ты всегда сыта. И тебе не надо спать, ведь усталости нет. И ты ничего не боишься, ведь злых и жестоких тоже нет. Никто не борется за выживание, не стремится залезть выше. Все просто живут, занимаются любимым делом – не из-за денег или власти, а потому что нравится. Никто никому не мешает, не досаждает. А вокруг – красота. И ты идешь и радуешься, в душе твоей гармония и счастье. А если встречаешь тех, что идут вдвоем, то точно знаешь, что соединили их не обстоятельства, не случайность, не выгода, а только любовь.

- Ыххххррррррррыыыуиииии, - раздается из противоположного угла. – ХрррррррррррЫууууууууиииииииииии. Хррррр-хррррррр.

Потом там захлебываются, взревывают и издают уж совсем непередаваемые звуки.

М-да, хорошо, что хоть кто-то спит. Правда минут через пяток мне захочется встать за сковородкой. Но надо себя пересилить. Он же не виноват. Ну, что храпит. Вот только... А в чем, собственно, виновата я, что вынуждена все это выслушивать каждую ночь?? И еще после вечера, полного ненавидящего молчания, показного презрения и воплей телевизора, громкость которого я безуспешно пыталась уменьшить.

Господи, рождаемся, учимся, стараемся получать хорошие отметки, потом устроиться на хорошую работу с нормальной зарплатой, купить квартиру, выйти замуж - чтобы все было как надо. А как, черт побери, надо? И кому оно – надо? Все время одно и то же, одно и то же. Неужели я появилась на свет только затем, чтобы заниматься своей дурацкой никому не нужной работой? Ведь есть же, наверное, что-то, к чему у меня если не талант, то способности.

- Хрррррр-иииииииииии.

И почему, ну вот почему я сейчас не могу встать, выйти из дома. А там все-таки цветы, лес. Солнце. Воздух. И нет никаких идиотских правил, обязательств. И мне ничего не надо делать за деньги, ведь я никогда не голодна, не устаю, не мерзну, не болею. Я просто живу! Иду через поле. Щурясь смотрю на солнце. Смеюсь свежему ветру. А потом падаю в цветы и травы. А надо мной плывут облака. Летят птицы. И у меня есть время подумать, для чего именно все это нужно.

-Ииииыыыыы, ихххрррррррр, ийихррррр. Хр!

Тьфу!

После звонка будильника слушаю, как тяжело поднимается Витька. Как вперевалку он топает в ванную. Как там плюхается, сморкается, бреется. Считается, что эти двадцать минут я сплю. Но как можно спать при всех этих звуках? Сколько раз пыталась поменять местами наш график вставания, но все впустую – муж уперся, как пень, ни тпру, ни ну.

О, появляется наконец-то. Бурчит что-то себе под нос, роется в поисках одежды. Ну что ж. Пора и нам. Нащупываю халат, встаю.

- Ах, чтоб тебя! – раздается уже отчетливо.

За завтраком изучаю Витькину физиономию. Морщины от крыльев носа к губам стали четче, набрякли веки. Видно, что и ему неприятна сложившаяся ситуация, но его поведение остается неизменным. На мое пожелание доброго утра он ответил ледяным молчанием, и в продолжение всего завтрака делает вид, что в кухне он один.

Откусываю бутерброд, и пока жую, не отвожу от мужа взгляд. Интересно, сколько будет продолжаться этот бойкот?

- Вить, а Вить? – наконец говорю я.

Никакой реакции. Вот ведь бесчувственная скотина. Валенок!

- Слушай, Вить, а ты вообще зачем женился-то на мне?

С противоположной стороны заминка. Видимо, мой ход был совершенно не ожидаемым. Лоб идет складками – очевидна работа мысли. И глаза даже чуть-чуть приподнимаются от столешницы. Но! Тут же переходят на стену.

Замечательно как. Решили не проявлять снисходительность, а поддержать и углубить впечатление от нашего мужского характера. Так сказать, окончательно прижать к ногтю женскую особь. Ладно.

- Вить, зачем жениться-то надо было, а? Ну, переспали пару раз, и что? Жили бы себе отдельно.

Лицо мужа краснеет, взгляд все-таки останавливается на мне. И наверное минуту он тяжело смотрит на меня.

- Да это же твоя инициатива, черт побери! – взрывается он. – Ты же мне всю плешь проела, что хочешь жить вместе!

А и правда ведь было что-то в этом роде. Правда он, как всегда, передергивает.

- Зачем же врать-то? – говорю я ему. – Не проела. А сказала два раза. Два, Витя. Два! Не три, не десять и не двадцать.

- Ты считала, что ли? – саркастически интересуется он.

- Да, дорогой, - тут я строю преувеличенно сердечную рожу, и мужа перекашивает. – Для меня это больная тема, как ты знаешь, - отпиваю остывший кофе и продолжаю уже серьезно. – Витя, я, конечно, была восторженной дурой, но мне совершенно искренне хотелось семью. Семью, слышишь? Где вместе живут близкие друг другу люди, а не те, кто просто ведут совместное хозяйство и время от времени трахаются, как соседи по общаге, - при этих словах рот мужа презрительно поджимается. – А вот чего хотел ты, совершенно непонятно. Может, объяснишь? Зачем ты-то женился на мне?

Во время всей этой тирады Витька раскачивается на стуле, сложив руки на животе и шевеля пальцами. Думаю, если бы его взгляд имел реальную силу, он пригвоздил бы меня к стене. Как Иисуса Христа.

- Да потому что ты меня достала! – наконец орет он и вскакивает так рьяно, что чуть не опрокидывает собственную чашку.

Ух, до чего замечательно. Замечательней некуда.

- И это ты врешь, Витенька. Нагло и подло врешь, - я вдруг замечаю, что безостановочно вожу ложкой в кофейной гуще.

- Чего-о?

- Ты же сам сделал мне предложение, никто тебя не заставлял, верно? Верно. А кто сам прибежал ко мне мириться, когда мы в прах поссорились? И было это, напомню, за полгода до подачи заявления! Не так, что ли? Хотел бы разорвать, так не бегал бы. Знал ведь, что я первая не сделаю шаг.

Муж в упор смотрит на меня, и я просто физически чувствую его ненависть.

- Да черт бы тебя побрал! – не выдерживаю и я. - Хочешь, я скажу, для чего ты женился? Хочешь?

- Н-ну давай, раз уж ты у нас такая умная.

- Так вот, милый, дело в том, что вначале ты обрадовался, что мы поссорились. А потом пораскинул мозгами. Время-то идет, все приятели либо уже женаты, либо такие мачо, что тебе не чета. Да и мамочка долбает насчет брака. Пора бы уж и остепениться. Опять же к семейному человеку другое отношение, совсем не такое, как к раздолбаю. И потом - мамочка, конечно, хорошо обслуживает, но трахаться с ней ведь нельзя. А с женой – пожалуйста.

- Ах, ты…, - замахивается он кулаком.

- Ого, мы уже и до этого дошли? Браво! Где же наша хваленая культура и воспитание, а? Небось не не тряс бы здесь кулаками, если бы на моем месте сидел здоровенный мужик. Поостерегся бы. Тьфу! Я хоть была тогда просто дура со своими дурацкими идеалами, а ты – всегда расчетливой сволочью.

Кулак обрушивается на стол рядом с моим локтем. Чашка с остатками кофе подпрыгивает и опрокидывается.

- Гадина, - скрежещет он зубами. – Нашла себе хахаля, вот и вали к нему! Нечего тут рассиживать! – хватает меня и пытается выволочь из-за стола.

- Руки убери! – говорю я ему в искаженное яростью лицо. – Руки! Сволочь, - свободной ладонью даю ему пощечину.

Витька застывает от неожиданности и будто несколько опоминается.

- Ты хоть понимаешь, что вот этими своими словами ты окончательно ставишь на нас крест? – нахожу нужным спросить у него.

- Я знаю, чего ты добиваешься, - он мнется, словно подбирает, что сказать. – Но из квартиры я не уйду! Тебе надо, ты и уходи. Поняла?

Чувствую, как брови мои сами собой вздергиваются, а рот открывается. Вот это да! Вот такого от него даже я не ожидала. В такую минуту думать о квартире! Господи, да до какой же степени он меркантилен? Есть ли предел? Мне даже в голову не приходило, что ведь действительно у нас совместное имущество, квартира, сад. Что если мы расстанемся, то все это надо делить. Блин, ведь я просто хотела хоть что-то прояснить в наших отношениях и совсем не думала, что дойдет до тех его слов, после которых невозможно жить вместе. А он… А он, оказывается, думал только об имуществе – кому что достанется. И если это у него так сразу вылетело, то и было наготове. Причем всегда.

Не отрывая от него глаз, я медленно сажусь. Складываю руки на коленях.

- Что? – выкрикивает он. – Поймал? Поймал тебя? Хотела меня выпнуть и привести хахаля?! А не выйдет! Моя квартира. Моя!

- Да какого хахаля-то? – тихо говорю я. – Ты в своем ли уме?

Он фыркает, поводит плечом. Повторяет:

- Не выйдет!

И выходит, хлопнув дверью. Да-а. А, может, он давно этого и хотел, а я просто не замечала? Мечтательная дура – она и есть мечтательная дура. Хоть во сколько лет. Вечный флер перед глазами.

Как во сне собираю посуду, составляю ее в мойку, вытираю со стола. Тем временем со скрежетом хлопает входная дверь. Значит, он ушел. Ушел…

И не сразу до меня доходит, что звонит сотовый. Причем долго и ерзая по поверхности тумбочки. Беру трубку.

- Васильна, привет!

- Привет.

- Чего не отвечаешь, я уж хотела отключаться.

- Да тут…

- Ты в метро, что ли?

- Ай, да какое метро, - машу я рукой и вдруг осознаю, что машу сама себе, ведь подруга-то меня не видит.

- Ну ладно, - словно вслушивается Катя. – У тебя голос какой-то странный. Опять поругались?

- Ой, блин, - сажусь я на стул. – Представляешь, он сказал мне валить из квартиры.

- Что-о? – я будто воочию вижу, как у Кати вытаращиваются глаза, прямо как у меня самой недавно.

- Вот так. Все из рук валится. Не могу собраться.

- В каком смысле собраться?! – в голосе Кати появляется металл. – Ты что, с дуба рухнула, подруга? Не смей уходить. Пусть сам и валит.

- Да на работу собраться. Что ты уж прямо… Сначала подумать надо, разобраться…

- Да чего думать? Пусть сам и валит! Нашелся тоже. Да-да, вот пропуск, - это она кому-то в сторону. – Слушай, - уже мне. – Ты там с горячки ничего не предпринимай. Слышишь?

- Слышу, - говорю я, а сама все смотрю на колышущегося у форточки слоника на занавеске.

- Все надо обсудить, но только вечером. Я чего звоню-то, мы с утра с Кирпичом у заказчика – совсем забыла тебе вчера сказать.

- А-а, ну ладно, хорошо.

- Ты только не раскисай. Слышишь? Все обсудим, примем решение. Блин, выпал же он с этой своей встречей!

- Кто, Витька?

- Да какой, к черту, Витька. Борис Борисыч наш. Так получается некстати. Ну надо же, каков гусь!!

- Борис Борисыч?

- Кхе, Васильна… Ты там нормально?

- Ну более-менее. А что?

- Витька твой – гусь, Витька! Вот ведь же. Все они… Не раскисай там, слышишь? Собирайся давай, на работу иди. Как раз Кирпича не будет. Э-э-э… О, Борис Борисыч, вы уже на месте? – это в сторону. - Ну все, Маринка, - мне, шепотом. – Пока.

- Пока.

Складываю вяло звякнувший телефон в сумку и вытаскиваю из шкафа плечики с платьем.

- Он что, прямо так и сказал? – Машка ерошит и так взлохмаченную шевелюру.

- Маш, - провожаю я взглядом ее руку. – Ты когда-нибудь расчесываешься?

- А что? – с подозрением спрашивает она.

- Ты ж на черта похожа с такими вихрами! Или того хуже – на сумасшедшую.

Мы с Машкой пьем кофе в почти пустой столовой. Кирпича с Катей до сих пор нет, и у нас в кабинете все расслабились. А у Машки сегодня вообще послабление из-за вчерашней переработки.

- Ты же понимаешь, что мне все равно, - говорит она и теперь теребит ухо.

- Тебе, может, и все равно. А Сережику твоему наверняка нет.

- Думаешь? Обычно он говорит, что я красива как угодно и в чем угодно.

- Хоть один раз выберись из своих фантазий, посмотри на жизнь реально, - у меня за сегодня это уже третья чашка кофе, и я чувствую себя несколько обалдело.

Машка с сомнением рассматривает манжет своей не глаженой рубашки, сегодня снова голубой. Этот цвет ей удивительно идет, наверное, даже больше, чем белый. Потом поднимает на меня глаза.

- Слушай, все-таки не понимаю, как он мог! Надо же, какой Витя оказался подлец, а я ведь его столько знаю. Такой всегда культурный, воспитанный. Я даже тебе в чем-то завидовала, если честно. Мой-то совсем раздолбай.

- Не знаю, Маш. Сейчас вот думаю, а мне ведь давно известно, что Витька за человек, и как он ко мне относится. Только вот не представляла, что до такой степени. Кажется, я бы и с чужим-то так не поступила, а не только с тем, с кем столько лет прожила.

- Ну-у, - Машка прищуривается. - Может, ты и не с ним столько прожила-то.

Сначала я не понимаю и выставляюсь на нее, подбирая подходящие объяснения. Но до меня быстро доходит.

- Ты по-прежнему считаешь, что я из другого мира?

- Из другого, не из другого, - отводит она взгляд. – Но я тебя все эти дни наблюдаю. Ну, после того, как у тебя всякие изменения случились, - она поднимает глаза. – Так вот. Ты точно такая же Марина, которую я знаю десять лет. Не сумасшедшая, не со сдвигами. Точно такая же.

- Слушай, но если я не отсюда, то и во мне что-то должно отличаться. Разве нет? – я рада перевести разговор на другие рельсы и хоть немного отвлечься от давящих мыслей.

- Но я ведь для тебя та же самая?

- Ага.

- Если я права, наши миры отличаются совсем на чуть-чуть, и совпадает в них почти все. За небольшими исключениями. И получается тогда, что этот Витька – не твой. Вот и смотри на него, как на постороннего.

- Ну ладно. Но как я могла попасть оттуда сюда?

- Откуда куда? Вы о чем, девчонки? – раздается из-за моей спины голос Барятьева.

- Макс, у нас свои разговоры. Женские, - говорю я ему не поворачиваясь.

- У него в руках кружка, - громким шепотом предупреждает Машка. – Он собирается сесть с нами.

- Точно, Маша, - радостно восклицает Барятьев и, появляясь в поле моего зрения, ставит эту самую кружку на наш стол.

- Макс, - повторяю я. – У нас свои женские разговоры. Посиделки, если хочешь. Без мужчин.

- А то я слышу разговоры про параллельные миры, - он усаживается, и на его лице расплывается довольная улыбка.

- Про какие, какие миры? – удивляется Машка.

- Ну, ты же сейчас сама Марине задвигала всякую муть, - Максим обстоятельно кладет локти на стол и прихлебывает из кружки. – Как-то бедноватенько у вас, ни печенек, ни конфеток.

- Вот и принес бы с собой! – восклицает Машка в сердцах.

Я едва заметно киваю ей, и мы одновременно встаем.

- Если ты, Макс, не понимаешь, придется уйти нам, - говорю я.

- Постойте, постойте, - он тоже приподнимается. – Ну чего вы кипятитесь. Я только про Катю хотел узнать, чего-то ее сегодня не видно.

- Слушай, у Кати ведь муж есть, к твоему сведению. И она, опять же к твоему сведению, может его любить.

- Я что, в мужья к ней набиваюсь, что ли? – начинает он ржать.

- А для чего тогда ты за ней таскаешься, проходу не даешь? – интересуюсь я.

Сегодня этот мир определенно решил меня достать, вне зависимости от того, родной он мне или не родной. И обезьянья морда Барятьева дополнительное тому подтверждение.

- А это уж, Соснова, не твое дело.

Мы с Машкой пересаживаемся за другой столик, подальше от навязчивого Максима, и я возобновляю разговор.

- Ну так что, Маш? Как я сюда могла попасть? Из квартиры не выходила, в колдовских местах не была, никаких заклятий не произносила, - тут мне даже смешно становится, настолько глупо это все выглядело бы.

Она болтает жижей в своей чашке и отвечать не спешит. Потом поднимает глаза:

- Может, еще по кофе?

Чувствую, как в моем желудке сразу появляется изжога.

- Ой, нет. Я точно пас. Еще одна кружка, и я рухну под стол. Уж лучше чай.

- Ну ладно, наверное, мне тоже стоит сделать перерыв, - Машка отставляет свою чашку и переводит взгляд в окно.

- Ну так что? – нетерпеливо стучу я пальцами. – Сказала «а», говори и «б».

- Ты же выходила из комнаты? Верно?

- Конечно. В туалет.

- И несостыковки все начались, когда ты вернулась.

- Ну да.

- Так вот, все произошло, когда ты открывала дверь в комнату, - Машка делает большие глаза. – Когда ты открывала эту самую дверь, ты открыла ее в другой мир.

- Думаешь? – с сомнением спрашиваю я.

- Точно! – подтверждает она. – Больше вариантов нет.

- Это почему? – она так заинтриговала меня, что я даже нагибаюсь в ее сторону, чтобы лучше слышать.

- Ну, ты сама рассказывала, что до этого момента все было, как обычно. Ничего странного. И только когда ты зашла в комнату, - многозначительная пауза. – Ты поняла, что что-то изменилось.

- А ведь и правда, - соглашаюсь я, подумав. – Тогда все и началось. Не раньше.

- Вот и я про то же, - Машка откидывается на спинку стула и восторженно мне улыбается. – Вообще, наверное, я немножечко завидую тебе.

- Почему?

- Ну-у, интересно так – быть в другом мире. Прямо как космонавт.

- А ничего, что здесь все так же, как и в моем?

- Ну, не все.

- Машка, ладно бы я тут у вас была какой-нибудь принцессой. Или жила в большом доме. Или муж бы у меня был красавец и выдающийся человек. Да вообще, - я отмечаю, что в моем голосе появляется мечтательность. – Тепло бы у вас тут все время было, небо в ярких красках, с узорами…

- Привет, подруги.

Оборачиваюсь на голос Кати и вижу ее саму, направляющуюся к нам.

- Привет, - говорю я. – Давно вернулись?

- Да только что, - она присаживается, вытягивает ноги. – Не люблю я все эти поездки к заказчикам. Все кишки вытряхивают.

- Чаю? – спрашивает Машка. – Кофе?

- Да напилась там этого кофе прямо до тошноты, - Катя хмыкает. – Еще и улыбаться все время приходилось. И глазками делать вот так, - она показывает, и мы с Машкой покатываемся со смеху; потом ее взгляд останавливается на мне. – Ну, слава богу, Васильна, ты хоть немного отошла. А то утром ведь вообще никакусенькая была. Я уж всерьез думала плюнуть на все и мчаться к тебе. Чтобы, - тут она поводит бровями. – Ты не натворила каких-нибудь глупостей. Маш, она как? Ничего?

- Ничего, - подтверждает Машка, встряхнув головой. – Только по-свински это все как-то.

- Это уже другой вопрос. Слушай, Васильна, ты тут давно торчишь? Кирпич какой-то отчет от тебя хочет.

- А-а, этот, - мои губы сами собой брюзгливо поджимаются. – Осталось только переслать.

- Короче, как только мы зашли в кабинет, он сразу спросил, здесь ли ты и тут же про отчет.

- Маш, ладно, мне пора. А вы тут чай…

- Да и мне пора, - встает со мной Катя. – Надо презентацию срочно делать. Часа через три и тебя припашут, - говорит она Машке. – Заставят картинки в ней вылизывать.

В этот день на нас наваливают столько срочной работы, что у нас нет времени, чтобы сходить на обед. И нам с Катей приходится на скорую руку давиться пирожками из буфета.

С одной стороны, это хорошо, так как у меня исчезает возможность копаться в себе, жалеть, ныть. Однако с другой – точно так же нет возможности придумать хоть какую-то стратегию поведения, а окончание рабочего дня приближается с неумолимостью дамоклова меча. Но даже в этой запарке Катя время от времени присылает мне веселые смайлики, а когда я поворачиваю голову – кивает или улыбается. И от всего этого на душе становится лучше.

- Маринка, - вдруг пишет Маша, - вы все еще ходите через кладбище?

- Ну да. А что? – отвечаю я.

- Больше не ходите!!!! – и присылает ссылку.

- Маш, мне реально некогда смотреть.

- Дура!!! Хоть одним глазом!!! А то опять попрешься, я ведь тебя знаю.

Посылая ко всем чертям взбалмошную Машку, тыкаю на ссылку. И застываю.

Опа! «Вчера на Салтыковском кладбище между девятью и десятью часами вечера совершено разбойное нападение на женщину и ее несовершеннолетнюю дочь… скончалась на месте, девочка в тяжелом состоянии находится в реанимации… все меры предпринимаются… полиция заявляет…».

Несколько минут таращусь. Перечитываю снова и снова. А потом перевожу взгляд на Катю, склонившуюся над блокнотом. Она задумчиво покусывает конец ручки. Что-то пишет, морщится. Энергично зачеркивает. Пишет опять. Смотрит в монитор. Снова пишет.

Наверное, взгляд действительно имеет силу. Потому что моя подруга поднимает голову, но начав улыбаться, понимает, что что-то не так. И недоуменно раскрывает глаза.

Сглотнув, тихо говорю ей:

- Сейчас перешлю тебе. Сама увидишь.

И наконец отрываюсь от ее лица.

Когда мы выходим с работы, то сначала молчим. В коридоре, в лифте, на улице. А потом я спрашиваю:

- Слушай, а откуда ты знала?

Катя не отвечает, только поворачивает голову и смотрит, чуть прищурившись.

- А с чего ты взяла, что я знала? – наконец говорит она.

- Мы же всегда там ходили.

- Не всегда.

- Да ну, ерунда какая. Мы там не ходим, только когда непролазная грязь. Или снегу по колено. Опять не пойдем?

- Сегодня можно, - она отворачивается и глядит в сторону.

- А вчера было нельзя?

- Вчера нельзя. Сегодня можно.

- Да почему??

- Не знаю.

Я останавливаюсь и хватаю Катю за локоть.

- Ты можешь по-человечески объяснить, в чем дело?

Она смотрит мне в глаза долгим взглядом, но сегодня там не мелькает ничего. Глаза и глаза. Голубые. Сильно накрашенные.

- Марин, чего ты меня мучаешь? Не знаю и не знаю. Вот и все.

Отпускаю ее. Снова идем. Снова молчим.

- Вчера просто чувствовала, что нельзя, - говорит она. – Как стена. Черная. Мертвая.

Подходим к своротке. И я прохожу мимо, словно этой своротки и нет вовсе. Катя косится, порывается что-то сказать, но не говорит.

Идем дальше.

- Что делать будешь? – спрашивает она.

- Не имею понятия. Представляешь, даже рада, что нас сегодня задержали. Домой не хочется до жути.

- Почему же не представляю? Представляю, - Катя крутит сумкой. – Толстик уже раз десять звонил, не беру трубку.

- Почему?

- Наверное, он думает, что я хочу его проучить. На самом же деле мне тоже не хочется домой, - между ее бровей залегает складка. – Так что в этом смысле мы с тобой в одной лодке.

- Но у вас же все в порядке. В отличие от меня.

- Знаешь, - она поднимает голову. – Иногда я его просто ненавижу. Его запах, жирное тело, идиотские ужимки, смех, бесконечное «я».

- Заче…

- Но иногда, - прерывает она меня. – Мне его жалко до слез. Например, когда кто-то за глаза называет его жирняком. Или когда во сне он похож на ребенка, - некоторое время она молчит, потом толкает мой локоть. – Я тебя понимаю. И очень хорошо. Но вот сама своего Толстика никогда не брошу.

Усмехаюсь ее словам. Поправляю берет.

- Слушай, но ведь это не я. Это он предложил мне валить.

- Однако легла на другую кровать ты, - она засовывает руку в карман, вынимает ее, принимается дергать пояс. – Я бы так не смогла. Честно. Я никогда не сделаю первый шаг. Вот скажи, у вас разные одеяла? – Катя бросает на меня быстрый взгляд и тут же уточняет. – Ну, вернее, были разные?

- Да, - удивляюсь я. – А что?

- Ну, а у нас одеяло одно на двоих. И иногда меня бесит, что он перетягивает его на себя. А иногда мне кажется, что оно нас объединяет.

Мы уже недалеко от метро, и я невольно иду все медленнее и медленнее. Катя это замечает и вообще останавливается.

- Давай постоим чуть-чуть, - говорит она. – Я же вижу, как тебе не хочется.

- Да уж, - я отворачиваюсь и смотрю под ноги. – Как представлю, что приду, а он там… После всего… Прямо не могу. Было бы куда пойти, вообще бы не возвращалась.

Катя вонзает каблук в наледь у поребрика. Опять засовывает руки в карманы. И я чувствую, что ей неудобно. И что она начинает злиться от того, что ей неудобно.

- Слушай, я же не прошусь к тебе перекантоваться. Чего ты нервничаешь?

- Да? – чуть не выкрикивает она и яростно смотрит. – Думаешь, мне приятно, что не приглашаю? Думаешь, я не понимаю, что я тебе не настоящий друг? И что настоящие так не поступают? – она снова долбит эту дурацкую наледь. – Все я понимаю, - она молчит. – Окажись я в такой ситуации, ты бы не раздумывая предложила мне пожить у тебя, да? – Катя смотрит в упор.

Отвести взгляд я не могу. Будто пригвоздила.

- Да, - говорю я. – Хотя была бы проблема в Витьке.

- Ну вот. А у меня проблема не в Толстике. Да и в конце концов у нас двухкомнатная квартира, не как у вас.

- Слушай, ну к чему весь этот разговор? – я поворачиваюсь и делаю шаг вперед.

Она хватает меня за рукав.

- Нет, погоди.

- Ох, боже мой! Ну что еще? И так на душе погано.

- Ты, Маринка, настоящая. Слышишь? А я как замороженная. Я не могу поступать плохо или во вред, я верный товарищ. Это внутри меня. Словно зашито. Но на самом деле все это будто наполовину. Ты мой лучший друг. Лучше тебя не было и не будет. Думаешь, я этого не осознаю?

- Катя, прекрати!

- И несмотря на это, - упрямо продолжает она. – Я не приглашаю тебя к себе.

- Почему? – уже в раздражении спрашиваю я.

- Не могу. Веришь? Как стена. Вот как вчера.

Вглядываюсь в ее глаза. Даже не знаю, что хочу или не хочу там увидеть.

- Зря ты начала этот разговор. Ни к чему он. Я всегда, сколько себя помню, рассчитывала только на себя. Даже с Витькой. Поэтому у меня и мысли не возникало попроситься к тебе или к Машке. Всегда, всю жизнь я знаю, что в любой проблеме или беде я одна. И любые человеческие отношения – это поверхностное. Мы дружим все вместе. Но в любых обстоятельствах я рассчитываю только на себя. Так что это пустой разговор. И ненужный.

И вдруг опять в ее взгляде появляется нечто. Словно сквозь глаза смотрит кто-то другой. Иной. Будто сама Катя для того только оболочка, инструмент.

Не сумев выдержать, отворачиваюсь. А через секунду вижу, что передо мной обычная Катя. Но с дрожащими губами и слезами, катящимися по щекам.

- Я не знаю, почему я такая, - тихо говорит она, прижимая сжатые пальцы к груди. – Но мне очень больно от этого.

- А уж мне-то как хреново, не передать, - поддерживаю я.

Долго стою перед входной дверью. Кручу в руках ключи. Господи, хоть бы было две комнаты, не одна, можно было бы как-то разделиться, какое-то время пожить соседями. Как в коммуналке. А так… Просто никуда не деться.

Надо же, несколько дней назад было все в порядке. Ну, или почти в порядке. По крайней мере сосуществовали же худо-бедно. Вернее, тогда мне казалось, что не худо-бедно, а нормально, как положено, как все. И вот теперь стою и никак не могу себя заставить повернуть ключ. Как-то разом все случилось. Как лавина.

Но ведь все, что ни делается – к лучшему. Правда? Вот только соломки я не подстелила, прежде чем упасть.

У Машки бы в таком случае вышло бы все еще более спонтанно, сумбурно и даже с членовредительством. Но у Машки своя квартира, купленная ей родителями. Поэтому она бы не парилась.

У Кати, как и у меня, жилье нажито в браке, и на законных основаниях никто друг друга выставить не может. Но Катя ничего не делает спонтанно. Прежде чем разрывать отношения, она бы все тщательно продумала и подготовила, не оставив и малейшей случайности. Впрочем… Впрочем и я ведь не думала, что вот так все выйдет.

Щелкает замок за спиной.

- Здравствуйте, Марина, - звучит слащавый голос соседки. – Ключи забыли?

- Нет, - поворачиваюсь я к ее лисьей мордочке. – А что?

- Да хотела сказать, что ваш Витя давно пришел. Дома он. Зря стоите.

Ну надо же, как всем до всех есть дело. Сидела бы смотрела свой телевизор, так нет. Коллизии у соседей гораздо интереснее. Вон как глазки блестят, мордочка лоснится.

- Спасибо, Нина, за информацию. Вы всегда исключительно любезны.

- Да ну что вы, - скромно опускает взор соседка. – Я ж так. По-соседски. Поскандалили, что ль? – глазки вновь горят интересом.

- Спасибо, все в порядке, - вставляю я ключ, поворачиваю. – До свидания. Всего наилучшего, Нина.

- Ну щасливо тогда.

В квартире на удивление тихо. Странно. Включаю свет, закрываю дверь на задвижку. Кстати, поразительно, что Витенька сам так не сделал. Вполне в его духе – закрыться на задвижку, чтобы я не смогла войти. Нет жены, нет проблемы. Замок менять долго, а задвижка – вот она.

Опускаюсь на стул, стягиваю сапоги. Устало вытягиваю ноги. Все-таки сапоги жмут в подъеме. А левый еще и трет. Никогда не могу нормально обувь выбрать, все время что-нибудь не так.

Телевизора не слышно, дверь в комнату закрыта. В интернете, что ли, торчит?

Всовываю ступни в тапки. Беру расческу, рассматриваю себя в зеркале. Как же неохота заходить, кошмар. За выходные надо что-то придумать. Развод дело долгое, и вот так я просто опупею. Как там бабушка рассказывала: по пять семей в клетушке, разделенной простынями? Да уж… Не жизнь, а издевательство.

Медленно расчесываю волосы. Надо же, отросли ниже плеч. Не мешало бы немного постричь. Конечно, за короткими ухаживать легче. Только… Мне кажется, их длина любой придает женственности и привлекательности.

М-да. Машке вон и краситься не надо. Повезло. Черные ресницы, черные брови. Губы сами по себе яркие. А нам, бледным молям, приходится выкручиваться. Но у Кати, вообще-то, перебор - с таким макияжем впору на вечеринку, а не в повседневную жизнь.

Эх, сейчас бы юрк – и в свою комнату. И не видеть этого… Самого… Еще и переодеваться перед ним, вещи в поездку собирать. И вообще-то пожрать что-то нужно. Этот-то, наверное, у мамочки поел, сто процентов к ней забежал, все рассказал, нажаловался, совета попросил. Господи, взрослый мужик, а все с мамочкой носится. Лишнего шагу без нее не ступит.

Толкаю дверь. Настороженно оглядываю комнату. И сразу натыкаюсь взглядом на Витьку. Он сидит в кресле. С книгой. Делает вид, что кроме него никого нет. Ну и слава богу. Хоть уши затыкать не нужно.

Глава 6

Надо посчитать баранов, чтобы заснуть. Или подумать о чем-нибудь отвлеченном. Например, о завтрашней поездке. С работы сразу на электричку. Еще и погулять успеем. Рядом с базой. Там дорожки широкие, и если не будет туч, то вполне себе светло. От луны. Поужинаем в кафе, так как после работы никому неохота будет готовить.

Ох, и нагуляемся же за два-то дня. Задрогнем на свежем воздухе, и в саунку. А потом горячая картошечка с маслицем, с мяском и соленым огурчиком. У камина. Красота. Катя еще хотела взять итальянское винцо. Но это уже на десерт. С фруктами там. Или шоколадом. И – интересные истории. У нас с Машкой это фишка. Машка говорит, что не только у нас с ней, но и у нас плюс Катя.

Не забыть бы сразу с утра обеим позвонить, проконтролировать, что взяли стеганые штаны и теплые кофты. Иначе все пойдет кувырком. Никакого удовольствия, будут сидеть как дуры в домике, и все.

А этот-то, Витька, то есть – точно решил, что вещички собираю. Дурак. Рожа сразу такая напыщенная стала. Нижнюю губу выпятил. Как еще мамочке не позвонил сразу же, не похвастался, что выжил меня из дому. А та, наверняка, и рада. Все считала, что я ее сыночку не пара. Господи, и как я все это терпела? Придет такая в гости, и все ей кажется, что ее Витеньку недокармливают, все старалась из моей тарелки в его переложить побольше. А тот знай радуется, ржет. Тьфу! И ведь не поймешь, как реагировать-то на такое. Не будешь же у нее ложку вырывать и обратно себе перекладывать. Вот и сидишь. Как идиотка. Улыбаешься. Якобы все это веселая шутка. Ха-ха. Обоссаться со смеху.

Та-ак. Что-то мы в мыслях не туда движемся. Этак заснуть ни за что не удастся. Надо о чем-нибудь приятном. Сказочном таком. О чем бы это?

Как там Машка сегодня говорила? Открываешь дверь, а за ней другой мир. Но только не такой дерьмовый, как этот. А волшебный. Прекрасный. Вот открываю я утром дверь на площадку, а там не площадка. А… Ну, допустим, парк с говорящими деревьями. И на каждой ветке – удивительной красоты цветы. Иду по дорожке, посыпанной голубым песком, надо мной разноцветное небо. Иду такая, в общем, иду. И вдруг выхожу к озеру. Прозрачному такому прозрачному. Аж все камушки видно. И рыбки маленькие плавают. Тоже разноцветные. А на берегу – скамейка. И вот сажусь я такая на эту скамейку. Нагретую, между прочим, солнцем. Смотрю поверх деревьев. И так мне хорошо. Спокойно. А тропинка от озера круто заворачивает. И я знаю, что там, за поворотом, ждет меня принц. Не на белом коне, конечно. Что за глупости? Но принц. И в руке у него э-э-э… волшебная палочка…

Будильник вонзается в уши и, слава богу, вырывает меня из какой-то серо-буро-малиновой мути, что душным пластом наваливалась, размывала и поглощала. Выбираться из постели не хочется до чертиков, но раз Витька вырубил будильник, значит, проснулся.

Лежу, лежу и чувствую, как снова начинаю проваливаться. Но нельзя. Сегодня опаздывать нельзя. Мы и так раньше уйдем. Цветочки, лепесточки. Зеленые грибочки…

Нет. Так не пойдет. Если не встает Витька, надо вставать мне. Иначе проспим оба.

Вылезаю из-под одеяла, щупаю ногами холодный пол. И нестерпимо тянет нырнуть обратно. Господи, и зачем вставать ни свет, ни заря? Опять тащиться на работу.

- Хррррррр, иуууууууу.

Гх. Так. Глаза продрать. Халат вот тут. Рядом. Халат надеть. Тапочки. Где же у нас тапочки? Так. А вот и тапочки. Хорошо. Теперь ни на что бы не налететь. Осторожно. Вот. Так. А здесь уже можно включить свет.

М-да, ну и рожа. Опухшая, опять мешки под глазами. Сами глаза красные. Волосы почему-то всклокоченные. Ведьма и ведьма. Ужас.

Спать надо больше. Больше надо спать. А не таращиться в потолок. И кто, господи, придумал эту дурацкую бессонницу? Вон Машка тоже с ней мучается. Однако ничего. Нормально выглядит. Ух, и выспимся же мы за два дня. На свежем-то воздухе.

Включаю воду, залезаю под душ. И мысли немного проясняются. Не забыть бы сушилку для обуви – вчера я ее не положила. Еще не забыть шерстяные носки. И обязательно сразу позвонить девчонкам, проконтролировать.

Вот, сразу лучше себя чувствую. Теперь тихонько в кухню. Чайник на огонь. Сделать бутерброды. И позвонить девчонкам!

- Маш. Маша! Это я, Марина.

- Да, Марин, привет. Что-то случилось? Нет, Светик, конфетку нельзя. В садике завтрак. Что ты говоришь?

- Да ничего пока не говорю. Маш, ты кофту теплую взяла?

- Что? Стой прямо. Не кривляйся! Нельзя дяденьке язык показывать.

- Кофту, говорю, взяла теплую?

- Ну да, а что? Вот теперь пошли.

- А носки? Носки взяла?

- Не отпускай руку! Что?

- Носки!

- Носки? Какие но… Ой, забыла.

- Так положи прямо сейчас.

- Марин, мы уже на улице. Светку в садик веду, уже подходим. Не могу я взять.

- Вот блин. Ну ладно, я сама тебе возьму.

- Что?

- Сама тебе возьму! Пока.

- Пока. Да перестань же ты кривляться.

Надо же, Машка еще раньше меня встает. Как минимум на час. Ну, а чего я ожидала-то? Ведь надо самой собраться, дочку собрать, в садик отвести. Да, дети – это тебе не хухры-мухры. И ведь наверняка сама после бессонной ночи. Ну, Машка, ты молоток. Ладно.

- Алло, Катя.

- Нет. Никакого дня рождения. Нет, я тебе сказала! Привет, Васильна. Мой-то уже опять квасить намылился, представь. Нет, Толстик!

Я молчу, пережидая начинающуюся на том конце провода ссору.

- Заколебали уже своими пирушками. Специально вечером позвоню на домашний. Проверю. Что ты говоришь, Васильна?

- Ничего не говорю. Давай перезвоню позже.

- Да нет, нет. Если что-то надо, то лучше сейчас. Я уже выхожу.

- Ты кофту теплую не забыла?

- Что? Ага, еще домой никого не приводил, слава богу. Что говоришь, не расслышала.

Да-а, звонить кому-то с утра идиотское занятие. Все бегают, опаздывают, ругаются. И еще ты тут такая выпадаешь.

- Катя!

- Что? – доносится звук бьющегося стекла, потом возня.

- У тебя с собой обязательно должна быть теплая кофта и теплые носки. Слышишь?

- Слышу. Вот черт! Жрать надо меньше, вот и все. Дурак. Я поняла тебя, все уже взяла. А ты забыла, что ли?

- Нет, просто хотела напомнить. Машка вон носки забыла.

- Взять ей?

- Не надо. Сама возьму.

- Ну ладно. До встречи. Нет! Чтоб никакого мне тут Васьки! - опять звуки возни.

- Пока.

Так. Вроде бы все собрала, что нужно. Теперь надо Витьке записку написать. А то обрадуется и замки завтра же поменяет. Где же был карандаш-то? Всегда, вроде, на холодильнике лежал. Ага.

«Витя» - вывожу на найденной четвертушке бумаги. «Мы с девчонками уеха». В комнате что-то падает. Прислушиваюсь. Доносятся проклятия. Дверь вздрагивает как припадочная, и в коридор вываливается Витька в измочаленной пижаме. Дико смотрит на меня, силится что-то сказать, но только кривится. Обводит выпученными глазами кухню, не сразу находит вход в туалет. Слышится журчание.

Похоже, нужно поторопиться, чтобы не пересекаться с ним лишний раз. Ладно. Так. «ли на выходные за город.» - продолжаю я. «Вернемся в воскресенье поздно вечером. Не думай выставлять мои вещи на лестницу и менять замки. Напоминаю, мы все еще женаты, и оба официально являемся собственниками этой квартиры. Надеюсь на твое здравомыслие. Марина».

Перечитываю записку. Вроде, все что нужно, написала. В ванной тем временем включают воду. Пора.

Кладу свое послание на видное место. В спешке натягиваю спортивную куртку, ботинки. Взваливаю рюкзак. И выхожу.

На улице опять пролетает снежок. Но в районе Кедровой Запади должно быть сухо. По крайней мере, в эти выходные. Вокруг меня люди спешат на работу, и я в их массе выгляжу несколько странно в своем туристическом наряде. Вон мужик неодобрительно косится. А та расфуфыренная мадам смотрит и вовсе осуждающе. Так и тянет показать ей язык, если на то пошло. Таким бы расфуфыренным не ножками топать – к метро – а на машинке раскатывать. Хотя на машинке сейчас чревато. Пробка чуть не от нашего дома. Вероятно, на метро все-таки быстрее.

Надо же, оградка по-прежнему на том же месте. Будто стояла здесь всегда. И мне даже самой уже не очень верится, что в какой-то другой жизни было иначе. Кто знает, может, и жизни-то этой не существовало вовсе. Одна ложная память.

Прикасаюсь носком ботинка к железной изогнутой трубе загородки. Она вполне себе вещественная. Не туман, не воображение. Как и пятно на щеке мужа. Как новая старая подруга Катя.

Странные вещи, что ни говори, случаются иногда. Еще месяц назад рассказали бы – не поверила. И будто лавина рухнула, закрутила в снежный ком и меня. Словно открылась впереди дверь. Но ведущая куда? Сейчас мне кажется, что в ее проеме пустота, чернота без звезд. Но что будет, если я сумею подойти ближе, встать на пороге и выглянуть наружу. Что я увижу там?

