̶Л̶е̶с̶н̶о̶й̶ ̶Д̶о̶з̶о̶р̶ Пляжни Дасор Восимь

Глава 1

Я подождал. Потом позвал еще раз, громче, и чайка с волны снялась и пошла вдоль берега, ругаясь по-своему. Примечательно было то, что я ни слова не разобрал из ее воплей.

— Система! — рявкнул я. — Статус!

Ничего. Перед глазами не выскочило ни окошка, ни строчки, ни ехидного «Пользователь», с которого она начинала любую гадость.

В смысле?

Я поерзал плечами, вытряхивая песок из-за шиворота, и уставился на воду. На зубах скрипело, пот щипал глаза.

Как это — ничего? Куда она могла деться? С первого дня после перерождения сидела в голове безвылазно, лезла с подсказками, когда ее никто не звал, и даже в пустыне исправно считала мне опыт. А тут взяла и замолкла. Почему именно сейчас? И кого мне теперь спрашивать, где я вообще?

— Эй, бюрократия, — я постучал себя костяшками по лбу. — Есть кто дома?

А в ответ тишина…

Ладно, без паники. Пойдем по списку.

Я прищурился на чайку, что уже качалась у мыса, и позвал «Зоркий глаз». Чайка как была серой точкой на волне, так ею и осталась, и оранжевым ее не обвело. «Тень тайги» не сработала. «Довлеющее присутствие» я применил на краба, что сидел у кромки прибоя, и краб даже не дернулся. Про «Хозяина тайги» и говорить нечего: он и дома, у кромки Разлома, гас разом, а тут не то что лес не мой — тут и леса-то нормального нет, одни лопухи.

Оставались нити.

Я зажмурился и пошарил на привычном месте, но хватанул пустоту.

— Миша, — позвал я. — Мишка, слышишь? Голодень!

Под веками плавали красные круги от солнца, и больше ничего.

Вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Система — ладно, Система и дома любила помолчать в самый нужный момент, характер у нее паскудный. Но Мишка-то? Мишка мой родной! Он же вот сидит на меже, жрет мою тушенку и ждет меня домой. Голодень при нем. И ни один не отзывается. Все, что связывало меня с домом, оборвалось подчистую, пока я летел.

Приплыли, как говорится. Картина Репина. А я посреди нее сижу и обливаюсь потом.

Ждать тут было без толку. Если нас раскидало, то, может, и недалеко, за мысом или за поворотом берега. Наира тоже не станет сидеть сиднем, начнет искать. А мелкий, если цел, носом учует еду за версту.

Первым делом я стянул шапку, следом разгрузку, а за ней маскхалат с курткой, потому как в этом пекле была нужна как рыбе зонтик. Потом натянул маскхалат обратно на мокрую рубаху, потому что солнце жгло шею, а из зелени уже доносился тонкий комариный звон. Разгрузку поверх, автомат на плечо. Куртку повесил на колючий куст у взрытой ямы, куда упал, и сунул в ее карман шапку. Пусть висит. Наира увидит и поймет, что я был тут и что живой.

Налево берег уходил к мысу, направо таял в мареве. Я выбрал мыс.

Шагать старался по самой кромке, где мокрый песок держал ногу и не проваливался. Выше, на сухом, он был белый, как мука, жег даже через подошву и набивался в ботинки при каждом шаге. Зато на мокром любой след был бы виден издалека, а чужих не попадалось.

Слева тянулась зелень. Пальмы с кольчатыми стволами стояли у самого песка и кренились к воде, а наверху, под растрепанными листьями, висели гроздья зеленых и бурых кокосов. Под ногами валялись битые орехи, и крабы выедали из них белую мякоть.

Дальше, где кусты подступали к пляжу вплотную, из-под широких рваных листьев свисали связки бананов. Зеленых, с палец, и в связке каждый банан загибался кверху, растопыркой. А я всю жизнь думал, что они растут вниз.

Серые и рыжие крабы, с ноготь и с ладонь, шныряли повсюду, и при каждом моем шаге десятки их боком улепетывали в норки. Песок у воды был весь в дырках. А вода у берега была зеленоватая, дальше синяя и прозрачная до самого дна, и в ней стайками ходила рыбешка.

