Квартира с чужими воспоминаниями

Квартира с чужими воспоминаниями

Квартира с чужими воспоминаниями

Серия «Истории, которые случаются с нами»

Феодора Дункан

ГЛАВА 1

Первую записку Соня нашла в тот момент, когда дверь шкафа чуть не оторвала ей ухо.

Верхняя петля хрустнула, створка пошла вниз. Соня прижала её плечом и зачем-то посмотрела на часы: без пяти шесть. Если сейчас убьёт, мать скажет, что просила дождаться рабочего.

— Да чтоб тебя, старая сволочь!

— Кого именно? — спросили с лестницы.

Входную дверь Соня оставила открытой для грузчиков. Теперь в ней стоял мужчина с картонной папкой; увидев, что происходит, сунул папку под мышку, перешагнул через чемодан и взялся за нижний край створки.

— Руку уберите. Нет, левую. А теперь отойдите, я её положу.

— На коробки нельзя, там посуда.

— Тогда держите посуду.

Они всё-таки прислонили дверь к стене. Соня выпрямилась, придерживая рукой ухо. Мужчина поглядел на неё, потом на тёмное пятно в проборе.

— Кровь?

— Краска. Надеюсь. Я ещё потолок успела обследовать.

— Я Матвей. Людмила Павловна звонила насчёт альбома. Мы на шесть договорились.

— Софья Андреевна. Можно Соня. Альбом где-то в этом культурном слое. Мама прислала фотографию коробки, но у меня их четырнадцать, и все синие.

Матвей освободил папку, на которой остался след его локтя, и потёр ладонь. Соня только теперь заметила, что он содрал костяшку.

— У меня пластырь есть. Правда, найти его будет труднее, чем альбом.

— Ничего. У меня в кармане.

— Вы подготовились к знакомству с нашей мебелью?

— С вашей — нет. Вообще на всякий случай.

Из-под нижней рейки выскользнул сложенный листок. Соня подняла его вместе с куском штукатурки, развернула и перестала отряхивать ладонь.

«Софье Андреевне Гориной.

Если будешь снимать дверь, сначала вынь нижнюю планку. Руки-то береги».

Внизу стояла дата: 17 октября 1996 года.

— Мама Вас попросила? — Соня протянула записку Матвею.

— Что попросила?

— Ну вот это. Чтобы я мебель не трогала. Зря она. Мне сорок лет, я и новую умею ломать.

Матвей прочитал, перевернул лист.

— Аврора Михайловна писала. Смотрите, «Д» у неё какая.

Соня и без него видела эту букву, похожую на разбитую рюмку. Бабушка подписывала ей школьные тетрадки, надписывала банки с вареньем, оставляла на кухонном столе инструкции: суп в холодильнике, хлеб не грызть до обеда.

— Вы её знали?

— Мы на втором этаже жили. Я с отцом. Он фотографировал весь дом, а она всех нас кормила. Вы у неё летом бывали, девочка с хвостиком на макушке?

— Если понадобится опознание, вызову Вас. Мне в девяносто шестом было десять.

С кухни донёсся звон крышки. Следом кто-то коротко повернул кран: вода ударила в металлическое дно и оборвалась.

Матвей оглянулся.

— У Вас ещё кто-то остался?

Соня прошла мимо него на кухню.

Грузчики уехали полчаса назад. Пустая кастрюля стояла на столе, крышка лежала рядом. На дне серела пыль. Соня провела пальцем по ободку, заглянула под раковину, потрогала сухой кран.

Матвей остановился у двери, прислушался.

— Здесь стояки за стеной. Когда соседи воду включают, по трубам хорошо слышно.

— А крышкой тоже стояки звенят?

Матвей посмотрел на кастрюлю, потом на Соню.

— Воду я еще могу объяснить. С крышкой сложнеею

Соня взяла крышку и закрыла кастрюлю. Та глухо стукнула об ободок.

— Нет, — сказала Соня. — Там звонче было. Ты же слышал?

— Слышал.

Она приподняла крышку, попробовала еще раз, чуть повернув. Матвей внимательно следил за её экспериментами. Но нужного эффекта это не дало.

— Ладно. Допустим, соседи. Что-то у меня усталось накопилась видимо.

Матвей ничего не ответио. Оба еще немного постояли, прислушиваясь, но как на зло, на кухне была гробовая тишина.