Если уж чудеса случаются, то происходило бы что-то замечательное. Например, корзина цветов в комнате или возможность раскрасить унылое небо. Или… Ну, как вот я ночью представляла мир, который лежит за пределами квартиры. Так нет – оградка вот, пятно. Появилась, конечно, Катя. Но мы и с Машкой вдвоем дружили неплохо. Должен быть человек, которому можно рассказать все, и который спокойно выслушает и сумеет оценить ситуацию со стороны. И если есть хотя бы один такой человек, то дальнейшее количество уже не важно.

В метро мне сегодня тяжелее – с таким-то рюкзаком. Мало того, что тяжелый, так для него еще нужно дополнительное место. Не поставишь ведь его на собственные ноги. Даже не знаю, надо было раньше выходить из дома, что ли. С другой стороны, что раньше, что позже – все равно будет толпа, которая схлынет только часам к двенадцати. Интересно, как там Машка с ее автобусом? Катя-то, понятно, мучается в метро не лучше меня.

Лица вокруг. Озлобленные. Перекошенные. Редко когда отрешенные. Лица и затылки. Локти. Тела, вдавленные друг в друга не хуже любовников. А еще запах. Как-то раньше я не задумывалась, до чего люди могут быть вонючими. Хотя одно и то же вижу ведь постоянно. Утром на работу, вечером с работы. Прыг скок. Скок прыг.

Даже не верится, что уже вечером мы будем среди леса, чистого воздуха и тишины. Словно сказка. Словно мечта.

Мечта… Да уж. Вот что можно назвать моей мечтой? Сейчас, сегодня. Теперь. Самое забавное, что ее нет. Живешь, как обычно, ни к чему не стремишься. Нельзя же за мечту принимать желание больше зарабатывать или иметь огромную удобную квартиру. Вообще, все материальное не имеет к мечте никакого отношения. Мечта – это что-то фантастическое, фееричное. Например, летать без крыльев. Или видеть иные измерения. Уметь входить и выходить в другие миры. А заработать кучу денег или стать незаменимым специалистом – и не мечта вовсе...

- На следующей выходите? – прерывают мои мысли на самом интересном пассаже.

Поднимаю глаза на человека напротив, которому, видимо, загораживаю выход.

- Да.

Он кивает. Я отворачиваюсь. Но словно продолжаю видеть высокого сутулого мужчину. Рано постаревшего, с сетью морщин. И живыми блестящими глазами. Интересно, о чем мечтает он? Если мечтает, конечно

Чего вообще хотят люди? Каждый в отдельности и все вместе. Нужно ли им что-то помимо успеха, положения, власти, богатства? Здоровье. Да, еще здоровье. Но вот помимо этого? Помимо того, чтобы доказать всем окружающим и себе в том числе, что ты крутой. Что ты круче всех. Что ты сумел. Пролез. Достиг. А другие – нет.

Странно все-таки. Неужели человек создан только для того, чтобы любыми способами добиваться первой и главной роли? Зачем нужна эта постоянная борьба, отжимание места под солнцем, стремление удовлетворять свои, и прежде всего свои, желания и потребности? Получается слишком однобоко. Будто и нет в нас никакой искры божьей. Будто мы хлам, мясо.

- Станция Хомяковская. Следующая Навязина.

Мешкаюсь с тяжелым рюкзаком у раскрывающихся дверей, и тут же получаю несколько тычков сзади. Добрым согражданам не терпится выйти.

- Разрешите, помогу?

Чьи-то руки подхватывают мой рюкзак. И я вижу, что это тот самый мужчина. Он улыбается, наверное, стараясь подбодрить. Но улыбка его – как темная трещина в камне.

- Спасибо.

- Ничего, ничего, - он немного сгибается, но шаг не замедляет. Видно, что тоже спешит. – Бывает, - и снова пытается улыбнуться.

На эскалаторе становится на ступеньку впереди меня, чтобы я видела, что вот он здесь, и никуда с моим рюкзаком бежать не собирается. Однако ни заговорить, ни завязать знакомство не пытается. И я благодарна ему за это – хоть кто-то делает что-то, ничего не требуя взамен.

- Ну, дальше вы уж сами, - поясняет мужчина, когда мы выходим из чрева подземки.

- Спасибо огромное.

Он поднимает голову и прищуривается, словно видит меня впервые.

- Не стоит, - говорит он. – Бывает всякое.

И уходит. Высокий, сутулый. В мятой куртке и дурацкой шапке с помпоном. А меня по-прежнему толкают, цыкают, шипят. Ведь я по-прежнему загораживаю выход. Только уже другой.

Перехожу дорогу и останавливаюсь, раздумывая, где удобнее идти.

- Так-так. Стоит оставить ее одну, как рядом появляется мужчина, - Катя поджидает меня, поставив свою сумку на скамейку.

Столь нелепо видеть ее в громоздком туристическом наряде, что сразу и не узнаешь. Знаком только голос, да улыбающееся лицо.

- Привет, Катя, - улыбаюсь в ответ. – Давно стоишь?

- Да вот, решила передохнуть – тяжелая, собака. Оглядываюсь, а Васильна уже шуры-муры с каким-то мужиком.

- Да какие шуры? - фыркаю я. – Какие муры? Слава богу, хоть нашелся добрый человек, помог вынести рюкзак из вагона. А то бы растоптали.

- Почему? – удивляется она. – Тут же не очень много народу. А-а, - она понимающе кивает. – Наверное, ты стояла у самой двери.

- Так легче выйти. А ты, разве, нет?

- Да я специально в последний вагон села. Там вообще оставалось пять человек.

Да. Катя, как обычно, поступила наиболее разумно и рационально. Не то, что я - зашедшая в метро чуть не на автомате и пристроившаяся в привычное место. Наверное, в моих глазах проскальзывает восхищение.

- Что-то не так? – смеется она. – Любишь ты, Васильна, загадывать загадки. Пойдем уж, а то Кирпич нас прирежет.

Мы взваливаем на спины тяжелые сумки и направляемся к ближайшей дорожке.

- Маша, ты нормально добралась? – пишу я Машке.

- Ну да, - с некоторой задержкой отвечает она. – А что?

- Ну, с этим рюкзаком, да еще утром. Народу везде, как обычно.

- Да мне труднее было Светку в садик доставить. Сережика вчера просила нас отвезти. Так сегодня он послал меня ко всем чертям. Ему-то на работу к часу.

- Ой, слушай, да и мой Толстик не лучше, - подключается к переписке Катя. – Отказался, и все. У них сегодня попойка намечается, так он специально на трамвае поехал.

- Что, так и не дал тебе слово, что не пойдет?

- Нет, зачем же? Пообещал. Только как пообещал, так и нарушит, - Катя присылает гневный смайлик. – Если бы не собирался, взял бы машину.

- По поводу Светки нормально договорилась?

- Ну да. Мама ее вечером заберет из садика к себе. А утром в понедельник отведет.

- Марина, - подает Кирпич голос из своего закутка. – Подготовь-ка мне сводку и коммерческое предложение по последнему проекту.

- Хорошо, Борис Борисыч, - поворачиваюсь я к нему и вижу его нахмуренную бычью рожу; чем-то недоволен, что ли? – А к какому сроку?

- Ну. За сегодня. Сделаешь?

- Не уверена, Борис Борисыч.

- А за сколько сделаешь? – он ерзает на стуле и даже порывается встать.

- Там дня два потребуется, не меньше.

- Чего так долго?

Катя сначала сосредоточенно смотрит в монитор, потом переводит взгляд на начальника.

- Борис Борисыч, там же потребуется расчет трудозатрат, - поясняет она. – А это не пять минут, как вы понимаете.

- Кхм, - двигает он бровями, шлепает губами. – Ты хотя бы в общем. Общими, в общем, чертами. Оценочно. Мне нужен результат сегодня. Чтобы подготовиться к утреннему совещанию в понедельник.

- А-а, - тяну я. – Вы не забыли, что мы с Катей у вас сегодня отпрашивались с четырех?

- Что? – он обводит нас маленькими глазками, смаргивает. – То-то я смотрю, вы обе сегодня странно одеты. В театр, что ли? – собственная шутка кажется ему удачной, и он начинает трястись от почти беззвучного смеха.

- Точно, Борис Борисыч, - подтверждает Катя. – Опера «Зима в Приднестровье». Билеты как раз в партер.

- Это что за опера такая? – настораживается Кирпич. – Современная, что ли?

- Ну зачем же? – отвечает она, не сморгнув глазом. – Композитор Мусоргский, восьмидесятые годы девятнадцатого столетия.

- Вон оно что, - в голосе начальника проскальзывает уважение. – Не зря я подумал, что что-то знакомое.

- Ну конечно, - подхватывает Катя, пока я неимоверными усилиями стараюсь не расхохотаться в голос. – Темы, знакомые с детства – «Времена года», «Картинки с выставки», «Зима в Приднестровье».

- И что? Всех заставляют так одеваться? – недоумевает он, еще раз окидывая нас взором.

- Юбилейный концерт, - невозмутимо поясняет Катя. – Положение обязывает.

- Ну ладно. Тогда конечно. Тогда, Марина, ты так, в общих чертах, в общем. Чтобы мне хотя бы понимать.

- Хорошо, Борис Борисыч, - говорю я и начинаю рыться в материалах.

Катя наклоняется к монитору и принимается стучать по клавишам.

- Ты мне накидай верхнеуровневые работы, - пишет она. – Я примерно оценю трудозатраты. Введение тоже беру на себя, - она поворачивается и делает мне большие глаза, потом продолжает. – Иначе нам не успеть на электричку. А следующая только через полтора часа. Сама понимаешь.

Еще бы не понимать. Приедем поздно, опоздаем на ужин. Да и шарашиться в ночи – мало приятного.

- Ладно, - пишу в ответ. – Ты там только не тормози. И не лажанись.

- Ой, ну куда там…, - и присылает смешную рожицу.

На обед мы обе, конечно, не идем. И Машка вынуждена в кафешку тащиться в одиночестве. Что вовсе не способствует поднятию ее духа, так как теперь она опасается, что мы не поедем вообще. Но опасается она тихо и неявно. И степень ее нервозности я понимаю только оттого, что давно и хорошо ее знаю.

Кирпич, на всякий случай порывшись в интернете, какое-то время бросает на нас свирепые взгляды. Но скоро успокаивается и уже строит веселые гримасы – ведь не у каждого в отделе есть такие «приколистки», в иной раз можно и блеснуть.

Наконец мы заканчиваем и, повозившись с сумками, идем к метро. Снова пролетает редкий снежок.

- Жрать хочется, - говорит Катя.

- Я взяла вам пирожков, - Машка в шапке с кисточкой выглядит прямо как Буратино.

- Пирожки, конечно, хорошо. Но всухомятку не очень, - мрачно замечает Катя.

- Чай возьмете на вокзале.

- Ага, - фыркает Катя. – А потом два дня с унитаза не слезем. Будем с Васильной друг друга отпихивать.

- Ну и ладно, - немного обижается Машка. – Сама все съем.

- Да перестань, - ободряю я ее. – Она же дурью мается. Подкалывает тебя. А ты и ведешься. Будто первый день ее знаешь.

Катя усмехается, смотрит на меня долгим взглядом. И опять мне кажется, что что-то в нем проскальзывает. Непонятно все-таки.

На вокзале мы берем билеты, благо, что огородная пора закончилась, и народу немного. И, поприпиравшись по поводу чая, покупаем томатный сок. Я знаю, что пирожки вкусные, мы не раз их брали на полдник, но перспектива поедать их холодными в продуваемом вагоне да еще запивать холодным же соком – вовсе не радует. Однако делать нечего.

Когда объявляют посадку, выбираем в вагоне свободный загончик подальше от двери, на одну скамейку сваливаем сумки, на другую усаживаемся сами. Состав трогается.

- Ну вот и покатили, - комментирует Катя, провожая глазами станционные здания.

Машка вытаскивает пакет, разворачивает бумагу.

- Вот эти с капустой, - поясняет она. – А эти с картошкой и грибами.

- Ты молодец, - говорю я. – Что бы мы без тебя делали. Да, Катя? – спрашиваю я с нажимом.

- Что? – отводит она взгляд от начавших мелькать елок и рассеянно смотрит, потом кивает. – Да-да, конечно. Я ведь тогда шутила. Неужели ты приняла всерьез? – она кладет ладонь на руку склонившейся Машки.

Та поднимает голову, тоже всматривается.

- Да ну вас. Обеих, - говорит она. – Вечно не поймешь, серьезно или нет. Хотя бы с друзьями нормально бы себя вели.

- Ну прекрати, ты чего?

- В первый раз, что ли? Но ваше счастье, что я все время в прострации, иначе…, – тут Машка строит такую уморительно зверскую гримасу, что мы покатываемся со смеху. – Мазохист я, что ли? – философски заканчивает она.

- Ага, - подтверждает Катя. – Все мы тут такие собрались. Мазохистки, - она снова фыркает. – Иначе бы и не сошлись. Как говорится, дурак дурака…

- Ой, девчонки, красиво как! – прерывает ее Машка. – Смотрите.

И правда. Недавно выпавший снежок тоненькой мохнатой шубкой покрывает ветки деревьев, особенно впечатляюще покоясь на ветвях елей. Сразу веет чем-то вроде Нового года.

- Все, девчонки, - подытоживает Катя. – Недельки через три поедем кататься на лыжах. Возьмем пирожков, - она бросает преувеличенно грозный взгляд на Машку. - Термос с чаем. Сначала накатаемся, а потом там же, в лесу, устроим посиделки. Пока не замерзнем.

- Только надо на север ехать. Не на юг, - с напускной серьезностью замечает Машка и скашивает морду набок.

- Ну конечно. Здесь он еще триста раз растает.

- А взять километров сто к северу от города, и нормально.

- Точно.

Мы открываем сок и принимаемся жевать пирожки, которые в горячем варианте были бы вообще объедение.

- А ты что же, - спрашиваю я Машку, глядящую в окно. – Не будешь?

Она поворачивается сразу. Видимо, смотрела просто так, а не впадала в задумчивость.

- Не знаю. Вроде бы пока не хочется.

- Смотри, Мария, - внушительно замечает Катя. – Когда захочешь, ничего не останется.

- Ой, ну и ладно.

Поезд трясет на стыках. Мимо с ужасающим грохотом проносится товарняк. В вагоне включают свет. И вдруг становится до ужаса голо и пусто вокруг. Народу почти нет. Обшарпанные скамейки. Грязный, заплеванный подсолнечной шелухой пол. Бабка, которая все время поправляет платок.

И мне почему-то кажется, что это и не поезд вовсе. А некий болид, несущийся вне времени и пространства. Непонятно где, непонятно куда. И все, что меня окружает сейчас, просто фантом. Ткни пальцем, развалится. И откроется истинная сущность того, что скрывала эта иллюзия.

Нереальность происходящего настолько пугает, что я принимаюсь ощупывать себя. Чтобы убедиться, что руки – это руки. Лицо – только лицо. И ничего больше или меньше…

- Васильна, ты чего? – Катя вытаращивает глаза, не успевая донести до рта кусок пирога.

- А что такое? – поворачивается и Машка.

Гляжу на них, и все еще не верю, что они – это просто они, а все вокруг – настоящее.

- Да что с тобой? – не унимается Катя, и принимается трясти меня за плечи. – Прямо побледнела. Сейчас бы водички.

- Такой дубарь. От воды-то, наверное, еще хуже станет.

- Да ну вас, - отмахиваюсь я. – Холодно.

- Тебе поблазнилось что-то, что ли? – не отстает Катя. – Похоже, что да, - поясняет она Машке. – Уж я-то тебя знаю. Давай, колись.

- Лучше куртку надень, - поднимается Машка, чтобы снять ее с крючка. – Сейчас уже приедем.

И то верно. Еще две станции, и Калецк. Всовываю руки в рукава, запахиваю полы.

- Наверное, пора в такси звонить, - Катя наконец отправляет в рот остатки пирога. – Или чего? Сначала в магазин зайдем?

- Конечно, в магазин, - киваю я. – Закупимся. Да и машина оттуда дешевле будет, не то что с вокзала.

- Ну что, получше стало? – Машка вытаскивает из сумки бутылку с водой. – На-ка, вот.

- Ну Маш, - говорю я. - Сок холодный, вода холодная, пирожки холодные.

- И сама жизнь – дерьмо! – с серьезным видом заканчивает за меня Катя и двигает бровями.

Хихикаю и подталкиваю ее локтем.

- Ну да, - подтверждаю я. – Пока не добрались до домика.

- Девчонки, хватит рассусоливать. Пора собираться, - Машка натягивает шапку и принимается закручивать вокруг длинной шеи шарф.

Не успеваем мы одеться и подтащить сумки к выходу, как электричка останавливается. В спешке вываливаемся на платформу – с тяжелыми рюкзаками это выглядит грацией бегемотов – и переводим дух.

- Так, - говорит Машка. – Магазин вон за тем углом.

- Ты уверена? – Катя не слишком доверяет ее способности ориентироваться в пространстве.

- Конечно, - подтверждаю я Машкины слова. – Мы с Витькой не раз тут были.

- Ну ладно.

- Такси не желаете? – подкатывает к нам нахального вида мужик.

- Спасибо, нет, - не глядя на него отвечает Катя.

- Небось до Кедровой Запади? - продолжает приставать тот.

- Такси? – появляется другой, в сдвинутой набекрень кепке.

- Отвали, - зыркает на него первый. – Мои клиенты.

- С чего это твои, - упирает руки в боки тот, что в кепке.

- Дамы, машина уже к вашим услугам, - галантно предлагает третий. – Разрешите ваши сумки?

Мы даже несколько шалеем от такого напора. Первой опоминается, конечно же, Катя. Она решительно отодвигает протянутые к ее вещам руки и взваливает рюкзак на плечи.

- Пойдемте, - вполголоса говорит она нам. – И побыстрее.

Понукать нас и не требуется.

- До чего приставучие, - комментирует Машка, пока мы переходим привокзальную площадь. – Ужас.

- Такси недорого, - проявляется еще одна фигура. – До Кедровой Запади скидка.

- Нам в санаторий, - через плечо отвечает Катя. – «Лопушки». Не слышали?

- Куда?? – изумляется мужик.

- Вот не слышали, а навязываетесь, - назидательно вставляю я. – А еще говорят, таксисты знают все.

Машка хрюкает, и до мужика начинает доходить.

- Прикалываетесь, что ли? – несется нам вслед.

Но мы уже далеко и заворачиваем за угол. Тускло мигающая надпись «Гастроном», унылого вида витрины.

- Отлично, - констатирует Катя. – Кто-то должен остаться с сумками, иначе мы ими все там снесем.

- Давайте я, - предлагает Машка. – Вы вдвоем лучше выберете.

- Картошка, консервы, крупа и масло. Все?

- Хлеба еще надо, - вспоминаю я.

- И печенья или конфет, - Машка строит умильную рожицу. – Без сладкого просто умру. А чай я взяла.

- Нет, ну швейцарские конфеты я захватила, - говорит Катя. – К вину.

- Ну, то к вину, - не отстает Машка.

- Она намекает, что намерена потихоньку перетаскать их все, - по секрету сообщаю я Кате и скашиваю глаза на Машку; та фыркает.

- Да-а? – преувеличенно удивляется Катя.

- Да, - скромно подтверждает Машка.

Оставив ее с вещами, мы двигаем в недра магазина. Полки небогаты выбором, но деваться нам некуда. Катя тщательно выбирает соленья. Возьмет банку, покрутит в руках, посмотрит на свет, встряхнет. Поставит обратно. И переходит к другой. А я тем временем осматриваю картошку.

- Слушай, нам ведь хватит трех банок тушенки? – спрашивает она.

Оборачиваюсь и вижу, что пока я рылась в овощах, она уже приступила к выбору нашего мясного рациона.

- Хватит, конечно. Мы ж не мужики.

- И то верно, - она звякает уже чем-то другим. – А что, все-таки, тебе привиделось в вагоне?

Я замираю. И чувствую, как напрягается моя спина. Интересно, почему Катя так уверена, что мне что-то показалось?

- С чего ты взяла? – медленно спрашиваю я.

- Что что-то привиделось?

- Ага.

Она разворачивает меня к себе. Голубые глаза, темно-серые крапинки ближе к зрачку, одна бровь чуть выше другой.

- Неужели ты думаешь, что я не увижу, когда с тобой что-то происходит? Может, у нас зря нет друг от друга секретов, но это факт, - она опускает руки. – Ну так что? Давай, рассказывай.

- Слушай, вот ведь пристала, - дергаю я плечом. – Да там и рассказывать-то нечего.

- И все же, - Катя принимается рассматривать банки с горбушей в собственном соку. – Ты бы с картошкой-то и луком поторапливалась, - говорит она как бы между делом. – Машка наверняка уже клянет нас на чем свет стоит.

Я наконец кладу в уже полную тележку сетку с картошкой. Перехожу к полкам с крупой.

- Словно и не здесь ты была. Верно? – спрашивает Катя.

Оглядываюсь, изумленная донельзя. И вновь, почти со ступором, вижу, как сквозь ее глаза будто смотрит кто-то другой.

- Господи! – смаргиваю я, и видение пропадает. – И откуда ты что берешь?

- Странно, что ты не хочешь рассказывать, - она сдвигает шапку вверх и трет лоб. – От шерсти прямо невозможно, - чуть не в сердцах восклицает она. – Вся кожа чешется.

Зря она это сказала. Пока не говорила, я как-то и внимания не обращала. Но теперь мне кажется, что у меня горит вся голова.

- Ну ее к черту, - сдергиваю я свой чепец и засовываю в карман.

Катя принимается тихонько смеяться.

- Никакой-то у тебя, Васильна, выдержки, - с апломбом замечает она.

Но через минуту тоже снимает шапку. И все еще хихикает.

- Показалось мне, что мы где-то не здесь, - неожиданно для себя говорю я. – Словно вообще где-то вне всего известного людям.

- Да-а? – щурится Катя.

- И страшно мне стало. И одиноко. Потому, что все вокруг просто фантомы. Всё иллюзия. Вообще всё, - я шмыгаю. – И что долей секунды позже вся эта иллюзия вдруг щелк - и выключится. И я увижу все так, как есть на самом деле.

- Интересно как, - нагибается над тележкой Катя. – Машке бы точно понравилось. Она любит все такое.

- Машка-то? – спрашиваю я. – Машка-то да.

Мы трогаемся с места. Она катит тележку к кассам. И я уже вижу хмурую Машку, уныло торчащую у выхода.

- Только кто знает, - вдруг говорит Катя. – Может, это все и правда.

- Что правда? – поворачиваюсь я.

- Да то, что тебе привиделось. Может, и нет никого и ничего. Ни нас, ни этого города, ни планеты.

- С чего ты взяла? – мои брови неудержимо ползут вверх.

- Неужели ты думаешь, что кто-то что-то знает наверняка? – она пристально вглядывается в мои глаза.

- Девчонки! – кричит Машка и машет нам рукой. – Девчонки, поторопитесь. Такси уже приехало, а вы все возитесь.

- Такси? – спрашиваем мы обе в унисон, переглядываемся и начинаем смеяться.

- Какое такси? – уточняю уже я одна.

- Такое! Не пешком же вы, надеюсь, собираетесь идти?

Едем по ухабистой дороге. Фары на мгновение вырывают из темноты стволы деревьев и тут же отпускают их.

- Что, здесь всегда так? – спрашивает Катя, в очередной раз ударившись макушкой о потолок.

- Все не могут починить, идиоты, - отвечает за нас шофер. – А из-за этого деньги теряют. Не каждый дурак поедет на своей-то машине. А если на электричке, вон как вы, то уже и в город не выедешь сам по себе. Только такси вызывать.

Катя делает большие глаза и подмигивает нам.

- Да-а, - говорит Машка. – Стемнело. Получается, и не погулять.

- Какое «гулять»? – продолжает словоохотливый мужик, словно разговаривать мы можем только с ним. – В лесу сейчас хоть глаз выколи. Если только по территории. Она ж у них большая. И с фонарями.

- Вы уверены? – изображает неподдельный интерес Катя.

- А то! Если едут на неделю или две, так приходится до коттеджа довозить. Вещей берут – уйму. Вот только не пойму, зачем их здесь столько. Не юга же, сто раз в день наряды менять. Сейчас-то слякоть уже. Грязь. Вы зимой приезжайте на лыжах кататься – красота! Летом тоже хорошо. Охота же вам сейчас тащиться? Там и народу-то, наверное, почти никого.

- Вот и слава богу, - вполголоса говорит Машка.

- Темнеет, опять же, рано. А светает поздно, - шофер резко выворачивает руль, объезжая особенно большую рытвину, и мы с Машкой падаем на Катю, придавливая ее к дверце.

- Эх-х, - выдыхает она. – Полегче, девчонки, полегче. У меня и так уже на башке шишка. Только синяков и не хватает.

Мужик издает короткий хохоток и вновь выворачивает руль. Уже в другую сторону. Теперь в стиснутом положении оказывается Машка.

- Хорошо едем! – комментирует Катя.

- Это точно, - хрипит моя вторая подруга, изо всех сил отпихивая меня от себя.

А я все пытаюсь вспомнить, неужели в прошлом году было точно так же? Или мужик ради собственного развлечения растрясает городских дамочек?

Наконец в колеблющемся свете фар появляются ворота. Машина останавливается. Шофер чешет в затылке, потом оборачивается:

- Ну вот и Кедровая Западь. Приехали. Вы тут первый раз, что ли?

Глава 7

- Нет, девчонки, давайте сначала поедим, - говорит Катя, пока мы разбираем вещи.

- Да мы разомлеем и больше никуда не пойдем, - отвечаю я ей, выкладывая зубную щетку и пасту.

- А что тут за воздух! Прелесть, - мечтательно щурит глаза Машка. – Просто не надышаться.

- Кто-нибудь включил отопление?

- Конечно, - теперь я вытаскиваю шампунь и раздумываю, куда бы его поставить, чтобы на полочке осталось место для других. – Ты бы уже околела. Без отопления-то.

- Очень смешно, - ворчит Катя. – Ага.

- А я разве шутила?

- А разве нет?

- Нет, конечно. Просто отвечала на прямо поставленный вопрос.

- Кто открыл в спальне окно?!

- Я. А что?

- Тебе жарко?

- Да воздух же застоявшийся. Что ты?

- Вот перед сном и проветрили бы. Еще и не нагрелось ничего.

- Прикинь, она картошку чистит, - заговорщически сообщает Машка, появляясь со своей порцией туалетных принадлежностей.

- Кто?? – вытаращиваю я глаза.

- Дед Пихто! – продолжает она. – Будто нас тут целая дюжина.

- Катя! – тут же бросаю я свой шампунь. – Кать, ну ты чего, в самом деле?

- А что такое? – Катя в фартуке в мелкий синенький цветочек деловито орудует ножом. – Вон и вода уже закипает. Сейчас перекусим, и вперед.

- Блин, - хватаю я другой нож и тоже принимаюсь за картофелину. – Договорились же, что поужинаем в кафе, чтобы время не тратить. А потом погуляем на сон.

- Да ну их к черту. Есть хочется, - она взглядывает на меня. – Шла бы ты вещи разбирала. Сейчас ведь всю кофту замочишь. Ведь не взяла фартук? Не взяла?

- Ну, не взяла, - честно говоря, такая мысль даже в голову мне не приходила.

- Ну вот. В мокром гулять пойдешь?

- Сейчас поедим, винца захочется. Свечей. Камин вон зажечь, - входит Машка. – И точно не до свежего воздуха будет.

- Слушай, ты обедала, а мы с Васильной нет. Неужели ты не голодная? – оборачивается Катя ко мне.

Тщательно прислушиваюсь к своим ощущениям. Похоже, что в животе бурчит.

- Вот видишь, - показывает язык Машка. – Ничего она не хочет.

- Васильна?

- Да нет. Вообще-то хочу. Но в кафе было бы быстрее. И там бы мы точно не остались возлежать на диванчике.

- А кто-то возлежит? – Катя открывает банку с тушенкой и принимается озабоченно выкладывать ее в кастрюльку с кипящей картошкой.

- Мням, как пахнет вкусно, - вытягивается Машка в сторону варева.

- Ага-а? – оглядывается на нее Катя.

- Да разве я против похомячить? – Машка строит уморительную рожу, и мы не можем удержаться от смеха. – Только вернемся, и опять жрать захочется. После свежего-то воздуха.

- То есть винца тебе уже не захочется? – изображает осуждение Катя.

- Да все ей захочется, - говорю я и показываю Машке язык. – Конфеты получше припрячь, - перехожу на свистящий полушепот. – А то недосчитаешься.

- Ну все, - снимает кастрюльку с плиты Катя. – Уже готово. Девчонки, накрывайте на стол.

После ужина мне с трудом удается собрать подруг на прогулку. Одна валяется на диване, другая в кресле. Обе пузом вверх и удовлетворенно цыкая зубами. А на мои понукания отвечают вялыми протестами. И только когда я в полном обмундировании собираюсь открыть входную дверь, чтобы отправиться в ночной мрак в одиночестве, сначала одна, а потом и вторая с оханьем и причитаниями начинают одеваться.

- Куда это ты? – слабым голосом интересуется Катя, и ее криво надетая шапка смотрится особенно нелепо в неверном свете раскачивающего от ветра фонаря. – Аллейка ведь там.

- Да зачем нам аллейка? – парирую я, таща обеих за руки. – Погуляем по дорожке. В лесу.

- В ка… В каком еще лесу? Темно ведь.

- Там светло. Дорожка широкая, и луна, смотри, светит. Да скажи же ей, Машка! Ты ведь не один раз тут была.

- Ну была, - лениво замечает та. – Ты, небось, нас еще и через трубу потащишь?

- Какую трубу? – резко тормозит Катя. – Не согласна я ни на какую трубу. С таким пузом мне ее не перелезть.

- А набивать надо было меньше, - солидно говорю я. – Пузо-то. Кто полбанки огурцов сожрал? – со зловещим выражением оборачиваюсь я к ней.

- Ага, будто я одна ела, - сопит она. – И потом, огурцы – не мясо. Машка вон чуть не всю тушенку перетаскала из кастрюли. И ничего.

- Ну и перетаскала, - с независимым видом отвечает та. – Вкусно же было. С картошкой-то. А вы якобы и не таскали?

- Так, красавицы, - останавливаю я их. – Здесь нужно встать на вот эту приступочку, и с той стороны – так же.

- Что еще за приступочка? Ничего не вижу!

- Да видишь ты все, - начинаю я сердиться. – Дорожка-то освещена. Сейчас вот брошу вас тут и пойду одна.

- Давай я первая, - вмешивается Машка. – Я тут сто раз лазила.

Мы гуськом переходим через трубу и оказываемся в полосе лунного света. Как в тоннеле, где по обеим сторонам высятся стены темных деревьев.

- Нет, девчонки, - констатирует Машка. – Какой, все-таки, воздух. Прямо не надышаться. А у нас? Кошмар, чем дышим.

- Здесь, что ли, жить хочешь? – у Кати не только шапка, но и куртка надета как-то криво, и замечаю я это только сейчас.

- А почему нет? - на лице Машки опять появляется мечтательность.

- Тут работать негде, - возвращает ее к реальности Катя. – За свою квартиру ты здесь купишь трешку. Но после этого будешь сосать лапу. Или торчать продавщицей в каком-нибудь ларьке. И это, заметь, в лучшем случае.

- Как-то по-дурацки все устроено, - вклиниваюсь я в их диалог. – Либо работа, либо экология. Нет, чтобы все в одном флаконе.

- И вовсе тут не сыро, - Машка бодро шагает впереди нас. – И совсем не грязно. Чего этот мужик плел?

- Водитель, что ли? – Катя вновь принимается цыкать зубом.

- Ну.

- Да идиот какой-то. Цену себе набивал. А ты и распустила уши.

- А ты будто не распустила, - топает Машка ногой.

- Всех этих мужиков вижу насквозь, - продолжает цыкать Катя. – Никакой хренотык меня не проведет.

- Девчонки, - притормаживаю я. – Вы чего ссоритесь? Глядите, как красиво!

- Ссоримся? – изумляется Катя, и кажется, что ее шапка еще больше съезжает набок. – Ну, ты, Васильна, даешь. Будто первый день нас знаешь, ей-богу. Прикалываемся мы, прикалываемся. Веселим, так сказать, себя на лоне природы.

- Смотрите, - показывает рукой Машка. – Тут даже болото не замерзло. Лунный свет мерцает по воде.

- Болото? Надеюсь, через болото-то ты нас не потащишь? – Катя подозрительно щурится в мою сторону.

Мне становится смешно и донельзя хорошо на душе. Что за счастье идти вот так, через лес, вдыхать чистый воздух, любоваться небом, деревьями. И знать, что рядом только близкие друзья, а впереди – почти два дня отдыха.

- Ну вот, практически готово, - Катя заканчивает нарезать тонкими ломтиками сыр. – Ты свечи приготовила?

- Нет. Я включала сауну. А теперь, - вожусь я у раскрытой заслонки камина. – А теперь вот пытаюсь разжечь дрова.

- Дрова, говоришь? Влажные, наверное, подсунули.

- Наверное. Черт!

- Чего ты там? – выглядывает Катя из кухонного закутка. – Не обожглась?

- Да нет. Плохо загораются, зараза.

- Да ты возьми газету. Специально же привезли. Интересно, а где Машка?

- Машка? – разворачиваюсь я и от резкого движения падаю на задницу. – Ф-фу, черт! Сейчас Машку и припрягу. Машка! Маш!

- Чего? – мгновение спустя царственно появляется она из спальни с бокалом вина.

Мы с Катей несколько обалдеваем. Потом Катя хмыкает, чешет нос.

- Ты чего это там зашухерилась, а? Мы тут делом с Васильной занимаемся. А ты что?

- И я. Хм-хм, делом, - она совершает изящное движение кистью руки, и мы обалдеваем еще больше. – Вино вот открывала.

Катя несколько секунд иронически вытягивает губы, затем интересуется:

- А ты его, случаем, там до донышка-то не наоткрывала?

- Хорошее, кстати, вино, - Машка садится в кресло и ставит бокал на подлокотник.

Мы с Катей переглядываемся. Я делаю попытку подняться с пятой точки.

- Чего вопросы игнорим? – Катя засовывает руки в карманы фартука и принимается выразительно шевелить там пальцами.

А я внимательно смотрю на Машку, на ее раскрасневшиеся щеки, несколько осоловелые глаза, томную позу. И понимаю, что эта порция у нее уже не первая.

- Пойду-ка я действительно проверю, осталось ли нам хотя бы по рюмке.

- Правильное решение, - комментирует Катя. – Может, рыбки еще открыть?

- А ты есть опять хочешь? – оборачиваюсь я уже от двери.

Она усмехается и приглаживает косу.

- Я о будущем думаю. О нас часика через полтора.

- Часика через полтора ты будешь уже в саунке париться.

- Ну ладно, как хочешь. Ох ты, боже мой, уже девять. Пора Толстика контролировать, - Катя оставляет свои кухонные занятия и тянется к сумке.

В спальне полумрак, горит одна прикроватная лампа. И от этого неверного света пространство кажется таинственным и склонным к изменениям. Мне даже не по себе становится. Вдруг выйду обратно, а там – никого. Или только кто-то один. Или у кого-то снова пятно на щеке. Да вообще может случиться, что угодно.

И тут на глаза мне попадается явно початая бутылка. Да, подруга наша постаралась. Хорошо хоть, что про нас не забыла.

Тень падает на кровать, и я вздрагиваю. Резко оборачиваюсь.

Но это оказывается Машка, появившаяся бесшумно и улыбающаяся грустно.

- Что-то я совсем, - говорит она и крутит пальцем у виска. – Катя вон не забыла проверить мужа, а у меня Светка совершенно из головы вылетела. Как же так?

Это она верно заметила. Ладно мы про ее дочь забыли и не напомнили, но ей-то самой разве все равно?

- Так позвони сейчас. Где у тебя телефон?

- Да в сумке, где ж ему еще быть. Но сам факт, - она садится на кровать и принимается рыться в рюкзаке. – Слушай, - поднимает она голову. – А у тебя нет ощущения, будто все переменилось, едва мы въехали на эту базу?

- В ка-каком смысле? – не сразу реагирую я.

- Ну, словно все вокруг стало иным. Не так, как прежде. А прошлое отдалилось и сделалось ненастоящим. Не зря ведь я про Светку забыла.

- Н-нет.

- А я вот даже тебя вспомнила. Как ты тогда вышла из комнаты, а вернулась в совершенно другой мир.

- Может, и неправда все это, - сажусь я с ней рядом, вглядываюсь в лицо; и оно кажется мне донельзя потерянным. – Провалы в памяти, или еще что-то в этом роде.

- Словно прошлого нет. Но нет и будущего. А есть только этот краткий миг, выделенный нам для каких-то целей.

- Слушай, чего ты такое несешь? Ну-ка, прекрати, - я стискиваю ее руку так, что Машка морщится.

- Что это вы тут спрятались? – появляется в проеме Катя. - Все готово. Стол накрыт. Камин пылает, - она щурится, всматриваясь. – Да что это с вами такое?

- Машка считает, что, переступив ворота базы, мы перешли черту другого мира, - поясняю я.

- Это какого? – тут же интересуется Катя. – Загробного, что ли? – она немедленно садится. – Ой, нет. Я с вами реально чокнусь.

- А ты разве ничего не почувствовала? – Машка с силой выдергивает кисть из моих пальцев и выпрямляется.

- Нет, конечно, - Катя ерзает в нетерпении. - Блин! То у одной бзик, то у другой. Вы бы передышку давали, что ли. А то хоть стой, хоть падай, честное слово.

Мы некоторое время молчим. Все трое.

- Звони теть Тане, - наконец говорю я Машке. – Ведь совсем поздно будет. Она же у тебя рано ложится.

- А ты еще не звонила, что ли? – изумляется Катя.

- Представь себе, нет, - отвечаю я за нее. – У нас, оказывается, нет ни прошлого, ни будущего.

- Да ну вас к черту, в конце-то концов, - резко встает Катя. – Пойдемте, хватит дурью маяться.

Мы с Катей садимся на диван, а Машка, устроившись в кресле, принимается набирать номер.

- Ну что, как Толстик? – спрашиваю я вскрывая конфеты, пока Катя разливает вино.

- Да никак, - она нахмуривается.

- Как это «никак»?

- Мам, привет, - улыбается телефону Машка. – Как там у вас дела? Света не шалила?

- Не берет трубку, осел, - отвечает Катя, глядя на Машку.

- Так позвони на сотовый, - я откусываю конфету и зажмуриваюсь – конфета оказывается исключительно вкусной.

- А-а, ну понятно, - Машка начинает покачивать ногой. – Ну, ты ей не разрешай, что ты. Ей нельзя, да и разбалуешь.

Катя переводит взор на меня и пару секунд изучает.

- А ты действительно думаешь, что я звонила только на городской?

- Да, мам, у нас все в порядке. Ага, просто замечательно.

- Спросила на всякий случай. Чего ты заводишься? Попробуй лучше конфеты. Не оторваться.

- Нет, мам. Ага, - Машка обводит рукой гостиную, словно показывая тете Тане обстановку. – Сидим вот с девчонками. Ага. Камин, да.

Катя медленно разворачивает обертку, откусывает. На долю секунды мне видны ее крепкие белые зубы.

- В сауну еще не ходили. Нет. Воздух – да. Не хочет спать, говоришь?

- Достал он меня что-то, - тихо, будто только себе, говорит Катя. – Все «я» да «я». А про меня – вообще в десятую очередь.

- Сказку ей почитай. Чего ты? Ну, ту – «Васютино лукошко». Ага. Она ее любит, ты же в курсе.

- Наверняка опять напились до чертиков. Специально ведь машину не взял утром. Знаешь, - она взглядывает на меня. – Иногда так и тянет сделать что-нибудь ему назло. Чтобы проучить, чтобы понял. А то до сих пор не взрослый мужик, а любимый и единственный мамочкин сынуля.

- Да мы же с тобой уже сколько раз эту тему обсуждали? – я тянусь к бокалу, но Катя меня останавливает, показывая глазами на Машку.

- Да, наверное, в понедельник заберу. Ага, из садика. Да ты что?

- Ты, конечно, молодец. Поставила вопрос ребром. Только теперь ты уже почти что свободная женщина. По сути, у вас все кончено.

- Да не по сути, а окончательно. Такое впечатление, что он лишь рад этому.

- Ну, и у меня будет что-то вроде этого. Если тоже поставить вопрос ребром. Все они считают, что стоит им просто-напросто свистнуть…

- Да, мам, пока. И тебе того же. Ага, - Машка отключает телефон, несколько секунд улыбается, а потом тянется и кладет его на стол. – Ну что? – обращается она уже к нам. – Все шепчемся? Секретничаем?

- Да нет, тебя ждем. А между делом благоверным кости перемываем.

- Хорошее дело, - соглашается Машка. – Здорово как, правда? – она окидывает взором комнату, задерживается на пылающем камине.

- Ну что, все в порядке?

- Со Светкой-то? Ну да. Только халву все у мамы выпрашивает, чуть не полкило уже оприходовала, да спать никак не ложится, капризничает.

- Халву? – поднимает одну бровь Катя. – Зря мы, девчонки, халвы не взяли. Прямо детством повеяло.

- Хватит рассусоливать, - говорю я. – Давайте, девчонки, за нас, - поднимаю бокал и строю им рожу.

Они фыркают и тоже поднимают - свои.

- Чтобы все у нас было супер. Да, подруги? – Катя водит бокалом из стороны в сторону.