Красота, конечно. Я не курортник ни разу, но тут даже в моей голове что-то само начало прикидывать. Вдоль берега домики на сваях, чтобы крабы в постель не лезли. Лежаки, грибки от солнца. Под той кривой пальмой будку с холодным пивом из погреба. И возить сюда столичных, которые моря в глаза не видели, по путевкам. Деньги лопатой греби, только мешки подставляй. Самое то курорт разворачивать.

Только я сюда не по путевке приехал. Вот же угораздило, а? Из всех берегов на свете меня выплюнуло на тот, где ни души, и даже Система молчит.

У самого мыса, где песок кончался черным ноздреватым камнем, из воды вылез краб. Крупный, с добротную алюминиевую миску, весь в тине. Он выбрался на песок и пошел прямо на меня.

Я остановился. Он тоже, в шаге от ботинка, поднял на стебельках глаза и уставился на меня снизу вверх. Он держал клешни перед собой, и я на всякий случай (уж не знаю по какому только внутреннему ощущению) убрал пальцы подальше.

— Тот-а-чок? — спросил краб.

Сиплый голос шел откуда-то из-под панциря, но слоги он выговаривал четко, по одному.

— Че? — опешил я.

— Тит-а-чик?

Я присел на корточки. Вот тебе и раз. «Друг зверей» молчал, как и все остальное вокруг, а этот, гляди-ка, сам по себе что-то выговаривает. И главное, спрашивает. С интонацией, как положено.

— Дружище, — сказал я честно, — я тебя не понимаю, ей-богу. Какой еще ду-ра-чок?

Краб пошевелил усами и ждал.

— А ты случайно не видел тут какую-нибудь эльфийку? — спросил я. — Или там ходячего камня? Или маленького лопоухого зверька? Вот с такими ушами.

Я приложил руки к голове.

— Тат-а-чак, — задумчиво сказал краб. — Тум-а-чум.

Потом развернулся, бросил через плечо (если у крабов бывают плечи) «Тут-а-чок» и с достоинством ушел в воду.

— И тебе не хворать, — сказал я вслед.

За мысом берег оказался точно таким же: песок, пальмы, крабы и ни одного следа, кроме моих. Я прошел по нему, пока черный камень не встал поперек пляжа отвесной стенкой, и повернул. В эту сторону вдоль воды искать было больше нечего.

Значит пойдем вглубь.

Под крайними пальмами было еще терпимо. А шагов через двадцать зелень сомкнулась над головой, и в нос шибануло прелым листом, грибами и сладкой гнилью от каких-то лопнувших плодов под ногами. Свет стал зеленым и тусклым, воздух горячим и сырым, не продохнуть. Земля пружинила. Сверху, из листвы, не умолкая, орали невидимые птицы, и кто-то шуршал в папоротнике, всякий раз успевая удрать раньше, чем я поворачивал голову. Ох и не нравилась мне эта чаща.

Через полчаса маскхалат промок насквозь и лип к спине и к бокам, пот тек по хребту ручьем, собирался под ремнем разгрузки и щипал натертое. А потом нашел меня гнус.

Гнуса я на своем веку повидал. В тайге летом его столько, что лошади с ума сходят, а мужики мажутся дегтем и все равно ходят с опухшими рожами. Но тот гнус хотя бы честно лез в лицо, а здешний был умнее. Звенящая сволочь забивалась в уши, в ноздри, в уголки глаз, лезла под воротник и жалила туда, где маскхалат прилегал к телу, прямо через ткань. Москиты покрупнее садились на запястья и на шею и пили не торопясь. Только манерно лапку не оттопыривали, как графья пальчик. Я хлопал себя по загривку, по щекам, по ушам, размазывал собственную кровь, и через минуту все начиналось заново.

— Чтоб вас, кровососы… — шипел я, отплевываясь. — Хоть бы одна тварь метку над собой носила, я б вас «довлеющим» бы… У-у-у-у-у! — погрозил я кулаком окружению.

Искал кругами, от берега вглубь, вдоль, обратно к берегу и снова вглубь, каждый раз забирая шире. Смотрел под ноги и по сторонам, как привык на обходе. Лапы У-ука на мягкой земле видно сразу. Бу ходит на четырех трехпалых лапах, и его след ни с чем не спутаешь. Наира на этой прели отпечаталась бы так, что хоть гипсом заливай. Сломанные ветки, примятый папоротник, сорванная лиана.