ГЛАВА 2

Мать ответила по видеосвязи. На экране помещались кусок её лба и люстра.

— Поверни телефон, я тебя не вижу.

— Зато я тебя вижу. Ты почему красная? Опять что-то таскала?

— Я почти пострадала за твою недвижимость. Смотри, что нашла!

Соня поднесла записку к камере. Людмила Павловна придвинула очки, несколько секунд читала, потом исчезла из кадра.

— Мам?

— Вижу. Там жильцы постоянно что-нибудь находили. Рецепты, квитанции. Оставь, я приеду, разберём.

— Тут моё имя и про дверь, которую я только что уронила.

— Мать могла на будущее написать. Любила она это дело.

— На тридцать лет? Хоть бы курс валют сообщила.

На экране опять появилась Людмила Павловна. Шутка её не рассмешила.

— Не устраивай там цирк. Тебе две недели спокойно пожить надо, работу закончить. Я в воскресенье привезу образцы обоев.

— Приезжай без обоев. Сначала сама приезжай, я соскучилась.

Мать пообещала, отключилась, и Соня ещё немного смотрела в погасший экран.

В эту квартиру её никто не загонял. Хозяева съёмной решили въехать сами, а бабушкина как раз освободилась после жильцов. В двух комнатах всё равно собирались делать ремонт; мать предложила дочери пожить до отъезда в Казань. Соня переводила технические тексты, а теперь получила работу над музейным каталогом: два месяца на месте, с предоставленным жильём. До двадцать шестого октября нужно было дать окончательный ответ.

Последний раз она ночевала здесь после похорон в 2011-м. Тогда мать быстро вывезла посуду и бельё, закрыла пианино и вскоре сдала жильё. Чужие семьи сменили ванну, покрасили потолок, выбросили ковёр из спальни. Шкаф, люстра и жёлтая табуретка пережили всех.

Альбом нашёлся в коробке «КУХНЯ». Матвей осторожно раскрыл покоробленную обложку, попросил чистую бумагу и объяснил, что возьмёт только переплёт. Сами фотографии посмотрит его знакомая, она занимается снимками.

— А я надеялась, Вы всё умеете, — сказала Соня, ставя чайник. — И шкаф, и бабушку воскресить.

— Со шкафом попробую. Второе дороже.

— А если только на пять минут? Мне спросить надо, зачем она эту записку оставила. Потом пусть опять отдыхает.

Матвей улыбнулся, но запутавшуюся нитку из корешка вынимал так осторожно, будто они обсуждали что-то совсем другое.

Соня принесла две чашки. Одну поставила перед гостем, другую взяла за ручку и сразу опустила: из-под дна потекла вода.

— Треснула, — сказал Матвей.

— Прекрасно. Семейные ценности пошли на убыль.

Он подложил бумажную салфетку. На фарфоре был изображён олень с тонкими передними ногами, и Соня вспомнила, как в детстве пила из этой чашки молоко, стараясь не закрывать зверя пальцами.

— Выбросить? — спросил Матвей.

Соня взяла чашку у него.

— Пока нет. Может удасться отреставрировать. Много воспоминаний...

Матвей ничего не сказал про память, дорогие вещи и то, как трудно расставаться с прошлым. Просто отодвинул альбом от мокрого пятна. За это Соня мысленно его поблагодарила.

Когда гость ушёл, она обнаружила рядом с чайником использованный пластырь. На свежем белел след клея, а на коробке с книгами осталась тонкая полоска крови. Соня стёрла её влажной тряпкой, сначала попробовав с краю: не расплывётся ли картон.

Записку убрала в прозрачный файл. В кухню больше не заглядывала, пока не понадобилось выключить свет.

ГЛАВА 3

Ночью кто-то ходил по прихожей босиком.

Сначала Соня приняла этот звук за дождь. Потом услышала, как шлёпнула о пятку домашняя туфля, как задели ведро. В детстве она просыпалась под эти шаги по субботам и продолжала лежать с закрытыми глазами: бабушка шла ставить тесто, значит, до завтрака можно было поспать.

— На кровать не клади, покрывало только постелила, — произнесли за дверью.

Соня села. В комнате было темно, кроме светлого прямоугольника на потолке: чужая машина стояла во дворе с включёнными фарами.

— Кто здесь?