- Да ты сейчас все расплескаешь, - волнуется Машка. – За нас! За самых сногсшибательных девчонок на белом свете! – она отпивает и тянется к конфетам.

- А что, девчонки, хорошо сидим. Камин так уютно горит…

- Трещат свечи, - подхватывает Машка. – Завывает за окном ветер, шумят сосны.

- А у нас тепло, светло и уютно, - заканчиваю я.

- Ага, - соглашаются они хором.

- Вкусное вино. Не зря ты его так основательно пригубила, - поддразниваю я Машку и показываю ей язык.

- И конфеты зашибенские. Ты где такие купила?

- Да и сырок неплох, - Катя причмокивает и тянется за следующим ломтиком.

Некоторое время мы просто сидим. Глядим на огонь. На его переливы и смену цветов. И каждая, наверное, думает, как замечательно, когда тебе спокойно, никто не тормошит, ничего не требует. Вот просто сидеть, смаковать вино, перекатывать во рту конфету, откусывать сыр.

- А давайте рассказывать страшные истории, - вдруг предлагает Катя, и мы с Машкой в изумлении выставляемся на нее.

- Чего? – первой высказывается Машка. – Вот от тебя-то сто процентов не ожидала.

- Рассказывать страшные истории давайте, - как маленькой отчетливо поясняет Катя.

- Зачем? – вставляю слово и я.

- Ну, так хорошо тут с вами. До того хорошо. Что действительно хочется вспомнить детство, - Катя смотрит то на меня, то на Машку. – Что, неужели в детстве ни разу не сидели с подружками в темной кладовке или под столом с длинной скатертью – ну, для пущего страха? И не рассказывали страшных историй?

- Н-ну, не помню, - в сомнении двигает бровями Машка.

- Здорово так – напугаться-напугаться, - Катя улыбается. – У нас Сонька как-то даже обоссалась со страху. Ну а потом вылезти на свет и побежать в кухню, где бабушка уже напекла горячих пирожков. И выпросить на всех. Да не по одному, а по два и даже три.

- А ночью? – спрашиваю я.

- Что ночью?

- Нормально ночью-то потом спала? В туалет, например, нормально выходила?

Катя откидывается на спинку кресла, ставит бокал на стол и сцепляет руки на животе.

- Ну, как тебе сказать-то?

- Скажи, как есть, - фыркаю я.

- Ну, не по себе, конечно, бывало. Только я-то ведь не Сонька, на вещи смотрю реально. И события отчетливо делю на те, которые могут быть, и те, которые не случаются в принципе. А не случаются потому, что попросту невозможны.

- Да почему невозможны-то? – Машка подается вперед и от возмущения шмыгает носом. – С чего ты взяла, что может быть, а что – нет?

- Во-первых, к области вымыслов относится то, что никогда не видела лично я или люди, мнению которых я доверяю.

Тут уже наступает Машкина очередь фыркать. А я говорю:

- Слушай, но это же чистой воды маразм.

- Это почему еще?

- Ну, вот ты никогда не видела шаровую молнию. Не видела ведь?

- Ну, не видела, - Катя принимается крутить конец косы.

- Но это же не означает, что ее не существует, что она – выдумка. Или взять какие-нибудь частицы, нейтрино какие-нибудь, например. Ты их тоже никогда не видела и не ощущала. Однако они есть на самом деле!

- Да вы не дослушали, - усмехается Катя. – Есть и «во-вторых».

- Так что же это? – воинственно интересуется Машка и ерошит вихры.

- Ну а во-вторых, не может быть того, что не укладывается в известные нам законы природы. Соответственно, все, что вне этого – выдумка или плод воспаленного или больного воображения. Расстроенная психика, наконец.

- Слушай, - Машка тоже отставляет бокал. – Ты же сама говоришь – «известные нам». Верно? А с чего ты взяла, что нам известно все? Когда-то и автомобиль показался бы бредом, и тот же сотовый телефон. Да и вообще куча всего, что сейчас мы считаем обыденностью.

- Ой, Маша, - еще шире улыбается Катя. – Но ведь тогда, когда твой автомобиль казался бы чудом, его как раз и не было. Точно? Где же тут противоречие? Все в свое время.

- Машка привела неудачный пример, - говорю я. – Я же имела в виду природные явления, а не конструкции, придуманные человеком.

- Ну хорошо. Сделаем маленькое уточнение. То, что не является фактом, многократно зафиксированным многими людьми, является выдумкой. Так пойдет?

- Да ну, ерунда какая-то, - Машка принимается потирать колено, словно она только что ушибла его. – Если ты ни во что такое не веришь, для чего же тебе эти страшные истории тогда?

Катя щурит глаза, которые без туши и теней кажутся несколько беззащитными. Причмокивает губами.

- Это интересно, забавно. Ну и неплохо убивает время.

- А я считала, что мы и так неплохо проводим его, - мне становится даже немного обидно.

- Сейчас – да. Но я же не имела в виду «конкретно сейчас». Я говорила про «вообще». Сейчас мне хотелось бы просто подбавить красок в просто «хорошо». Вот и все, - Катя берет бокал и делает глоток. – Не понимаю, чего вы обе вдруг взъелись.

И правда, чего это мы? Какая, в самом деле, разница, что именно думает по этому поводу Катя. Вокруг тихо, спокойно и замечательно. Чего еще-то нужно?

- Ну, что? Кто начинает? – Катя тянется и подхватывает кусок сыра.

- Ты предложила, ты и начинай, - бурчит, не поднимая головы, Машка.

- Я? – словно удивляется Катя. – Ну ладно. Что бы такого вам рассказать?

- Ты давай пострашней, - комментирует Машка. – Чтобы мы уж ни за что не поверили, что такое бывает. Но все равно – испугались.

- Что бы такое рассказать-то, чтобы нельзя было за уши притянуть всякие психологические выверты?

- Ну, ты подумай, раз сама предложила, - Машка морщит нос и исподтишка поглядывает на Катю.

- Чего заедаешься? – спрашиваю я у нее. – Не из-за чего ведь.

- Да я не заедаюсь. Просто, ну как так – если не видела, то и не существует. Мы за свою жизнь, по сути, вообще ничего не видим. Живем, как кроты, в своих норах. Но это ведь не означает, что наверху нет звезд, а под землей – расплавленной магмы.

- Ну ладно, ладно, - примиряюще поднимает ладони Катя. – Я вовсе не хотела кого-то кольнуть, просто высказала свое мнение. С каких это пор между нами запрещено его высказывать? И что мы за друзья в таком случае?

- Ты давай рассказывай, - Машка поднимает наконец голову. – А не юли.

Я замечаю, что огонь начинает прогорать, и поднимаюсь, чтобы поправить его.

- Ты куда? – изумленно поднимает брови Катя. – Тоже обиделась, что ли? Хм. Да вы чего, девчонки?

- Дров подбавлю. А то минут пять, и останемся мы без огня в камине.

- Да, - соглашается Машка. – С ним-то лучше. Вполне понятно, от чего наши предки были так заворожены им.

- И не только предки, - говорю я. – Но и любой человек, который смотрит на пламя. Одновременно живое и неодушевленное, дающее тепло и беспощадное до жестокости.

- Ты стихи не пробовала писать? Нет? – спрашивает Катя, и в ее голосе мне чудится ирония.

Я оборачиваюсь. Внимательно всматриваюсь.

- А зря, - продолжает она. – Мне кажется, у тебя бы получилось.

- Хватит увиливать, - говорит Машка. – Маринка ничего такого никогда не делала. И она стихов-то не любит вовсе. Да, Марин?

- Ага, - отвечаю, орудуя кочергой.

- Не любит, но хорошо разбирается.

- Просто стихи – лакмусовая бумажка для способностей человека, - поясняю я и просовываю в топку еще одно полено. – Это в прозе можно дерьмо выдавать за оригинальность и гражданскую позицию. А стихи... Ну, не знаю... Они как кристалл. И ты сразу можешь отличить бриллиант от булыжника или стекляшки.

- Хорошая метафора, - говорит Катя, и мне опять что-то слышится в ее голосе. – А про огонь – я вообще скорее бы поверила, что это сказала Маша, а не ты.

- Да ты чего добиваешься-то? – поднимаюсь я и смотрю ей в глаза.

И снова мне кажется, что смотрит не она, а кто-то другой. Через нее.

- Да ничего она не добивается, - Машка сгребает сразу два куска сыра. – Не знает, что рассказывать, вот и все. Время тянет.

- А вот и нет. Что, еще по бокальчику? Да садись уж, Васильна. Чего выставилась, как на привидение, - Катя усмехается. – Их не бывает, успокойся.

Сажусь и тоже тянусь к сыру.

- Да-а, - комментирует Машка. – Скоро нам макарошки придется варить.

- Ну, так вот, дорогие подруги. Давным-давно, так что отсюда не видно, жил да был один мужичок. Жил-поживал, добро наживал. И была у него в ведении конторка одна. Небольшая такая, только он да еще один человек. И занимались они переписью бумаг. Тогда востребовано это было. Приходит к тебе кто, а ты и переписываешь его текст столько раз, сколько ему и требуется. Ни компьютеров, ни сканеров не было. Далекие времена. Темные.

Мы с Машкой переглядываемся. Такого начала никто из нас от Кати не ожидал. Машка вновь принимается потирать колено.

- Ну так вот, - Катя прикладывается к своему бокалу. – За всех нас, дорогие!

- Не отвлекайся, - направляет ее в прежнее русло Машка, но тоже делает глоток.

- Жил он жил. Не тужил. Сотрудничка своего не прижимал, с пониманием был мужичок. По вечерам ходил в английский клуб.

- В Англии, что ли, было дело? – уточняю я.

- Почему в Англии? – удивляется Катя.

- А чего тогда клуб английский?

- Ну, назывался он так. Для особо выпендристых.

- Богатый мужичок, выходит, был? – Машка берет еще одну конфету.

- Да не особо. Но деньжата водились. Он вообще не женатый был, поэтому любил иногда шикануть.

- А-а, - соглашается Машка с набитым ртом.

- Да что вы все перебиваете? – сдвигает брови Катя. – Вот не буду рассказывать, и все.

- Говорю же, хватит увиливать.

- Ну вот. Жил он так жил. Хорошо так поживал. Внизу контора, вверху его собственная квартира. Большая такая. Огромная даже, - Катя обводит нас взглядом, словно ждет, что кто-то опять подаст реплику, потом продолжает. – А ложился он рано. Ну, если в клуб не ходил, конечно, - мы киваем, но молча. – Кхе. В общем, все шло у него гладко да славно. Пока однажды ночью, сразу после полуночи, не проснулся он от настойчивого стука в дверь.

- В квартиру? – уточняет Машка.

- Нет, - отвечает Катя и начинает барабанить пальцами по подлокотнику. – Во входную дверь внизу.

- А у него были разные входы в контору и в квартиру или один? – интересуюсь я.

- Э-э, - затрудняется Катя. – Один, - наконец поясняет она. – Один и тот же вход. Да.

- То есть он в квартиру через контору, что ли, шел? – Машка подгибает ноги, словно они мерзнут.

- Да, - твердо подтверждает Катя. – Через контору.

- Мне уже страшно. Вы только представьте – идти в темноте через пустые кабинеты и коридоры. Это чтобы попасть к себе домой. И так каждый день. Нет, вы только представьте, что идете через нашу работу часиков в двенадцать ночи.

- Маш, - строит зверскую физиономию Катя. – Я сейчас в тебя чем-нибудь кину, честное слово.

- Я не издеваюсь, - ежится Машка. – Мне и правда жутковато.

Катя за поддержкой переводит взор на меня, но я только поднимаю брови. Мне тоже как-то не по себе. Все эти пустые коридоры, нежилые комнаты. Да там описаешься от страха. Тем более что вход – один. Ладно, если просто жить над нежилым помещением. Но если тебе приходится проходить там, чтобы попасть к себе. Да еще твоя дверь выходит именно туда… Машка права – ужас.

- Так вот, - продолжает Катя, не найдя во мне союзника. – Слышит он стук.

- Просыпается от него, - поправляет Машка и ерзает, глубже вжимаясь в кресло. – После двенадцати ночи.

- Да, - грозно подтверждает Катя. – И сначала старается не обращать на него внимания, думая, что постучат-постучат да и уйдут.

- Ага.

- Да вот только стук не прекращается, словно тот, кто стучит, решил во что бы то ни стало разбудить хозяина. В конце концов мужичку все это надоедает, и он, вооружась молотком, спускается вниз.

- Кошмар какой, лучше бы сразу позвонил в полицию.

- Повторяю, дело было давным-давно. Никаких телефонов, машин и другого всякого. Ездили на лошадях.

- Во дают!

- Берет он, короче, молоток и спускается вниз. И видит, что у двери маячит темный силуэт. Ну, в свете фонаря.

- Так у него еще и дверь стеклянная?? – ахает Машка.

- Э-э, ну дверь не знаю, а вот окна большие такие. Напоминаю – контора, - Катя выжидательно смотрит на Машку, потом на меня. Мы обе киваем. – И мужичок такой интересуется твердым голосом, какого, мол, черта надо кому бы то ни было у дверей его дома.

- И что? – я осторожно разминаю затекшую от долгого держания бокала руку.

- Вот дурак! – нетерпеливо высказывает свое мнение Машка.

- Вы не даете мне рассказывать, в конце-то концов. Когда дойдет ваша очередь, я так же буду поминутно встревать, - Катя закидывает ногу на ногу и поджимает губы.

- Да ладно тебе, - говорит Машка. – Интересно же.

- Ну, так вот. А ему из-за двери и отвечает приятный такой мелодичный голос. Женский, между прочим, - Машка делает попытку что-то сказать, но вовремя прикусывает язык. – Да, женский. И голос этот, голос благовоспитанной дамы, просит мужичка открыть дверь.

Машкины глаза становятся совсем круглыми, и я вижу, что ей стоит немалого труда держать рот на замке. Вот в этом она вся, любую ерунду готова тут же принять за чистую монету. Стоит только поманить неверным светом. Как мотылек, честное слово.

Мне, конечно, тоже занимательно, но если бы не обстановка и ситуация в целом, то слушала бы я краем уха, да и вообще фильтровала бы эти россказни. А так поневоле приукрашиваешь, воссоздаешь. Тишина ведь в домике, темень. Лес повсюду снаружи. Вон как бормочет кронами. Один только этот шум да треск горящих поленьев способны нагнать страху и без всяких историй. Просто если представить, что ты тут одна одинешенька наедине с грозной и непознаваемой природой. Которой наплевать на ничтожного человечка, скрючившегося у ее ног.

Глаза мои встречаются с глазами Кати, которая почему-то глядит в упор.

- Герой наш призадумывается, - продолжает она. – Но голос умоляет просто открыть дверь.

- Господи, - не выдерживает Машка. – Неужели этот идиот не понимает, что там вампир??

Катя усмехается, иронически приподнимает одну бровь. Я протягиваю ладонь и ободряюще похлопываю Машку по руке. Она переводит на меня абсолютно дикий взор.

- Так, - говорю я. – Машке больше не наливать. Достаточно.

- Ой, да ну тебя. Мне и самой не надо.

- Отлично, - подтверждает Катя. – Тем более что нам с Васильной и осталось только по полрюмки, - она разливает остатки вина и ставит бутылку на пол.

- Ну и что же дальше? – ерзает от нетерпения Машка.

- Короче, как истинный джентльмен, мужичок решает, что дама в беде.

- Если бы за ней гнались бандиты, они давно бы ее укокошили, - цинично вставляю я. – Пока герой просыпался, да телился, да спускался, да елозил. Успокойся, Маша, прошло не менее получаса.

- Ты не понимаешь, - говорит она мне. – Если она вампир, то ей фиолетово – полчаса, не полчаса. Лишь бы солнце не взошло.

- А ты придерживаешься традиционных взглядов на вампиров? – раньше мы с ней это не обсуждали, и мне становится интересно. – Что свет смертелен для них?

- Та-ак! – припечатывает Катя. – Вы будете слушать или нет? Может, мы все сейчас спать пойдем?

- У нас еще сауна натоплена, - напоминаю я.

- Ну, Катя, ну миленькая.

- Всё, - поясняю я. – Сегодня она не даст нам спать. Будет торчать у чьей-нибудь кровати и от страху держать за руку.

Катя начинает смеяться:

- Господи, Маш! Но ведь это просто страшилка. Просто интересно сидеть вот так и рассказывать. Как в детстве под столом.

- А я и не верю ни капли, - с вызовом заявляет Машка и деланно безразлично отворачивается.

- Ну вот. В общем, поразмыслив немного, наш герой открывает дверь и видит прекрасную женщину. А в руках ее цветок, - мы с Машкой изумленно переглядываемся. – Да, - подтверждает Катя. – Цветок, ну, в горшке. И дама слезно умоляет принять этот цветок на передержку. На месяц.

- Цветок смерти, - мрачно замечает Машка.

- Это еще что такое? Никогда не слышала ничего подобного, - поворачиваюсь я к ней, а Катя снова поджимает губы.

- Слушайте, - говорит она. – Этак мы никогда не закончим.

- Погоди, Машка объяснит, и ты продолжишь.

- Да тут и объяснять нечего, - ерошит волосы та. – Ну, есть разные растения, которые служат предвестником смерти. Или сами вызывают ее. Вообще-то это цветы.

- Ужас какой! И что…

- Так вот, - угрожающим голосом продолжает Катя, и мы невольно переводим взгляды на нее. – На растении нет цветков, - подчеркивает она. – И выглядит оно вполне невинно.

- Еще бы, - бормочет Машка.

- Женщина клянется, что через месяц заберет его. Она просто соседка, трагические события вынуждают ее срочно уехать – за углом ждет экипаж. И ей просто не на кого оставить несчастный цветок.

- Ага, - все так же невнятно комментируют Машка. – Соседка такая. Жила себе, жила, а он ее даже не видел. Соседка – вот умора.

- Маша! – останавливаю я ее.

- А он последний болван, - продолжает настаивать она.

- Мы давно уже поняли твое мнение насчет главного героя, - Катя подкладывает подушку под спину и устраивается удобнее. – Так вот, мужичок не может устоять перед красотой и просьбами незнакомки. Берет горшок, приглашает ее войти. Она, между прочим, отказывается, - Катя значительно смотрит на Машку, но та не реагирует. – Герой несет цветок к себе наверх и ставит на стол в гостиной. А потом возвращается в постель. Но ближе к утру просыпается от неясной тоски. Словно его что-то влечет или тянет.

- Ну еще бы, - Машка принимается покусывать палец.

- Проходит несколько дней, - не обращает на ее замечание внимания Катя. – И жизнь мужичка постепенно меняется. Одни и те же мысли постоянно крутятся в голове, он не находит себе места, не в состоянии сосредоточиться на работе. И не сразу, отнюдь не сразу, понимает, что все больше и больше времени проводит подле того цветка.

- Так, - возвещаю я. – Мне хочется есть.

- Что?? – изумляется Машка.

- Предлагаю прерваться и перекусить.

- А ведь я предупреждала, - въедливо замечает Катя.

- Ну ладно, ладно. Ты была права, а я нет. Пойду сварю что-нибудь.

- Только недолго, а то нашла время – на самом интересном. Я так не могу.

- Договорились.

Глава 8

Мы поедаем макароны, сваренные на скорую руку и нечаянно щедро сдобренные специями. Выуживаем из сковородки мясо.

- Такими темпами нам скоро опять в город ехать придется, - замечает Катя.

- Ну, на свежем воздухе…

- Да не в город ехать, - поправляю я. – А в кафе ходить.

- Да ну нафиг вас с этим кафе, - морщится Машка. – Там с прошлого года хреново готовить стали, а денег дерут столько же.

- А ты тут в прошлом году была? – интересуюсь я у ней.

- А ты не помнишь, я рассказывала?

- Я не помню, когда это было, - наворачиваю на вилку макароны. – Да, со светом антураж совсем не тот. Обыденно так.

- Жалко, что дрова просто так прогорают, - говорит Катя. – Огня почти не видно, не то что в темноте.

- А хорошо ты придумала, - обращается к ней Машка. – Истории рассказывать.

- А ты уже знаешь свою?

Я тянусь за куском мяса и замираю на полпути, наткнувшись на взгляд Кати, устремленный на Машку. Вновь словно кто-то другой смотрит сквозь нее. Смотрит, знает и издевается. Меня прямо холодом обдает.

- Что ты имеешь в виду? – обращаюсь я к Кате вместо подруги, мирно жующей макароны и прихлебывающей чай.

- Ну, мне интересно, придумали ли вы, что будете рассказывать после меня, - и сейчас ее взор вполне обычен. Может, мне все просто кажется?

- А давайте растянем удовольствие на два вечера? А то всю ночь рассказывать будем.

- Да ну, - морщится Катя. – Это не то. В воскресенье вставать надо пораньше, чтобы успеть и сварить, и погулять, и вещи собрать. Во сколько там электричка? В четыре тридцать?

- Можно на шесть пятьдесят пять уехать.

- Это слишком поздно. Пока доедем, пока до дому доберемся. Да и народу будет много. Студенты всякие и тому подобное.

- Да-а, - мечтательно заявляет Машка. – Сюда бы дней на пять.

- Ну, дней на пять, - рассудительно замечает Катя. – Мы бы разорились.

- Ну не знаю, - обижается та. – Мы же ездили и не разорились.

- Ладно, - поднимаюсь я. – Давайте помоем посуду и продолжим. У нас по программе еще сауна.

- Я уже мыла, - говорит Катя.

- Я помню, - отвечаю я.

После того как закончены хозяйственные дела, мы вновь устраиваемся на своих местах, зажигаем свечи. Для подкрепления у нас остаются конфеты, печенье и сыр. Кусок которого Машка немедленно засовывает в рот, словно не наелась. И куда в нее столько влезает? А главное – куда затем девается?

- Ну вот, - поднимает брови Катя, будто старается вспомнить, на чем закончила.

- До этого болвана доходит, - напоминает ей Машка. – Что он постоянно торчит у цветка.

- Ага, - улыбается Катя. – Так вот, недолго осталось рассказывать-то. В общем, перестает он из дома выходить, с кем-либо общаться. Всю работу сваливает на помощника. И действительно все время торчит у цветка. И, ты верно заметила, как болван постоянно пялится на него, словно силится что-то понять. Словно у него с этим цветком какие-то беззвучные беседы, не слышимые другими.

- Ментальная связь.

Катя хмыкает, кидает иронический взгляд на Машку.

- В самую точку. Но нет у него никаких близких родственников. Надеюсь, вы не забыли, что он не женат. Да и друзей настоящих – тоже как-то недостаток. И вот он мается так, мается сутками напролет. Не ест, не пьет, не спит. Знай цветок свой охорашивает, да прислушивается. И наступает день, когда он обессиленный, изможденный, но бодрый, спускается, наконец вниз. И его подручный впервые за несколько недель видит своего босса тщательно одетым, выбритым и причесанным.

- В то время мужики все носили бороду, не брились, - замечает Машка.

Катя досадливо морщится.

- Ты забываешь, что он был приверженцем английского образа жизни. Ходил в английский клуб и всякое такое. Ну, хорошо, конкретно для тебя – он был с выбритым подбородком и расчесанными бакенбардами. Так тебя устраивает?

- Вполне.

- Замечательно. Так вот. Спускается он вниз, шутит со своим подчиненным и вообще ведет себя как раньше. Так что тот просто вне себя от радости, что начальник выздоровел.

- Сейчас укокошит, сейчас укокошит, - бормочет Машка.

- Маша!

- Тьфу на тебя, - сдвигает брови Катя. – Не буду досказывать.

- Ну Катя.

- Раз ты сама лучше меня знаешь мою же историю, то зачем ее заканчивать?

- Все. Я нема, как могила.

Катя снова бросает на нее взгляд, смысла которого я понять не в состоянии.

- Ладно, - откашливается она. – Он действительно выбирает момент, внезапно набрасывается на подручного и тем самым молотком измочаливает того в мясо.

- Ф-фу, - теперь уже морщусь я.

- А в комнате выше в это же время зацветает цветок. Цветами дивной красоты.

- Его забрали в психушку? – деловито уточняет Машка.

- Н-не знаю. Не уверена. История об этом умалчивает.

- Начало было более интригующим, чем развязка, - комментирую я.

- Ну и что, по твоему мнению, мужик просто свихнулся, а одно и то же время убийства и цветения – просто совпадение? – Машка крутит в пальцах бумажный шарик и в голосе ее проскальзывает сарказм.

- Естественно, - не терпящим возражения тоном провозглашает Катя. – Впрочем, все равно это все выдумки. Из разряда страшных историй.

- Сомневаюсь, что такие истории вы рассказывали в детстве, - говорю я. – Для этого нужно больше мозгов и умения.

- Ну и ладно, - обижается Катя. – Ничего больше не буду вам рассказывать, - она вновь берет конфету. – Ну да, именно таких – не рассказывали. Все больше из разряда «черной-черной ночью в черном-черном городе…».

- Так откуда же ты ее взяла? – Машка предельно серьезна.

- Н-ну, не знаю. Вычитала, наверное, где-то. Сомневаюсь, что услышала. Когда становишься взрослой теткой, такие вещи уже не интересны.

- Почему же? Нам же вот интересно, - я встаю, чтобы размяться, так как чувствую, что вместо задницы у меня уже блин. – К тому же, ты сама ведь предложила.

- Ты же понимаешь, что такие моменты бывают крайне редко, - Катя меняет позу, словно у нее затекла нога. – Вот мы с вами вот так вообще впервые собрались. А никому другому у меня и в голову бы не пришло предлагать.

- Ну ладно, ладно, - вместо меня соглашается Машка. – Теперь чья очередь?

- Да, наверное, твоя, - оборачиваюсь я к ней. – Я пока ничего не придумала.

- Чего бы вам рассказать такого пострашнее? – задумчиво возводит она глаза к потолку.

- А у тебя есть выбор?

- Ну, я же много всякого такого читала, - она разрывает пакетик с жареными орешками и задумчиво роется в них.

Катя некоторое время наблюдает за ней, потом не выдерживает:

- А ты что там ищешь-то, не понимаю.

Машка недоуменно выставляется на нее, потом переводит взгляд на свой пакетик.

- Тьфу. Задумалась. Но вообще-то, вообще-то... Искала более поджаристые. Они мне кажутся вкуснее.

- А-а, я и забыла, что ты любишь такое. Ну ладно, не томи.

Машка ерошит волосы, устраивается поудобнее. Глаза ее принимают мечтательное выражение. Я тоже усаживаюсь и тяну к себе другой пакетик с орешками, попутно размышляя, что еще немного такого жора, и мы вернемся из поездки круглые, как бочки.

- Ну вот, - начинает Машка. – Жила-была одна девушка.

- Тоже «жила-была»? – иронично прищуривается Катя.

- Ага, - миролюбиво соглашается Машка. – Жила, понимаешь ли, была, - Катя кивает. – И была-то она красавица-раскрасавица. Так что за ней постоянно таскался выводок воздыхателей.

Мы с Катей переглядываемся.

- Именно воздыхателей? – уточняет она.

- Именно, - Машка сдвигает брови, но не предлагает заткнуться и просто слушать. – И на работе-то они паслись, и по улице-то паслись. А когда она заходила в дом, оставались под окнами. И там и торчали в надежде увидеть ее силуэт за шторами.

- А выводок-то один и тот же? – Катя сосредоточенно жует кусок сыра.

- В смысле?

- Ну, и на работе. И, скажем, в магазине.

Машка уничтожающе глядит на строящую невинную мину Катю. Но на провокации не поддается.

- Конечно же, были флюктуации.

Катя чуть не давится сыром, однако быстро справляется с собой.

- Так вот, - откашливается Машка. – И со всеми она была мила, приветлива. Каждого выделяла, каждого отмечала. По своему, конечно. Но ни с кем не сходилась. Жила себе одна и жила. Ни друзей, ни родителей, ни жениха, ни мужа. Ну, и детей тоже, - уточняет она, бросая быстрый взгляд на мирно сидящую Катю.

Я меняю ногу и сцепляю пальцы на животе. Надо же, почему-то все время хочется что-то жевать. И не мне одной. Прямо как саранча, ей богу. Странное дело, когда чем-то занята, даже забываешь об этой самой еде. А когда вот так, в праздности, ела бы и ела. Ерунда какая-то, блин.

- Живет она такая, живет. Многие устают ждать, впустую надеяться. Ну и переезжают, женятся, просто перестают появляться. Хотя и трудно им это. Потому, - предупреждает Катин вопрос Машка. – Что каждому кажется, что именно его девушка выделяет особо. И что нужно просто подождать, доказать свою преданность и постоянство, стать лучше, умнее, разностороннее. И тогда… И вот тогда наконец-то именно он станет достойным и единственным.

- Кхе, - говорит Катя.

Машка тут же выжидательно выставляется. Но продолжения не следует.

- А еще каждому, кто решает отделиться, становится до того плохо, что вот прямо хоть вешайся. Будто всю жизненную силу из него вытягивают. И он хоть на карачках, но возвращается.

- Как же тогда находятся те, кто женится, переезжает?

- Главное, перемочься, - поясняет Машка. – Потом становится легче. Как при наркотиках. У кого сильная воля, могут справиться. Но полностью забыть – нет.

- Ну, насчет наркотиков не знаю, не пробовала, - качает тапком Катя. – Однако все это напоминает обыкновенную любовь или страсть. При чем тут что-то потустороннее?

- Ну, во-первых, никто ничего по поводу потустороннего и не заявлял. Мы ведь истории рассказываем, верно? А во-вторых, не может же всех обуять страсть. Она же не кинозвезда какая-нибудь. Обыкновенная служащая.

- Ничего, постареет – все поклонники отвалятся, - говорю я.

- Так в том-то и дело, - оживляется Машка. – Что красавица эта не стареет.

- Как это?

- Да вот так. Поклонники отваливаются, стареют. На их смену приходят новые. А девушка все так же прекрасна и обворожительна.

- Вампир, что ли?

Машка бросает на меня сердитый взгляд.

- Это у Кати мог быть вампир, моя история без них.

- А по паспорту что? – заинтересовывается Катя. – Ведь в милиции там или в паспортном столе должны же проявлять недоумение.

Машка хмыкает.

- Ну, должны, наверное. Только, говоря твоими словами, история об этом умалчивает.

Мы с Катей снова переглядываемся и одновременно тянемся к последней конфете. Машка успевает первой.

- Живет, короче, она так, живет, - продолжает с набитым ртом она. – Юна, прекрасна и обворожительна. Любуется на себя в зеркало, так как любит только себя и наглядеться не может. И вот так все продолжается до определенного момента.

Катя снова подкладывает под спину диванную подушку, но прерывать рассказ не пытается. Хотя, думаю, огорчена не меньше меня тем, что конфеты из коробки закончились.

- Однажды она замечает морщинки.

- Ну надо же, какое открытие.

- Для нее – да.

- Ты, кстати, молодец, что не ведешься на Катины подначки.

- А что я? – поднимает брови Катя. – Внимательно слушаю. Видимо, эликсир бессмертия с изъянцем.

- Да слушайте же вы, - наконец не выдерживает Машка.

- Мы слушаем.

- Ну вот. Некоторое время все идет, как обычно. Но процесс убыстряется, и девушка понимает, что нужно предпринимать меры. Да побыстрее. И она начинает искать.

Мы снова переглядываемся. Вопрос так и готов сорваться с моих губ, но я пересиливаю себя.

- Она ищет и ищет. Ищет и ищет. Днями, ночами. Позабросив работу, поклонников и обычные дела. Потом ей приходится некоторое время не выходить из дома. Потому что процесс заходит слишком далеко, но не настолько, чтобы ее невозможно было узнать. А если можно узнать, то поневоле задашься вопросом, как мог человек за пару месяцев так состариться, - Машка наверное минуту сосредоточенно молчит. – Ну вот. А когда тело иссыхает, спина горбится, лицо прорезает множество глубоких морщин, она начинает искать вновь. И каждый день со все возрастающим испугом глядит на себя в зеркало, боясь, что в этот раз оказалась беспечной и затянула слишком сильно.

- В этот раз! – глубокомысленно замечает Катя и со значением смотрит на меня.

- Смерти боится, - высказываю я свое мнение.

- Ищет и ищет. Ищет и ищет. Но все впустую.

- Что же это она там ищет-то? – нетерпеливо спрашивает Катя.

- Погоди, - останавливаю я ее. – Видимо, в этом и соль рассказа.

Машка пережидает, пока мы успокоимся, затем продолжает:

- И вот однажды, когда она старой старушонкой сидит на скамеечке на детской площадке, она наконец видит то, что ей нужно.

- Что бы это было? – в раздумье приподнимает брови Катя.

- Мамаши выгуливают своих деток. Поминутно поправляют им то шапочку, то кофточку. Отряхивают песок. Ставят на ноги, - Машка делает выразительную паузу. – И только один ребенок лет четырех гуляет сам по себе. Это девочка. В замурзанном платьице, грязной кофте, сползших колготках. Она играет самостоятельно, и других детей не подпускают к ней.

- Съесть она ее, что ли, хочет?

- Девочка копается себе в сторонке обломком лопатки. А бабка пересаживается ближе и прислушивается к разговорам.

- Вот карга!

- Слушает она, слушает. И выясняет, что у девочки пьяница мать, у которой и без того несколько штук детей. И та за ними совсем не смотрит. Плевать на них хотела. И девочка эта, впрочем как и остальные дети этой пьяницы, предоставлена самой себе. То те соседи дадут ей краюшку, то эти. То накормит добрая пенсионерка с первого этажа. И с одной стороны ее жалко, но с другой – куда же девать? Не кормить же ее постоянно. Это как кошку привадишь пару раз, потом не отвяжется. На шею сядет.

Машка снова оглядывает нас, словно ожидает подвоха. Но ни я, ни Катя ничего не говорим. Тогда она подгибает колени, отпивает чай и продолжает.

- Бабка всматривается в девочку, чтобы удостовериться, что это то, что ей нужно, потом достает из сумки пряник. Вгрызается в него оставшимися зубами и причмокивает. И делает это до тех пор, пока не привлекает внимание ребенка. Глазки у того ясные, волосики кудрявые.

- У кого – у того?

- Что? – не понимает Машка.

- У кого э-э глазки ясненькие? – Катя подпирает голову и с интересом наблюдает за реакцией Машки.

- Как «у кого»? – удивляется та. – У ребенка, конечно же. У девочки. У кого же еще?

- А-а, - неопределенно соглашается Катя.

- Чего придираешься? Вот брошу рассказывать, будешь знать.

- С тебя же пример и беру, - улыбается Катя.

- Я-то непроизвольно прерывала, а ты специально. Есть разница?

- Да ладно вам, - говорю я. – Интересно же. Хотя и так понятно, что бабка как-то эту девчонку оприходует. Ведьма она, что ли. В общем, злобное существо, живущее за счет других.

- Все, - отворачивается Машка. – Не буду рассказывать, раз вы и сами все знаете. Твоя очередь, - обращается она ко мне.

- Ну перестань, - примирительно говорит Катя. – Я не стану больше заедаться. Такой вечер хороший, другого такого ведь не будет. Неизвестно, соберемся ли мы вот так еще когда-нибудь. А если и соберемся, то будет ли такое настроение. Брось. Давай продолжай. Маришкино время еще подойдет.

- Ну хорошо. В общем, приманивает бабка малышку пряничком. А когда та усаживается рядом, рассказывает забавные для детского уха историйки. И так преуспевает в этом деле, что девочка без страха и тени сомнений вкладывает свою ручку в ее и идет, куда та ведет. А ведет она, понятно, к себе домой. Ну вот. А там уж кормит малышку по полной, всяко привечает ее. Сама же ждет сумерек.

- Странно, что не ночи, - говорю я. – Обычно всякие злодеяния и колдовство проделываются якобы в темноте.

- Ну не знаю. Там объяснений не было. Может, это оттого, что сумерки – самое таинственное время, когда стираются границы между мирами, и вымысел может стать явью, а явь – вымыслом.

Видно, что Машка не один раз думала над этим, хотя со мной и не обсуждала. Вообще, среди нас троих она единственная, кто увлекается всякой этой мистикой-фантастикой. Колдунами всякими, проклятьями, ведьмами. Про НЛО без конца читает, инопланетян рисует. Серёжику ее с его актерством на это наплевать, тайком от него она, что ли, всем этим занимается?

- Когда же, наконец, тени ложатся по углам, а воздух становится, как кружево…

- Хорошо сказала, - хвалит Катя.

- Это не я, это в рассказе так, - Машка как обычно предельно честна. – В общем, когда наступает время, бабка становится на колени перед девочкой, обхватывает ее голову ладонями и вперяет в ее глаза взор. Малышка сначала не понимает, только удивляется. Потом чует неладное, заливается плачем, старается вырваться. Но старая карга держит крепко. И вот свершается. Будто электрический разряд связывает выцветшие глаза старухи и ясные глазки девочки. Он длится и длится. Пока бабка, наконец, со стоном не отпускает голову ребенка. Но что это?

- Что? – спрашиваем мы с Катей одновременно.

- Перед нами уже не старуха и ребенок, - торжествующе возвещает Машка. – А вновь прекрасная девушка и… Гхм. И, в общем, тоже старуха. Но с разумом и воспоминаниями четырехлетней девочки. Которая с удвоенной силой заливается плачем. Девушка же легко вскакивает, рассматривает свои вновь ставшие изящными руки, кружится, любуется на себя в зеркало. Однако что-то ей мешает. И это, конечно же, бабка. Тогда девушка хватает за шкварник сухонькое тельце и без зазрения совести просто вышвыривает старушку за дверь. Сама же идет к окну пересчитывать оставшихся верными поклонников.

Машка складывает руки на коленях и по очереди смотрит на нас. Мы же словно все еще чего-то ждем.

- Все, - наконец подытоживает Машка. – История закончена.

- А зачем она на колени-то вставала? – спрашиваю я. – Заранее прощения, что ли, просила?

- Сомневаюсь, - вытягивает губы Катя. – Этакая-то грымза ни у кого ничего просить не будет. Наоборот, из глотки вырвет. Просто ей так удобнее было жизненную силу забирать, вот и все.

- Я тоже так думаю, - подтверждает Машка.

- Ну, а здесь как ты можешь объяснить, ну, чем-то обыденным? – поворачиваюсь я к Кате.

- Здесь-то? – щурит она глаза. – Здесь, похоже, никак. Чистой воды выдумка и фантазия. Поэтому-то у меня таких историй и нет, что я такое не читаю. Мои истории всегда можно объяснить.

- Мерзкое какое существо, - говорю я. – Что твой вампир, ей богу. Она же, по сути, убила девчонку. Высосала и убила. Да-а, из четырех-то лет и сразу в девяносто. Да еще без дома, без родных. Она же чуть не на следующий день и умрет.

- Точно, - замечает Машка. – Согласна.

- Нас может успокоить только одно, - твердо говорит Катя. – Что все это выдумки.

Мы пьем чай. Причем печенье почему-то исчезает с пугающей быстротой. Потом я подкладываю дрова в камин и говорю из-за спины:

- Грустные у вас какие-то истории. Не столько страшные, сколько не позитивные.

- На то они и страшные истории, - невнятно из-за леденца за щекой отвечает Катя.

- Да я ж и говорю, не столько страшно, сколько грустно. Времени уже много, пойдемте-ка в сауну, а то она и так уже перегрелась – пришлось даже печку выключить.

- Как это, как это? – привстает со своего места Машка. – С тебя тоже история. Иначе нечестно.

- Да, Васильна, как-то ты уклоняешься.

- Да не уклоняюсь я, - поднявшись, я подкалываю распавшиеся волосы. – Просто история моя будет короткой. Вначале страшной, зато в конце – веселой. Как раз выслушать ее, и на боковую. Спать будет слаще, да и без кошмаров.

- Любишь же ты интриговать, - усмехается Катя.

- Что это за страшная история со счастливым концом? – недоумевает Машка. – Разве такие бывают?

- Ну, должно же быть что-то хорошее. Тем более что завтрашний день еще целиком наш, можно еще не думать о возвращении.

Из сауны я выхожу быстро, так как от жары быстро дурею. А девчонки продолжают валяться на полках, тихо о чем-то переговариваясь. И до меня время от времени доносится через неплотно прикрытую дверь хвойный аромат масла, которое кто-то из них подливает на камни.

Выбираю яблоко побольше, вгрызаюсь в его хрустящую и сочную мякоть. После сауны и горячего душа жарко, но окно ведь не откроешь. Поэтому просто ложусь на кровать и растекаюсь по ней, как амеба. Надо бы потушить камин, но сил нет. Хорошо лежать ни о чем не думая, вот так пропаренной, чистой. Отодвигая мысли о столь близком будущем на потом. И сейчас мне плевать на дурака Витьку и на то, что, по сути, и возвращаться-то некуда. И вообще, плывут и плывут радужные пузыри, круги, пятна…

- Кто там? – вскрикиваю я, еще не проснувшись, но услышав скребущий по стеклу звук.

Тишина. Только шумят деревья, да льется вода в душе.

- Ты чего, Васильна? – выглядывает оттуда Катя с замотанной полотенцем головой.

- Да не знаю, - стараюсь я пошире раскрыть глаза. – Задремала и услышала, что кто-то скребется в окно. Может, и приснилось, конечно.

- Вот. А я говорила вам, что не надо брать крайний домик. Мало ли.

- Зато сразу лес. И никаких людей за окном.

- Идиоты везде найдутся. Надо свет выключить да посмотреть тихонько, - она делает осторожный шаг вперед.

- Ага, - комментирую я. – Тебе только в таком виде и выглядывать из окна. Если там и правда дебил, ты только спровоцируешь его.