Ничего. Мой собственный след, куда ни глянь, и ящерицы, что сыпались с корней и прыскали во все стороны из-под ног.

Хуже всего было с конвоем. По словам У-ука, где-то здесь сидел конвой: передвижные железные дома, тряпки натянуты, дым. А это полсотни человек с машинами, если не больше, и натопчут они так, что слепой найдет. Колея, кострища, просека к воде, мусор, отхожее место в кустах, в конце концов. А тут ни колеи, ни консервной банки, ни запаха дыма, и, сколько я ни кружил, зелень стояла нетронутая.

И вот тогда меня пробрало. До холодка по хребту, и это в такой-то жаре.

А если их раскидало дальше этого берега? Бу ведь говорил, что упаси господь У-ук посреди прыжка начнет терять контроль — и куда вынесет его с седоками, не знает никто. А мелкий как раз на лету и сдувался. Может, нас всех и раскидало, каждого в свое место, по разным мирам и временам, а то и эпохам. Вдруг Наира сейчас в той же пустыне, у султана во дворце? Или где-нибудь за тысячу лет до того, как в этих мирах вообще появились эльфы? Или после, когда их уже не станет?

Я остановился, оперся рукой о шершавый ствол и заставил себя дышать ровно.

Соберись, Егор Дмитрич. Егерь ты или кто?

Что я помню? Я орал мелкому про дядек, и он на миг снова набух. Потом закричала Наира, что-то шарахнуло в грудь, и шерсть вырвалась из пальцев. Выходит, сорвался я. А они? Если удержались и долетели, то куда — сюда же, на этот берег? Тогда, где следы? А если не удержались, то и Наира сейчас, может, так же стоит посреди чужого берега и зовет меня. Если вообще стоит.

И Система. Ладно, я сорвался, ладно, раскидало, но ей-то с чего молчать? И нитям с чего рваться? Зато краб, которому по всем правилам полагалось разве что клешнями щелкать, со мной разговаривал.

А тут еще дыхалка сдала раньше, чем я ждал. Я продирался через очередной папоротник выше головы, отводил локтем лиану, перелезал через корень толщиной с бревно, и на каждом шаге в груди сипело, а ноги наливались ватой. Дома я мог целый день шастать по сугробам, и хоть бы что, а тут за пару часов выдохся, как загнанная кобыла. Жара, решил я. Жара, сырость, полдня глотаю этот кисель вместо воздуха. Да еще меня протащило через полмира и шмякнуло о песок. Тут кто хочешь сдохнет.

Солнце, что пробивалось сквозь листву, пожелтело и легло низко, вдоль стволов. Дело шло к вечеру.

Ночевать в этой чаще наугад, в темноте — дураков нет. Выходило, что придется заниматься робинзонадой, а она мне, прямо скажем, в одно место не уперлась. Но, увы.

Я повернул к берегу, к яме, где висела на кусте моя куртка.

Куртка висела, где висела. Рядом никого.

Я выбрал место в десятке шагов от нее, на бугре у самой кромки зелени. Повыше полосы водорослей, что оставил прилив, чтобы ночью не подмочило. Поближе к морю, чтобы ветерок сдувал гнус. И подальше от кокосовых пальм, потому что орех с такой высоты прилетит по темечку — и никакая Система уже не понадобится.

Я стащил с себя маскхалат, потом рубаху и развесил их на ветке. Хоть выжимай, да я и выжал. По пояс голым сразу стало легче, но ненадолго. Гнус обрадовался голой спине первым.

Потом полез в нижний карман разгрузки, где вместе с паракордом жили спички. Коробок размяк от пота и пошел пятнами. Я вытряхнул спички на ладонь. Головки у них были темные и сырые. Етить-колотить. Я разложил их рядком на плоском черном камне у воды, что раскалился за день так, что не тронуть, и сам коробок туда же, теркой кверху. Пусть сохнут, пока я строюсь.