Шаги оборвались.

Она взяла телефон, потом тяжёлую настольную лампу. Пока шла, шнур скользил по полу за босыми ногами; у порога Соня наступила на него и едва не упала.

Снятая дверца стояла у стены. Вторая была закрыта.

Из щели между ней и косяком тянуло тёплым влажным воздухом. Пахло не духами и не плесенью, а дрожжевым тестом, которое поднялось слишком высоко, и газом от только что зажжённой конфорки.

— Аврора Михайловна? — спросила Соня и тут же обозвала себя дурой.

Дверь открылась с обычным скрипом. На полке стояла банка краски, внизу валялись вешалки. Дальняя стенка была холодной.

Мать сняла трубку после второго гудка.

— Ты чего не спишь?

Соня рассказала про голос. Про лампу умолчала: мать заинтересовалась бы, не оборвала ли она провод.

— Там вентиляция общая. Раньше снизу каждое слово слышно было, — сказала Людмила Павловна, помедлив. — Давай я такси вызову. У нас переночуешь.

— А с квартирой что делать?

— До утра она тебя дождётся. Соня, я серьёзно.

От непривычно мягкого голоса захотелось согласиться. Отец наверняка вышел бы встречать к подъезду, мать постелила бы на диване, а утром нашла бы ещё пять причин никуда не отпускать дочь одну.

Соня сказала, что останется.

До рассвета она переводила инструкцию к промышленному насосу. В четыре утра насос стал почти родным: причины его неисправностей были перечислены честно, и ни один клапан не говорил голосом умершей женщины.

Утром Соня вынула нижнюю планку. За ней оказалась щель; внутри лежали два конверта, завёрнутые в клетчатую клеёнку.

На первом было написано: «Софье Андреевне. Если ей действительно сорок».

Соня села на пол, не подложив ничего под себя.

«Про возраст я поняла. Не кричи, у меня тесто убежало. Ключ Мила забрала. Ты скажи, она его хоть не выбросила?

И дверь одна не снимай. Я слышала, как вы там кричали».

На втором конверте бабушка вывела: «Потом прочтёшь».

Соня прочла сразу.

«Не проси её опять остаться. Маленькая ты была, с тебя что взять. А я-то взрослая.

Сначала ты говорила — не отпускай. Теперь другое говоришь. Я уж не знаю, что слушать».

Обе записки были датированы семнадцатым октября девяносто шестого года.

Соня ещё раз проверила подоконник и плинтус: может быть, кто-то поставил камеру. Потом засмеялась, и от этого смеха в прихожей стало особенно неприятно.

В телефоне остался номер Матвея — он прислал расчёт.

«У Вас есть знакомый психиатр? Желательно, чтобы ещё и шкафы смотрел».

Ответ пришёл минут через десять:

«Такого нет. У меня есть булки. И отвёртка. Подойду?»

Соня написала «Да», а следом: «Это не шутка».

Он ответил без смайлика:

«Я понял».

ГЛАВА 4

Матвей пришёл к десяти, но Соня не сразу впустила его: остановилась у порога и спросила, не рассказывала ли мать ему чего-нибудь странного.

— Про Вас?

— Про меня, про бабушку. Не могла попросить разыграть?

— Мы с Вашей мамой два раза по телефону говорили. Про альбом и сколько это будет стоить.

— А Вы раньше сюда заходили, после бабушкиной смерти?

Матвей посмотрел на пакет в руке, потом на Соню.

— Нет. Если боитесь меня пускать, я оставлю инструмент и уйду. Булки тоже оставлю, они с утра безобидные.

Соня отступила от двери.

— Входите. Только я сегодня не очень.

— Уже заметил.

На кухне он прочёл конверты. Не улыбался, не щупал лоб, не предлагал успокоительное. Когда Соня стала рассказывать про тёплый воздух, попросил показать, откуда тянуло.

Заднюю стенку простучали. Над дверью в кухню нашлась вентиляционная решётка; Матвей поднёс к ней полоску бумаги, та едва шевельнулась. Снял крышку розетки в прихожей, понюхал, вернул на место.

— Проводка тут, конечно, хреновая, но людей пока не изображает.

— А если в соседней квартире кто-то говорит?

— Может быть. Я вчера и сказал, что может. Только про ваши сорок лет из соседней квартиры объяснить не смогу.