- Тьфу! Ты так меня сбила с панталыку, что я растерялась.

- Вы чего тут? – выглядывает теперь еще и Машка.

- Да ничего, - боком старается ее вдвинуть обратно Катя. – Васильне тут всякое мерещится, она и кричит.

- Ну, мерещится, не мерещится, еще большой вопрос, - я уже нащупываю ногами тапочки.

- А рассказывать не надо было всякую муть, - слышится приглушенный голос вдвинутой внутрь ванной Машки.

- Сейчас довытрусь, и сама посмотрю, - говорит Катя, тоже скрываясь за дверью.

Я же тем временем выключаю и так неяркий свет и крадусь к окну. Сквозь шторку видно, как далеко справа мотается от ветра фонарь. Прислушиваюсь – ни звука помимо стонов этого самого ветра. Тогда я осторожненько совсем на чуть-чуть отвожу в сторону край шторки.

В неверном свете выступают и пропадают стволы деревьев и их машущие словно руками ветки. Вот вихрем несутся опавшие листья. Тут же исчезают, сливаясь с темнотой. Неба не видно. Попусту прождав минуты две, отпускаю шторку.

- Ну вот…, - при этих словах я вздрагиваю, как раненая лошадь, и чуть не падаю. - А что это у тебя так темно? Я ничего не вижу.

- Господи, Катя! Ты меня заикой сделаешь, - перевожу я дыхание.

Она нашаривает выключатель ночника над дверью в ванную, совмещенную с туалетом и сауной. Появляется бледненький сиреневый свет, который только добавляет атмосферы в наше временное жилище.

Я дотягиваюсь до лампы у Машкиной кровати, и свет становится более позитивным.

- Выключи эту хрень, - прошу я. – С таким освещением только в фильмах ужасов сниматься.

Катя начинает смеяться, крайне довольная ситуацией.

- Ну что, - наконец спрашивает она. – За окном никого?

- Никого, - подтверждаю я. – То ли и правда почудилось, приснилось, то ли просто от окна отошел.

- Ну а чего, дверь у нас закрыта? Закрыта. Причем на засов – сама проверяла. А окно станет выбивать, поди услышим.

- В гостиной-то тоже ведь окно. И большое.

- Чтобы ты пила кофеек и любовалась, - продолжает фыркать Катя. – Специально так сделали. Да там, по-моему, и не подобраться – подлесок густой.

- Чего это тут у вас, - появляется Машка уже в пижаме. – Какие-то секреты, понимаешь.

- Да никаких секретов. Просто Васильна переслушала твоих рассказов. Про ужасных бабок. У-аааа, - делает страшное лицо Катя и скрюченными пальцами тянется к ней.

Машка взвизгивает и шлепает ее по заду.

- Хватит уже дурью маяться. А то вообще не уснем.

- Так, может, отложим мою историю на завтра? – предлагаю я.

- Ну уж нет, - не соглашается Катя и берет яблоко. – Уговор дороже денег. Точно? – обращается она к Машке.

- Конечно, - соглашается та. – Мы вот корячились, вспоминали. Теперь твоя очередь.

- Ну, дело ваше, - говорю я. – Придется слушать.

Девчонки залезают в свои кровати, взбивают подушки, садятся поудобнее. Машка засовывает ноги под одеяло. Катя просто подпирает голову и грызет яблоко. Свой тюрбан она уже сняла и волосы светлыми волнами ложатся ей на плечи. Раскрасневшаяся от жара Машка с въерошенными вихрами напоминает побывавшего в драке воробья. Ну а себя мне со стороны не видно. Хочется верить, что я тоже выгляжу вполне сносно.

- Ну так что? – в нетерпении елозит задом Машка.

- Ну, так вот, - начинаю я. – Жила-была одна девочка. Допустим, Люда.

- Опять жила-была, - неотчетливо из-за поедаемого яблока произносит Катя.

- Ну и что, - немедленно поворачивается к ней Машка. – Хочет – и жила, хочет – и была.

- Гхм! – прерываю я их диалог.

- Да-да, мы внимательно слушаем.

- Ну вот. Жила, она, значит, была. И вот с раннего детства западала на все красивое. Еще с колыбельки. Принесут ей особенно яркую разноцветную погремушку, она и счастлива. Знай себе улыбается, пузыри пускает, ручками машет. Потом пальчиками ухватит и раз – в рот засунет.

- Очень занимательно, - все так же невнятно комментирует Катя. – Всю жизнь мечтаю менять подгузники.

Машка только плечом дергает и скептически поджимает губы.

- Подросла наша Людочка, полюбила красивые платьица, умильных лохматых мишек да кукол-неваляшек, - я делаю паузу; Катя прицеливается и кидает огрызок в чашку на столе. – Только вот страсть эта к конкретной вещи быстро у нее проходила. Повозится-повозится она с мишкой-неваляшкой недельки две да и забросит. Надоест он ей. Так и с платьицами-бантами. Родители просто замучались с ней, пока девочка не поняла, что кошелек-то у них не бездонный, каждый месяц ей все новое покупать. И стала она тогда коллекционировать красивые деревья, цветы и людей. Затрат на это никаких. Знай себе ходи любуйся, пока не надоест.

- Не страшно, - говорит Машка и укрывается одеялом.

- Росла так, росла наша Людочка и выросла в молодую женщину. Не сказать, чтобы прямо симпатичную, обыкновенную такую. Закончила институт, пошла работать.

Катя зевает, прикрываясь ладонью. Машка старательно вытаращивает глаза, которые у нее время от времени сами собой закрываются.

- И вот работает она так, работает.

- Прямо как мы, - цокает зубом Катя. – Слышишь, Машка? Прямо про нас история.

- Что? – встряхивается та.

- Ничего. Про обыкновенных людей у Васильны история, не то что мы рассказывали.

- А-а.

- Работает она, - с нажимом повторяю я. – Работает. По-прежнему коллекционирует людей. И когда сильно западает на кого-то, просто больная делается.

- Так она еще и больная?

- Следует за своим объектом, - игнорирую я замечание. – Но на глаза старается не попадаться. И смотрит, смотрит, словно пытается впитать его в себя.

- Начинаются ужасы, - тихим голосом комментируют Машка. – Женщина-пиявка. Высасывает того, кто ей нравится.

Катя фыркает и прикрывается уже обеими ладонями. Я вздыхаю, разглаживаю на коленях ночную рубашку.

- Не томи.

- Не навязывается никогда Людочка, обожает со стороны, но так преданно, что буквально воздух электризуется вокруг объекта, и от этого обожания он почти пьянеет.

- И тут она р-раз! – Машка изображает бросок и хлюпанье.

- Людочке неважно, - укоризненно качаю я головой. – Замечает ее человек или нет. В ее случае взаимность не имеет значения.

- А что же ей тогда важно? – Катя спускает с кровати одну ногу и принимается ею болтать.

- Говорю же, ей важно наличие чего-то красивого в ее жизни. Без этого ей совсем скучно и пресно. И она старается выискивать то музыку особенно красивую, то картину.

- То человека, - заканчивает за меня Машка. – Кать, передай мне тоже яблоко, пожалуйста.

Я пережидаю, пока они договариваются, какое именно яблоко нужно Машке, пока пререкаются, пока передают и вновь закутываются в одеяла.

- Ага, - поощряет меня Машка и откусывает.

- Да, и людей – тоже. И вот с этим у Людочки как раз очень часто возникали проблемы. Человек обычно настолько привыкал к безусловному обожанию, что начинал чувствовать себя чуть ли не пупом земли, выпендривался, ходил павлином. А потом раз –неожиданно и беспричинно с его точки зрения всего этого лишался. И тут, бывало, возникала обратная ситуация. Когда бывший обожаемый сам принимался таскаться за Людочкой, всяко разно попадаться ей на глаза, завлекательно заговаривать. И так далее. Да только все впустую. И в конце концов такой человек просто офигевал, натурально не понимал, в чем дело, почему его игнорируют и не замечают.

- Ломка, - комментирует Машка.

- И было им невдомек, что просто прошел период восхищения, и появилось нечто более красивое. А если учесть, что Людочка никогда никого не добивалась, а только любовалась издали, то тут происходил перекос. Ведь оставленный человек как раз пытался чего-то добиться. Иногда даже силой.

- Она любовалась только мужчинами?

- Почему? – удивляюсь я. – Любым красивым существом, будь то мужчина, женщина, ребенок, животное или растение.

- И у нее ни с кем ничего не было?

- Ей это было не нужно, - терпеливо объясняю я. – Там даже отношений никаких не было. Иногда даже и общения-то. Она просто смотрела, просто слушала.

- Просто нюхала, - хихикает Машка.

- Да ну тебя! Не хочешь, не слушай.

- Интересно, - поощряет меня Катя и меняет позу. – Жалко, что не страшно.

- Но однажды…

- Во-от, - заговорщически шепчет Машка. – Начинается. Женщина-пиявка пробуждается.

Мгновенным движением выдергиваю из-за спины подушку и бросаю в Машку. Попадаю. Она хрюкает. Тут же кидает обратно.

- Ну все, - осуждающе говорит Катя. – Действительно началось.

- Однажды, - повторяю я, снова засовывая подушку за спину. – В их отделе появляется молодой человек с правильными чертами лица, смуглой кожей, темными волосами и ослепительно синими глазами.

- Класс, - взвизгивает Машка. - А брови?

- Что «брови»? – не понимаю я.

- Ну брови какие у него? Губы?

Катя хмыкает, принимается покусывать ноготь.

- Какая тебе разница-то? – продолжаю я не понимать. – Это ведь не реальный человек, с которым ты можешь познакомиться.

- Тем более что Серёжик блондин, - поддерживает меня Катя.

- При чем тут Сережик? – изумляется Машка.

- Действительно.

- Странно как-то, ну ладно. Брови у него тоже темные, густые. Такие – крыльями. Губы? Хм. Ну, губы как губы. Э-э, скажем так, четко очерченные.

Тут Катя опять хмыкает, а Машка неодобрительно смотрит на нее.

- Ресницы – длинные, - на меня находит вдохновение. – Будто вырезанные. Красивый, в общем, парень. Красивые руки. Хорошо сложен.

- Ну понеслось, - комментирует Катя. – Журнал «Плейбой». Только наоборот.

Мы с Машкой уже обе с осуждением выставляемся на нее. А она старается скрыть смех и отворачивается.

- Подумайте сами, - из-за плеча говорит она. – Какие уж тут страшные истории? Прямо лубофф.

- Гхм, - откашливаюсь я. – В общем, ладно. Дело не в этом. Или не совсем в этом.

- А в чем? – Машка для развлечения принимается щипать одеяло.

- В общем, парень красивый. Тихий. И в силу этой своей тихости практически незаметный. Ну, то есть обратить на него внимание можно только в том случае, если вглядеться. Вот и Людочка не сразу замечает его. Появился человек и появился. У нее-то в то время другие зазнобы были. Но один раз…

- Пиявка пробужда-а-ается…

- Машка!

- Чего? Про красивых мужчин – нельзя. Страшного – ни чуточки.

- Дай ей еще яблоко, - прошу я Катю. – Надо чем-то занять ее рот.

- Ну ладно, ладно. Все, молчу.

Вытягиваю ноги, некоторое время смотрю в потолок.

- Ну?

- Ну так вот. Однажды Людочка подходит к Роберту с рабочим вопросом.

- К Роберту?? – одним движением Машка садится на колени и схватывает пальцами край кровати.

- Ты ее сегодня добьешь, - комментирует Катя.

- Да ну тебя! – Машка кидает в ее сторону сердитый взгляд.

- Ну да. Именно к Роберту.

- Эх-х…

- Подходит, в общем, по работе. Присаживается на стул рядом.

- Подожди, - останавливает меня Катя. – В туалет схожу.

- Ну вот. На самом интересном месте.

- Не самом.

- За две минуты ведь никто не умрет? - Катя нащупывает ногами тапки, встает. Волосы падают чуть не до пояса.

- Прямо Белоснежка, - комментирует Машка. – Или эта… Снегурочка.

Катя недовольно поводит плечом и выходит.

Глава 9

- Ты мне потом про этого Роберта поподробнее расскажи, я его нарисую, - говорит мне Машка.

- Дался тебе этот Роберт, - недоумеваю я. – Он ведь ненастоящий. Нет его в жизни.

- Ну и что? Мне тоже нравится все красивое.

- А Людочку не хочешь нарисовать?

- Людочку нет.

- Отчего же? – я вновь взбиваю подушку, сажусь прямее. – Что она там возится?

- Людочка твоя обычная. А Роберт – нет.

- Да с чего ты взяла-то это?

- Чувствую, - Машка хмурится, вертит хлястик у пижамки.

Странно, честное слово. Вот откуда она знает? Может, тоже читала?

- Слушай, это рассказ, там есть иллюстрации.

- Ты мне покажешь? Впрочем, неважно. Я сама нарисую. Мне интересно.

- А ты его читала?

- Кого?

- Рассказ! Кого еще-то?

- Нет, конечно. Иначе я бы и слушать не стала, сразу бы тебе сказала.

- Катя! Ты там жива? – кричу я. – Утонула она там, что ли?

Машка юркой змейкой соскальзывает с кровати и оказывается у двери.

- Катя, Кать! – громко говорит она в щель у косяка, потом стучит.

- Вы что там обе офонарели, что ли? – слышится приглушенно из туалета. – Сейчас выйду.

Машка удовлетворенно кивает и возвращается на место. Снова прячет ноги под одеяло. Мы некоторое время отвлеченно смотрим в разные стороны. Уже поздно, и хочется спать. Машка зевает.

- Ну его к черту, этот мой рассказ, - сообщаю я. – Завтра закончу.

- Ну почему же? – появляется наконец Катя. – Только дошли до интересного места.

- Ты на часы посмотри, - замечает Машка.

- Слушайте, завтра нам всем будет не до того, и мы никогда не узнаем, чем эта история завершится.

- С чего ты взяла? Так же вечером устроимся. Тем более что там немного и осталось.

- Ты же знаешь, то, что откладывается, практически всегда откладывается насовсем. Закончить надо сегодня.

- На чем я остановилась? – рот то и дело раздирает зевота и продолжать вовсе не хочется.

- Людочка подошла к Роберту, - напоминает Катя. – По рабочему вопросу.

- Ах, да. Подошла она такая, села, начала спрашивать. Он поднимает голову. И тут она словно впервые видит его. Видит и замирает, ошеломленная. К слову сказать, на Роберте в этот день была синяя рубашка, удивительно подходящая к его глазам.

- Представляю впечатление, - оживляется Машка.

Катя снисходительно глядит на нее, потом вновь возвращается к рассматриванию ногтей.

- Так вот, сидят они такие оба, и ни тпру, ни ну. Один в ожидании, вторая в прострации. Ну, в общем, тут неважно. Он ее спросил, она в конце концов что-то ему ответила. Дело не в этом. А в том, что с этого момента все прежние Людочкины увлечения были заброшены, чего не случалось ранее. Теперь у нее был только один предмет обожания – Роберт. Ну, и как обычно, обожала она издали. Просто смотрела, просто слушала. И, - тут я делаю паузу и выразительно гляжу на Машку. – Просто нюхала.

Машка фыркает, принимается ерзать задом, устраиваясь удобнее. Катя кидает взор на меня, на нее и опускает голову, едва заметно улыбаясь.

- Так или иначе, но оказывается, что новый объект занимает все Людочкино существо. Все ее свободно отпущенные мысли неизменно переключаются на Роберта, она вспоминает его движения, голос, мимику. Представляет, что бы он сделал в той или иной ситуации. И из этого дурмана извлекают ее только конкретные задачи. Ну, по работе там, по хозяйству или еще что.

- Например, задача помыться перед сном, - все так же улыбаясь говорит Катя.

- Вот именно, - соглашаюсь я. – И настолько Людочка вся в этом самом Роберте, что даже худеет, бледнеет. И ничего-то ей не надо, кроме него.

- Я предупреждала, что история про лубофф, - Катя поднимает голову и многозначительно поводит бровями.

- Э-э, ну вот, - продолжаю я. – По своей традиции обожает она со стороны. Но Роберт этот самый, в отличие от других объектов, не замечает ну вообще ничего. Будто Людочки нет совсем. Вернее, есть, но только как обычная коллега, ведущая себя абсолютно так же по отношению к нему, как и остальные.

- А, может, в этом есть тайный смысл? – мечтательно заводит глаза к потолку Машка. – Может, это просто карма такая?

- Какая? – щурится на нее Катя.

- Ну, может, в прошлой жизни все наоборот было. Он всяко-разно страдал, а она его отфутболивала. И он, допустим, повесился.

- Господи, и как тебе такое в голову приходит?

- Ты же говорила, что он необычный, - с запалом интересуюсь я. – Говорила ведь?

- Н-ну, говорила.

- А если он необычный, то какая может быть обычная карма? А? Ты сама себе противоречишь.

Машка возмущенно пыхтит, собираясь ответить.

- Да откуда вы вообще взяли-то про эту карму? Еще давайте вспомните про рай и ад.

- А вот и вспомним! Почему ты считаешь, что в мире нет ничего удивительного?

- Потому что я ничего такого не видела, - поворачивается Катя к Машке. – Господи, перерождения всякие, какой-то рок. Или судьба, уж не знаю, что вы обе там подразумеваете.

- Я ничего не подразумеваю, - уточняю я.

Катя быстро смотрит на меня и вновь обращается к Машке.

- Если уж и есть какой-то ад, то никакой не мистический, и он тут, на земле. А не на воображаемых небесах.

- Ад? На небесах? – изумляется Машка.

- Ну, я просто так сказала, ты же понимаешь.

- Нет, не понимаю. И вообще, лично я во всю эту христианскую мутотень ни на грош не верю! Лично я говорила про карму. А это буддизм.

- Ну, почему же? – встреваю я. – Мне кажется, такой человек как Христос был на самом деле. И ходил он по земле, пытался из людей людей сделать. Да только поставить человечество на путь истинный априори невозможно. И те, кто вчера клялись ему в преданности и лизали ноги, на следующий день кричали «распни».

- Нет, вы меня с ума сведете. У одной Будда, у другой Христос… Да вы взгляните на вещи реально.

Я открываю было рот, но взгляд Кати устремлен прямо на меня, и я снова вижу, словно сквозь ее глаза смотрит кто-то другой. Кто-то, кто специально подначивает нас, чтобы понаблюдать за реакцией. И это впечатление снова ошеломляет, так что мои челюсти захлопываются сами собой. С мерзким стуком.

- Зубы побереги, - предупреждает Катя и усмехается.

- Ну почему же, - начинает Машка. – Вполне возможно, что карма существует. И каждый человек перерождается в зависимости от прожитой жизни.

- А тебе никогда не приходило в голову, что он может перерождаться просто так. Вне какой-либо зависимости от этой самой прожитой жизни?

- Чтобы достичь просветления и постигнуть бога…

- А также тебе никогда не приходило в голову, что этому самому богу начхать на твое просветление или затемнение? - Катя уже откровенно смеется.

- Так, - решительно говорю я. – Что-то мы отклонились от темы.

Катя поворачивается и с интересом щурит глаза.

- Что ты имеешь в виду? – спрашивает она.

- Слушайте, либо я дорассказываю историю, либо давайте уже спать.

- Нет, ну интересный же разговор, чего ты? – собирается Машка продолжать в прежнем духе.

- Ладно, - говорю я и начинаю укладываться.

- Хорошенькие дела, - комментирует Катя. – Нет уж, ты лучше дорасскажи. А разговор отложим на завтрашний вечер, идет? – смотрит она в сторону Машки.

Та медлит, так как слишком раздухарилась. Но все-таки соглашается.

- Ох, грехи наши тяжкие, - откидываю я одеяло и вновь сажусь в кровати.

- Ну?

- Так вот. Людочка страдает. Роберт не замечает. Она страдает, он не замечает.

- Это мы уже слышали.

Я громко вздыхаю и строю зверскую рожу:

- Она страдает. А он… Он не замечает!

- Ты издеваешься над нами? – в отсутствии косы Катя начинает крутить прядь волос.

- Не больше, чем ты, - парирую я.

В ее глазах вновь что-то проскальзывает, и она хмыкает.

- Слушай, не томи, - просит Машка.

- И не специально как-то не замечает-то, а в силу своего характера. Он словно погружен сам в себя, и ему никто не нужен.

- И девушки у него нет тоже, - констатирует Машка.

- Как и родителей, - замечает Катя. – Ведь он – приезжий.

- Так, - на мое лицо само собой снова наползает зверское выражение. – Может, вы и без меня лучше всех знаете?

- Нет, - кротко противоречит Машка. – Мы не будем.

- Гхм. И вот однажды…

- Ох уж мне это «однажды», - вытягивает губы в дудочку Катя.

- Однажды, - игнорирую я ее замечание. – Людочка не выдерживает.

- Давно бы так.

- И поздно вечером, когда расходятся все коллеги, и остаются только она и Роберт, - я останавливаюсь и жду очередной реплики, но подруги на удивление безмолвствуют. – Так вот, когда остаются только они вдвоем, Людочка собирает сумку и подходит к Роберту. Подходит такая и спрашивает.

- Лишний презерватив не найдется? – раздается шелестящий шепот со стороны Машки.

- Эх-х, - я разворачиваюсь и зафутболиваю в Машку подушкой.

Машка хрюкает. А Катя продолжает рассматривать ногти.

- Ну? – говорит она.

- И спрашивает, короче, не до метро ли ему сейчас, - зловеще продолжаю я. – А если до метро, то не против ли он, чтобы она, Людочка, составила ему компанию. Роберт удивляется, сначала не понимает. Но потом соглашается, - беру стакан и отпиваю глоток воды, ожидая новых комментариев, однако их не следует. – И вот они выходят из здания и идут через запущенный парк.

- Прямо как мы через кладбище, - все-таки комментирует Катя.

- Да, - соглашаюсь я. – Прямо как мы через кладбище. В общем, идут они такие. Идут. Людочка счастлива безмерно. Ведь она идет рядом. Только с ним. И вокруг никого. И можно смотреть. Так близко, - делаю паузу. – И нюхать! – бросаю суровый взгляд на Машку, с трогательным видом выковыривающую перышко из моей подушки.

Катя отрывается от ногтей и с любопытством смотрит на меня. Но от реплик воздерживается.

- Ну вот. Идут они такие, идут. Людочка не замечает ничего вокруг. А на самом деле забираются они все дальше и дальше, глубже и глубже. И парк этот самый переходит в настоящее запущенное место, где не бывает никого.

- Ну почему же никого? Наверняка бомжи бывают, - Катя вновь принимается за прядь волос.

- Короче, настоящая глухомань. И вот тут Роберт останавливается и поворачивается к нашей героине.

- Господи, – расширяет глаза молчавшая до этого Машка. – Да ведь он маньяк!

Вздыхаю, поправляю одеяло, зачем-то переставляю стакан на тумбочке.

- Поворачивается такой, - продолжаю я. – И говорит «А ты ничего не боишься?», - тут Машка зажимает рот ладонью, а я придаю лицу устрашающее выражение. – Людочка не понимает, Людочка хлопает ресницами. Отвечает, мол, что с ним она точно ничего не боится. Он хмурится, усмехается и спрашивает уже о том, не боится ли она его самого. Ну, здесь героиня изумляется вообще неизмеримо.

- Хорошее выражение, - Катя задумчиво смотрит на картинку, что висит на противоположной стене.

- Какое? – услужливо поворачиваюсь я к ней.

- Неизмеримое изумление, - она чмокает губами, словно пробует его на вкус. – Есть в нем что-то этакое… Непостижимое.

- Гхм, - откашливаюсь я и продолжаю. – Людочка распахивает глаза и говорит, что, мол, как же она может бояться его, ведь она так сильно, так сильно любит его. Настолько сильно, что уже и сейчас-то почти мертва. Неужели он ничего не видит?

- О боже, эти восторженные дуры меня всегда умиляют…

- Вот это любовь, - Машка меняет позу и облокачивается на мою подушку. – Хоть раз бы такое испытать.

- Было бы ради кого, - фыркает Катя. – Ты хоть раз встречала человека, которого бы стоило так любить?

- Может, я просто неспособна.

- Да не ты неспособна, а просто некого. И если тебе покажется, что ты любишь кого-то именно так, расслабься – ты любишь не реального человека, а образ, созданный твоей мечтательной башкой, - Катя перегибается и легонько стукает пальцами Машку по лбу.

- Да ну, так неинтересно, - отвечает Машка. – Грустно. И серо.

- А что делать? Преклоняться и служить ничтожеству? – Катя цокает зубом. – Это уже не любовью называется, а по-другому.

- Как это?

- Да вот так. Извращением это называется. Понятно?

- Слушай, так ведь и мы с вами не подарки, - говорю я.

Катя поворачивается теперь уже ко мне, щурится.

- А кто сказал, что мы достойны любви?

- Нет, ну как…

- Потому и нет ее в жизни, что любить некого, ни нам кого-то, ни нас самих. Мешки с дерьмом, плотно набивающим тела и души.

- Ты же не веришь в нее, - Машка подается вперед, вцепляется в край кровати.

- В кого?

- В душу.

- Ну, хорошо, - усмехается Катя. – Пусть будет «набивающим мозги». Довольна?

- Ф-фу, как скучно, - я откидываюсь на спинку кровати, принимаюсь развязывать и завязывать тесемки у ночнушки.

- Зато реальный взгляд на вещи, а не то что не пойми что.

- Лучше я буду верить, что однажды встречу необыкновенного человека, которого действительно полюблю. Пусть даже и без взаимности, - в голосе Машки проскальзывает упрямство.

Катя молчит, рассматривая ее. Я тоже не издаю ни звука, думая, что вот почему-то именно моя история вызывает такие обсуждения. Когда от канвы рассказа подруги скатываются либо уж совсем в абстрактное, либо в обычную жизнь. Или вообще не пойми куда.

- Ну и верь, - наконец говорит Катя. – Во что угодно. Это уже, знаешь ли, неважно.

- Для тебя – неважно, для меня – важно.

- Ой, да все равно. Разницы никакой.

- Странно ты рассуждаешь, - начинает Машка.

- Давайте вернемся к рассказу, - прерывает ее Катя. – А то время позднее, Васильна вон, смотрю, уже засыпает. Да и история вот-вот закончится. Точно?

Я киваю. Машка обиженно поджимает губы, и мне становится немного жалко ее. Ох уж эта Катя с ее рационализмом. На который если сядешь, так жить совершенно невозможно станет. Как же совсем-то без сказки, без чуда?

- Слушай, но если нет ничего удивительного, то ведь это ужасно, - неожиданно для себя говорю я.

- Почему? – в тоне Кати проскальзывает интерес. – Текущая реальность как она есть. Что же тут ужасного-то?

- Н-ну… Толпы марионеток день за днем, год за годом выполняют заложенные в них функции. Ни одного отклонения в сторону. Ни одного прыжка, полета, скачка. И так от рождения до смерти, от рождения до смерти. С ума сойти. Просто тюрьма какая-то, каторга без единой лазейки.

Катя сминает край одеяла, потом разлаживает его. Чешет подбородок.

- Ну а от веры-то что изменится? – смотрит она мне в глаза. – Будешь ты верить или не будешь, все равно останешься этой самой марионеткой. Уж лучше без иллюзий. Чтобы не стало больно от того, что кто-то разобьет их. Или еще хуже – что они никогда не осуществятся.

- Ой, ну так лучше уж сразу повеситься, - поддерживает меня Машка.

- Может, и лучше. Но… Не нужно. Поздно уже.

- Можно не сегодня, - саркастически замечает Машка. – А, например, завтра с утра.

- Какого черта? – меня даже дрожь пробирает от такого разговора. – Что за ерунду вы тут обе мелете?

Катя сжимает губы. Потом отпускает их.

- Я рада, что дружу с тобой, - медленно сообщает она Машке. – Мне с тобой интересно. Потом – у тебя способности. Я не льщу, не думай, действительно так думаю, - при этих словах на щеках Машки появляется румянец. – И вообще… Ну, ты хороший человек. Только… Поздно уже. Давайте заканчивать, - она поворачивается ко мне. – И ложиться спать. А то завтра весь день продрыхнем. Ни погулять не успеем, ничего.

- Я только «за», - Машка вытягивает ноги и принимается болтать ими под одеялом. – Только я все равно считаю, что любовь есть, - тихо говорит она. – И, может быть, мне еще повезет ее встретить.

Мы все некоторое время молчим. Со стуком дергаются стрелки настенных часов. По-прежнему воет ветер за стенами. И почему-то кажется – по крайней мере мне – что мы одни во всем мире.

- Ну так вот, - начинаю я. – Девушка признается, насколько сильно она любит Роберта. А затем прибавляет, что сам он настолько прекрасен, что в любом случае бояться его не имеет смысла. Теперь удивляется Роберт. Спрашивает «почему». И Людочка отвечает, что истинно прекрасное не может быть ужасным, злым и черным. Прекрасное – это свет. И свет этот ранить или причинить вред может исключительно тем, что человек оказывается не в состоянии выдержать его ослепительности и чистоты.

Машка сопит, закрывшись до носа. Только глаза сверкают из-за края одеяла. Катя снисходительно улыбается.

- Роберт минуту или две просто вглядывается в Людочку. И вдруг начинает неузнаваемо меняться. И вот через несколько секунд перед девушкой предстает не человек, а ужасающий монстр, облик которого практически невозможно описать словами. Э-э, я не помню точно, что там где у него было, помню только, что он был поистине ужасающ. И Людочка, конечно же, сразу начинает терять сознание. Ну, от увиденного.

Машка принимается сопеть сильнее. А Катя уже не улыбается, а очень серьезно смотрит в мое лицо.

- А монстр тем временем вопрошает, любит ли она его и теперь.

- Ужас! – вскрикивает Машка.

- И вот на грани сознания, уже почти провалившись во тьму, она шепчет, что да, и сейчас любит. Любит так, что нет сил. И любовь эта навсегда.

Машка судорожно сглатывает, с шумом переводит дыхание. Катя не отрывается от моей физиономии.

- Э-э… И уже, короче, отрубившись, вдруг слышит, как это чудище говорит… Ну-у, может, и не говорит, а передает в мысли. Я не помню, честно. Ну, в общем, говорит «Я не знал, что такое любовь. Тебе повезло. Живи».

- Умг, - раздается со стороны Машки, а сама она укрывается с головой.

Все молчат. Беру стакан и делаю несколько глотков. Подруги молчать продолжают. Тогда я встаю, одергиваю ночную рубашку и говорю им:

- Это все. Конец. Можно спать.

В безмолвии, чувствуя себя несколько по-дурацки, шествую к туалету и уже от двери оборачиваюсь:

- Слушайте, чего вы застыли, как мумии? Да, такая история. В отличие от ваших все заканчивается хорошо. Все живы.

- Но счастливы ли? – медленно спрашивает Катя.

- Об этом история умалчивает. Рассказ прерывается именно на этом месте, - поясняю я. – Ни урезать, ни прирезать.

- Хорошее слово «прерывается»… Словно есть продолжение.

- Странное впечатление он на вас произвел, как я вижу. Хотя, убей, не могу понять отчего.

- Они были счастливы, - приглушенно звучит из-под одеяла.

- Что? – поднимает брови Катя и поворачивается к Машкиной кровати.

- Счастливы они были. Счастливы, - Машка извлекает голову из укрытия и даже немного вылезает сама. – Я просто уверена в этом.

- Вот и хорошо, - берусь я за ручку двери.

- С чего ты взяла-то? – в голосе Кати слышится раздражение. – Один – ужасный монстр, другая – человек.

- Какая разница, если любовь?

- Какая любовь? Ты что? Она смотреть-то на него не смогла.

- Это в первый раз, - упрямо продолжает Машка. – Она же сказала, что у нее это навсегда. Тем более что он может превращаться в человека.

- А если потом не сможет? И вообще – ведь такого ни обнять, ни приласкать.

- Любовь не ограничивается принадлежностью к одному биологическому виду, - с торжеством заявляет Машка. – Ну и уж тем более, для любви не важен перетрах. Секс – это физиологическое действие, а не любовь.

Ручка давно нажата и даже повернута, но я не толкаю дверь.

- Васильна, ты ведь в туалет шла? Чего не идешь?

- Я подожду, - оглядываюсь я на подруг. – Поди, не обоссусь.

- Интересно, что ли? – начинает вдруг смеяться Катя.

- Еще как.

- Маринка, ведь ты, ты-то, согласна со мной? – волосы у Машки торчат уже вообще черт знает, как на ком.

- Я, правда, не думала над этим. Просто рассказ когда-то понравился, сейчас вот вспомнила. Но мне ближе точка зрения Машки, если уж на то пошло.

- Ну конечно, - с иронией говорит Катя. – Идеализм в чистом виде. Как он есть. Ладно. Хорошо. Но как вы себе представляете их совместную жизнь? Как они есть будут, спать? Да и просто находиться в одном помещении? Кто деньги будет зарабатывать? А если пойдут дети?

- Какие дети? – спрашиваю я, и еще не договорив, понимаю, что она опять подначивает.

- Да, - с вызовом говорит Машка. – Какие, к черту, дети?

- Хорошо, - Катя на секунду закусывает верхнюю губу, чтобы скрыть улыбку. – Пусть не дети. Но как они жить-то вместе будут?

- Ну, во-первых, - с важным видом Машка поднимает указательный палец. – Как я уже говорила – Роберт может превращаться в человека, и быть им сколь угодно долго, - она бросает взгляд на меня. – Ну, насколько я поняла.

- А во-вторых?

- А во-вторых, что тебя смущает в их совместной жизни? Есть будут отдельно, спать отдельно. Вместе только любоваться друг другом, - тут Катя не выдерживает и принимается хохотать. – Да, - с нажимом повторяет Машка. – Любоваться! Разговаривать. Наслаждаться обществом друг друга.

- Согласна, - поддерживаю я Машку. – Хоть и не на все сто.

- Ох, - выдыхает Катя. – Уморите вы меня, честное слово. Скажи мне, Васильна, вот до этого момента ты хоть раз думала о совместной жизни этой своей Людочки с тем чудовищем? Нет, ведь?

- Н-нет, - медленно признаюсь я, подозревая подвох.

- Так чего ж ты теперь так легко соглашаешься?

- Потому что вижу, что мое мнение практически полностью совпадает с точкой зрения Машки.

- Ой, да ну вас обеих. Вы еще крокодила заведите дома и живите с ним в браке долго и счастливо.

- Это разные вещи, - не отступает Машка.

Катя вздыхает, спускает ноги с кровати, нащупывает ими тапки.

- Если ты, Васильна, не идешь, то позволь мне. А то с этими вашими дурацкими разговорами я вот-вот лужу наделаю, - она вежливо отодвигает меня и скрывается за дверью туалета; слышится стук крышки унитаза.

Подхожу к окну. Стараюсь вглядеться в его темень. Фонарь то ли выключили, то ли ветром его шмякнуло обо что-нибудь.

- У тебя хорошая история, Маринка. Пусть и не страшная, - раздается сзади.

- Ну а зачем нам страшные-то перед самым сном? Мне на новом месте и так, как правило, не спится.

- Нет, а вы вот заметили, - появляется Катя. – Что только в истории Васильны у героев есть имена? Отчего сама история оказывается персонифицированной, а от этого сильнее сопереживаемой.

- Вот тебя понесло-то после туалета, - фыркает Машка. – Какие термины. Какие понятия… Тоже, что ли, сходить? Может, что умное скажу.

- Ну уж нет, - поворачиваюсь я. – Теперь в любом случае моя очередь.

Они переглядываются и принимаются хохотать. Естественно, надо мной.

- Да ну вас, - показываю им язык, строю смешную рожу и скрываюсь за дверью.

Двери здесь хорошие, да. Практически ничего не слышно, только бубнеж какой-то. Девчонки оставили после сауны открытым крохотное оконце под потолком. И сейчас тут свежо, но холодно. Деревья шумят не умолкая. И еще больше кажется, что ты одна одинешенька посреди необъятного реликтового леса.

- Маринка, ты там уснула? – слышится стук в дверь.

- Сейчас выйду.

Подтянувшись на цыпочках, закрываю оконце. Сразу становится непривычно тихо. И эта тишина затягивает, расслабляет. Она будто ватная.

- Маринка!

Споласкиваю руки, вытираю их мягким полотенцем. И впускаю сердитую Машку.

- Катя уже спать легла. Чего ты возишься, будто другим не надо?

- Ну чего ты? Просто задумалась. Со всяким ведь бывает.

Потом на ощупь иду к своей постели. Темень адская. В городе такой никогда не бывает. А тут хоть глаз выколи.

Больно стукаюсь обо что-то коленом и, зашипев, останавливаюсь.

- Ты чего там? – шепчут откуда-то сбоку.

- Да не видно ничерта, - отвечаю так же тихо.

- Подожди.

Справа вспыхивает свет, кажущийся мне нестерпимо ярким. Однако оказывается, что стою я как раз у своей кровати, и еще пара шагов – и врезалась бы лбом в стену.

- Спасибо, - говорю Кате.

- Может, ночник у туалета оставить? – она закрыта одеялом до подбородка и выглядит очень мило в дурацком чепце с оборочками.

- Ты видела, какой у него цвет?

- Какой?

- Фиолетовый.

- Зато будет виден хотя бы маяк, – фыркает она. – На пути к причалу.

- Ага, - соглашаюсь я. – Только он не совсем фиолетовый. Или, может быть, все-таки фиолетовый. Просто в его свете кажется, будто ты в морге. Ну, или в склепе.

- А ты там была? – с уважением спрашивает Катя.

- Нет, конечно, - подходит моя очередь фыркать. – В кино видела. Например, «Наследие вампиров». Жуткая вещь.

- А зачем ты вообще такое смотришь? – глаза ее на фоне чепчика кажутся бездонными, и оттого пугающими.

- Ты бы еще Машку про это спросила.

- Ну, Машка понятное дело. Она на какую-то часть словно и не здесь. Но тебе-то это зачем нужно?

- Н-ну, интересно. Я не могу, как ты, на все смотреть абсолютно рационально. Мне скучно становится.

- Опять мне кости перемываем в мое отсутствие? – Машка в голубенькой пижамке тоже исключительно мила.

- Слушай, оставь там ночничок, - просит Катя. – А то чует мое сердце, мы тут все ноги переломаем.

- Смотря у кого сколько, - деловито комментирует Машка, включая тусклый пузырь над притолокой.

- Чего «у кого»? – не понимает Катя.

- Ну, если у тебя ног десять, - совершенно серьезно поясняет Машка. – То все их ты за одну ночь переломать не успеешь.

Катя вытаращивает глаза и несколько секунд ошалело смотрит на нее. Потом принимается хохотать.

- Ой, ну с вами не соскучишься. У одной ночник как в морге, у другой - десять ног. Умора.

- Что, веселее, чем с Толстиком? – Машка подтыкает одеяло. – Чтобы не поддувало, - вносит она ясность, наталкиваясь на мой взгляд.

- Да уж по-любому, хм… Занятнее.

- Свет не забудь выключить, - говорю я ей.

Она кивает, и через секунду комната погружается во мрак с фиолетовым глазом посередине. Отчетливо слышен вой ветра и неумолчный шум леса.

- Не по себе как-то, - шепчет Машка, чья кровать ближе всего к окну

- А я вам говорила, - так же тихо отвечает Катя. – Что не надо брать последний домик.

- Да не людей боязно-то.

- Ты опять за свое?

- Ну, а чего? И правда, как в морге. Еще вой этот. Того и гляди начнут проявляться тени.

- Гос-споди! Какие еще, к черту, тени? – в голосе Кати проскальзывает раздражение.

- Ой, давайте не будем, - останавливаю я их.

- А тебе, что, не страшно? – спрашивает Машка уже погромче.

- Тени какие-то дурацкие, - продолжает недовольно бормотать Катя. – Нету никаких теней, слышишь? Нету! Все звуки вызваны абсолютно реальными причинами.

- Ну, а почему мне боязно?

- Потому что ты себя так настроила, - непререкаемо заявляет Катя. – А еще потому, что читаешь и смотришь кучу всякой дребедени.

- Ой, ну хватит, а, - переворачиваюсь я на другой бок. – Я вон вообще из другого мира к вам прибыла, не надо меня пугать вашим.

Они затихают и некоторое время молчат.

- Из какого такого другого мира? – осторожно спрашивает Катя.

- Да обсуждали же уже сто раз эту Машкину версию, - бурчу я. – Спите давайте. Просто так ведь ляпнула. Чтобы разговоры прекратить.

- Ничего себе, - говорит Машка. – Спите, ага. Я сейчас вообще не усну.

- Боже мой, - поворачиваюсь я к ним и вижу их совершенно фантастические в бледно-фиолетовом свете лица. – Машка, что, теперь и никому не спать, что ли?

- А я-то чего? – вихры ее торчат, как куча рожек, и на ум мне тут же приходит прямо чудо-юдо из преисподней.

- Слушайте, - говорю я, откидывая одеяло. – Я сейчас выключу этот дурацкий ночник. Сразу спокойнее станет.

- А как же ноги? – нерешительно интересуется Катя, выглядящая особенно химерично в своем чепце.

- Видела бы ты свое фиолетовое лицо с провалами глаз, - решительно поднимаюсь я. – Да еще в обрамлении фиолетовых оборочек, шевелящихся, словно щупальца.

Машка хрюкает, зажимая что-то вроде воронкообразного ротового отверстия чем-то вроде клешней. Катя обиженно молчит, пока я не выключаю ночник.

- Я же не виновата, - громким шепотом произносит она.

- Дело не в вине…

- Дело в водке, - важно поясняет Машка и снова хрюкает.