Ножом срубил два молодых деревца с развилками на концах, вогнал их в песок на расстоянии вытянутых рук и положил на развилки жердь. Жердь примотал лианой. Сперва подергал ее как следует, потом повис — и лиана лопнула, а я сел задом в песок. Вторую скрутил вдвое. Эта держала. Паракорд трогать не стал: вещь штучная, его тут никто больше не выдаст. С наветренной стороны наставил наклонных жердей, а поверх стал класть пальмовые листья, снизу вверх, внахлест, и каждый лист привязывал черенком к жерди полоской лианы. Жесткие глянцевые листья у здешних пальм были в мой рост. Пять штук, и крыша готова. Пусть кособокая, но дождь с нее стечет.

Лежак поставил под навесом. Четыре коротких чурбака из сухого валежника, что висел в кустах, не касаясь земли, на них две жердины, поперек прутья, сверху охапка листьев и сухой травы с бугра. Выходило на ладонь выше песка. Мало, конечно, но хоть крабы к утру в ухо не залезут. И муравьи, которые уже вовсю бегали по ботинкам.

Я то и дело бросал работу, выходил на бугор и орал в обе стороны берега, пока не охрип. Отвечали одни чайки.

Под костер вырыл ямку с подветренной стороны и обложил ее камнями. С трутом мне повезло. Под пальмами валялись сморщенные бурые кокосы, и их сухая шкура была волокнистая, как мочало. Я надрал ее ножом, растер волокна в ладонях, пока они не распушились в мягкий ком, и свил из него гнездо. Рядом сложил полоски сухой пальмовой коры, потом прутья тоньше спички, потом потолще, потом сучья. Все как положено.

Красное сплющенное солнце к тому времени уже висело над самой водой. Я сходил к камню за спичками.

Первая, когда я чиркнул ею о терку, оставила на ней серую полосу, и головка раскрошилась. Вторая зашипела, плюнула искрой и сдохла. Остальные даже не шипели. Терка размокла и шла катышками, головки крошились в пальцах, и на камне они только запеклись коркой снаружи, а внутри так и остались сырые.

В «Таинственном острове» у Жюля Верна у людей на всех одна спичка нашлась, и та загорелась. Робинзону Крузо с разбитого корабля и ружья перепали, и порох, и сухари, живи не хочу. А у меня, значит, полный коробок, и ни хрена подобного! Ни одна, зараза, не загорелась! Писатели, тоже мне. Наврали с три короба, а ты тут сиди с мокрыми спичками.

Можно было, конечно, распотрошить патрон: пулю долой, половину пороха на трут, а остальным пальнуть в него холостым. Только патроны мне здесь, может, станут дороже огня. Нет. Это на самый крайний случай.

Вот так и определились, что разводить огонь будем по-дикарски — трением.

Мне самому так огонь добывать не доводилось: в тайге, если спичек нет, долго не живут. Опытные таежники вообще с собой носили притороченное к топору или тесаку кресало из ферроцерия. Но как оно все делается, знал. Лучок вышел из гибкой кривой ветки в руку длиной, тетивой стал паракорд. Не пожалел-таки. Из прямого сухого сучка с палец толщиной выстругал сверло, заострил с одного конца и скруглил с другого. Дощечку отколол от сухой легкой колоды, что продавливалась ногтем. Ножом выковырял в ней лунку у самого края, от лунки к краю прорезал клинышек, а под него подсунул лист. Сверху на сверло, чтобы не жечь ладонь, взял толстую раковину, что валялась тут же у воды.

Захлестнул тетиву вокруг сверла, наступил на дощечку ногой, прижал раковину левой рукой и пошел пилить лучком туда-сюда.

Сверло визжало, прыгало и вылетало из лунки. Тетива соскальзывала. Когда из лунки потянуло дымком, и я заработал вдвое быстрее, и тут сверло опять выскочило, а дымок растаял. Пот заливал глаза, плечо горело, гнус обсел спину, и отмахнуться было нечем, обе руки заняты. И опять руки отваливались быстрее, чем полагается. Жара, будь она неладна.

Или… или не жара?..

Так, некогда думать, активнее руками работай, Егор Митрич.

— Давай, — цедил я сквозь зубы. — Давай, родимый. Ну!

Дым пошел гуще. В клинышке набралась черная труха, и она дымила сама, даже когда я остановился. Я затаил дыхание. В трухе тлела красная точка, с булавочную головку, не больше.