- Ну, ты ж сама больше всех боишься, - поворачиваюсь я на ее голос. – Вот, хоть шутить начала, и то вперед. Теперь, может быть, заснем нормально.

- И правда, в темноте как-то поспокойнее, - говорит Катя. – А то мне казалось, будто я у инопланетян.

- Ну, уж если и тебе казалось, - замечает Машка.

- А вот не надо страшные истории на ночь рассказывать, - подвожу я итог нашим разговорам.

Потом укладываюсь, кладу голову на не слишком удобную подушку. Силуэты подруг слабо чернеют на более светлом фоне постелей. Их лица сейчас неразличимы, зато ничего пугающего в них теперь нет.

Просыпаюсь от какого-то звука. Вокруг тишина. Мирно сопят девчонки. И некоторое время я лежу, не понимая, то ли мне что-то приснилось, то ли почудилось. Все так же темно. Наверное, часа четыре.

В спальне стало немного прохладнее, оттого что на ночь мы чуть-чуть прикрутили батареи. Видимо, на улице похолодало, как бы снег не выпал.

Ветер стих, поэтому тиканье часов слышится очень отчетливо. Сопение девчонок и стук стрелок.

И скрежещущий звук!

К сердцу подкатывает волна страха. Мгновенно сажусь в постели, вцепляюсь в край одеяла. Что это может быть?

Вновь ничего. Только дыхание и тиканье. Господи, неужели они ничего не слышат? Разве так может быть?

До рези в глазах гляжу в сторону окна. Но… Ничего. Черт!

Сижу, сижу. Но… Ничего.

Осторожно ложусь, по-прежнему прислушиваясь. Темно-серый потолок с более светлым пятном плафона, стена с еле различимой давешней картинкой. Можно закрыть глаза, но делать этого не хочется вовсе.

Никаких посторонних звуков. Странно, что же это все-таки было?

Наконец лежать, чего-то ожидая, оказывается невмоготу. Словно тысячи иголок тыкают по телу. И мною движет уже не страх, а раздражение. Хочется уж либо встретиться с ужасом лицом к лицу, либо удостовериться, что ничего нет.

Пробираюсь к окну, стараясь не споткнуться. Сквозь занавеску ничего не просвечивает, значит, фонарь все так же не горит. Подождав пару секунд, отгибаю край шторки и заглядываю под нее.

Мрак... Ну а что, интересно, я хотела увидеть? Солнце начнет всходить часа через три-четыре. До этих пор ночь – полновластная хозяйка всех этих угодий. Черные силуэты на черном фоне, и никакого снега. Если он и выпадет, то только днем.

Стою, потом сажусь на стул, по-прежнему держа отогнутый край в руке. Что я там стараюсь высмотреть? Ведь ясно, что ничего не видно. Пока чья-нибудь зверская рожа не прижмется к стеклу.

От таких мыслей по спине мурашки бегут. Однако пальцы будто вклеились в чертову занавеску и не желают отцепляться. Ни птиц, ни шагов, пора бы возвращаться в кровать. Но что-то держит. Что?

Мерно стучат часы. Мерно дышат подруги. Повсюду ночь. Повсюду спят.

Тишина.

Глава 10

- Васильна! Васильна, эй, - врывается громкий шепот в мои уши.

Заспанная Катя трясет меня за плечо, а я не в силах пошевелиться. От неудобной позы затекло все тело. С трудом поворачиваю голову. В сером сумраке раннего утра уже угадываются предметы, белеет окно напротив.

- Ты чего тут сидишь-то? – по-прежнему тихо спрашивает подруга. – Тебе нехорошо, что ли?

- Почему нехорошо? – разлепляю я губы.

- Ну а чего ты тут сидишь?

- Не знаю. Пошла проверить да, видимо, уснула.

- Чего проверить? – Катя в чепчике выглядит по-прежнему странно, я даже и представить не могла, что кто-то в наше время спит в таких.

- Мне послышалось, будто царапают по стеклу.

- Царапают? По стеклу? – вид у нее становится еще более изумленным.

- Ну да, - нехотя отвечаю я.

- И ты не забоялась посмотреть?

- Забоялась, конечно. Долго лежала. Потом ждать стало невыносимо.

- Разбудила бы меня.

- Да, - я нахожу в себе силы иронически оглядеть ее. – Ты неоспоримое подспорье в разборках с нечистой силой.

- Да вы достали со своими выдумками, - уже с досадой произносит она. – А если это был бандит?

- Ну и что бы ты сделала?

- Знаешь, в таких ситуациях две головы и четыре руки лучше, чем одна.

- Особенно выигрышны десять ног, - не могу удержаться я и фыркаю.

Катя критически осматривает меня. Поджимает губы.

- Ага, а вот так всю ночь торчать – лучше, что ли? Скоро вставать, а ты совсем не выспалась.

- Вы офонарели обе, что ли? – вдруг говорит Машка. – Семь утра, дайте поспать в конце концов.

- Вот видишь, - осуждающе шепчет Катя.

- Слушайте, какого черта вы там шушукаетесь? Случилось что-то?

- Васильна всю ночь проторчала на этом стуле, - уже не таясь произносит Катя.

- Господи, зачем?? – Машка садится и вцепляется в свою шевелюру.

- Меня разбудили странные звуки. Я испугалась.

- Ну а на стуле-то ты зачем? – лицо Машки принимает страдальческое выражение.

- Пошла проверить да, наверное, уснула.

- Нет, я с вами тоже чокнусь, - она встает и как сомнамбула тащится к туалету. – Блин, все люди, как люди. И только вы…

- Что – мы? – приосанивается Катя.

- Нет, ну выходной день. Семь утра. А они сами не спят и другим не дают.

Машку скрывает дверь. Слышатся невнятные ругательства, потом веселое журчание.

- Мне страшно было, - оправдываюсь я. – Это ведь не специально.

- Но сейчас ведь не страшно? – Катя выглядывает в окно. – Там никого, можешь сама убедиться, - сзади в этом своем чепчике она похожа на странноватую Белоснежку, такую…, не очень в своем уме.

- Спать давайте, - появляется Машка.

- Давайте, - с готовностью поворачивается Катя.

- И что там? – нехотя интересуется Машка, одергивая пижаму.

- Ну, чего… Лес, деревья. Стволы вон.

- Здорово. Теперь марш по кроватям.

- А разве кто-то против?

Топаю к своей постели, залезаю под одеяло, закрываю глаза в полной уверенности, что не усну. Но засыпаю на удивление быстро, хотя казалось, что я слишком продрогла, да и вообще с такими разговорами будет не до сна.

- Тише ты, тш-ш-ш. Говорю же, она всю ночь не спала. Пусть подрыхнет.

- Без нее, что ли, пойдем? Как же так? И вообще, завтрак-то остынет. Ой!

Что-то со звоном падает и катится. А в ноздри мне вплывает запах яичницы, поджаренного хлеба. И аромат кофе, черт возьми.

- М-м? – приоткрываю я глаза.

- Ну вот. Разбудила, - с осуждением говорит Катя и говорит уже громко, не таясь.

- Все равно вставать надо. Маринка, тут все так вкусно, мням. В основном – все Катя, я только кофе сварила.

- Толстику повезло, - вяло комментирую я и переворачиваюсь на бок, чтобы лучше видеть.

- Да уж… Лучше бы мне самой так повезло.

- Ну, какие наши годы!

- Вставай давай. Машка, наверное, специально дверь не прикрыла, - Катя появляется на пороге в фартуке, но, слава богу, уже без чепчика.

- Ну неужели бы мы ее тут одну оставили? – Машка старается протиснуться мимо нее. – На что это вообще было бы похоже?

- Ага, здорово по лесу шарашиться, когда ноги заплетаются, - Катя подбоченивается и сдвигает брови.

- Ой, ну чего вы препираетесь? – сажусь я в постели и пытаюсь распутать одеяло.

- За окном красота, - возвещает Машка, раздергивая шторы. – Правда, солнца нет.

- Надо насчет следов посмотреть, - бурчу я, удачно выползая наконец из-под одеяла.

- Насчет каких следов? – удивленно оборачивается она.

- Ну, этих… Ночных…

- Давайте все завтракать, - доносится из соседней комнаты. – Маша, помоги разложить по тарелкам.

Мне приходится пошевеливаться, чтобы не заставлять себя ждать. И когда я появляюсь в гостиной, они обсуждают вопросы религии, а кофе все еще дымится.

- Да ну, ерунда какая, - говорит Катя, болтая вилкой с нацепленным на нее кусочком яичницы. – Любая религия – это оболванивание.

- Ну, не скажи, - Машка выкусывает ветчину из прожаренного яйца и довольно причмокивает. – Многие индийские верования, например буддизм, указывают дорогу к освобождению.

- К какому еще дурацкому освобождению? – Катя делает большие глаза, а очередной кусочек яичницы опасно описывает круги вместе с вилкой. – От чего, скажи мне, пожалуйста.

- Как, от чего? – не менее изумляется Машка. – От сансары, конечно.

- Это еще что такое?

Я аккуратно разрезаю свою яичницу, подцепляю из общей тарелки жареный хлеб и вгрызаюсь в его хрустящую мякоть. Делаю глоток кофе. Господи, он просто восхитителен.

- А ты что по этому поводу думаешь, Васильна? – вопрос звучит неожиданно, и я вздрагиваю. – Ты-то чего молчишь?

- В ка-каком смысле? – осторожно интересуюсь я, стараясь не подавиться.

- Как, в каком? Ты что же, ничего не слышала?

- Маринка просто говорить не хочет, не проснулась, - Машка берет еще один кусок хлеба, кладет на него сыр.

- Слушай, - Катя облизывает губы за неимением салфетки. – Любая вера – это туфта, рамки, границы для человека. А в прикладном смысле – выуживание денег и оболванивание. Для лучшей управляемости. Этим, - она фыркает. – Стадом.

- Ну нет, - Машка отпивает слишком много кофе и закашливается, мы с Катей принимаемся стучать по ее спине. – Да ну хватит же, - отпихивается она. – Все уже, все. Ф-фу.

- Ну как «нет», - настаивает Катя. – Все эти дурацкие правила, нормы, которые непременно нужно соблюдать. Эти… Как их?

- Медитации, - подсказывает Машка.

- Точно. Иначе переродишься совсем в скотину. Что это? Не оболванивание разве?

- Если человека не ставить в рамки, он превратится в полное животное.

- Ну, замечательно как, - Катя даже есть перестает. – А я считаю, что человек сам по себе должен быть честен, справедлив…

- И мудр, - в тон ей подсказывает ехидная Машка.

- Вот сейчас кину в тебя, - Катя обводит глазами стол. – Солонкой! Ну что? Разве я не права? – поворачивается она ко мне.

- Господи, вы даже поесть нормально не дадите, - говорю я, подкладывая себе яичницы. – Сдались вам эти идиотские разговоры?

- Если человек живет дерьмово, в следующей жизни он родится в таком же аду и, вероятнее всего, в еще худших обстоятельствах.

- Насчет ада я не спорю, - соглашается Катя. – Я тоже считаю, что живем мы в аду. Но это фигурально выражаясь, а не в привязке к какой-то конфессии.

- Вам не кажется, что все это слишком уж заумно для раннего-то утра? – да, еще от одной чашки кофе я бы точно не отказалась.

- Это одиннадцать-то часов – раннее? – поднимает брови Машка.

- Ад там, не ад, - продолжаю я, наливая кофе. – Но я согласна с Катей, что человек – если он, конечно, человек – сам по себе должен быть прекрасен. Душой там, телом. Это еще классик говорил. Или, по крайней мере, стремиться к этому. Иначе он, верно замечено, просто скотина, а не человек.

- Во-от, - торжествующе улыбается Катя.

- Другой вопрос, что практически никто критериям этим не соответствует. Те, что вокруг нас – живое тому подтверждение.

- Ага? – подмигивает Машка.

- Поэтому, чтобы общество не обратилось в конкретное свинство, ему и нужно навяливать рамки и запугивать загробными муками или идиотскими перерождениями.

- Господи, - Катя откидывается на спинку стула. – В жизни и так мало чего хорошего. Маешься так, маешься, а потом тебя еще вечность поджаривать будут. Или что там? – обращается она к Машке.

- Родишься вновь в каком-нибудь мире из линейки адов. Ну, или в еще худших обстоятельствах. Это чтобы ты мог изжить накопленные в прошлых жизнях проблемы и прегрешения.

- «Из линейки адов», - задумчиво произносит Катя и уставляется в потолок. – Надо же… Не один ад, а целая куча. Кошмар какой.

- Зато если ты будешь исправляться, тебя ждет нирвана. И на исправление дается не одна жизнь, как в христианстве, а бесконечное количество.

Катя переводит на Машку взор, долго смотрит.

- Да ведь так свихнуться можно, ты не находишь? – наконец говорит она.

- Девчонки, - обращаюсь я сразу к обеим. – Заканчивайте вы этот дурацкий разговор. Тут с вами того и гляди крыша поедет. Еще до не менее дурацкой смерти. Нашли, о чем с утра разговаривать, честное слово.

- И то правда, - начинает складывать тарелки Катя.

- Посуду мою я, - заявляет Машка, поддергивая рукава свитера.

- Ну, как хочешь. Пойду собираться тогда. А ты, Васильна?

- Ну и я, - поднимаюсь я со стула. – Или тебе помочь? – обращаюсь к Машке.

- Да я сама справлюсь. Одевайся лучше, ты всегда так долго возишься.

Мы с Катей выходим в спальню. Пока я роюсь в своем рюкзаке, она медленно, словно раздумывая, переодевает штаны, натягивает теплую кофту. Потом поворачивается ко мне.

- Слушай, что-то я не спросила, ты хоть нормально поспала?

- Более или менее. Главное, заснула на удивление быстро, - поднимаю я на нее глаза. – Что-то мне тут то и дело ерунда всякая мерещится. Машке вон тоже кажется, - я хмыкаю. – Что мы попали куда-то черт знает куда. А тебе?

- Что мне? – теперь она напяливает толстые носки и уже не смотрит на меня.

- Ну, не мерещится?

- Слушай, ну Машка – да. У нее натура такая. Иные миры, другие пространства. Но ты-то? – вдруг глядит она в упор.

- Ты не отвечаешь на вопрос, - уклончиво замечаю я, застегивая замок на кофте.

- Ты же знаешь, я реально смотрю на вещи. И чудиться мне будет только в одном случае - если сойду с ума. Маш, поторопись, - выглядывает она в соседнюю комнату. – Чего ты там развезла.

Машка заканчивает греметь посудой, выключает воду и появляется в спальне еще более взлохмаченная, чем раньше.

- Что? – спрашивает она. – Почти готовы? Даже Маринка?

- Даже Маринка, - говорю я ей, выволакивая из рюкзака двухслойный шарф.

Мы топаем по едва заметной тропинке. Вокруг вздымаются сосны и ели. Откуда-то пахнет прелой листвой. Сверху проглядывает солнце, и его неяркие лучи особенно приятны, когда у порога зима. Тихо. Только хрустнет иногда ветка под нашими ногами. Обычные лесные птицы уже улетели, а снегири и синицы еще не пожаловали. Воздух словно тонок и прозрачен.

- Хорошо, - отмечает Машка, плетущаяся сзади.

Катя только слегка пожимает плечом, но не оглядывается. А я помахиваю подобранным прутиком.

- Люблю вот просто так идти и идти. И не знать, что за поворотом, - говорит наконец Катя.

- Вышагивать по незнакомой тропинке, - киваю я. – И не представлять, куда она заведет.

- В логово дракона, - зловеще сипит Машка и смеется.

- Слушай, - оборачиваюсь я. – Так здорово, что тебе весело. Наверное, если бы ты жила, как хочешь, никакого депресняка у тебя никогда и в помине бы не было.

- Может быть, - смешно морщит она нос. – Не знаю. Но сейчас мне действительно здорово. Пусть вчера этими историями вы нагнали страху, но все равно было замечательно. И утром замечательно. И сейчас. Так хорошо, что никому ничего от меня не надо. Никто ничего не требует, не вынуждает. Мы идем по лесу, смотрим на всю эту красоту, слушаем тишину, вдыхаем лесные запахи. И нам комфортно всем вместе. Даже можно не разговаривать, все равно комфортно.

- Ты и правда поэт, - подмигивает ей Катя.

- Да ну, не издевайся. Ты же знаешь, пишу, когда хочется. Совсем не писать не могу. Это просто вылезает, вот и все, - она засовывает руки в карманы. – Но, конечно, до настоящих стихов мне далеко. Думаешь, я этого не вижу?

- Да ничего я не думаю, - бросает на нее быстрый взор Катя. – Жизнь у нас одна, и она короткая. Поэтому надо стремиться делать то, что нравится.

- Ты же понимаешь, что это невозможно, - обращаюсь я к ней.

- Поэтому я и говорю «стремиться», - пожимает она плечами. – Или даже лучше - «пытаться». Ясно, что все мы поставлены в условия, когда приходится заниматься кучей всякой фигни только ради того, чтобы не умереть.

- Например? – Машка тоже поднимает веточку с сосновыми шишками и легонько тыкает ею Катю в спину.

- Ну перестань, - уворачивается та. – Например? Ну, вот ходить на работу, чтобы иметь деньги и покупать на них еду и одежду. Или жить с кем-то – просто ради того, чтобы не быть одной, не прослыть «синим чулком». Еще? Отодвигаться от пьяного кретина в метро, хотя хочется дать ему по роже.

- Ну и много чего еще, - заканчиваю я за нее. – Всего не перечесть. Ты же сама все это знаешь, - обращаюсь я к Машке. – Чего тогда спрашиваешь?

- Просто приятно слышать ваши голоса, - улыбается она. – В этом безмолвии.

- Да, - соглашается Катя. – Притихло все. К холоду непременно. Заметили ледок на лужах? Еще вчера не было.

- Вот бы увидеть зайца, - мечтательно щурится Машка. – Белку. Или, на худой конец, ежика.

- Куда тебе – ежика-то? – принимается смеяться Катя. – Зачем?

- Ну, смешной он. Забавный такой. Весь в иголках. И деловито так всегда топает по своим делам.

- Умора, - продолжает улыбаться Катя.

- К сожалению, здесь точно ничего такого нет, - говорю я. – Тут все людьми исхожено. Смотрите, сколько тропинок. Деревни, наверное, недалеко. Звери, даже такие маленькие, в таких лесах не водятся.

- Ну и плохо, - упрямо засовывает подбородок в воротник Машка. – Так неинтересно. Я же не прошу медведя.

- Ой, Маш, смешная ты все же, - фыркает Катя и оборачивается к ней. – Еще нам медведя не хватало. Для полного, нафиг, счастья.

- Ну а чего? – гнет та свою линию. – Лес на то и лес. Чтобы в нем были животные, птицы. А тут ни того, ни другого.

- Поехали бы хотя бы в конце лета, птицы бы не смолкали. А так – слушай тишину. Релаксируй. Ты же любишь все это.

- Ой, ну в конце лета мы по-любому не смогли бы поехать.

- Почему?

- Ну, потому, что еще недавно в твоем мире Кати не было вовсе. А вдвоем мы с тобой не выбрались бы точно.

- Опять ты за свое? – интересуется Катя.

- За какое «свое»?

- Придумываешь всякое да еще Васильну заморачиваешь. А она у нас падкая на разные причуды, - Катя искоса посматривает на меня. – Щелкнуло у нее что-то в мозгах, вот и все.

- Ну замечательно как, - начинаю я. – Какую-то дур…

- Смотрите, гриб! – вскрикивает Катя и бросается к ближнему дереву.

- Ну, гриб и гриб, - обхватывает себя руками Машка. – Что с того-то? Варить ты его, что ли, собираешься?

- Ты замерзла, что ли? – спрашиваю я у нее.

- Да нет, нормально.

- Опять, наверное, надела какую-нибудь тонкую кофту. Например, ту, с зайчиками.

- Смотрите, девчонки, - улыбается Катя и протягивает нам большой гриб с плотной коричневой шляпкой. – Белый.

- Вот не думала, что ты грибы знаешь, - удивляюсь я.

- А как же не знать? Я же до девяти лет у бабушки в Леневке жила. Ты что, забыла? – в ее тоне проскальзывает искреннее недоумение.

- А ты что, забыла, что Маринка вообще тебя раньше не знала? – подпихивает ее Машка.

- Да я вообще не представляю, что Васильна помнит, а что – нет, - покусывает губы Катя и немного краснеет. – Честно говоря, мне в принципе непонятно, как ты могла забыть меня, - она пожимает плечами. – Одно дело – твой Витька, которого, если откровенно, я нахожу малоприятным. Другое – я, одна из твоих лучших подруг. Машу вон ты почему-то не забыла. В конце концов, это даже обидно.

- Ну чего вы начали? – вступается Машка. – Охота вам разводить всякую мутотень? День такой хороший. Ты вот гриб нашла. Правда, я не знаю, куда его.

- Как «куда»? Вечером пожарю с картошкой. Не все же нам тушенку одну лопать, - она вытаскивает из кармана пакет и складывает гриб туда. – Найти бы еще несколько штук, вообще бы без тушенки обошлись. Вкусно ведь.

Идем дальше, и я замечаю, как солнечные лучи, просачиваясь через игольчатые кроны, причудливым кружевом ложатся на усыпанную прошлогодней хвоей землю. Словно ты в волшебном шатре. Или в зале с выложенной искусным мастером мозаикой на полу.

- Давайте немного посидим, - предлагает Катя, показывая на поваленное дерево.

- Ты устала? – удивляется Машка.

- Нет, просто хочется посидеть, вытянуть ноги. Не ходить же нам бесконечно. Без перерыва.

- А мне вот интересно, куда эта дорожка ведет, - усаживаюсь я рядом с нею.

- Куда, куда… В деревню какую-нибудь. Куда же еще? Если люди протоптали, значит ходили из пункта А в пункт В.

- Может, просто ягоды-грибы собирали, - Машка сметает перчаткой пожухлые иголки и тоже усаживается.

- Но все равно ведь они откуда-то шли?

- Может, как раз и шли оттуда, откуда и мы идем, - не уступает Машка.

- Тогда мы просто дойдем до конца тропинки, - улыбается Катя. – И повернем обратно.

- Ну-у, так неинтересно, - тянет Машка.

- Надо было компас взять. Тогда шли бы по направлению, и все. Без привязки ко всяким дорожкам. Прямо по целине.

- А у тебя компас есть, что ли? – недоверчиво спрашивает Машка.

- Есть, конечно. Как не быть.

- Ну вы же с Толстиком за городом не бываете, в лес не ходите.

- Мне дедушка подарил. Давно еще. Он же геологом работал. Ты разве не знала?

- Неа.

- А мне больше нравится по дорожкам, - вклиниваюсь я.

- Да знаем мы, знаем, - фыркает Катя. – Сто раз слышали.

Сидим себе, сидим. Жмуримся на солнце, смотрим по сторонам. Даже общаться и то неохота. И без разговоров хорошо. Сосновый запах щекочет ноздри, его смолистый дух заполняет легкие. И кажется, мне по крайней мере, что и сама я становлюсь чем-то вроде дерева. Но Машке все неймется, ее вообще здесь будто подменили – ни тоски, ни отчаяния, ни надрывающих душу разговоров. Катя вот сидит спокойно, глядит себе, улыбаясь, поверх веток, руки сложены на коленях. А эта же… Вся искрутилась, изъерзалась. То туда посмотрит, то сюда. То голову повернет, то шарф поправит. То перчатки снимет, то наденет.

- Тебя муравьи, что ли, за задницу кусают? – не выдерживаю в конце концов я.

- Что-о? – изумляется она. И даже на пару секунд замирает.

- Дед Пихто, - посмеиваюсь я над ней. – Чего тебе не сидится?

Катя отвлекается от своих веток и с любопытством разглядывает уже нас.

- Пфу, - с чувством морщит нос Машка. – Что мы сюда, рассиживать, что ли, приехали? Гулять мы приехали. Гулять!

- Ну, вообще-то, - с коротким смешком говорит Катя. – Приехали мы сюда отдыхать. Хорошо проводить время. А уж как – хорошо, это от нас зависит.

- Ну вот посидели, и хватит. Мне вот больше интересно, что там за тем перелеском.

Моя голова словно сама по себе поворачивается в сторону, куда указывает Машкин подбородок.

- Ну все, - улыбается Катя. – Теперь и Васильне не усидеть на месте, шило воткнулось и завращалось.

Я осуждающе выставляюсь на нее, но не выдерживаю и смеюсь.

- Слушай, но ведь действительно интересно.

- Надо время засечь, - отвечает она. – Чтобы понимать, когда повернуть обратно. Надеюсь, вы осознаете, что вернуться надо если не засветло, то хотя бы в сумерках. Когда стемнеет, в лесу не видно ни зги. И нам будет не выбраться.

- Что у тебя все за запугивания? – передергивает плечами Машка.

- Это реальность, вот и все.

- Да, это правда, - подтверждаю я. – Часа через полтора надо будет поворачивать.

- Да ну вас, - Машка принимается ковырять носком ботинка испревшую хвою. – Перестраховщики.

- Спорим, минут через сорок ты есть захочешь? – серьезным тоном спрашивает Катя, но в ее глазах пляшут чертенята.

- Еще кто первым захочет, - вскидывается Машка, но увидев, что та шутит, сама начинает хохотать.

- Пойдемте уже, - предлагаю я. – А то зад уже отсырел.

Вновь выходим на тропинку. Вскоре она становится узкой, и нам приходится идти то гуськом, то разбредаться в разные стороны. Катя попутно ищет грибы и радостно вскрикивает, когда находит. Лично я в них ничего не понимаю, поэтому и не стараюсь ничего высмотреть под деревьями и среди пожухлой травы. Машка плетется, засунув руки в карманы. То поднимает глаза к небу, то вглядывается в глубь леса. А рожа у нее до того мечтательная, что я не могу удержаться от улыбки. Наверняка ведь идет и представляет себя сказочной принцессой среди волшебных деревьев. Или заколдованным принцем из чудесной страны.

Смешная она немного. И чудаковатая. Но такая своя. И так хочется, чтобы хотя бы частичка ее мечтаний стала явью. Человеку с богатым воображением вообще тяжело в нашей действительности. Когда ты мечтаешь о красоте, а тебя раз за разом окунают в помои, прикладывают мордой к чугунной стене, в кровь разбивают губы. И чудесное в человеке отступает вглубь, старается скрыться, ничем не проявлять себя. Но все равно прорывается. Причем иногда в искаженных и болезненных формах. Чего же в этом хорошего? Жалко мне Машку. И кажется, что не заживется она здесь, не дотянет.

Может, это и к лучшему? К чему мучаться, переживать? Здешний бренный мир для приземленных и заранее подсчитывающих выгоду. Либо для тех, кто в состоянии приспособиться.

- О Маше думаешь? – вполголоса вдруг спрашивает Катя. Настолько вдруг, что я вздрагиваю и в недоумении оглядываюсь.

- Откуда ты знаешь?

- По лицу твоему видно, - усмехается она. – Такое выражение… Даже не могу подобрать определения.

- И крупными буквами на лбу написано «Маша», - хмыкаю я.

- Нет, не написано. Но ты без конца на нее посматриваешь.

- Ну, ты даешь. Тебе бы следователем работать, а не по клавишам стучать.

- Ну, работаем мы все из-за денег. Тут уж деться некуда.

- Это все верно. Только мне кажется, что свои таланты ты зарываешь в землю.

- Да плевать я хотела на место Борис Борисыча, - недовольно произносит она.

- В каком смысле? – не понимаю я.

- Ты мне сто раз говорила, что не ему бы нами руководить, а мне бы им.

- Да-а? – еще больше изумляюсь я.

Она быстро смотрит на меня, потом опускает глаза и морщится.

- Все время забываю, что ты ничего не помнишь. Иногда это так напрягает, будто с чужим человеком разговариваю.

- Ну а мне-то, представь, каково? – я поднимаю ветку и принимаюсь отщипывать засохшие иголки.

- Так и не вспомнила меня? – чуть сбоку взглядывает она.

- К сожалению, нет. Кто знает, скольких знакомых еще я теперь не знаю? Только будущее это и покажет.

- Да-а, - тянет Катя и замолкает.

Машка тем временем начинает идти быстрее. То под ноги себе смотрит, то опять – в небо. На лице ее по-прежнему блуждает улыбка.

- Ей много дано, - говорит наконец Катя. – Только она разбрасывается, растаскивает себя по мелочам и обыденным делам, оставляя то, что дано, на потом. Наверное, ей кажется, что написать или нарисовать она успеет всегда, не денется же это. Но не замечает, что шелуха повседневности постепенно поглощает ее. Можно сказать, погребает, насыпая могильный холмик.

Я снова вздрагиваю и перевожу взгляд на Катино лицо, пытаясь понять, к чему она все это говорит.

- Как-то ты слишком мрачно выражаешься, - отбрасываю я ставшую внезапно ненужной ветку.

- Говорю правду, - она сжимает губы. – Вот и все. Подвожу итоги.

- Господи, да не рано ли? – беру я ее за рукав. – Тем более за другого человека.

- Никто не знает, когда кирпич на голову упадет, - она немного замедляет шаги, но руку не выдергивает. – Проблема каждого, что он считает свою жизнь бесконечной.

- Неправда. Все знают, что умрут. Например, я тоже знаю, - с шутливой интонацией произношу я, пытаясь перевести беседу в иное русло.

- Знают. Но абстрактно. Никто и никогда не примеряет это знание к себе. Пока не настигнет болезнь или не подойдет старость. А кто-то и до последней минуты все не верит, что конкретно он вот сейчас перестанет существовать.

- Да ты-то откуда все это знаешь? – чувствую, как брови мои ползут вверх. – Ведь то, о чем ты сейчас говоришь, тоже абстрактно.

Она некоторое время молчит, только покачивает головой, то ли споря с кем-то, то ли наоборот – соглашаясь.

- Прежней тебе было известно, что буквально на моих руках умерли несколько человек. Нет, не в один момент, - предупреждает она мой вопрос. – Это были разные люди. И в разное время. Но конец был всегда один и тот же, - она подталкивает ногой комок листьев. – Либо сожаление, даже отчаяние, что не успел, профукал в никуда жизнь. Либо злость. Либо совсем уж детская вера, что все это понарошку, и вот-вот произойдет чудо.

- Ну хорошо, - упрямо продолжаю я. – Ну а что делать, если ты не знаешь, для чего она – эта твоя жизнь? Плывешь себе и плывешь по течению. Живешь, как живется, просто стараясь не скатиться в дерьмо и не превратиться в сволочь. Если нет у тебя никаких талантов или способностей. Вот ты, - поворачиваюсь я к ней. – Сама-то ты знаешь ответ на этот вопрос?

- Какой? – она смотрит себе под ноги.

- Зачем ты живешь? Какой в твоей жизни смысл?

- Примерно представляю, я много думала об этом.

- Ну, и?

- Мне кажется, я здесь затем, чтобы помогать людям, - она принимается крутить конец своей косы.

- В каком смысле? – не понимаю я. – Ты же не миллионерша и не проповедник.

Катя хмурится, по-прежнему не глядя на меня. Как бы шутя пинает камешек.

- Ну, как сказать-то, - она медлит. – Я тоже долго не осознавала, а потом до меня доперло, что всегда, когда человеку плохо, я автоматически стараюсь ему помочь, найти выход из ситуации. То же самое касается того, когда кто-то поворачивает не в ту сторону. Ну, фигурально выражаясь. Или не замечает, что у него под носом.

Я во все глаза смотрю на нее. А она бросает на меня быстрый взгляд и продолжает:

- Причем это не на сознательном уровне, просто так получается. Само собой.

- Слушай, ну а откуда ты можешь знать, та сторона или не та?

- Внутреннее ощущение. Как объяснить-то… В общем, просто знаю – вот это хорошо и правильно, а вот то – плохо.

Мы некоторое время идем молча и совсем отстаем от Машки.

- Ну а почему ты уверена, что твое это знание верное? Неужели ты всерьез считаешь себя мерилом всех вещей? – не унимаюсь я.

- Ну, не мерилом, - усмехается она. – Но когда кому-то плохо, ты ведь тоже это видишь?

- Плохо-то ладно, - засовываю я руки в карманы. – Другое дело знать, выбирает человек правильное ответвление в жизни или нет.

- Ну а что? – смотрит она в упор. – Скажешь, Машка не разбрасывается? Да она всю свою жизнь тратит на всякую ерунду. Хотя вот ей точно надо сконцентрироваться на рисовании или стихах. Даже не могу сказать, на чем больше. Может, и на том и на этом одновременно. Ведь ясно же, что если бы она не выкидывала все это на помойку, из нее вышло бы нечто замечательное. А не просто обычный человек, которых пруд пруди.

- Странно, что я тебя совсем не помню, - медленно говорю я. – Правда, иногда кажется, что знала всегда. Но… Не помню совершенно.

- Да, с тобой, конечно, интересный случай. Хотя, бывает, люди вообще память теряют. У тебя, по крайней мере, не так.

- Девчонки! – кричит Машка. – Вы чего там плететесь? Как улитки, честное слово.

- Да скоро уж обратно поворачивать.

- Вот именно, - Машка машет нам рукой. – Шевелите ногами.

Она ждет нас у старого дерева, уходящего кроной высоко вверх. Тропинка становится совсем едва заметной, люди нечасто ей ходят. Однако ходят.

- Чернику, видимо, собирают, - будто отвечая на мой незаданный вопрос говорит Катя.

- Ну да, наверное, - подтверждает Машка. – Вон, листья все опали, а палки торчат, - кивает она на все еще зеленые кустики.

- Еще минут двадцать, и пора назад, - сообщаю я.

- Чего вы там все шушукались? – спрашивает она.

Мы идем дальше уже все рядом, так как особой разницы нет – дорожка почти не видна.

- О тебе, кстати, разговаривали, - Катя то сдергивает перчатку, то снова надевает ее.

- Обо мне? – удивляется Машка. – Как бы нам не заблудиться.

- А чего блудить-то? Шагай себе по тропинке, да шагай.

- Да она ж вот-вот пропадет.

- Пропадет, значит, раньше повернем. Какая уже разница-то? Все равно домой пора.

Машка натягивает капюшон, передергивает плечами.

- Замерзла? – спрашиваю я. – Пошли обратно тогда.

- Ты лучше скажи, чего это вы мне косточки перемывали? – зыркает она черными глазами.

- Да не перемывали мы. Просто разговаривали.

- Ну и о чем вы «просто разговаривали»?

- А разговаривали мы о том, что надо бы тебе на все плюнуть и заняться только стихами.

- Или рисованием, - подтверждает Катя.

- Ну да, или рисованием.

Машка усмехается и горбится.

- Ну вы и артистки, - говорит она наконец. – Тоже мне выдумали. А на что тогда я жить должна? Светку вон поднимать?

- А на что тебе тогда твой Сережик? – в тон ей отвечает Катя.

- Ну-у, Сережик…, - горбится она сильнее.

- Или пусть обеспечивает, - в голосе Кати проскальзывает металл. – Или пусть валит. Светопреставления не случится.

- Ты вот, почему-то, Толстика своего не выпинываешь, - заявляет Машка.

- Во-первых, собственность у нас совместная, и просто так выпнуть его я не могу. А во-вторых, и главных, заметь – у меня нет твоих талантов. Я обычный человек, и нет разницы, с тем мужиком я живу или с этим. И жизнь с кем бы-то ни было не отнимает у меня драгоценного времени.

- А у меня, выходит, отнимает…

- У тебя – да. Ты не столько даже о Светке своей заботишься, сколько о Сережике. А пишешь – урывками, рисуешь – и того меньше.

- Но если любишь человека, - начинает Машка.

- Это, - прерывает ее Катя. – Если любишь. А ты же с ним таскаешься, как нянька с избалованным донельзя барчуком. Вот появится, - Катя косится в мою сторону и хмыкает. – Настоящий принц на белом коне. Тогда ты и поймешь разницу.

Можно было бы придраться, для чего она приплела этого самого принца из наших разговоров, но неохота. Потому что я с ней согласна на все сто. Во многих Машкиных стихотворениях есть нечто, что просто недвусмысленно вызывает восхищение. Когда понимаешь, что вот-вот, и появится настоящий поэт. Что ему, поэту-то этому, не хватает для рождения совсем немного. И исчезнет рваность, шероховатость, неровность. А островки красоты наконец объединятся в материк.

- Ой, девчонки, смотрите-ка – снег! – восклицает вдруг Машка.

И я в недоумении оглядываюсь по сторонам. Поглощенная разговором и собственными мыслями я и не заметила, что налетела внезапно метель, и вокруг нас пляшет сплошное полотно снежинок.

- Вот же блин, - с досадой говорит Катя. – Ведь только что ничего не было, светило солнце.

- Да где светило-то? Наверное, давно и не светило. Мы просто не обращали внимания.

- Стойте, - хватает она меня за рукав. – Да остановись же, дуреха! – ловит она Машку. – Нам больше нельзя вперед. Надо возвращаться.

- Да куда возвращаться-то? – осматривается та. – Ты видишь, куда? Все одинаковое.

И верно, вокруг сплошная пелена снега, когда любое направление кажется одинаково верным. И в то же время – одинаково неправильным.

- Что ж такое-то? – пожимает Машка плечами. – Куда идти?

Катя всматривается нам под ноги. Брови ее сурово сдвигаются, губы стискиваются.

- Туда, - показывает она. – И поскорее, пока вьюга полностью не замела наши следы.

Она устремляется влево, мы торопливо идем за ней. Я стараюсь не думать о том, что эта метель повсюду, и что тропинка давно была едва видна. А уж теперь – нам ее и подавно не угадать. Потому что если думать об этом, становится страшно.

- Ну все, - говорит Катя через несколько минут. – Здесь уже совсем не знаю. Не видно ни черта.

Мы топчемся на месте. Я тоже смотрю, нагибаюсь, стараясь понять. Но все это дохлый номер. Вокруг совершенно одинаковые стволы деревьев, без какой-либо прогалины. И совершенно одинаковая земля, покрытая тонким слоем мокрого снега.

- Что же делать? – жалобно спрашивает Машка и ежится сильнее.

- Совсем замерзла? – не знаю, зачем спрашиваю, ведь это очевидно.

Она виновато отворачивается, а я принимаюсь лупить ее по спине и плечам, стараясь разогреть.

- Ой, ну ты что же? – вскрикивает она, вяло отбиваясь. – Зачем?

- А затем, балда, что надо было теплее одеваться! Вот нам с Катей не холодно. Вот мы с Катей не замерзли.

- Черт, - говорит Катя.

- Ясно, что снег скоро закончится.

- К тому же, думаю, он и растает скоро.

- Через неделю? Да все уже! Хватит меня бить.

- Конечно, нет, - удивленно выставляется на Машку Катя.

- Через две, - оптимистично заявляю я, хотя шутить мне вовсе не хочется.

- Вот сейчас как стукну больно! – поворачивается ко мне Катя. – Если не похолодает, то завтра вечером его уже не будет.

- А пока мы можем со всеми удобствами перекантоваться вон под той елкой.

- Нет, ну ты у меня дождешься! – хмурит она брови.

- Так что же делать? – Машка переступает ногами, и напоминает испуганного олененка.

- Как «что»? – хмыкает Катя. - Идти. В этом же направлении. Ведь пришли мы откуда-то оттуда, - показывает она рукой. – Даже если собьемся, все равно тут должно быть много поселков. А значит, достаточно дорог.

- Постой, - останавливаю я ее. – А если мы заблудимся еще сильнее? Забредем вообще в чащу?

Она оглядывается и внимательно смотрит на меня. Пожимает плечами.

- Ты считаешь, что оставаться на одном месте – лучше?

Глава 11

- Я устала, - Машка оступается и чуть не падает, потом садится на корточки.

- Вставай, - говорю я ей.

- Зачем? – она поднимает на меня глаза. – Мы идем уже два часа. Если бы мы шли правильно, мы давно были бы на базе.

- Все это верно, - поворачивается Катя. – Только уже темнеет. А в темноте двигаться станет бессмысленно. И я не представляю, как мы сможем провести здесь ночь. Поэтому нужно пытаться выйти хоть куда-нибудь засветло.

- Куда? – голос Машки звучит хрипло. – Мы только теряем силы, и все.

- Послушай, - я снова пытаюсь заставить ее встать. – У нас нет даже спичек, нам нечем развести огонь. И если мы не будем двигаться, то замерзнем, Неужели ты не понимаешь?

- Я слишком устала, - она обхватывает колени руками и утыкается в них подбородком. – Мне все равно.

- Черт побери, Маша! – с нажимом говорит Катя. – Ты вынуждаешь нас всех оставаться на одном месте. А значит – заставляешь нас всех готовиться к смерти.

- Почему? – удивленно вскидывает та глаза, кажущиеся в сумраке вечера огромными. – Я никого и ничего не заставляю. Хотите, идите себе. Кто ж вас держит?

- Ты! – начинает раздражаться Катя. – Неужели ты считаешь, что мы можем бросить тебя здесь вот просто так??

- Вставай, - снова тяну я Машку за шкварник.

- Да отстаньте вы в конце-то концов, - отмахивается она. – Хотите, так идите. Мы же заблудились, это ежу ясно. Куда идти-то?

- И что? По-твоему лучше сесть тут рядком и окочуриться? Говорю же, если мы останемся, то замерзнем насмерть.

- А может, мы как дураки ходим по кругу? – не отступает Машка. – Или вообще идем в другую сторону?

- Блин! – Катя даже притопывает ногой. – Здесь же не тайга. Ну какого же черта? Повсюду поселки, дороги.

- Ну и где они? – с вызовом интересуется Машка. - Тем более получается, что мы бродим по кругу, раз за два часа никуда не вышли. Я устала. Все.

Катя с тревогой вглядывается в сгущающиеся сумерки. И я разделяю ее беспокойство, так как отлично знаю, что как только стемнеет, мы окажемся практически в полной тьме – это тебе не город с огнями, где даже на самой захудалой улице без фонарей никогда не бывает полного мрака.

- Ну все, - с досадой заявляет Катя. – Ты меня достала.

Она делает шаг к подруге и рывком поднимает ее с земли. Не ожидая столь решительных действий, Машка легко поддается, но затем начинает сопротивляться. Между ними завязывается чуть не драка.

- Отстань, - бормочет Машка, стараясь отцепить от себя Катины руки. – Чего ты привязалась?

- Пошли, я тебе говорю, - не уступает Катя. – Васильна, чего ты выставилась? Помоги мне!

Подхватываю Машку сзади и толкаю ее вперед, не давая вырваться. А она, засранка, еще упирается. Однако нам все же удается пройти с десяток метров. Затем она безвольно повисает в наших руках.

- Да господи же, Машка! – трясу я ее. – Не волочь же нам тебя, как мешок, в самом деле. Подумай хоть раз и о нас тоже.

- Еще скажи, что я всегда думаю только о себе, - зло оборачивается она ко мне. – Да все, ладно, - отпихивается она. - Отпустите! Сама пойду.

- Вот так бы давно, - вполголоса говорит Катя и снова чертыхается. – Так быстро темнеет, блин. А все из-за тебя! – смотрит она на Машку.

- И темнеет из-за меня? – саркастически посмеивается та. – Вот ни за что бы не подумала, что могу управлять солнцем.

Все еще тяжело дыша, мы поправляем одежду. Единственный плюс из этой потасовки, что всем стало жарко. Но вот надолго ли?

Катя вновь возглавляет движение, я замыкаю нашу маленькую процессию. Мы торопимся, и на сей раз никто не говорит ни слова. Из-за густеющих сумерек деревья вокруг постепенно сливаются с остальными деталями и становятся трудно различимыми.

- Нормальную тропу можно было бы хотя бы нащупать, - словно самой себе говорит Катя.

- Руками? – немедленно отзывается Машка.

- Почему руками? – на долю секунды оборачивается к ней Катя. – Ногами, конечно.

- Как это?

- Дорожка более жесткая и утоптанная, - поясняет та из-за плеча. – А вне ее – мягкий дерн. Разница очень чувствуется.

- А. И что, реально можно двигаться на ощупь?

- Можно, - Катя сутулится, и я понимаю, насколько она устала, ведь именно ей приходится двигаться первой по свежевыпавшему снегу.

- Слушайте, но никто ведь не думал, что так внезапно поднимется метель, - подаю я голос. – Шли себе и шли, пока эта самая тропка угадывалась.

- Никто ж не говорит, будто мы виноваты, - дергает плечом Машка. – Стечение обстоятельств, вот и все.

- Жрать хочется, - сообщает Катя. – Ни у кого не завалялось конфеты? Или печеньки?

- Господи, сто раз гуляла в лесу, - шмыгает Машка. – Никогда такого не случалось.

- Какого «такого»? Снега, что ли?

- Какого еще дурацкого снега? – бросает на меня взгляд Машка. – Вот еще! Не плутала никогда. Надо же… Потерять дорогу.

- Ты просто никогда не гуляла в нормальном лесу, - Катя двигается медленнее, видимо, опасаясь оступиться или запнуться.

- А где же я по-твоему тогда гуляла? – с вызовом спрашивает Машка.

- Ну, не знаю. В парках каких-нибудь. Лесопосадках.

- Да я здесь несколько раз была.

- Что же тогда ты нас всех не выведешь, раз все тут знаешь? – резко останавливается и оборачивается к ней Катя. Останавливается настолько резко, что мы едва не сталкиваемся с нею. – Давай, покажи дорогу. Чего? А? Только бы языком болтать, черт побери, - она так же резко отворачивается и вновь идет вперед, бормоча уже что-то вообще неразличимое.

Машка пристыжено опускает голову и молчит. Н-да… В темноте вообще все какое-то одинаковое становится. Тут и в трех соснах действительно заблудишься, не то что в лесном массиве. Вот ведь и я здесь была пару раз с Витькой. И гуляли мы с ним. И много. Для того, собственно, и приезжали. Да только гуляли исключительно по тропинкам, чтобы в любой момент можно было спокойно повернуть назад, не заботясь, так сказать, о направлении.

- Все. Ни зги не видно, - лицо Кати смутно белеет на фоне капюшона. – Не знаю, что дальше делать.

- Может, сеть появилась? – лезу я во внутренний карман.

- Да я ж все время посматриваю, - сообщает Машка.

- Где это ты посматриваешь? – сомневаюсь я.

- Да вот тут, - вытягивает она из рукава ладонь, в которой зажат телефон, и мертвенный голубоватый свет на миг освещает ее лицо, превращая Машку буквально в таинственного выходца из иного мира.

- Ну и рожи у вас, оказывается, - замечает Катя.

- Ой, будто у тебя лучше, - парирует Машка.

- Хоть бы луна была, что ли, - чувствую, как холод начинает забираться сквозь шарф, и мне это совсем не нравится.

- Какая луна, к черту? Видишь, все в тучах.

- Вижу, - подтверждаю я. – Не слепая.

- Хватит вам собачиться, - Катя глубже надвигает капюшон, ежится. – Как-то прохладновасто становится, вы не находите? Что же делать-то?

- Да мы никогда и не ссорились. Да и не будем.

- Просто не успеем, - преувеличенно жизнерадостно заявляет Машка и принимается хихикать.

- Оставь свои дурацкие намеки, в самом деле. Давайте лучше подумаем, что дальше.

- А что? – продолжает посмеиваться Машка. – Да ничего дальше. Не высекать же огонь трением.

- Поче…

- Стойте! – прерываю я их. – Смотрите, в этом направлении есть сеть!

Я повожу рукой с телефоном, и на индикаторе на долю секунды появляется дрожащая палочка.

- Ну, при такой связи нам позвонить не удастся, - разочарованно констатирует Машка.

А Катя внимательно глядит на меня, прищурив глаза.

- Да нам не это важно, - я вновь нахожу сигнал и делаю в этом направлении несколько шагов. Потом опять двигаю рукой, чтобы не упустить верное направление.

- А что тогда?

- Мы просто пойдем именно в эту сторону, - устало поясняет Катя. – Давай, веди, - обращается она ко мне. – Теперь твоя очередь.

- Точно, - соглашаюсь я. – Там, где есть сеть, должен быть и населенный пункт.

Снова шагаю вперед. Снова теряю. Снова ловлю. И иду. А девчонки топают следом. Мы все вымотались, хочется есть, пить. Но призрачная надежда встряхивает нервы, заставляя двигаться дальше, искать, шевелиться. Однако ясно, что совсем скоро этот азарт пройдет, горячка сменится апатией, и у нас всех опустятся руки. Поэтому я стараюсь четче определить направление и как можно дольше пройти по нему.

- Свет! – вдруг вскрикивает Машка. – Девчонки, свет!

- Где? – дергаюсь я.

- Где? – вторит мне Катя.

- Вон, вон там! – показывает Машка, с всхлипыванием втягивает воздух и бросается в сторону огней.

Но запнувшись, падает. Я принимаюсь ее поднимать. А Катя стоит неподвижно, будто не верит своим глазам.

- Ты смогла это сделать, - тихо говорит она мне. – Ты вывела нас!

Она обхватывает меня, тормошит, смеется. И не дает помочь все еще возящейся в снегу Машке.

- Да погоди ты, - отпихиваю я Катю. – Ногу, что ли, подвернула? – спрашиваю Машку.

Та сопит, встает на карачки, пробует подняться. Катя, опомнившись, тут же подает ей руку.

- Вот же черт, как больно колено!

- Наступать можешь?

Машка делает шаг, шипит, замирает.

- Обопрись на меня. Катя, возьми ее с другой стороны. Ага. Вот так.

- Под ноги надо смотреть, балда. А не кидаться, как полоумная.

- Кто бы говорил, - Машка проходит с нами несколько метров. – Отпустите, попробую сама. Там, вроде, просто ушиб.

Мы убираем руки, но идем почти вплотную, чтобы в любой момент успеть ее подхватить. А она пусть ковыляет, однако самостоятельно. И это замечательно, ведь приключений нам сегодня уже хватило выше крыши.

- Деревня, что ли, какая-то? – говорит Катя, когда подходим ближе.

- Непохоже. Смотри, какие дома добротные, прямо коттеджи.

- Но будто нежилые. Да и не как настоящие.

- Но улица-то освещается.

- Ну все, прибыли, - комментирует несколько повеселевшая Машка. – Добро пожаловать в поселок упырей.

- Не смешно, - немного нервно замечает Катя.

- Да и не заброшено все. Смотри, нормальный дом.

Мы останавливаемся у ближайшего, Катя заглядывает в темное окно. А я пялюсь на огромный номер, белеющий ближе к крыше. И в голове начинает брезжить какая-то мысль. Только я никак ухватить ее не могу.

- Странный дом какой-то, - говорит Машка. – Словно из двух частей. На две семьи, что ли?

- Внутри никого, - сообщает Катя. – И обстановка какая-то… Хм, странная. Как в гостинице, что ли?

И тут до меня доходит. Допирает, так сказать. Я осматриваюсь, вглядываюсь в конец улицы и сообщаю:

- Девчонки, а ведь мы на базе.

- На какой еще базе? – изумляется Машка.

- Не на военной, явно, - хмыкает Катя, косясь в мою сторону.

- Да на нашей, на «Кедровой Запади».

- Что-то непохоже, - тоже начинает оглядываться Машка.

- А ты присмотрись, вчера ведь как раз здесь шли.

- Думаешь? – не унимается Машка. - Да как мы попали-то сюда?

- Господи, да я-то откуда знаю?

- Наверное, дали кругаля, вот и все. С другой стороны зашли, - Катя снимает капюшон.

- Интересные дела, - продолжает бормотать Машка, хлюпая носом. – Так чего же тогда мы стоим? Давайте домой. Устала, как чертяка, и есть хочется. Встали такие. Стоят.

Она поворачивается и первая направляется вдоль улицы. Катя подхватывает липкий снег с заборчика, мнет в ладонях, а потом запускает вслед подруге и смеется.

- Эй, ты чего? – оглядывается та. – Шевелитесь, тут вас никто не накормит, никто не обогреет.

- И то верно, - соглашается Катя.

Пройдя метров четыреста, мы утыкаемся в свой коттедж. За номером пятнадцать. Самый крайний к лесу.

- Надо же, - качает головой Машка. – Зашли отсюда, вышли оттуда. Да еще тащились черт знает сколько времени.

- А кто-то к тому же чуть штанишки не обмочил от страха, - иронизирует Катя, вставляя ключ в замочную скважину.

- Ой, - тут же вскидывается Машка. – А будто вот ты не испугалась. Как же.

- Да, - подтверждаю я. – Я тоже решила, что нам каюк.

- Ну мы бы в любом случае куда-нибудь вышли, - Катя толкает дверь, и на нас сразу веет таким замечательным теплом, что сразу чувствуется, насколько мы замерзли.

- Да мы бы ночью околели, - Машка скидывает ботинки и в одних носках топает к батарее, прижимает руки, передергивает плечами.

- Я смотрела по карте, тут много дорог, много деревень, - продолжает гнуть свою линию Катя. – Рано или поздно наткнулись бы на что-то, - она наливает в кружку воды и выпивает сразу всю.

А я нехотя раздеваюсь, наслаждаясь теплом. Потом не выдерживаю и плюхаюсь на диван. Прямо с ногами. Потягиваюсь.

- Хорошо-о. Хорошо-то как.

- Точно, - оглядывается на меня Катя и валится в кресло. – Все тело ноет от усталости. Маш, ты, может, сразу в сауну? Или под горячий душ, раз так замерзла.

- Сауну греть надо, - напоминаю я. – Уж лучше – душ.

- Сначала поесть нужно. Слона бы съела, - она садится на корточки и прижимается к батарее уже спиной.

Мы все некоторое время молчим. Руки и ноги ноют не только у Кати. Столько тащиться и даже нигде не присесть. Потому что везде снег. Да, снег...

- Странно, вы не находите? – спрашиваю я.

- Что именно? – отзывается Катя.

- Ну, по прогнозу обещали сухую, умеренно теплую погоду. И вдруг эта ужасная метель.

- Надо обувь и штаны засунуть в сушильный шкаф, - тут же отзывается Машка.

- Да я ж не про это.

- Ой, эти наши прогнозеры, - Катя выглядит совсем сонной.

- Все равно, - не отступаю я. – Вот только что было солнце, и вдруг – раз, и вьюга.

- Вдруг откуда ни возьмись, - с детской интонацией выводит Машка. – Маленький комарик. И во рту его горит…

- Водочки стопарик…

Машкины глаза широко раскрываются, и она с осуждением выставляется на внезапно проснувшуюся Катю.

- Вот сейчас как кину, - она оглядывается в поисках приемлемого снаряда. – Носок! Тогда узнаешь, как заедаться.

- Да-а, - соглашается Катя. – Носок – это сильно. Носок – это убийственно. Особенно после пяти часов непрерывной носки.

- А вам что, не кажется странным? – по-прежнему лениво интересуюсь я.

- Что «странным»?

- Ну, эта внезапная перемена погоды.

- Ой, ну ты будто первый раз в нашем климате живешь.

- Может, и первый, - рассудительно замечает Машка. – Может, и странно. Только теперь-то какая разница?

- И то верно, - подтверждает Катя. – Поедим, погреемся да и на боковую.

- Так времени ведь еще мало. А завтра уже уезжать.

- Я что-то не пойму, - поворачивается Катя ко мне. – Ты что, опять нас гулять зовешь?

- Нет, нет, нет, - машет руками Машка. – Сегодня я пас. Сегодня больше никуда.

- А чего такого? Походили бы по территории. Я же не в лес приглашаю.

- Ты не нагулялась, что ли? Совсем не устала?

- Дело не в этом. Просто завтра уже уезжать.

- Ну хочешь, иди гулять сама, - разрешает Машка и наконец отрывается от батареи. – Гречка с тушенкой будет в самый раз, - продолжает она через несколько минут, роясь в наших запасах.

- Иди лучше переоденься, - нехотя поднимается Катя.

- Разве я хуже тебя сделаю?

- Не хуже, но я сделаю быстрее. А ты зависнешь, как обычно. И привет.

Чувствую, что сон обволакивает мысли. Хочется растянуться прямо здесь и провалиться в его теплую мякоть.

- Чш-ш. Чш! Смотри, заснула. Да пусти. Васильна, Васильна! – голос явно придуривающейся Машки заставляет мои веки дрогнуть. – Не спи, Васильна, замерзнешь.

- Не смешно, - бормочу я.

- Тогда вставай.

- Уже готово все, - а это Катя. – Ты бы переоделась, штаны сушить положила.

- Ну да, - подтверждает Машка. – Обувь я уже поставила. Вставай! – она трясет меня за воротник.

Надо же, как меня разморило. От холода, что ли? Так ведь и не так уж холодно было, не зима ведь. Или просто переволновалась, что не выйдем?

Открываю глаза. Девчонки хлопочут у стола. Расставляя тарелки, нарезая хлеб. Тяну носом воздух.

- Вкусно, - говорю я.

- Что вкусно? – удивленно поворачивается Катя.

- Пахнет вкусно.

- Ты так и будешь сидеть в мокрых штанах? – она переглядывается с Машкой. – Несет псиной.

- Какой еще псиной? – сон мгновенно слетает, и я выпрямляюсь, касаясь спиной диванного валика.

Эти две чучундры немедленно принимаются хихикать и шушукаться.

- Ну, от штанов твоих. Мокрых, - поясняет наконец Машка.

- Да ну вас, - хочу я обидеться; но все-таки встаю и ползу в другую комнату переодеваться.

- Все готово, - повторяет Катя.

- Жалко, что винца нет.

- А тебе бы только пить, - осуждающе замечает Катя.

- Ну-у, - тянет Машка. – Еще и есть. Хи-хи. И спать.

Слышится шум шуточной потасовки.

- Васильна, - появляется Катя в проеме. – Ты чего застряла? Прямо как Машка, честное слово. Ах, ты так? – оглядывается она на хохочущую подружку и тут же скрывается.

Они там носятся, будто маленькие. Шлепают друг друга, смеются. Вот ведь разобрало. Как дети, ей богу.

Однако когда я выхожу, обе уже чинно сидят за столом, хоть и все еще фыркают.

- Охота же вам беситься? – подкладываю в дымящуюся кашу соленых огурцов, беру ложку.

- Нам ведь не триста лет.

- Пока, - вставляет Машка, с наслаждением откусывая поджаренный кусок хлеба.

- Да, - подтверждает Катя. – Пока нам еще не триста лет. Хотя некоторым, - она лукаво поглядывает в мою сторону. – Некоторым, может, и несколько тысяч.

- Кому это? – невнятно спрашиваю, так как мой рот забит вкуснейшей после голодухи едой.

- Ну, а кто у нас тут из мира в мир путешествует? Или как там? – обращается она к Машке.

- Ага, - подтверждает та. – Ну, или из реальности в реальность.

- Да ну вас, - отмахиваюсь я. – Я ведь не придумала все это.

- А кто говорит, что придумала? – все так же иронизирует Катя. – Из мира в мир. Из реальности в реальность. И так уже невообразимую кучу лет наш герой путешествует вне зон доступа.

- Каких еще таких зон? – с подозрением кошусь я на нее, и даже жевать перестаю.

- Герой бежит от самого себя, стараясь скрыться, залечь. И до того запутывает следы, что и сам не в силах их распутать. Не говоря уже о других.

- О каких «других»? – все так же тупо спрашиваю я, не понимая, куда она клонит, хотя и вижу, что шутит.

- Да. Каких? – присоединяется Машка со вкусом поедая бутерброд.

- Ну, тех, кто следит за ним.

- За героем? – чувствую, что мое недоумение вот-вот достигнет предела.

- Ага, - соглашается Катя и принимается смеяться.

- У нас что, опять вечер ужасов? – уточняет Машка. – Предупреждаю, больше рассказов у меня нет.

- Ну, еще не вечер.

- Слушай, ладно тебе, - возвращаюсь я к ужину. – Сегодня на страшные истории меня не тянет точно. Мне и одной хватило. В лесу.

- Правильно, - подтверждает Машка.

- Господи, - изумляется Катя. – Да я же прикалываюсь. Вы что? Будто первый день меня знаете.

- После сегодняшнего меня долго на такие шутки тянуть не будет.

- Нет, ну а что это за «другие-то»? – не унимается Машка.

- Маш, - пытаюсь я остановить не нравящийся мне разговор.

- Нет, ну мне интересно, - не отступает та, подкладывая в тарелку добавку. – Одно дело, я всякое такое читаю, другое – Катя. Если не выяснить, у меня просто мысли разбегаются.

Катя намазывает кусок хлеба вареньем, отпивает чай. Ноздри ее подрагивают от сдерживаемого смеха. Наконец она фыркает.

- Ой, ну не могу. Какую угодно наживку закинь, сразу же клюнут.

- Это ты о чем?

- Да не было за моими словами никакого смысла. Не было, и точка. Просто болтала, что на ум придет, чтобы смешно было, вот и все. Надо же. Вот скажу сейчас, что среди нас инопланетяне, вы что, тоже сразу начнете искать, кто именно?

- А тут и искать не надо, - я тоже принимаюсь намазывать варенье.

- В смысле? – поворачивается Катя ко мне.

- Если среди нас инопланетяне, то ясно, что это ты.

- Что-о? – брови ее изумленно ползут вверх, а на дне глаз снова начинает что-то дергаться. – Это почему еще?

- Да, почему? – Машка застывает с непрожеванным куском и выставляется на меня.

А мне с одной стороны смешно, что и Катя купилась на мои слова точно так же, как и мы - на ее. Но с другой-то… Ляпнула я это непроизвольно, но не просто же так. Все эти ее недомолвки, странные взгляды, ощущение, словно время от времени сквозь ее глаза смотрит кто-то иной. Хотя… Я же знаю ее вот совсем чуть-чуть. То, что мы там дружим уже два года – для меня пустой звук. Все равно я ничего этого не помню. Может, и действительно не было всего этого. Мало ли чего можно наболтать о прошлом человеку с провалами в памяти.

- Ну? – Машка нетерпеливо толкает меня в бок.

Поворачиваюсь к ней. Вот она, волосы взъерошены, торчат во все стороны, рот полуоткрыт от нетерпеливого ожидания, брови совершают причудливые движения туда-сюда, а помятая кофта сидит черти как, потому что ее напяливали в спешке и совершенно не заботясь, как она будет выглядеть на хозяйке. Машку я знаю давно. Причем, сколько знаю, столько и помню. И совершенно определенно представляю, чего от нее можно ожидать, а чего - нет, какое поведение для нее обычно, а что является причудой. Почему же Катю я совсем не помню?

- Васильна, видимо, проглотила динозавра.

- Кого? – Машка быстро разворачивается в ее сторону. Не дождавшись ответа от усмехающейся подруги, прибавляет, - Вы сегодня обе с ума просто посходили. Несете конкретную чушь, и счастливы.

- Что же нам теперь, плакать? – интересуется Катя, крутя в пальцах чайную ложку.

- Я тоже просто так сказала, - наконец говорю я. – А вы и повелись.

- Да нет, - Катя взглядывает на меня чуть сбоку. – Ты-то как раз сказала не просто так. Впрочем, это неважно.

- Почему? – Машка все больше начинает напоминать встрепанного воробья.

- Да ни почему, - Катя встает, начинает собирать посуду. – Кто-нибудь будет еще чай?

- Чего ты вскочила? – спрашиваю я. – Сидим так хорошо, уютно.

- Точно, - соглашается Машка. – Как вспомню, что мы сегодня чуть не сгинули, прямо мурашки по коже.

- И то верно, - Катя прислоняется к краю стола, переводит взгляд на меня, прищуривается. – Васильна молодец, просто лоцман. Я даже не ожидала.

- А чего ты ожидала? – поворачиваюсь я к ней. – Что мы там, в лесу, пропадем? Ясно же, что надо было придумывать что-то.

- А ожидала я, - Катя берет со стула фартук. – Что придется что-то придумывать мне. И как-то выводить вас – тоже мне. В общем, ты меня удивила.

- Потому что мы с Маринкой недотепы, - грустно констатирует Машка.

- Да вы не недотепы, - Катя откладывает совсем уж было надетый фартук. – А смотрите на мир сквозь радужные очки. Как маленькие, честное слово. Никогда не видите того, что есть на самом деле.

- Я бы от такой рациональности сдохла, - Машка бросает доломанную зубочистку и берет другую.

- Однако мы все дружим, - оглядывается на нее Катя. – И нам, тем не менее, интересно вместе.

- Да, Маринка молодец. Я бы вот такого способа не придумала.

- Да придумала бы, - Катя вновь хватается за фартук. – Если бы нормально пораскинула мозгами. Ты вообще среди нас самая талантливая.

- Но не самая сообразительная.

- Если любую из нас прижать к ногтю, каждая покажет чудеса сообразительности. Только, так сказать, со своей спецификой.

- Да оставь ты в покое этот фартук, - говорю я Кате. – Ты же готовила. Я сама вымою.

- А я помогу, - встает Машка. – Вот только в туалет схожу.

- Это как ты мне помогать собираешься? – интересуюсь я. – Раковина-то одна.

- Ну, половину ты помоешь, половину – я. Со стола вон вытру.

- Ты лучше сауну не забудь включить, когда в туалет пойдешь, - отмахиваюсь я от нее. – Надо основательно прогреться, чтобы простуду не заработать.

- Ладно.

Она засовывает недоломанную зубочистку в рот, рассеянным взглядом окидывает комнату и скрывается в соседней.

Складываю посуду в мойку, включаю воду. Катя подходит к окну. Отодвинув шторку, выглядывает наружу.

- Темно, хоть глаз выколи, - сообщает она.

- А чего ты ожидала? – спрашиваю я из-за плеча. – С этой стороны нет фонарей. Зато они есть напротив спальни, - с сарказмом напоминаю я.

- Хорошо, что так легко отделались, - она ежится и отпускает занавеску. – Как подумаю, что вот в это самое время мы были бы в лесу, просто не по себе становится.

- Ага, - соглашаюсь я все так же из-за спины.

- Ты и правда молодец, - продолжает она. – Если бы не ты…

- Ты думала, Соснова глупая преглупая, - изображаю я невнятное бормотание Борис Борисыча и фыркаю. – А она, оказывается, вона чо.

- Да ну перестань, - со смешком шлепает она меня по руке. – Зябко что-то.

Я бросаю на нее взгляд и возвращаюсь к намыленной губке. Катя стоит посреди комнаты, и вся ее фигура выражает растерянность, что ли. Или потерянность.

- Встань пока к батарее, там тепло. А через полчасика в сауну пойдем. Если, конечно, Машка в своих мечтаниях про нее не забыла, - я хмыкаю. – С нее станется.

- Да, - соглашается она. – С нее-то – точно.

- Вот все там и погреемся. Дабы не заболеть, - выключаю воду, вытираю полотенцем руки. – Тебя, наверное, морозит. Дай пощупаю.

Делаю к ней шаг, чтобы прикоснуться ко лбу. Но она с испугом отступает.

- Что с тобой? – удивляюсь я.

- Не знаю, - она трет виски, обхватывает плечи. – Нехорошо как-то. Прямо не по себе.

- Кстати, - поворачиваюсь я к двери в соседнюю комнату. – А где Машка? Не может же она полчаса сидеть на унитазе. Маша, - кричу я. – Маш?

Мой вопрос остается без ответа. Катя тем временем принимается беспокойно расхаживать по гостиной.

- Странно, - замечаю я. – Пойду посмотрю, вдруг ей плохо стало.

- Стой! – преграждает мне дорогу Катя.

Я с изумлением выставляюсь на нее, не зная, как реагировать.

- Ты чего?

- Стой, - все так же продолжает она. – Не ходи, я сама посмотрю.

- Ну, сходи ты, - нехотя соглашаюсь я. – Какая разница-то, ты или я?

- Моя очередь, - с нервным смешком поясняет она.

Чувствую, что мое лицо принимает идиотское выражение.

- Какая еще очередь?

- Брось, не думай, - машет она рукой и все так же посмеивается, словно и не весело ей вовсе, а наоборот – очень страшно. – Просто нехорошо мне, вот и болтаю всякое.

И не успеваю я опомниться, как Катя дергает дверь и скрывается за нею.

- Ну замечательно как, - говорю я сама себе. – Все будто с ума посходили.

Усевшись в кресло, вытаскиваю из ящика стола какой-то местный журнал. Начинаю перелистывать, не всматриваясь в глянцевые картинки.

В комнате и правда как-то прохладно. Или так кажется из-за того, что организм переохладился и сейчас отдает холод наружу? Странно, ей богу. Прибавить, что ли, температуру?

Перегибаюсь через подлокотник и поворачиваю тумблер термостата на два деления. Потом возвращаюсь к дурацкому журналу. Удивительно - такая тишина. Такая непонятная тишина.

- Господи, - снова говорю я себе. – И эта куда-то провалилась. Катя! Маша! Маш!

Прислушиваюсь. Закидываю ногу на ногу. Принимаюсь листать с конца в начало. Странно, что никто не отвечает.

- Маша! – вновь кричу я. – Маш! Катя! Куда вы все провалились?

Нет, непонятно. Чем они там занимаются? Что за ерунда? Не сидят же обе на одном унитазе?

- Вы что там, оглохли? – делаю я еще одну попытку.

Хрень какая-то. Надо бы пойти посмотреть, но меня вдруг охватывает беспокойство, как прежде – Катю. Становится почему-то до ужаса неуютно. Как на пронизывающем ветру на краю утеса.

- Девчонки! – кричу я. – Ну, если вы там придуриваетесь…

Встаю и, отчего-то замявшись, направляюсь к двери. Толкаю ее.

- Если придуриваетесь, - повторяю я, осматриваясь. – То я вам покажу, - комната освещена всеми тремя лампами и пуста. – Где раки зимуют.

Почему-то останавливаюсь на пороге и не спешу войти.

- Маша! Катя! Что за шутки?

В голове вдруг всплывает мысль про очередь. Как она там говорила – «Моя очередь»? Куда, интересно бы знать, очередь? Или для чего?

Такое впечатление, что воздух передо мной чуть плотнее, чем позади. Словно он не пускает. Или предостерегает. Да ну, что за черт? А, может, тут просто другая среда? Более густая и вязкая, чем снаружи?

Делаю шаг назад, медленно закрываю дверь. И мне кажется, что ее изображение слегка колеблется.

Прислоняюсь спиной к стене. Перевожу дыхание, которое, оказывается, я непроизвольно задержала.

Да ну, фигня какая. Что за черт? В туалете они обе, что ли, сидят? Или забрались без меня в сауну и хихикают, посмеиваясь удачной, как им кажется, шутке?

Гляжу прямо перед собой. На свет лампы, отражающийся в верхней части окна, на шторки с аляповатым рисунком. И медленно сглатываю.

Что-то не так. Явно так не так. Наперекосяк сегодня весь день. Еще эти идиотские истории вчера. Пришло же Кате в голову.

С другой стороны, хорошо ведь вчера было. Весело. А сейчас что?

Прикладываю губы к щели у косяка и кричу:

- Катя! Катя! Маша! Посмеялись, и будет. Уже и так смешно. Ха-ха.

Мне никто не отвечает. Все та же тишина. Словно колышущаяся. Подрагивающая.

Покрывшись холодным потом, резко распахиваю дверь и решительно шагаю вперед. Ничего. Горят лампы. На Машкиной постели раскиданы вещи – как обычно. Занавеска слегка колеблется от теплого воздуха над радиатором отопления.

На моей тумбочке стакан воды. На Катиной – небрежно кинутая конфетка и бумажный платок.

Удивительно, что так тихо. Даже шума ветра не слышно. Абсолютная тишь.

Вытираю мокрые ладони о штаны. Оглядываюсь.

В гостиной все по-прежнему. Стол, диван, два кресла. Никого.

Откашливаюсь. Делаю еще несколько шагов. Замираю.

- Машка! Маш, где ты?

Что, черт возьми, за ерунда-то, честное слово? Снова осматриваюсь. Ничего подозрительного, все, как мы оставили, когда спешили переодеться. Может, они и правда в сауне? И просто не слышат моих криков? Но... Но сауна еще не успела нагреться, чего там сидеть? Да и не могут они меня не слышать, нереально это. Подшучивают? Опять-таки - с какой стати?

Самый простой способ – зайти и проверить. Удостовериться. А не мяться тут, как идиотке. Однако необъяснимое чувство – сродни страху – не дает мне сдвинуться с места. Ведь понятно, что нигде, кроме туалета или сауны, девчонки быть не могут, так как выход наружу есть только в гостиной. Откуда я, собственно, пару минут назад и появилась. Но ощущение, что я здесь одна, абсолютно одна – не только не проходит, а более того – усиливается.

- Девчонки! – пытаюсь я снова докричаться.

Дверь – вот она. Деревянная, светлая, покрытая лаком. Смешная наклейка справа - желтый утенок с веником. Ладно хоть не с рулоном туалетной бумаги. Блестящая ручка. Едва заметная щель между косяком и дверью.

Казалось бы – так просто взяться за прохладный металл ручки, повернуть ее – чуть-чуть. А потом потянуть на себя. И всё. Все вопросы сразу будут сняты.

Сглатываю. Рукавом вытираю выступивший на лбу пот.

- Хорошо тебе говорить, – говорю я сама себе. – Сняты вопросы, видишь ли, будут. А что, если там – никого? А что, если там – они обе, но мертвые.

Прислушиваюсь к себе. Но вторая я молчит, не спешит возразить.

- А, может, за дверью маньяк?

И тут же понимаю, что перегнула палку. Вернувшись, мы все посетили сие чудное заведение. И никого там не было. Никогошеньки. Окно в спальне закрыто. Дверь наружу – только одна, из коридорчика, что сразу за гостиной. Не материализовался ведь этот самый маньяк из ниоткуда?

Такие мысли, очевидно, придают мне бодрости. И не раздумывая больше, я преодолеваю оставшееся расстояние и рву дверь на себя.

Пусто. Горит свет. На полочке перед зеркалом валяется Катина расческа с запутавшимися в ней светлыми волосами. Стеклянная дверь в сауну приоткрыта, как мы и оставляли вчера. И за ней темнота. Веет сквознячок. Наверняка от той крохотной заслонки под потолком, которую мы тоже приоткрыли.

Что же это? Выходит, Машка даже и не заходила туда? И не включала?

Мне становится холодно. Холодно так, что начинают стучать зубы. Я чувствую, что еще несколько секунд, и закричу, забьюсь в истерике. И не давая себе отступить, толкаю эту, последнюю, дверь. И зажигаю свет.

Глава 12

Сижу на кровати. На своей кровати. Вынимаю из рюкзака вещи, аккуратно складываю их и заталкиваю обратно.

Теперь мне страшно. Особенно - возвращаться в гостиную. Не знаю почему. Хотя нет – знаю.

Я точно помню, что, когда заходила в спальню, специально оставила дверь открытой. Так как тогда именно здесь была неизвестность. А там – наоборот.

Но вот сейчас эта дверь оказалась закрытой. Так, что чтобы выглянуть в ту комнату, мне снова придется ее открывать. А перед этим – раздумывать, что может за ней таиться.

Поэтому я вновь опорожняю рюкзак, разглаживаю вещи и складываю их обратно. И так уже много, много раз.

Сколько прошло времени, не имею представления. Кажется, что тут остановились буквально все часы. Включая мои, наручные.

Конечно, я понимаю, что встать придется. Придется одеться и выйти наружу. А потом придется идти по пустой улице с качающимся светом фонарей. И так вплоть до здания администрации. И там будить, расталкивать. А потом объяснять заспанному человеку, что из запертого помещения загадочным образом пропали вдруг две женщины. Исчезли без следа. И что нет, окна тоже были закрыты. И что да, они обе были в тапочках и домашней одежде. И что нет, не пили. И что да, перед этим плутали в лесу.

Кошмар. Бессмыслица. Мура.

Но окно ведь и правда закрыто, я проверила. И они ведь обе на моих глазах скрылись в спальне, откуда некуда, кроме туалета и сауны, деться. И никаких следов. Ничего необычного. Словно вышли и растворились. Словно и в туалет-то никто не заходил – полотенца сухие, я проверяла. А по сауне гуляют сквозняки.

Но главное, мне почему-то страшно выглядывать в соседнюю комнату. Будто стоит мне показаться там, и сюда, в эту знакомую обстановку, я уже не вернусь.

Что может быть глупее, если подумать? Поэтому я уже в сотый, наверное, раз выкладываю вещи из рюкзака, аккуратно расправляю и засовываю их обратно.

Тихо. Господи, отчего же настолько тихо? Ни шума ветра, ни стука капель воды из крана. Не треснет половица. Не скрипнет дверь.

Но скрипнула бы дверь, и я ведь подпрыгнула бы от страха. Ведь отчего бы вот ей скрипеть? Никого. Никого во всем доме. Я одна. Как необычно...

Куда можно деться из замкнутого помещения? Без крика, без звука. Просто выйти в соседнюю комнату. И сгинуть.

А еще часы…

Подношу свои к уху. Встряхиваю. Снова подношу.

Почему они стоят? Остановились на той минуте, когда я переступила порог. Почему?

И те, на стене. Они тоже не двигаются. Стрелки замерли. Застыли. Будто приклеились.

Провожу рукой по лицу. Ничего не понимаю. Батареи пышут, а мне холодно. Как в склепе.

Машкины вещи, разбросанные по постели. Катина расческа на полке в туалете. Вот все, что осталось от моих подруг, совсем недавно смеявшихся, болтавших и расхаживавших вокруг.

Бред. Полный, полнейший бред. Может, я сплю?

Щипаю себя за руку и вскрикиваю.

Все равно придется вставать. Все равно придется идти. Ведь нельзя же оставлять все это просто так. Мне необходимо, мне жизненно насущно, чтобы это пустое помещение, чтобы эта давящая тишина наполнилась людьми. Их разговорами, шумом, суетой. Чтобы хоть что-то произошло. Ведь так, как сейчас, быть просто не может!

Где, ну где вы видели, чтобы человек дернул дверь в соседнюю комнату, и тут же пропал? Ну не может такого быть в реальной жизни. Ну ни за что. Мы ведь не в страшной истории, в конце-то концов.

Ох, и вздумалось же Кате придумывать всю эту галиматью с этими историями. Может, не рассказывали бы мы все это, так и не случилось бы ничего.

Смотрю в стену напротив. Картинка в рамке. Веселенький сюжет. Ненавязчивые обои в ромбик.

Куда же все-таки они все подевались?

И вдруг это мое ожидание неизвестно чего потрясает меня. Это как взрыв, как удар грома. Мне становится невыносимым сидеть тут, не предпринимая никаких действий. Тупо сидеть, тупо ждать. Внезапно я чувствую себя белкой, загнанной в клетку. Белкой, что притаилась в уголке. А снаружи, через прутья, за ней наблюдают много безжалостных человеческих глаз, которым только и нужно, чтобы она покрутила барабан, а не сидела без конца неподвижно. И для этого заскучавшие от ее страха люди уже готовы просунуть прутик. Два прутика. Десять. Для того чтобы тыкать ее. И снова тыкать. Пока она не заскачет, не забегает.

Отбрасываю заботливо складываемую в этот момент запасную кофту. Сцепляю пальцы и, словно понукаемая чем-то извне, решительно направляюсь к двери.

Она отворяется без скрипа, но медленно. Слишком медленно. Так, что мне надоедает, и я буквально вываливаюсь в соседнюю комнату, спотыкаясь о невесть откуда взявшийся порог.

Комнаты нет.

Тут же поворачиваюсь, чтобы нырнуть обратно, в спасительную привычность спальни.

Но двери позади тоже нет!

С шумом втягиваю воздух. Провожу ладонями по лицу. Рот наполняется горькой слюной.

Вокруг меня зала. Абсолютно пустая, полутемная. С несколькими дверями впереди. Сзади, далеко, почти в уже полной тьме видна только глухая стена. Штукатурка в потеках. Кое-где проглядывающие камни кладки.

Кружится голова. Кажется, вот-вот, и потеряю сознание. Но в этой проклятой зале даже и присесть-то не на что.

Гулко колотится сердце.

Сильнее и сильнее стискиваю пальцы. Так, что ногти в конце концов впиваются в кожу. И боль несколько отрезвляет меня.

Так вон оно что... Так вон оно как...

Нет сомнений, что девчонки так же вышли в это нечто. Открыли дверь там и действительно пропали. Пропали здесь. Поэтому никаких следов. Поэтому там все так, как мы оставили перед уходом. Ведь, по сути, они туда даже не заходили. Открыли дверь, сделали шаг. И оказались здесь.

Вот только где? И как мне найти их?

Передо мной четыре двери. В какую из них пошла бы Машка? А Катя?

Катя… Она же знала. Знала что-то. Не зря обронила про очередь. Но обронила так тоскливо. Так жалко. Нет сомнений, что сама боялась, а уклониться не могла.

Бред. Бредятина. Жуть.

Что могла она знать? Как могла она знать? И что мне-то теперь делать?

Ясно, что те, снаружи, только и ждут, чтобы очередная белка запрыгала, закружила. Принялась веселить их.

- Не дождетесь! – говорю я в пустоту.

Мне отвечает эхо. И надо что-то придумать. Что-то такое, чего от меня не ожидает никто. И тогда, наверное, я сумею прорвать этот морок. Но, может, сначала нужно поискать подруг?

Нет, вдруг отчетливо понимаю я, те, что снаружи, не позволят нам встретиться. В их планы совсем не входит лишать себя хотя бы толики развлечений. А три белки в разных клетках гораздо занятнее, чем в одной.

Мне кажется, я просто кожей ощущаю нетерпение наблюдателей. Прутики наготове. Они вот-вот примутся пихать несчастного грызуна. Вот-вот... Вот-вот...

И будто в подтверждение моих мыслей полумрак начинает подергиваться, скользя по зрачкам тошнотворными цветами. Ритм и частота убыстряются, сочетаясь в отвратительных ужимках. Еще секунда, и меня едва не выворачивает наизнанку от визуальных конвульсий.

Как слепая, почти на ощупь, бросаюсь вперед, чтобы скрыться, ослабить дерганье, которое ощутимо даже на внутренней стороне закрытых век.

Тыкаюсь, тыкаюсь. Вою. И внезапно проваливаюсь в одну из дверей. Не знаю, какую.

И сразу обволакивает свет. Тишина света. Его мягкость и теплота. Открываю глаза.

Тоже пустое помещение. Но не столь огромное, как предыдущее. Холл. Да, наверное, это холл. Ни следа запустения. Стены оштукатурены и выкрашены в светло-бежевые тона. Стрельчатые большие окна слева. Именно сквозь них сюда и проникает солнечный свет, смягчаемый витражами.

Поднимаю голову. Потолок высоко и тоже немного выгнут. Кое-где различаются поблекшие от времени следы фресок. Впереди только одна дверь. Сзади, конечно же, просто стена. Словно все входы мгновенно зарастают после их пересечения. Может, есть вероятность выбраться через окно?

Осторожно, так как опасаюсь, как бы пол подо мной внезапно не провалился, подхожу к одному из них и выглядываю наружу.