Я перенес уголек на листе в кокосовое гнездо, сложил его, поднял к лицу и стал дуть. Аккуратно-аккуратно, чтоб не дай бог… Дым повалил в глаза, гнездо затрещало и вдруг пыхнуло огнем прямо в руках. Я сунул его под прутья, и пальмовая кора занялась с треском, следом мелочь, а там и сучья.

— Есть! — гаркнул я так, что крабы у воды сыпанули по норам. — Видал, Жюль Верн? Без всякой спички! Выкуси, писака поганый!

И хрен знает кому в очередной раз погрозил кулаком в сторону воды.

Интересно, а что это… море? Океан? Где я вообще оказался, мать его так растак…

Руки ходили ходуном, и я через раз подкладывал сучья мимо огня. Потом бросил сверху охапку сырых листьев, и густой белый дым пополз под навес, а гнус наконец отстал.

Солнце ушло в море разом, и почти сразу навалилась густая теплая темнота. Воды с собой не оказалось, благо были под рукой кокосы. Я расколол ножом один из них и выпил сладковатую теплую воду, а затем выскреб белую мякоть. Колбасу не тронул. Колбаса — для мелкого. Ему обратно надо чего-то хотеть. А коли надолго тут задержусь, то начну есть по маленькому кусочку раз в пару дней. Если навострюсь, то и крабов наловить удастся. Они тут больно наглые, «додачокают» на гостей. Может обзывают даже…

Я покосился на одного, что снова сидел у края воды и косился на меня.

— Даже не думай, — прошипел я в его сторону, ткнув острием ножа. — А то мигом чик-чик и будет у мня крабовая уха. Понял?

Краб не ответил.

Лежак скрипнул, но выдержал. Дым мерно клубился под навесом, прибой шуршал в десятке шагов, и в зелени на все лады орали лягушки или кто тут у них вместо лягушек наперебой с птахами. Я лежал на спине, слушал и прикидывал. С рассвета направо, в марево, вдоль воды. Потом вглубь с того края. Потом…

Мысли путались и разбегались. Кухня Наиры, рыжая гора посреди двора, удар в грудь, краб со своим «тот-а-чок», куртка на кусте. Голова гудела, как с похмелья, хотя крепче кокосовой воды я сегодня ничего не пил. Глаза слиплись сами.

— Егор!

Я сел так резко, что врезался лбом в жердь.

— Твою ж мать… — зажмурился, потирая лоб.

Голос шел из зелени, издалека, со стороны мыса. Тонкий, сорванный.

— Егор! Бу! Малыш!

Наира.

— Наира! — заорал я и вывалился из-под навеса на песок, загребая руками и ногами. — Наира, ты где?!

— Егор! Я здесь!

Я выдернул из костра горящий сук и кинулся на голос как был, по пояс голый.

Пальмы, кусты, папоротник выше головы. Ветки хлестали по лицу и по голой груди, лиана захлестнула плечо, и я рванул ее вместе с листьями. Огонь на суку мотался и плевался искрами, тени прыгали по стволам, и гнус, что лез в глаза, стал мне до лампочки.

— Наира!

— Егор!

— Наира!

— Да срать я хотел на твою Башню, слышишь?!

— Слышу. Иди.

Голоса. Мужские голоса. Неужто конвойские? Тогда какая еще, к чертовой бабушке башня?! Я вдоль берега по эту сторону все обошел и никакой башни даже близко не заметил!

— Егор, я здесь! Здесь!

Думать было некогда. Я двигался на голос, перепрыгивая через кусы, едва не растягивая лодыжки от неудачного приземления.

С каждым разом ближе. Я уже слышал, как эльфийка ломится навстречу через кусты.

И тут в свете головни между стволами мелькнули светлые волосы.

Она бежала ко мне. Куртку она где-то скинула, мокрая рубаха с закатанными рукавами липла к телу, а лицо было все в слезах и в царапинах.

Я отшвырнул головню и протянул руки, чтобы обнять. Она выскочила ближе. Влага тела. Запах кожи. Свет померк в копне светлых волос, и на мгновение стало темно.

А затем меня швырнуло.

Песок набился в рот, в нос, за шиворот. Я перекатился раз, другой, проехался щекой по сухим колючкам и замер на спине, раскинув руки. Сверху било белое злое солнце, прямо в глаза.