А там плывут облака, подгоняемые сильным ветром. И облака эти прямо на уровне моих глаз. Земная поверхность не проглядывается вовсе. То ли здание высоко в горах, то ли необычайно высоко само по себе.

Хотя... Да здание ли это вообще? Ведь все вокруг может быть просто миражом. Чрезвычайно правдоподобным и устойчивым, но миражом.

Прикасаюсь пальцами к стеклу. Оно холодное и твердое. Гладкое. Стена немного теплее и шероховатая, под рукой не подается. Рамы словно литые, без стыков, никаких задвижек. Ладно.

Опускаюсь на корточки, прислоняюсь спиной к стене.

Интересно, что все это значит? Для чего делается? Что подразумевает?

И… И где в этот самый момент находится каждая из девчонок? Чем они занимаются? Так же ощупывают поверхность? Выглядывают в окно? Или пытаются выбраться из западни?

Пол деревянный. Не крашеный, а будто сам по себе темный, изнутри. И везде очень чисто.

Вытягиваю ноги. Они оказываются почти в центре освещенного солнцем квадрата. Сцепляю пальцы на животе.

По крайней мере, тут не холодно, хотя ни пищи, ни воды. И пока никто не торопится вновь «тыкать прутиком». То ли основной задачей было заставить меня войти в лабиринт, то ли из того помещения еще имелась возможность вернуться обратно.

По-хорошему, нужно было бы там осмотреться, поразмыслить. Однако времени мне не дали, до сих пор мурашки по коже, как вспомню цветные конвульсии, дергающиеся перед самым лицом.

Катя наверняка вот так же сидит или стоит, раздумывая о дальнейших шагах. И не торопится. А вот Машка сто процентов носится, как угорелая, пытаясь найти выход. Вероятнее всего уже впала в истерику. И еще она здесь дольше нас всех.

- Маша! – кричу я, повернувшись к двери. – Маш!

Тишина. Не пугающая, но такая, что ощущаешь свое несомненное одиночество, будто никаких живых существ тут больше нет. Но ведь это не так! Помимо меня где-то в этих коридорах и комнатах должны плутать подруги. Или… Господи, да ведь не знаю я, куда попала. Кто поручится, что всех нас не раскидали по абсолютно разным местам?

Стоп. А с чего вообще я взяла, что это – лабиринт? Ну нет. Пока не было явных предпосылок думать именно так. Однако ведь я уже неоднократно отождествила это помещение с лабиринтом. И это наводит на очевидные выводы.

Ладно. Двинемся-ка дальше. Пока не применили электрошок. Или еще что похуже.

Поднимаюсь. Удивительно, но солнце ни на йоту не изменило своего положения за это время. Надо принять это к сведению.

Подхожу к двери. Она массивная, старая, с большой медной ручкой в форме дракона. Ни щелей, ни дырок. И дракон еще такой неприятный. В непонятном этом месте так и ждешь отовсюду подвоха – вот так возьмешься за ручку, и челюсти захлопнутся прямо на пальцах. Или из пасти полыхнет пламя. Или польется яд.

Оглядываюсь вокруг, чтобы еще раз удостовериться, что выходов больше нет. Ведь вполне возможно, что пока я пялилась на дверь, сзади что-то изменилось.

Но нет. Все по-прежнему. Те же глухие стены справа. Те же прямоугольники света на полу. А возле самых стекол воздух словно колышется. Что ж.

Берусь за ручку.

Ничего не происходит.

Поворачиваю ее.

Неожиданно легко дверь подается вперед, будто там, впереди, нет никакого сопротивления. Вообще ничего нет.

Осторожно выглядываю. Но не успеваю сориентироваться, как мгновенно поднявшийся вихрь буквально в одну секунду выпихивает меня в следующую комнату.

Подаюсь назад. Однако там уже вновь сплошная стена. Прижимаюсь к ней спиной, ощупываю ладонями. Ну да – неровная кирпичная стена, как, впрочем, и остальные стены в этом помещении. Окон нет. Впереди три двери. Так сказать – любая на выбор. Тьфу.

Хоть бы стакан воды где попался.

Зато справа стоит кресло. Не драное, не старое, и очень даже на первый взгляд удобное.

Снимаю тапок, прицеливаюсь и кидаю его прямехонько в середину сиденья. Раздается глухой шлепок, но ничего ужасного не происходит. Никто обувь мою не жрет, монстры не появляются, а сам предмет мебели не схлопывается. Ладно. Наверное, можно немного посидеть. Хотя, кто поручится, что ловушка не реагирует только на неживые объекты? Впрочем, да и ловушка ли это?

Осторожно приближаюсь. Ничего в окружающей обстановке не меняется. Еще более осторожно сажусь, натягиваю тапок. Для проверки пару раз подпрыгиваю задом по пружинящей поверхности. Да нет, нормально.

Тогда откидываюсь на спинку и несколько расслабляюсь.

Любопытно, как долго внешние зрители собираются развлекаться подобным образом? Ведь должен же быть конец? Или представление еще и не начиналось?

Строго говоря, это ближе всего к истине. Я еще не бегала, не прыгала, барабан, опять-таки, не крутила. Орешки не грызла. Не пугалась своей тени. Да и лисицу с волком до сих пор никто не выпускал.

При этой мысли меня передергивает. Однако, думаю, я недалеко от истинного положения вещей. Больше всего, наверняка, их веселит Машка. Которая и без голодного хорька способна обезуметь от ужаса в лабиринте замкнутых помещений. Зато Катя должна ставить их в откровенный ступор.

Я усмехаюсь. Да уж, Катя точно дает им прикурить. В том смысле, что она сто процентов до сих пор торчит если и не в первом зале, то только во втором. Она ни за что не двинется дальше, пока не обдумает и не взвесит все до микрона. Развлечений от Кати – ноль. Пихай, ни пихай, завывай, ни завывай – пошлет нахрен, и точка. Пока не примет решение, что пора, ни за что не пойдет, а уж тем более – не станет плясать под чужую дудку.

И все же... Все же, вполне возможно, именно Катя здесь и не торчит. Странно она как-то себя вела. Будто что-то знала. Черт все эти события разберет.

Дергаюсь, так как слева словно мелькает цветное пятно.

Нет. Ничего нет. Все так же. Показалось, что ли?

Вот в это не верю. Не может тут ничего казаться. Вернее, казаться-то может, но только по канве сюжета, а не ввиду заскоков невольного актера.

Медленно, стараясь не упустить ни одной детали, осматриваюсь. Хотя глядеть-то особо не на что. Если только на голые стены. Кстати, интересно, откуда берется свет? Ни ламп, ни окон, ни свечей. И цвет у этого света прямо скажем – мрачноватый. С сиреневым таким оттенком. Склеп. Сырости, потеков только и не хватает. Капающей воды.

Да, от стаканчика воды я бы не отказалась точно. Да даже и от полстаканчика.

Провожу языком по сухим губам. Кто же предполагал-то, что так все обернется? Знала бы, так и водой, и едой запаслась бы. Рюкзачок собрала. М-да. Они, эти самые, собираются наблюдать за нашими муками от обезвоживания? Слава богу, от него мы умрем раньше, чем от голода. Хотя о чем это я? Какая, к черту «слава»? Ведь жажда способна свести с ума. Это общеизвестный факт. Вот скоты! Извращенцы чертовы.

Катя молодец, что не двигается с места. Плевала она на них на всех. Стоит себе и стоит. Или сидит. Ни жидкости не расходует, ни сил. Катю им просто так не взять. Без вариантов.

М-да. А я вот не сижу. Ну не прямо сейчас, а в том смысле - что пытаюсь выбраться. Хотя понятно, что отсюда так просто не выйти. Если вообще можно выйти. Ясно, что вся эта мутотень – аттракцион. Для увеселения кого-то извне.

Но от стаканчика во… Что это??

Снова проскальзывает цветная тень. Теперь уже явно. Она останавливается на стене передо мной. Как на экране. И принимается изгибаться.

Через несколько секунд к ней прибавляется вторая. Затем третья. Еще и еще. Без числа. И все они мельтешат, двигаются, дергаются. И все – разных цветов. Некоторые – немыслимых просто оттенков.

Сплетаются, расплетаются. Сливаются, разделяются. Меняют формы. И постепенно движения их становятся более плавными, легкими, воздушными. Даже музыкальными.

И я понимаю, что передо мной уже не клубок агонизирующих существ, а слаженный танец. Становящийся с каждой минутой все прекраснее.

Господи, да я глаз не могу оторвать от этого зрелища, настолько им увлечена. И чувствую, что и во мне самой что-то подается. Вьется. Танцует.

Была бы я Машкой, то решила бы, что таким образом во мне перестраиваются энергетические волокна. Была бы Катей – поставила бы заслонку рассудка, заставила бы угаснуть, застыть, не ощущать. Но я – это я, и мне не удается ни оттолкнуть, ни принять. Ни сделать какой-либо вывод. Я просто не знаю.

Оп! Мгновенно все пропадает, словно стирается огромным ластиком. И я остаюсь один на один с пустой кирпичной стеной в фиолетовом свете. И обнаруживаю себя напряженно вытянувшейся вперед. Настолько напряженно, что одеревенели мускулы, и затекла шея. Ну и ну.

С наслаждением откидываюсь на спинку кресла, расслабляю сжатые руки.

Выходит... Выходит... А что же выходит-то? Получается, что представление даю не только я, но и мне?? Вот это фокус. Вот это коленкор. Или... Или я все же ничего не понимаю. И нет никакого представления вовсе. Но что же тогда есть?

С другой стороны, образ зверька в клетке не случайно ведь выплыл, появился перед мысленным взором. Просто так мне такое и на ум бы не пришло. И белок-то этих я всего пару раз видела, и уж явно не в клетке. В парке это было, в Звонаревском. Точно.

Кусочек хлебца бы пожевать. Но сначала – воды. Чистой такой. Прохладной. Без пузырьков.

- Воды, - говорю я в пространство. – Дайте мне воды.

Сколько же времени я здесь? Часы по-прежнему стоят. Зачем-то подношу их к уху. Потом встряхиваю. Тоже непонятно, зачем.

- Ведь вы же не звери, - делаю я еще одну попытку. – Дайте, пожалуйста, воды.

Где же сейчас девчонки? Вот так же сидят, удивляются? Или уже лезут на стенку? А, может, бегут от волка? Стаи волков. Да. От них не спастись. В каком бы виде они тут ни объявились. Кого там Машка боится до чертиков? Вампиров? Вот в их обличье они и заявятся, эти волки. И затравят. И изведут. Бедная Машка.

Так. А откуда вообще у меня такие мысли? Ведь у меня-то тут никаких волков. Наоборот. Танцы вон. Жманцы. Выкрутанцы. Или просто до хищников дело пока не дошло?

Вполне. Господи, как же хочется пить. Страшно даже подумать, что будет дальше. Наверное, нужно идти, засиделась я здесь что-то. Сиди, не сиди, ничего не высидишь. Вода сама собой не появится. А вот что впереди – неизвестно. Может, набреду на какой-никакой ручеек. Может, и антураж-то полностью переменится. Выйду, так сказать, на лоно природы. Или на склад съестных припасов. Кто знает, что в головах у этих недоумков... Ха-ха, хотя и голов-то у них может не быть вовсе.

Встаю и, подобно одному из богатырей русской сказки, выбираю среднюю дверь. Выглядит она поплоше, чем остальные. Потертая такая дверь, покорябанная. Побитая, фигурально выражаясь, жизнью.

Распахиваю. И оказываюсь где-то вроде ресторана. Назад уже даже не смотрю, знаю, что как только переходишь порог, проем мгновенно зарастает, будто его и не было.

Приглушенный свет, свечи на столиках. Мягкие удобные стулья – почти кресла. Окно во всю стену. Такое, панорамное. Садящееся солнце. Естественно – ни одного посетителя. И только один столик сервирован. Как раз возле окна. Интересно, что на сей раз припасли мне мои тюремщики?

Подхожу, упираюсь лбом в стекло.

Надо же, отсюда видно море. Или океан. Но как будто с огромной высоты. Лазурные волны, переходящие в синь. В пределе – почти в черноту. Катят и катят валы, с белой пенной шапкой, нахлобученной сверху. Очень красиво. Глаз не оторвать. И даже на какое-то время я забываю о жажде. Но затем она возвращается с утроенной силой. И уже не в силах себя сдерживать, оборачиваюсь к столику.

Вот умора. Просто ухохотаться. Животики надорвать. Целых пять поллитровых бутылок воды чинно так расставлены среди приборов, напоминая диспозицию в шахматах. Типа, пей – упейся. Пока, в общем, не лопнешь.

Ладно, и попьем. И упьемся. И с собой еще возьмем.

Дебилы, честное слово. Проще всего давить на то, без чего человек в принципе не может жить. В силу наличия у него органического тела. Занимательные у них развлечения, ей же богу. Наблюдать, как человек мучается от жажды. Или корчится от холода. Помирает от голода. Или нервного истощения, связанного с отсутствием сна и наличием постоянно гложущего страха. Или вот, например, переломать ему кости – чем не изысканная забава? Тьфу!

Стараясь, чтобы не дрожали руки, отвинчиваю крышку и приникаю к горлышку. Что за радость! Что за наслаждение – удивительный вкус чистой воды. Второпях жадничаю, и часть удивительной влаги льется мимо, стекая по подбородку, намачивая свитер.

Уф... Тыльной стороной ладони вытираю лицо. Передыхаю. И прикладываюсь вновь. Но на второй бутылке останавливаюсь. Все. Хватит. Остальное нужно забрать с собой.

Ну, надо же. Нам тут, оказывается, и перекусить предоставили. Так, слегка. Легкий, так сказать, перекус. Чтобы животное раньше времени не окочурилось от голода. До начала основной потехи.

Разворачиваю один из стульев к окну, сажусь. Желудок от переизбытка жидкости распирает. При любых движениях в нем булькает, прямо как в бурдюке каком-то дурацком. Ладно. Торопиться нам некуда. Посидим, поразмыслим. А затем перекусим. Ну, когда место немного освободится. Торопиться некуда. Если, конечно, хлыстом не огреют.

Красивое место, чего скрывать. Главное, что солнце снова как приклеенное. Ни тебе туда. Ни тебе сюда. Оно, так сказать, в процессе. Будто при просмотре видео нажали на стоп. Тут и облаков-то нет, как, допустим, в предыдущей комнате. И небо иного оттенка. Словно совершенно отличная местность, хотя и по-прежнему высоко. Короче, смотреть – сплошное удовольствие. До тех пор, конечно, пока застывшая картинка не надоест.

Все-таки, чего они добиваются, а? Зачем выбрали нас троих и бросили сюда? Почему именно нас?

Страшно ли мне? Вроде бы, нет. Хотя в любое мгновение на плечо может лечь когтистая лапа. Или истекающее слизью щупальце. Такой обстановочки нам как раз не хватало при страшных рассказах. Сильнее было бы впечатление. Увереннее.

Страшные рассказы, страшные рассказы. Будто мы сами попали в их черное нутро. И не в одно, а во все сразу. Только всяких монстров и разных чудиков пока не наблюдается. Но ведь это – пока. И вообще, той же Машке и вот этого всего хватило бы выше крыши. Бедная Машка, честное слово. А Катя...

Катя – странная фигура. До определенного момента не было ее в моей жизни. По крайней мере, я этого не помню. И в силу своей то ли забывчивости, то ли реального отсутствия знакомства не могу судить о ней, как о человеке. Сложно понять что-то, когда знаешь кого-нибудь пару недель. И уж совсем невообразимо судить, что ему присуще, а что выбивается из обычного поведения. Может, всегда в ней проглядывало нечто, я ведь не знаю. Ну, или не помню. Это уж как больше нравится.

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов, что и правда мы как-то быстро сошлись. Словно давно и близко дружили. Сродни тому, как слепой котенок распознает свою мать. Но ведь этому можно дать какие угодно объяснения. Причем любые. Человеческий разум неисчерпаем на такие вот псевдореальные разгадки.

Вот какого черта ей понадобились эти дурацкие страшилки? А куда приткнуть недоговорки, оговорки, проговорки? Ведь их целая куча набралась.

Или я просто все трактую на свой лад? Ведь есть же такой феномен, чисто психологический, кстати, что когда человека что-то волнует, он отовсюду видит и слышит нечто такое, что в его понимании так или иначе ложится в единую канву с беспокоящим событием. Машка же ничего в словах Кати не усматривала.

Так-то оно так, да не совсем. Потому что как раз со мной Катя общалась чаще и ближе, чем с ней. Наверное, если бы меня не было, сами по себе они бы не сошлись. Не те характеры, привычки, наклонности.

Странно. Странно все это. Может, Катя связана с этой чехардой. Но, может, и нет. Нет явных свидетельств ни в одну пользу, ни в другую.

И вообще, сейчас-то вот какая разница, связана или нет? Сейчас я тут одна. Сама по себе. И, допустим, мое понимание, что вот мол – связана, как оно может помочь мне здесь?

Ну, надо же – ведь давно сижу, а солнце все там же. Стрелки часов, впрочем, тоже. Как же это может быть? И вид из окна уже утомляет. Будто смотришь на мертвеца. Красивого, но неживого.

Разворачиваю стул обратно к столу. Ставлю локти на скатерть. Оглядываю помещение.

Ничего особенного. Стандартная вычурная зала кафе с претензией, но без наличия истинной изюминки. Единственный плюс – окно. Но если вид из него всегда как приклеенный, то уже после первого посещения этим самым видом налюбуешься до чертиков. Так, что и есть не захочется. Ну, не в моей, конечно, ситуации. Мне-то как раз надо. Неизвестно, когда в следующий раз бросят кусок.

Еда тут, кстати, без изысков. Салат, котлета с пюре, суп. Тоже, прости господи, пюре.

Но вот чего, все-таки, им от нас нужно? Может, проще сразу, например, повеситься? Что, если всю оставшуюся жизнь – лет этак тридцать, тридцать пять, мне суждено бродить по этим комнатам? Какая может быть цель у этих придурков?

Подпираю голову. Прислушиваюсь.

По-прежнему тишина. Ни шороха, ни скрипа. Словно не только вид за окном не живой, но и звуки-то все тут давно умерли. Наверное, от этого можно сойти с ума. И не за тридцать лет, а гораздо быстрее. Например, за несколько дней.

Удивительно, что мне не страшно. Да, наверное, и с ума-то я не сойду. Я не сойду, Катя не сойдет. А вот Машка – вполне. Еще напридумывает себе всякого. Разного. И своими же фантазиями доведет себя – сама – до ручки.

Может, в этом и есть смысл их идиотского развлечения?

Снова смотрю в окно. На остановившееся солнце и теперь уже беснующийся океан.

Вот он же не застывший. Знай себе гонит волны одна другой выше. Гонит, бросает, играет. Значит, картинка не мертвая. Или все-таки мертвая? Солнце-то стоит. Как в том анекдоте, ха-ха – как, мол, прибили, так и держится.

Отставляю тарелку. Промокаю губы услужливо положенной кем-то когда-то на край стола салфеткой. Оглядываюсь по сторонам.

Меня не понукают, но мне надоело. Пора узнать, что еще нам приготовили эти, что снаружи. Сколько, говорите, у нас на этот раз дверей? О! Целых пять. Ставки растут, господа.

Вот мне интересно, действительно ли за всеми дверями разные помещения? Или в какую ни войдешь, всегда будет одно и то же? И ведь ничто не мешает проверить. Не прищемят ведь они мне нос.

Стаскиваю с соседнего стола скатерть, складываю, связываю наподобие авоськи. И запихиваю туда бутылки с водой и оставшийся хлеб. Взгромождаю получившееся сооружение на плечо и двигаю к самому крайнему входу.

Сейчас приоткрою щелочку и только взгляну. Быстро так. И сразу закрою. Потом к следующей двери. И дальше. Имею я, в конце концов, право знать, что мне предлагают? Могу ведь я выбрать, а?

Первая дверь солидна. Красного дерева. Не то что рядом, с эмблемой «WC». И ручка у нее вычурная, и разводы – благородны, будто плесень на сыре. Ладно.

Откроем чуть-чуть. На самую кроху. Во-от. Вот-во-от. Сейчас просунуть голову. Совсем на немного.

Ой!

Блин!

- Что за нафиг, черт побери!! – стремительно оборачиваюсь, чтобы наподдать тому, кто впихивает меня внутрь.

И, конечно же – ну не дура ли? – натыкаюсь на глухую стену. Разве могло быть иначе с их-то замашками? Глупо было надеяться их обхитрить. Глупее не придумать. Да и рука ли втолкнула меня сюда? Сейчас, вот именно сейчас, я ни за что уже не поручусь. Может, и не ладонь это была. А-а... Ну вот, например, толчок ветра – локализованный и очень сильный.

Наверное, так не дадут узнать, что скрывается за всеми дверями. Но, строго говоря, зачем мне это нужно?

Оглядываюсь по сторонам и вижу подобие грота. Надо же, определенно что-то новенькое, ведь в отличие от предыдущих помещений пещера не создана руками человека.

И от этой мысли начинаю хихикать, что, в моей ситуации, вообще-то несколько неуместно. Чем, похоже, озадачиваю наблюдателей, так как капель, до этого резво звучавшая в темном углу, недоуменно замолкает.

Но на самом деле ничего странного в моем смехе нет. Ведь считать этот грот детищем природы так же глупо, как предыдущие комнаты – постройками людей. Все здесь, без разницы, иллюзорно оно или основательно, сотворено явно не человеком. Ну, и не для человеческих нужд.

А вот что действительно любопытно, так это цвет камня – голубой, переливающийся, часто неровно и рвано, от светлого к ультрамарину и темно-синему до черноты. Даже не знаю, есть ли на земле минералы таких цветов. Утверждать, конечно, не берусь, но думаю, нет.

Однако красиво до обалдения. Не представляю, с чем и сравнить.

Куполообразный потолок невысок. В углублениях стен и пола скопилась вода. Тоже выглядящая голубой. В крохотном прозрачном озерце хрустальными каплями мечутся рыбки. Серебряные на кончиках хвостов.

Смотрю и не могу оторваться. До того их игра завораживает. Так и тянет опустить руку, чтобы потешные созданьица пощекотали ее плавниками, потыкались мордочками. Так и тянет, но я не решаюсь. И не из-за того, что опасаюсь превращения рыбок в зубастых монстров. А просто не хочу вторгаться в то, что совершенно и уникально. И что непременно разрушится при самом малейшем посягательстве.

Встаю с колен, отряхиваю штаны от мельчайшей синей пыли. Снова оглядываюсь.

Позади все та же стена. Вся в выступах и провалах. Ни намека на дверь, которая впустила меня сюда. Впереди – светлее. Словно солнце разбивается на сотни лучей, что дрожат и отражаются в воде.

Честное слово, замечательно красивое место. И как-то не холодно. Хотя, может, в гротах вообще теплее, чем в обычных пещерах. Я не спелеолог и даже, в общем-то, не турист. Поэтому мне остается только удивляться, любоваться и охать.

Ну, вот и выход. Причем один. Правда, словно за поворотом.

Касаясь пальцами теплого камня, делаю несколько последних шагов. И замираю. Перехватывает дыхание.

В четкий проем пещеры врывается прозрачная глубь полуденного неба. Которую прочерчивают серповидными контурами белые чайки. Абсолютно беззвучно. Как в немом кино.

Все еще держась за стену, выглядываю наружу. И тут же отшатываюсь.

Пещера выходит на отвесную стену, возвышающуюся высоко над морем. Волны плещутся, рождая пенные буруны далеко внизу. И никакой тропки. Никаких ступеней вниз. Будто я, чтобы выйти, должна подобно птицам вырастить крылья.

От высоты кружится голова. Даже подташнивать начинает. Прыгнуть отсюда – немыслимо. Разобьешься насмерть. Вода в этом случае не смягчит падения, а сломает и искалечит.

Сажусь на корточки. Здесь, у самого выхода, совершенно сухо. Солнце горячими лапами натерло пол до горячего блеска. Поэтому приваливаюсь спиной к стене и вытягиваю ноги. Скоро в теплой одежде мне точно станет жарко. Ну а пока вполне комфортно. Свежий морской ветерок задувает, ласково касается лица. Чайки развлекают, выписывая бесконечные узоры в бездонной синеве. По-прежнему, кстати, беззвучно. И так мне хорошо, так спокойно, что веки сами собой смыкаются.

Вяло шевелятся мысли. О том, что надо бы испугаться, что, вероятнее всего, на это и рассчитывают. Но шевелятся они все медленнее и медленнее. И, наконец, замирают совсем.

Начинается сон. И сначала я вполне отдаю себе отчет, что это именно он. Кружатся, мелькают ромбы, квадраты. Изредка проплывают круги. С хлюпающим звуком несутся треугольники. А я стою на маленьком островке посреди пустоты и смотрю на все это, высоко задрав голову. Такого не бывает в действительности. Поэтому с отождествлением окружающего со сном проблем не возникает. Однако затем, как это всегда и случается, нереальность происходящего забывается.

Сдвигается восприятие, словно я могу видеть только сбоку. И что-то подталкивает меня покинуть клочок суши. Машу руками. Сильнее и сильнее. И вдруг взмываю в небо. Ведь вместо рук у меня – крылья. Белые, странно прозрачные. Но легко держащие в воздухе.

Какой-то частью мозга я изумляюсь полету. Однако часть эта либо совсем невелика, либо является отголоском фантазий совсем иного существа. Которое не вмещается в меня теперешнюю.

В душе только восхищение. Небом. Пространством без границ. Удивительными фигурами, с каждым взмахом моих крыльев остающимися ниже и ниже. И божественным светом, что заливает все вокруг.

Мой восторг настолько велик, что рот сам раскрывается, а гортань издает крик. Ведь если не кричать, то нервы не выдержат.

И вместе с этим воплем, моей песней, я возвращаюсь обратно, туда, откуда меня унес сон. Изображение истончается, становится прозрачным. И внезапно лопается, как слишком надутый шар.

Некоторое время сижу, не двигаясь, не решаясь разомкнуть веки. Впечатление совсем рядом, еще здесь – стоит только протянуть руку и, кажется, я нащупаю собственные стеклянные перья.

Но снова, уже в реальности в глубине пещеры, лопается пузырь. А потом опять и опять. Уже ближе.

Меня это не столько пугает, сколько настораживает. И, повернув голову, я всматриваюсь в синеву грота, переходящую в густой черный цвет. Нет сомнений, что меня хотят вынудить сверзнуться с этой высоты. А напоследок – насладиться ужасом, воплями и, наконец, смертью.

Оружия у меня нет. Нет никакой даже завалящей палки. Но сдаваться не собираюсь. Сон, волшебный сон, дал мне такое ощущение себя, о котором я и не мечтала. Теперь я почему-то уверена, что у меня достанет силы выдержать их аттракцион.

Поднимаюсь, по прежнему вглядываясь вглубь. И говорю:

- Пошли вон! Вон отсюда, сволочи!

Звук лопающихся пленок становится громче, а количество их самих – возрастает. Отчего частота увеличивается, переходя в сплошное тошнотворное чпоканье.

Однако я продолжаю двигаться вперед. Не убыстряя, но и не замедляя шаги. И мне вдруг кажется, что в яростных тресках словно появляется замешательство. Будто у того человека, который начинает орать громче и совсем уже бессмысленно, когда чувствует собственную неправоту.

Я не останавливаюсь. И звуки, в прежнем ритме, двигаются навстречу. Еще несколько метров, и мы столкнемся. С кем? С чем? Не знаю, только понимаю, что не отступлю.

Шагаю раз, другой. Чпоканье дорастает до какой-то совершенно невообразимой какофонии. И внезапно пропадает, исчезая в сантиметрах от моего лица. Вновь наступает тишина. Которая приносит растерянность, ведь непонятно, что именно произошло и что делать дальше.

Я думала, что увижу нечто вроде мерзких, покрытых слизью шарообразных существ, которые выдувают пузыри из вонючей жвачки. Выдувают и лопают. Выдувают и лопают. Но воображение обмануло меня. У звуков не оказалось визуального сопровождения. И это обескураживает.

Поднимаю руки и вижу, что они сжаты в кулаки. И тут мне становится неудержимо смешно. Господи, и вот этими самыми пальцами я собиралась драться с неведомым и жутким черт знает чем? А может, еще и пинаться? Э-э, кусаться?

Идиотизм, честное слово. Но – лучше так, чем совсем никак.

- Идите к черту! – четко произношу я. – Валите все на свою дурацкую планету! Слышите? Оставьте нас в покое.

Глава 13

Какую планету? Куда валить? Не знаю, откуда у меня слова-то такие берутся. Они словно сами собой выплевываются изо рта. Будто и не я говорю, а кто-то другой. Моим языком.

Пш-ш-ш – проносится мимо ветер. Проносится и замирает. И тут же к горлу подступает дурнота. В глазах плывет. Чернеет. Чувствую, как колени подгибаются. Последними отголосками сознания понимаю, что падаю, падаю. Падаю.

Свет неяркий, но режет глаза. Во рту сухо. Все тело вялое, словно после болезни.

Провожу пергаментным языком по растрескавшимся губам. Почему-то ничего не видно. Только этот дурацкий свет. Повсюду. Так хочется пить, ужас.

Ощупываю поверхность рядом с собой, надеясь наткнуться на авоську. И тут вспоминаю, что оставила ее у выхода из пещеры. Ведь я же собиралась вернуться.

Под пальцами что-то мягкое, шелковистое, приятное на ощупь. Совсем не похожее на камень пола.

Смаргиваю. Потом еще раз.

Зажмуриваюсь. Сильно, насколько могу. И распахиваю глаза.

Картинка сначала двоится, но затем становится на место.

Опять комната. Довольно большая, судя по теням в дальнем конце. Стены деревянные, но не бревенчатые, а просто обшитые панелями из дерева. Причем все в замысловатых узорах, искусно выпиленных и даже кое-где раскрашенных. На полу ковер. А свет идет от ламп, симметрично развешанных под потолком.

Я лежу... Где же, господи, я лежу?

Ага, ну надо же – покоюсь на кровати. Заботливо расправленной. На тонком свежем постельном белье. И - во всей своей уже не первой свежести одежде, к тому же в тапочках.

Ну, это они молодцы! Это они, так сказать, здорово учудили. Позаботились, как сумели. Для полного счастья не хватает только пуховичка и меховой шапки. Как раз для того, чтобы покоиться в постельке.

Сажусь. Вновь провожу пальцами по поверхности. До чего удивительная текстура. Мягкая, нежная, шелковистая. Так и тянет прильнуть щекой. А они меня засунули сюда в полном обмундировании. То ли совсем идиоты, то ли просто все равно было.

Наверное, второе – ближе к истине. Если уж им так легко воссоздавать все это окружение, то простыней больше, простыней меньше – разницы нет.

Нет, ну до чего материал занятный. Никогда такого у нас не встречала. Явно не искусственный. И такой, ну не знаю... Гладила бы его и гладила.

Слева – стол на резных ножках, рядом с ним кресло. На столе прозрачная емкость, как чаша с двумя ручками по бокам. И она не пустая.

При этой мысли снова понимаю, насколько сильно хочу пить. Встаю и, не мешкая, заглядываю туда.

Похоже, точно вода. Ни запаха, ни цвета. А рядом – фрукты. Яблоки, виноград, апельсины. В общем, с голоду не умрешь.

Прикладываюсь к краю сосуда, осторожно делаю глоток. И тут же присасываюсь, не в силах оторваться. С ума сойти. Настоящая родниковая вода. Как у бабушки в деревне. И откуда они все это берут? Сто лет такой уже не пробовала.

Любопытно, что бы произошло, если бы я все-таки прыгнула с края? Действительно погибла бы или попала куда-то, только похуже? А если бы не пошла навстречу пузырям?

Ведь вполне возможно, что не испугайся и не запаникуй я в первой зале, меня сразу бы отпустили. Такой подопытный не интересен. А тут я все-таки двигаюсь по маршруту. Пусть худо-бедно, но иду. И еще хотелось бы понимать, у девчонок такая же программа или другая? Зависит ли она от выбранной двери?

Нет, ну Катю, вероятнее всего, они так и не сумели сдвинуть с места. А вот Машка... Боюсь, что она не сумела дать отпор, и если очутилась в подобном же месте – без нормального выхода, то бросилась вниз.

Эх-х... Знать бы, что за цель они все-таки преследуют. Для чего нас здесь гоняют. Как тараканов. Или мышей. Надо же, раз заснула, то предоставили кровать. Захотела пить – пожалуйста, вода. Кушать хочешь? Да без проблем, и первое тебе, и второе. Значит, для чего-то мы им нужны живенькие и, так сказать, бодренькие. Ну-ну. Еще бы душ. И эт-та... Ну, бельишко постирать. Ау-у.

- Эй, вы, - членораздельно, как для иностранцев, произношу я им. – Мне бы ванну. На худой конец – душ. Ау! Слышит кто-нибудь, нет? Помыться, говорю, хочу.

Некоторое время жду. Даже принимаюсь за хрустящее яблоко. Чтобы дать им возможность воспринять. И переварить. Ответа, однако, нет. Ладно.

Поспать, конечно, не мешало бы. Ясно, что по биологическим часам глубокая ночь. Ручные-то по-прежнему стоят. Умаялись мы в этом лесу, опять таки. И ведь даже не успели отдохнуть, как нас выдернули, словно котят из корзины, и засунули вот сюда.

Но прежде чем спать, нужно обследовать помещение. Да и на самом деле лучше, конечно же, вообще не отключаться. Ведь спящая я абсолютно беззащитна.

Иду вдоль стены, рассматривая узоры. Которые снова поражают меня. Своей искусностью. Фантазией. И глубиной. Если не отрывать взгляда, то возникает впечатление, что вязь затягивает, словно начало вакуумной трубы. Мне даже смешно становится. Немного. Ведь вот так потеряешь контроль, и станешь одной из замысловатых фигурок, что затейливо вплавлены в иные узоры.

С трудом перевожу взор на потолок. Но он, как и в предыдущих помещениях, куполообразен и практически весь теряется в темноте. Однако беспокоит другое – в комнате нет дверей. То ли это просто тупик, то ли мышеловка наконец-то захлопнулась. И плохо получается в любом случае.

В сон клонит неумолимо. И просидев долгое время в кресле, как выразился бы Витька – на стреме, я все-таки сдаюсь. Сбрасываю тапочки, залезаю в кровать. Но раздеться не решаюсь – мало ли какие развлечения планируют наблюдатели. А носиться полуголой по пещерам и буеракам неприятно втройне.

Будит меня отчетливый хруст переломленной ветки. Причем переломленной у моего изголовья. Не успев ничего сообразить, вытаращиваю глаза и сажусь. Ведь доверять здесь нельзя ничему. Сердце гулко стучит у самого горла.

Вокруг никого. И ничего. Ну, в смысле нового – ничего. Все те же лампы. Стол. Кресло.

Колотится сердце, значит, им удалось меня напугать. И это, кажется, плохо. Пока я почти бесстрастно воспринимала их аттракцион, была вероятность, что им надоест, и меня просто-напросто выкинут, не повредив шкурку. Но сейчас, когда эти засранцы почувствовали запах моего страха, они постараются загнать меня. И будут гнать и гнать. Стращать, пугать. Пока не упаду замертво. Плохо.

Скрипит половица. Словно кто-то наступает на нее осторожной ногой.

Немедленно перевожу взор в сторону звука. Никого. Понятно. Этого и следовало ожидать. Игра в кошки-мышки. Однако что же мне теперь делать?

Будь здесь выход, я немедленно покинула бы мышеловку. Нельзя сказать, чтобы сон освежил, но в любом мало-мальски подходящем месте уже не свалюсь точно.

Звонкая трель половиц бьет по нервам, как пулеметная очередь.

И вновь ничего не видно. В смысле – особенного. Похоже, в этот раз решили добивать тем, чем не удалось в предыдущий. Что ж, придурки, с фантазией у вас явно проблемы. Могли бы придумать что-нибудь поинтереснее.

Долгое время ничего не происходит. И веки опускаются сами собой – глаза режет от напряженного всматривания в полумрак.

Немедленно раздается треск половиц. Будто кто-то не очень легкий бежит по направлению к кровати.

Распахиваю глаза.

Естественно, никого. Замечательно как.

- Что вам от меня нужно? – громко спрашиваю в пустоту. – Какого черта вы добиваетесь?

В ответ начинается какофония ломаемых веток, досок и других деревянных предметов. Буквально у самых моих ног.

Я жду, когда это закончится, ведь деваться мне некуда. Но некто, видимо, окончательно сошел с ума и поставил своей целью разломать все, что попадается ему под руки. А попадается исключительно дерево. Причем в неограниченных количествах.

Сижу, как дура. Напрягшись, каждую секунду ожидая подвоха. И вдруг бросаюсь вперед, с удивлением осознавая, что меня охватывает ярость.

- Гады! Сволочи! – ору я и с остервенением топчу там, откуда мгновение назад раздавался хруст. – Вот вам! Вот!!

Треск немедленно замирает. Словно ошеломленный моим нападением. Потом как бы нерешительно раздается чуть дальше. Тут же кидаюсь туда. И опять скачу, топчу, ругаюсь.

Нет уж, скрываться, прятаться, бегать – не для меня. Уж лучше открытая схватка и неминуемая смерть, чем полудохлый страх, медленно разъедающий душу.

Треск снова затихает. Неуверенно стучит половица в дальнем углу. Но тоже смолкает.

- Что, придурки? – провожу я рукой по вспотевшему лбу. – Получили?

Ответа, конечно же, нет. Для него, видимо, с их точки зрения не вышла ни кожей, ни рожей.

Возвращаюсь к столу, выбираю яблоко покрупнее и вгрызаюсь в его брызжущее соком нутро. Попутно оглядываю помещение. Не могут ведь они на этом остановиться. Придумают что-то еще.

И вдруг вижу полоску света в темном конце комнаты.

Раньше ее не было точно.

Немедленно сажусь в кресло. Закидываю ногу на ногу. Наливаю в стакан воды. Принимаюсь за виноград. А сама небрежно помахиваю тапочком.

Полоса света становится шире. Словно для слабовидящего увеличивают размер шрифта – чтобы он смог прочесть.

Намеренно громко принимаюсь чавкать бананом. А между глотками – напеваю.

Дверь - если это, конечно, дверь – распахивается в полную ширь. Более того, там начинается игра едва заметных полутонов. Чтобы, так сказать, привлечь наконец внимание идиота. Вернее, идиотки.

Ладно. Как бы там ни было, но идти все же лучше, чем торчать тут без окон, без дверей. Может, те, что снаружи, все-таки выпустят меня? Может, им все-таки надоело?

Тьфу! Как бы не так. Проем за моей спиной немедленно зарастает, только я переступаю порог. А впереди вновь унылое помещение с ненастным вечером за стеклами окон. Хорошо, хоть они есть – и на том спасибо.

Ветер хлестко ударяет в рамы, бьется о стекла, заставляя их дрожать, гонит рваные тучи.

А внизу... А далеко-далеко внизу по-прежнему волны. Белая пена, разинутые пасти темной воды. Они раскрываются в немой ярости и тут же смыкаются. И вновь и вновь. Снова и снова.

Так. Смотрите-ка – ручки. Стоит повернуть лишь одну из них, и ветер ворвется, закружит, заполнит собой все пространство. Загонит в угол, потащит в пропасть. А скрыться тут – я оглядываюсь по сторонам – скрыться тут буквально некуда. Ни стульчика, ни кроватки. Голые стены.

Зато… Зато целых две двери. Выбирай, так сказать, любую. Не робей, так сказать. Все пути открыты. Ладно.

Вот только мне по-прежнему непонятно, чего они добиваются. Неужели действительно все это шоу с единственной целью – развлечься? И сколько еще мне тут развлекать их? Месяцы? Годы?

Человеческая жизнь не имеет смысла. Весь отпущенный нам срок мы топчемся, изображаем, мельтешим. Делаем все что угодно, только бы не коснуться пустоты внутри. Не почувствовать ее. Но, по крайней мере, мы сами так или иначе занимаем себя. И в постоянном калейдоскопе событий почти забываем о смерти, отодвигаем ее на задворки сознания. И нам в идиотском нашем самоослеплении кажется, что мы – бессмертны, значительны и важны.

Но здесь, когда тебя без конца вынуждают совершать те или иные заведомо бессмысленные действия, лишают свободы воли, ты неминуемо превращаешься в то, чем и являешься на самом деле. В подопытную зверушку, ничтожество. В одно из многих безмозглых созданий, тяп-ляп слепленных когда-то на потеху кому-то. Созданий, которые как простые механизмы воспроизводят и воспроизводят себя. Чтобы потеха-то эта не прекращалась.

Вот черт. Никаких иллюзий. Покровы сброшены. И ты стоишь один на один со своей пустотой. Никчемностью. Отсутствием смысла.

Да-а, бедная Машка. Такое понимание раздавит ее, сплющит. Убьет.

Жалко, что именно сейчас я не могу оказаться рядом. Встряхнуть ее за плечи. Развернуть. И заставить осознать. Что не она в этом виновата. Не она. А те, кто создал. А раз так, то и отвечать – не ей.

Я смачно сплевываю на пол и показываю неприличный жест. За Машку и за себя. Ведь Катя в любом случае разберется со всем сама. Катя даст им всем прикурить так, что они пожалеют. Но Машка…

- Дурочка, - шепчу я. – Подумай о себе, ты только задумайся, Машка. Не ты все это сотворила, не ты слепила паяцев. Не ты наделила их скотством, ложью. Не ты под завязку набила дрянью и прочим дерьмом. Не ты. Поэтому и не тебе разрешать эти проблемы. Не тебе. Слышишь? Не пачкай рук. Они сделали нас, безмозглых големов. Тяп-ляп. Ляп-тяп. Заедающие шарниры. Криво пришитые глаза. Программа, написанная недоучкой. Вот им и разруливать. Вот им и вывозить эту грязь. Пусть сами ломают. Пусть сами убивают. Не мы. Не ты. И не я.

Раздается громкий скрип открываемой двери. Я оборачиваюсь на звук. Но там только гладкая стена.

Секунду смотрю, потом продолжаю:

- Машка, Машка. Услышь меня, дурочка. Пусть они сами, не мы. Слышишь? Слышишь? Пусто, бессмысленно, бесполезно. Да. Но ты здесь ни при чем. И я ни при чем. Нас такими сделали, отлили по форме. Еще до рождения. И мы не можем ничего изменить. Машка! Не смей. Пусть сами. Это их грех, недогляд, потеха.

Со стоном лопается струна.

Я жду. Жду минуту. Другую. И понимаю. Что опоздала. Что надо было раньше. Тогда.

И у меня опускаются руки. Рот начинает дрожать. А глазам становится горячо.

Блин, они доконали ее. Допекли. Ведь знание не всегда сила. Здесь оно – многотонный груз. Или свет. Слепящий, не оставляющий темных углов. Обнажающий до основания, которое трудно, почти невозможно принять. А приняв, остаться жить.

Но, господи, чем виноваты мы, что такими нас создали?? Уничтожь, убей. Но не глумись. Нас невозможно переделать. Можно лишь сотворить других, иных. Не нас. Убей сам. Не нашими руками, ведь это подло.

По лицу текут слезы, я не могу их сдержать.

- Подло! – говорю я тем, что снаружи. – Подло навязывать иллюзию борьбы тому, кто слабее. Кого можно столкнуть кончиком пальца. Вам кажется это забавным? Смешным? Кретины! Подлые! Подлые уроды!

Нескончаемый стон рвущихся струн. Он всюду. Хоть закрой уши, хоть открой.

Как же жалко, как жалко Машку. Бестолковую, беззащитную, часто балбесину. Но с искрой таланта внутри своей бесполезной и бессмысленной – пустой - оболочки.

Сволочи. Хоть до старости буду тут кружить. Годы. Десятилетия. Но не дождутся. Не моя вина. Не моя! Не я криво пришила собачке лапку. Не я набила ей черепушку опилками.

Ищу в кармане платок. Вот он – помятый и не совсем чистый. Как, впрочем, и каждый человек.

Толкаю первую попавшуюся дверь и иду. Иду, иду, иду. Одни помещения сменяют другие. Меняется обстановка, освещение, окна. Или их отсутствие. А я иду и иду, не замечая ничего. Ничего уже не выбирая и не задумываясь. Плевать. Хотят развлекаться, пусть развлекаются. Подыгрывать им я больше не желаю.

И в полутемной клетушке вдруг понимаю, что все. Нет сил. Подгибаются ноги. От пота зудит тело. И хочется, черт возьми, ссать.

- Эй, уроды! – говорю я в пустоту. – Нужен туалет. Ясно-понятно? Ту-а-лет. И душ, сволочи. Д-у-ш.

Жду. Ответа ноль. Только где-то далеко, явно не здесь, тикают часы.

- А пошли вы, - сообщаю я тем, что снаружи.

Пристраиваюсь в уголке, стаскиваю штаны. И наблюдаю, как на полу набухает лужица, складывается в ручеек и течет по цементному полу к одной ей ведомой впадине.

Боже, как я устала. Как надоело все. Теперь опять больше всего хочется пить. Есть. А еще – спать. Метаболизм, черт его дери. Дурацкое тело. Тьфу.

Вновь пустая комната. Цементный пол. Стены с отбитой штукатуркой. Запах тлена. И следующие несколько таких же. Словно я без конца вхожу и вхожу в одно и то же помещение, как при повторе пленки.

Сажусь на корточки. По противоположной стене тут же начинают скакать цветные пятна. Складываются в узоры. Распадаются. Дергаются. Отвожу взгляд. Щупаю пальцами пол. Холодный, черт – долго не высидишь. А пузыри дергаются и дергаются, привлекая взор.

Интересно, долго они меня таким образом мурыжить собираются? Пить хочется, ужас. И выспаться бы. По-настоящему.

Чешу зудящую шею. Рассматриваю ногти с появившейся под ними чернотой. Достали своими фокусами, ей богу. А пятна все скачут и скачут. Как ненормальные.

Когда ноги затекают окончательно, встаю. Жду, пока восстановится кровообращение. И снова иду. И снова абсолютно пустые ангары. С теряющимся во тьме потолком, гулким эхом, потрескавшимся бетонным полом.

Это уже похоже на кошмарный сон, бред. Словно никогда не было у меня ни детства, ни друзей, ни обычной жизни с ее радостями и горестями. Словно появилась я вот так – ниоткуда – сразу взрослая, в грязной походной одежде, и никогда-никогда вокруг меня не было других людей. А единственная моя возможность – это идти и идти. Без цели, без направления. Двигать ногами. Раз-раз. Раз-раз.

О-оп! Шершавый пол рвет ладони. Его безысходная серая поверхность мгновенно бросается к лицу, а ногу скручивает боль.

Лежу. Осторожно кладу щеку на серый бетон. И тут же отдергиваю. Подсовываю локоть. Лежу. Сквозь свитер просачивается холод. Мысли заторможены. Они пусты, как сброшенные оболочки. И на дне сознания понимаю, что нужно встать, что вот так я делаю только хуже себе. Но встать не могу. А потом становится совсем все равно.

Чешется тело. Мучительно хочется пить. Рот – выжженный песок. Слиплись глаза. Надо встать. Встать. И дойти до следующей комнаты. Доползти… Может, там есть вода. Целое озеро. Вкуснейшей чистой прохладной воды. Пить. Пить. Пить.

Встать. Надо встать. Странно, что ладоням так мягко.

Лица касается ветерок, влажным дыханием дышит в щеку. И я с трудом разлепляю веки.

Прямо по курсу стоит ковш. С крупными буквами на борту – В, О, Д, А. Как только я разбираю надпись, ветерок унимается.

Раздираю рот, и из моего горла вырывается клекот, который пугает меня. Я смеюсь. Ржу. И пытаюсь плюнуть.

И одновременно с этим поднимаюсь на колени. И на четвереньках ползу. Чтобы затем приникнуть. Припасть. Окунуть губы. Засосать, лакать, глотать. И, напившись, отпасть. Уставиться в потолок.

Надо же, превратили в животное. В скотину на водопое, у лоханки. Как просто. Проще некуда.

Удивительно, что так мягко. Сейчас бы еще поесть. Кусочек мяска. Прожаренный такой. Или хлеба. Еще горячего. Ноздрястого. Вкусного, с хрустящей корочкой.

Блин, странно, что так мягко. И не холодно от пола. Помыться бы еще.

Облизываю губы. Щурюсь. И вдруг до меня доходит, что пальцами я перебираю ворс.

Уже осознанно ощупываю вокруг себя. Ковер. Подо мной и вокруг меня именно он. А вверху… А вверху ведь узоры.

Рывком привстаю и оглядываюсь. Точно. Другое помещение. Меня перенесли, пока я была в отключке. А ладони... На ладонях короста. Будто с момента падения прошло не менее суток.

Кровать, кастрюли на столе, одежда, небрежно брошенная на спинку стула. Может, здесь наконец есть и ванна?

Поднимаюсь на дрожащих ногах, с трудом преодолеваю несколько метров до стола.

Надо же, как я ослабела. Будто неделю шарашилась без еды и питья по этому лабиринту. Хотя, возможно, так и есть. Я давно потеряла счет времени. Часы тут либо отсутствуют, либо стоят, а смену суток угадать невозможно. В одной комнате ночь, в другой день, а в десяти последующих вообще нет окон.

В кастрюлях полно еды, и я не могу удержаться, чтобы не подцепить вилкой котлету. Сочную, горячую, с нежной корочкой. Господи, до чего же здорово просто есть. Жрать, жадно запихивая в себя кусок за куском. Вгрызаться, жевать, глотать. И чувствовать, как желудок наливается восхитительной тяжестью.

Ф-фу. Действительно, насколько легко превратить нас в обычных животных. Никаких извращений, достаточно элементарно лишить пищи и воды. И все. Экземпляр тупого зверя, озабоченного только инстинктом выживания, готов сразу. Господи, как ужасно. До чего просто. Удивительно, что раньше подобные мысли не приходили мне в голову. Скорее, они более соответствовали образу мышления Машки. Вот та вполне могла выдать что-нибудь в этом духе.

Но до чего, оказывается, легко…

Оглядываюсь по сторонам. Помещение достаточно просторное, хотя освещено скудно. И, конечно же, опять нет окон. Словно в подземелье, черт их дери. Сейчас бы руки помыть, да и самой вымыться бы не мешало.

Ну конечно… Меня пробивает смех. Просто не могу остановиться. Конечно же, вот и душ. Оборжаться до уссачки. Ни в чьи планы не входит уморить зверушку быстро. Ведь так неинтересно.

Ладно, сволочи. Видимо, у вас никаких тел нет вовсе. Ни органических, ни неорганических. И заботиться о них у вас нет никакой необходимости. И цеплять за них вашу бессмертную душу вам тоже не надо

Вот повезло уродам. Ведь это свобода. Ничего никогда не болит, не саднит, не просит есть или спать. И физическую боль причинить нечему. Замечательно как – абсолютно никаких средств для манипулирования. Не то что у нас, бедных и убогих.

Я долго и с наслаждением моюсь. Хотя нет, не с наслаждением. А с отвращением. С отвращением к этому своему телу, которое требует столько всего. И которым, вследствие этого, так легко управлять. Со стороны. А, следовательно, управлять и мной. Которая, по сути, телом этим не является, однако вынуждена в нем существовать и подчиняться его требованиям.

Потом облачаюсь в чистую, выглаженную одежду – удивительно, но как раз моего размера. И снова ем. Теперь уже, как положено. Сначала суп. Который по-прежнему горяч. Затем тушеные овощи. И снова котлеты.

С трудом останавливаю себя. Так как из литературы знаю, что если продолжать и дальше, то вырвет. Вообще, непонятная штука – желудок набит под завязку, а мозги отказываются это воспринимать. Мозгами все еще хочется есть. Идиотизм какой-то. Тот, кто создал нас себе на потеху, был отменный кретин. Настолько слепил абы как, что даже не обеспечил нормальной согласованности в функционировании органов.

Ладно. Долго сижу, сложив руки на оттопырившемся животе, и гляжу. В перспективу. Так как ничем особенным конкретно эта комната не отличается. Ни тебе цветных пузырей, ни картинок. Ни звуков замысловатых. Призванных пугать. Вообще, кстати, звуков никаких. Словно комната эта закутана в вату.

По идее, надо бы ее обследовать. Посмотреть, сколько дверей, какие они. Или отметить их отсутствие. Определить, опять же, что вообще тут есть. Из мебели. Обстановки. Может, вон в том углу меня поджидает джакузи. Или спортинвентарь. Но… Неохота. Честное слово. Устала я. Вымоталась. Глаза вон слипаются. Свет далеких ламп вижу как через призму. Вот высплюсь и проверю. Тем более что ногам и всему телу нужен отдых.

Сижу так, сижу. И чувствую, что проваливаюсь в сон. Вздрагиваю, потираю лицо и решаю окончательно перебираться в кровать. Тем более что она завлекательно так застелена, уголок одеяла отогнут, будто приглашает нырнуть в уютное нутро. Ночная рубашка - опять-таки - аккуратно выложена на подушку. Красота.

Переодеваюсь, любуясь вышивкой на вороте. Прямо украинские мотивы, ей богу. Натуральные вечера. На том самом хуторе, черт побери. Эх-х.

Ой, ну до чего хорошо. Замечательно. Нежное шелковистое белье, невесомое одеяло. И мне уже откровенно наплевать, что в случае чего придется носиться не в одежде, а полуголой. Надо было, правда, нож захватить со стола. На всякий-то случай. Под матрас положить. Но сейчас неохота уже ничего. Неохо...

Гуляю по солнечной поляне. Собираю цветочки. Синенькие, голубенькие. Желтенькие, красненькие. Плету себе веночек. Остальные просто раскладываю на коленях. Хорошо. Лес зеленеет на том конце поляны. Прикрываясь от солнца рукой, всматриваюсь в его глубины. Жду суженого, жду ряженого. С которым уговорились встре...

Господи, а это еще что такое??

Сзади, за моей спиной, кто-то тяжело вспрыгивает на кровать. Тяжело ступает. Так, что продавливает ее. Туда-сюда. Туда-сюда. Будто выбирает.

Силюсь повернуться. Открыть глаза. Но все тело будто спеленуто невидимыми путами. Неужели все еще сплю? Руки, ноги, как мертвые. Словно обездвижены.

А тот, сзади, тем временем делает бросок. Нависает надо мной. Распластывается на несколько секунд. Но дальше дело у него почему-то не идет. Что-то мешает ему коснуться меня и разорвать.

Он пятится. Снова топчется. Снова прыгает. И опять зависает.

Боже мой, ну и ужас. Во время этих его парений меня словно мертвящим светом просвечивают. Будто разбирают по клеточкам, по самым тонким нервным окончаниям. И это настолько страшно, настолько чуждо самой человеческой природе, что если бы я хоть чем-нибудь могла пошевелить – например, извилинами, то спятила бы.

А тот злится больше и больше. Его шаги убыстряются. Кровать все сильнее и сильнее продавливается под лапами. Прыжки учащаются. Однако пробить нечто надо мной он оказывается не в состоянии.

И тогда он соскакивает.

И рычит. И воет столь ужасающе, что мое сердце, и так едва бьющееся в замершем ледяном теле, практически останавливается. Я понимаю, что за моей спиной исчадие ада. И ощущать его именно за спиной уже просто невыносимо.

Стараюсь сдвинуться. Повернуться. Чтобы встретить смерть лицом к лицу. И неожиданно рывком переворачиваюсь.

Господи…

Горящие углем глаза. Сморщенная в оскале морда. Клыки. Острые. Длинные. Как лезвия. И ненависть. Сочащаяся. Скапливающаяся в складках. В комках шкуры.

Он напоминает волка. Но лишь отчасти. Монстр. Громадный. Не менее двух метров в высоту. Сейчас прижавшийся к полу. Собравшийся для прыжка. И совсем, совсем рядом – просто рукой подать.

Страх придавливает меня к кровати, обездвиживает не хуже прежних пут. И вдруг…

Вдруг я слышу потрясающий рык, буквально отбрасывающий чудовище от края кровати. Заставляющий его приседать, прижимать уши. Неловко перебирать передними лапами.

И не сразу понимаю, что этот рык – мой.

И в момент понимания внезапно осознаю, что сама бросаюсь к этому громадному зверю, готовая сомкнуть зубы – клыки?? – на его горле.

Он как-то сдавленно хрюкает, затыкаясь, и мгновенно подается назад. Пробивает телом нечто невидимое. И внезапно истаивает, словно его и не было вовсе.

Несколько секунд я тупо гляжу в пустоту. Опускаю взор на скрюченные пальцы. Точно так же тупо пялюсь теперь на них. И тут до меня доходит, что рот мой ощерен, нос сморщен, а глаза выпучены.

Неловко кашляю. Отпускаю складки кожи у губ. Расслабляю мышцы лица. И сажусь на кровать.

Сижу. Снова гляжу в пустоту. Сижу. Пытаюсь собрать мысли.

Вот такие вот дела... Вот такие... Дела, короче... Во-от та... Что ж это было-то все?

Допустим, со стороны этих – понятно, новая порция аттракционов. Поинтереснее, так сказать, и поинтенсивнее. Но я-то? Я?

Внимательно рассматриваю руку. Повыше задираю вышитый рукав.

Рука как рука. Кожа. Тонкие, едва заметные волоски. Пальцы. Ногти. До сих пор не очень чистые. Нога... Тоже обыкновенная такая. Рубашка - ночная. Нигде не разодрана.

Ощупываю лицо. Лицо как лицо. Зубы... Как зубы. Не клыки, не лезвия. Сточены сильнее с левой стороны. Пломбы, кстати. Одну менять пора.

Что ж это было-то, а? Эк ведь я его... Заюлил ведь. Пересрался. Вот так...

А как «вот так»-то? Бли-ин! Приснилось, что ли?

Беру стакан со стола. Отпиваю глоток. Прислушиваюсь. Тихо.

Вот и поспали. Отдохнули, в общем, на славу. Ни минуты, так сказать, покоя. Ни секунды – опять же – его самого, этого покоя. Прямо, как в песне. По которой далее сообщается – что это не иначе, собственно говоря, любовь. Вот, блин, что это такое.

Откидываюсь на подушку и принимаюсь ржать. И остановиться никак не могу.

Эк я его. Ух я его. А он-то. А я-то его.

Топот тяжелых лап. Прерывистое дыхание. Вой нескольких глоток.

Мгновенно подскакиваю. Напряженно всматриваюсь в противоположный угол, что тонет в темноте. К звуковым атакам мне не привыкать, они здесь уже наскучили. Ведь кажется, что блуждаю я по этим лабиринтам не первый месяц. А вот визуальные феномены пока не были столь разнообразны в устрашающей части. И я не знаю, чего от них ждать.

Звуки нарастают, ширятся. Охватывают темноту. И вдруг словно вырываются наружу, вынося перед собой три скрюченные монстрообразные фигуры.

Бесчисленные глаза, медленно кружащие по периметру, вращающиеся воронки оскаленных пастей. Отростки, отростки. Снабженные саблевидными когтями. Клацающие ими, как клешнями. Волочатся хвосты. Стекает слизь. Ерошится длинная шерсть на загривках.

Думаю, Босх многое отдал бы, чтобы оказаться на моем месте. Но…

Еще несколько прыжков, и они разорвут меня, высосут, распотрошат.

Мое горло издает мощный рев. Так, что кажется - стены трясутся, складываются, вибрируют. И я, помимо своей воли, бросаюсь навстречу тварям, дрожа от нетерпения.

Они на секунду замирают. Тормозят, упираясь всеми своими многочисленными конечностями. И этого времени мне хватает, чтобы прыгнуть.

А затем рвать, драть, грызть, отбрасывать, ломать. И выть!

Бойня заканчивается буквально через пару минут. Последнее из еще шевелящихся существ внезапно всасывается в пространство. А я, наткнувшись на пустоту, по инерции падаю на пол. Приземляюсь на руки. Стараюсь сообразить. И тут мой гнев утихает. Перевожу взгляд.

Руки... Руки как руки. Белая кожа. Тонкие едва заметные волоски. Задравшиеся рукава вышитой рубашки. Пальцы. Ногти. Чуть заметно бьющиеся голубоватые вены.

Подгибаю ноги, сажусь. Провожу ладонью по губам. Губы как губы. Лицо, не морда. Никакой шерсти.

Рассматриваю ладонь. На ней ни крови, ни слизи. Никаких следов моей ярости. И пол… Пол как пол. Ни трупов, ни клочков, ни останков.

Почудилось мне все, что ли? Опять тишина такая, что слышишь собственное дыхание. И снова – просто комната. Обычная, с уже знакомой мебелью и душевой кабиной чуть дальше. Ковер, мягкий, ворсистый. С ромбами. Сползшее с кровати одеяло.

Интересно, а если бы я не сопротивлялась, что бы было? Пусть даже эти твари лишь фантомы, но растворились бы они без остатка, если бы я не задала им жару? Или если не будешь их мутузить, они сами разорвут тебя?

Снова осматриваю руки. И снова не нахожу в них ничего такого. Даже не верится, что еще несколько минут назад они были сильными лапами с серповидными когтями. А лицо – вытянутой мордой с ужасной пастью.

Странную штуку, выходит, может выкинуть воображение. Причем вне зависимости от осознанного желания. Мой страх перешел в ярость, а та, в свою очередь, произвела воображаемую трансформацию. Да настолько убедительную, что подчистую рассеяла врагов, заставив их ужаснуться и отступить.

С другой стороны, что сложного в том, чтобы произвести сражение в своей фантазии? Ведь она твоя собственная, и ею можно управлять, как заблагорассудится. Но, черт побери, уродов-то этих не я ведь придумала, даже если их и не было в действительности. Неужели здесь можно выиграть, противопоставив свои выдумки чужим?

Господи, ну я-то отнюдь не Машка, которая вечно что-то представляла. Причем настолько ярко, что это выливалось в замысловатые рисунки и стихи. Вечно у нее фантазии накладывались на реальность. Так, что не сразу она потом могла отделить одно от другого.

А я? Да никогда во мне и не было ничего особенного. Иногда, конечно, хотелось чего-то, даже не знаю, как выразиться... Ну, возвышенного какого-то, что ли, неземного. Но чтобы что-то там писать или рисовать... Или строить, возводить… Нет. Априори знала, что ничего не выйдет. Это как у импотента – хочешь, да не можешь. А тут... Что произошло-то?

Или и не произошло, а просто показалось? Или и не показалось, а само это место вызывает, извлекает нечто из глубины твоего существа, что казалось бы, намертво спит или замуровано?

Знаю одно, Машка не сумела бы контролировать такие видения, а наоборот, усугубила бы их, превратив в совсем уж невообразимый леденящий ужас. А Катя без всяких затей послала бы все к черту, уселась бы на стул, закрыла глаза... Или нет, не закрывала бы, а напротив - распахнула и четко бы так, уверенно произнесла – «не верю! ничего этого на самом деле нет, не верю, и точка!».

А во мне, получается, скрыты чудовища, способные заставить других, наведенных кем-то, позорно бежать, поджав хвост? Или не скрыты? А просто... Просто есть что-то, что реагирует соответствующим образом на окружающее. На монстров создает монстров, на цветущую поляну – звездный искрящийся рой?

Непонятно. И выспаться снова не удалось, и в горле опять сухо. И сколько еще эти, те, что снаружи, будут мурыжить? До скончания веков, что ли? Однако если им так хочется прикончить меня, им все-таки придется сделать это самим. Не я кашу заварила, не мне и расхлебывать.

Наверное, любое существо, хоть чем-нибудь отличающееся от нас, людей, способно вносить в наш мир возмущения, выражающиеся в ряби действительности, полтергейсте, странных и необъяснимых явлениях. Ведь оно – чужое для нашего набора измерений. А что же тогда произойдет, если нас выдернуть из нашего мира и поместить в другой? Не то же ли самое? И не это ли произошло и продолжает происходить сейчас?

Нас, троих, взяли за шкварник, вытащили и бросили сюда. И мы, сами того не подозревая, своими руками – вернее, всем своим нутром - творим реальность вокруг. Вносим возмущения, овеществляем фантазии, производим вещи, не совместимые с этой реальностью. И все это просто оттого, что мы тут – чужие.

Пусть мы примитивные скоты, пусть - созданные кривыми руками поделки. Но мы – не отсюда. И поэтому все тут с нашим появлением идет наперекосяк, не так, как всегда. Ведь ясно, что очутились мы где-то вовне, не у себя. У нас такого не бывает, да и не может быть.

Другой вопрос – зачем? Зачем надо было хватать и засовывать?

Неловко – из-за затекшей ноги – поднимаюсь, беру стакан с водой, приваливаюсь бедром к столу и пью.

Хорошо, что в этой комнате не холодно, не то что в соседних. Вот я стою, в ночной рубашке, босиком, и не мерзну вовсе. И все та же обволакивающая тишина. Как ватная, но не мертвая. Будто звуки вокруг просто спят, но настанет момент, и они оживут, проснутся. Запоет ручей, засвистит птица, заиграет на свирели ветер. И декорации вдруг оплывут, растают, открыв то, что снаружи.

- Браво! – внезапно раздается позади меня знакомый голос.

И, не успев оглянуться, я слышу небрежные, словно насмешка, хлопки в ладоши.

Глава 14

- Катя, - выдыхаю я, оборачиваясь.

И вижу, как знакомый силуэт вырастает из сумерек, скопившихся в дальнем углу. И отмечаю, что непосредственно перед этим слышала что-то вроде скрипа двери. Но не придала значения, решила, что показалось. Ведь я уже так отвыкла от чьего-либо присутствия, словно всегда, всегда была единственным человеком здесь.

Соскакиваю со стола и делаю несколько шагов вперед. Но неуверенно. Так как все еще не верю.

- Катя, господи! Наконец-то. Неужели они дали нам встретиться?

И тяну руки, чтобы обнять, растормошить. Ощутить рядом настоящего человека. Чтобы вновь оказаться не одной.

Но на полпути замираю.

- «Они»? – интересуется она, тоже останавливаясь. – Кто это – «они»? Кого ты имеешь в виду?

Рассматриваю ее похудевшее и несколько заострившееся лицо, странную одежду, напоминающую яркие перья птицы. И глаза. Вернее, их выражение. Далекое, отстраненное. Не свойственное человеку.

- Катя, - запинаясь, произношу я. – Это действительно ты?

- Н-ну, - очень узнаваемо хмыкает она. – Я первая задала вопрос, тебе первой и отвечать.

Снова разглядываю ее и не знаю, как вести себя дальше. Это как будто она, Катя. И одновременно словно не она...

- Стой, я тебе помогу, - говорит она. – Ты не против, если я выпью сока. В горле, знаешь ли, пересохло.

- Сока?? – изумляюсь я. – Конечно, пей. Но только сока тут нет. Только вода.

- Да ну? – прищуривается она и не менее знакомо смеется.

Поднимает кувшин, и стакан вдруг наполняется оранжевой пахнущей апельсинами жидкостью. Мои глаза расширяются, я просто физически ощущаю идиотское выражение, которое стынет на моем лице.

Женщина фыркает, подносит стеклянный край к губам и делает глоток, окрашивая их в едва заметный яркий оттенок.

Стискиваю зубы, неверной рукой щупаю пространство позади, боясь упасть. И действительно опускаюсь. В кресло. От неожиданности икаю.

- Замечательно, - комментирует незнакомка. – Как раз хотела пригласить тебя присесть, - она взглядывает мне в глаза и снова фыркает. – Прямо читаешь мои мысли.

- Кто ты? – почти беззвучно спрашиваю я. – Где Машка, Катя?

- Я первая задала вопрос, - наставительно и четко, будто немного слабоумной, повторяет она.

- Ладно, - говорю я, а сама все рассматриваю.

Совсем как Катя. Совсем. Только похудевшая, скулы четче обозначены, твердо сжатый рот. Краски на лице нет. Вообще. Отчего она вся кажется намного моложе, почти девчонка. Глаза... Большие, темные в полумраке. И выражение... То, чужое, что изредка мелькало на задворках глаз настоящей.

- Ну же, - поощряет она, подпирая рукой голову. – Ты меня интригуешь.

- Они, - медленно говорю, не отрываясь от нее. – Те, кто засунули нас сюда, в этот лабиринт. Кто экспериментирует, дергает за веревочки, поддает током. Отрезает один пальчик, другой. Потом – всю лапку.

Она иронически двигает губами, издает чмокающий звук.

- Лабиринт. Да. Это ты хорошо сказала. Почти правильно. Молодец, - она откидывается на спинку кресла, принимается крутить носком туфли.

Как прежняя Катя принялась бы крутить концом косы. Руки ее теперь свободно лежат на подлокотниках. И мне хорошо виден темно-красный лак, покрывающий ногти.

- Где Катя? – в упор спрашиваю я, не желая больше таиться и разыгрывать дурочку.

- Катя? – иронически поднимает она бровь. – Катя-Катя. А разве ты сама не видишь?

Я сжимаю пальцы и чувствую, как их кончики больно впиваются в ладонь. Неужели она принимает меня за откровенную идиотку?

Ее зрачки на мгновение расширяются, но в следующее – она уже щурится, словно солнце ударяет ей в лицо. Усмехается.

И мне приходит на ум игра. Старая как мир. В кошки-мышки. И странно, что не страшно. Просто удивительно. Ведь в роли мышки явно я сама.

- Слушай, - говорю я ей. – Хватит вилять. Я же вижу, что ты – не Катя. Я тебе ответила, теперь твой черед.

- А кто сказал, - ее брови вновь ползут вверх. – Что я вообще должна что-то отвечать? Странные вы – люди.

При этих словах я дергаюсь, и мне не удается это скрыть. Она замечает и удовлетворенно хмыкает, словно очко - в ее пользу.

- Тогда зачем ты спрашиваешь сама? – поправляю подол своей дурацкой ночной рубашки и вижу, что та, что напротив, с интересом наблюдает за моими движениями.

- Занятно, - тянет она. – Забавно. Местами – увлекательно.

- Что – увлекательно?

- Сопоставлять твои мысли и твои же слова.

- Ого как! – искренне удивляюсь я.

- Неплохо выглядишь, тебе к лицу, - совершенно не к месту с улыбкой выдает она.

Вот так. Над дураками и неумело слепленными паяцами, оказывается, принято еще и издеваться. Чтобы они, убогие, еще больше ощутили эту свою убогость. Ощущение такое, словно перед тобой, безногим, кто-то специально выплясывает во всю удаль своих ног.

Зрачки незнакомки опять расширяются, затем сжимаются почти в точку.

- Не настолько уж ты и убогая, - замечает она. – Какой хочешь тут показаться.

Здорово. То есть все, что я ни подумаю, она тут же узнает. Ха-ха. Выше всяких похвал. «Зачет», как говорит Борис Борисыч.

- Ой, ну хватит уже, - досадливо морщится она. – Попридуривалась, и будет.

- В каком смысле? – решаю уточнить я.

- Да в самом прямом, - она принимается постукивать ноготками по подлокотнику. – И не надоело тебе?

- Надоело что? – осторожно спрашиваю и не менее осторожно меняю позу.

Она вздыхает, качает головой.

- Да в порядке твоя Катя. Шурует сейчас на полной скорости к базе, - она смотрит чуть в сторону, словно вглядывается во что-то. Потом возвращает взор на меня. – Да, уже почти подходит. Про Толстика своего без конца думает, не только про вас. Катю твою, кстати, ничего не возьмет, - она обнажает полоску зубов и принимается смеяться. – Непрошибаемая она. В смысле рациональности.

Несколько минут мы просто сидим. Пристально всматриваемся друг в друга.

- Надо же, какое постоянство, - наконец говорит она. - Столько лет. Десятки жизней. Я бы опупела. Честно.

Пауза. Во время которой я пытаюсь осмыслить ее слова.

- Домой-то не тянет? На родину? – добавляет она.

- На какую, к едрене фене, еще родину?? – неожиданно взрываюсь я; и как бы со стороны удивляюсь сама себе.

- Да-а, - тянет она. – Тебе бы, дорогая, призы получать. За актерскую игру. Никогда не давали? – в голосе слышится издевка. – А зря. Я впечатлена. Причем впечатлена уже не первую тысячу лет.

Опять повисает молчание.

- Ты хочешь сказать, что мы рождаемся не один раз? – ситуация более, чем абсурдная, но ежику ясно, что та, что сидит передо мной – из наблюдателей, а значит у меня при правильном поведении есть шанс выбраться отсюда.

Она вглядывается, щурит глаза, потом, словно в изнеможении, вздыхает.

- Я хочу сказать, что люди с настойчивостью идиотов умирают и рождаются, умирают и рождаются. И так до бесконечности. И соскочить с этого вечного круга им не дано. Вне зависимости, живут они более-менее праведно или совсем уж по-уродски. Последующая жизнь, кстати, совершенно не зависит от предыдущей. Все это чистой воды рулетка.

Беру стакан, отпиваю глоток. Главное, не поддаваться силе ее внушения, ведь навязывать сейчас можно все, что угодно. Парировать в подобных обстоятельствах мне просто нечем.

- Почему не дано?

- Неужели ты абсолютно ничего не помнишь? – она нагибается вперед, чтобы не упустить ни одного моего невольного движения.

- А что именно я должна помнить?

- Ну и дела-а, - она недоверчиво качает головой. – Ну-ка, ну-ка, поведай мне, расскажи, кто именно ты такая?

- А ты-то? Ты - кто такая? И вообще, что за представления вы нам тут устраиваете?

Женщина напротив хмыкает, крутит носком полуснятой туфли.

- Я первая задала вопрос.

- Ты уже не первый раз так говоришь. И потом сама же не держишь слово.

- Будь спокойна, - она снова хмыкает. – В этот раз сдержу, уж больно мне любопытно.

Одергиваю ночную рубашку, чтобы выглядеть приличнее. Откашливаюсь. Незнакомка в это время иронически наблюдает за мной, но не издает ни звука.

- Я человек. Отношусь к виду хомо сапиенс. Э-э, ну... Женщина. Русская. Живу в Ро...

В продолжении моей короткой речи та, что напротив, принимается смеяться. Сначала тихо, но к концу ее хохот превращается во что-то уже совсем неприличное – с подвываниями и стонами.

- В чем дело? – уязвленно спрашиваю я и нервно поправляю нелепый вышитый ворот.

- Ой, господи... Извини... Правда... Извини, - она промокает глаза салфеткой, взятой со стола. – Ох. Кто бы говорил про представление. В театр ходить не надо, честное слово.

Мы опять молчим. Она берет яблоко, вкусно хрустит им. И время от времени поглядывает на меня. И снова фыркает, словно не может удержаться от смеха.

- Человек, говоришь? – носок туфли поворачивается то вправо, то влево. – Женщина? – тут она вновь принимается хохотать. – Ой, нет, ты меня точно убьешь. Ой, не могу, пощади...

Чувствую себя каким-то огородным пугалом, клоуном, петрушкой. И поднимается раздражение, которое пытаюсь, но унять не могу - несмотря на веские доводы, что территория явно не моя, а петля давно накинута на мою шею.

- Слушай, - наконец сердито заявляю я. – Ну хватит! Ты думаешь, много чести в том, чтобы из более слабого существа делать посмешище? Стыдитесь, если вы действительно сильнее и умнее.

Она бросает огрызок в чашку и закрывает лицо руками. Некоторое время я недоуменно наблюдаю за ней, но когда понимаю, что так она пытается скрыть свой гомерический смех, то уже не могу сдержать гнев.

И они считают себя выше нас?? Мальчишка, мучающий слепого щенка, мужчина, в кровь избивающий ребенка, нация, подчистую уничтожающая другую. Разве есть в этом сила, воля, ум...

- Прекрати, - прерывает она мои мысли. – Ты меня с ума сведешь.

Я поднимаюсь, надеюсь, что с достоинством. И положив руку на край стола, внушительно говорю:

- Хватит. Выпустите меня отсюда. Издевайтесь над кем-нибудь другим, если вам так уж непременно надо глумиться над кем-нибудь. Ясно? Немедленно отпустите меня и мою подругу!

- Глу... Как ты сказала? – ее брови ползут вверх, а зрачки расширяются. – Глумиться? Нет, все. Это уже клиника, - зрачки сужаются, затем принимаются пульсировать. – Вот скажи мне, пожалуйста, дорогая, и куда ты отсюда пойдешь, если МЫ, - тут она делает нажим. – Мы тебя выпустим?

- Как «куда»? – удивляюсь я. – На базу, как и Катя. А оттуда домой.

Она морщится, устало потирает висок. Потом окидывается на спинку кресла и смотрит мне в глаза.

- Весь фокус в том, что идти-то тебе и некуда. Для этого, собственно, и был устроен весь этот аттракцион, как ты называешь. Чтобы встряхнуть, вывести тебя из равновесия. Ты слишком заигралась. Или заигрался, - она делает паузу. – Или еще точнее – заигралось, - она скрещивает ноги. – Но боже, до чего, оказывается, трудно выбить тебя из колеи, несмотря на все мои усилия, - она подается вперед. – В сложившейся в этом варианте реальности ситуации из вас троих выживает только Катя, - незнакомка вновь откидывается назад и расслабленно кладет руки на подлокотники кресла. – Так что идти тебе, дорогуша, попросту некуда.

Горло мое перехватывает спазм, шарю вокруг в поисках опоры. Женщина с некоторой долей интереса наблюдает за моими неуверенными движениями.

- Кресло справа от тебя, - наконец замечает она. – И, господи, ну хватит уже придуриваться!

- К-ка..., - стараюсь я справиться с прыгающими губами. – К-как т-только Катя? – с шумом втягиваю в себя воздух. – А как же мы с Машкой?

Незнакомка со скучающим видом отводит взгляд в сторону, будто я ей осточертела. Нехотя поясняет:

- Вы все трое – подружки-хохотушки – попали в снежную бурю. Действительно, признаться, необычную у вас в это время года. И, естественно, не случайную, - она снова смотрит мне в глаза. – Вы заблудились. Распсиховались. И в темноте и снежном урагане потеряли друг друга. Дальше все зависело от вас самих, от вашего поведения. Вернее, для них зависело. Не для тебя.

- Но, - начинаю я и до боли стискиваю пальцы. – Но мы же не потерялись. Все это, - показываю я подбородком, а женщина не отводит взора от моих глаз.

- Иллюзия, – договаривает она за меня. - С человеческой точки зрения, конечно, - и стучит ноготками по подлокотнику. – Блин, как мне все это надоело.

- Что надоело?

Она резко поворачивается и неуловимо быстро подается вперед так, что мы едва не стукаемся лбами, ведь я не успеваю отпрянуть.

- Ты меня достал! Слышишь? Рассказывать тебе очевидные вещи. Я чувствую себя дурой.

- Может, дураком?

Она хмыкает, садится удобнее.

- Может, и дураком. Без разницы. У нас нет пола, как у идиотов людей.

- У кого «у вас»?

Она долго смотрит, я даже ерзать начинаю.

- Как же ты заигрался... Мне даже страшно, ой-ой, - женщина саркастически изгибает рот.

- Ну хорошо, - говорю я после продолжительного молчания, во время которого незнакомка разглядывает кисти своих рук. – Так что же дальше произошло с нами, «подружками-хохотушками»?

- Тебе все еще интересно?

- Конечно.

- Н-ну... Катя в силу своего исключительного рационализма попросту отказалась воспринимать все те чудеса, что происходили вокруг нее, - она говорит, не подымая головы. – И, соответственно, довольно быстро сумела отыскать дверь наружу. С тобой – все ясно. Твои дурацкие перерождения у меня вот тут уже стоят, - женщина проводит ребром ладони по горлу. – Поэтому им положен предел. Правда, по твоей же стародавней просьбе, но не суть. Тела твоего не нашли. Вернее, не найдут. И сочтут пропавшей без вести.

- А Машка? – стискиваю я подлокотники.

- Машка? – бросает она на меня быстрый взгляд. – Машка твоя еще тот фрукт, если уж на то пошло. Устроила тут... Такого даже я не могла вообразить, - она хмыкает. – Фантазией своей она кого хочешь переплюнет, замечательный, признаться, экземпляр.

- И..., - чувствую, как в горле мгновенно пересыхает. – И что?

- Подругой твоей я поражена, дорогуша.

- И что с ней? Что?!

- Полегче, милая. А, впрочем, - она снова смотрит прямо в глаза, зрачки то сужаются, то расширяются. – Собственными жутчайшими чудовищами она сама довела себя до ручки. И, спасаясь, выпрыгнула из окна, - она делает паузу. – Здесь довольно высоко, как ты успел, наверное, заметить, мой мальчик, - незнакомка протягивает пальцы и ласково треплет меня по щеке. – Ее труп найдут через несколько дней, - воркует она.

Внезапно неконтролируемая ярость окатывает меня с головой. Не осознавая, я хватаю женщину за руки, резко дергаю. И в глазах вдруг всплывают тысячи картин... Которые накладываются, распадаются, проникают друг в друга, свиваются. А потом слышу собственный потрясающий рык. А перед собой вижу лик ужасающего существа, которое рычит не менее потрясающе, чем я. И понимаю, что долю мгновения спустя мы намертво вцепимся друг в друга. Но за эту долю я с изумлением осознаю, что существо неизмеримо, абсолютно недосягаемо прекрасно.

- Давно бы так, - говорит Аккорэль и отпускает мои ладони. – Я уже устал следить за тобой все эти неисчислимые века. Устал ждать, когда тебе надоест.

- Но как же... - в недоумении спрашиваю я. – Как же все это могло случиться?

- Я поздно поняла, что ты заигрался настолько сильно, что твоя трансформация достигла предела. Прости, - она скорбно сжимает губы, и я вижу капельки пота на ее висках.

Смутные видения проносятся в моей голове. Словно чистая вода горного ручья смывает грубо намалеванные декорации не существующей действительности. Будто я в первый после неисчислимого количества лет раз вдыхаю полной грудью свежайший воздух альпийских лугов.

- Аккорэль, - поворачиваю я к ней голову.

- Не стоит благодарности, - кладет он пальцы на мою руку. – Ты ведь сам просил.

- Ты знаешь... - начинаю я.

- Ты и сам знаешь, - он обнажает в улыбке замечательные в своей внушительности клыки, которые тут же истаивают, превращаясь в завораживающие абсолютной красотой узоры.

Я вглядываюсь, и последние пятна дурмана уносит стремительный ветер.

- Да, - соглашаюсь я. – Не мы их создали, не нам и судить.

Она поворачивает голову, долго смотрит. И в этом взоре я вижу миллионы оттенков, десятки тысяч цветов. Вселенные рождаются и умирают. Меняют мерность, строят и разрушают тоннели, изгибают время.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Взрываются миры. На их месте возникают новые. Кружат, танцуют. Поют песни пространства, свиваются в замысловатые фигуры. И вновь распадаются.

Наши арабески темнеют, светлеют. И вспыхнув ярким сиянием, сливаются в один непостижимый орнамент.

Мы беремся за руки. Молчим. И делаем первые взмахи крыльев туда, где дом. Туда, где нас давно никто не ждет.