Соня ждала, что от трёх найденных записок у другого человека изменится лицо сильнее. Теперь злилась на Матвея за то, что он стоял перед шкафом в обычных джинсах, с отвёрткой в руке, и всё ещё мог что-то чинить.

Он сел за стол и достал из папки три фотографии.

— Отец в девяносто шестом выставку для дома делал. Снимал жильцов с любимыми вещами. В районной библиотеке потом висело. Аврора Михайловна велела снять её с кастрюлей.

— Серьёзно?

— Она сначала хотела с пианино, но Ваша мама сказала, что на нём вообще-то играет она. Кончилось кастрюлей.

Соня взяла снимок. Бабушка стояла на кухне, держа перед собой большую эмалированную кастрюлю. Позади была открыта дверь в прихожую, а на внутренней стороне створки белел приколотый лист.

На обороте отец Матвея написал карандашом: «Аврора Михайловна. Октябрь 1996». Подпись Соня помнила по снимкам одноклассников: маленькая буква «т», похожая на крестик.

Матвей открыл на телефоне увеличенный скан. Прочитать лист целиком не получалось. Различались верхняя строка, длинная фамилия и два слова под ней: «снимать дверь».

Соня потянула фотографию к окну.

— Это ведь можно сейчас сделать. На компьютере.

— Скан можно. У меня есть негатив. Не гарантия ничего на свете, но посмотреть сможете. Только я не эксперт по подделкам, не начинайте.

— Я пока только начинаю с ума сходить. До экспертов доживу — позову.

На втором снимке бабушка отвернулась к плите. На третьем попала в кадр мать: у двери, без пальто, с пустыми руками, рот приоткрыт, словно хотела что-то сказать и передумала.

Соня привыкла видеть Людмилу Павловну на фотографиях собранной. Здесь у матери выбилась прядь, на щеке было красное пятно, и она совсем не знала, что с ней делать, с этой своей рукой.

— Вы в тот день были здесь? — спросила Соня.

— Был. Провода таскал, свет держал. Помню, ваша бабушка ругалась, что отец в прихожей всё загородил.

— Ещё что-нибудь?

Матвей прищурился, всматриваясь в снимок.

— Мне тринадцать было. Я тогда всё ждал, когда нас отпустят. Не буду выдумывать.

Соня положила фотографии рядом с записками. Разговор о призраках вдруг оказался проще, чем смотреть на лицо молодой матери.

ГЛАВА 5

Людмила Павловна приехала в воскресенье с образцами обоев и контейнером котлет.

— Это не приговор, — объявила с порога. — Можно свои выбрать.

— Обои или котлеты?

Мать положила на стол сумку и сняла очки, запотевшие с улицы. Пока протирала стёкла, Соня вынула фотографии.

— Кто тебе дал?

— Матвей. Ты здесь на себя не похожа.

— На кого надо, на того и похожа.

Людмила Павловна прочла записки, вернулась ко второй, прижала пальцем строку.

— Она и тогда говорила эту ерунду. Из прихожей якобы ей отвечают.

— Ты помнишь?

— Соня, я не собираюсь сейчас обсуждать её давление.

— Ей пятьдесят семь, мам. Она после этого ещё пятнадцать лет прожила. Я не про болезнь спрашиваю.

Мать надела очки и взяла третий снимок. Очень долго смотрела на собственное лицо.

— Там письмо было, — сказала наконец. — В шкатулке, наверху.

Приглашение на прослушивание пришло в сентябре. Людмилу рекомендовала бывшая преподавательница; в другом городе собирали камерный ансамбль, искали пианистку. Она ждала ответа, ходила на почту, звонила в училище, но не тому человеку и не в тот день. Потом решила, что не подошла.

Шестнадцатого октября истёк срок подтверждения. Семнадцатого преподавательница дозвонилась сама.

— Я приехала сюда. Мать сначала говорила, что ничего не было, потом — что я всё равно не поеду. Папа со спиной, Андрей в командировках, ребёнок на ней. А у нас с твоим отцом уже было договорено, что делать, если меня возьмут. Только её это не устраивало.

— Она тебе письмо не отдала?

— Показала. Мол, вот, читай, только не трепли мне нервы. Срок прошёл. Какая разница.

Людмила Павловна открыла контейнер, тут же закрыла. Соня выключила закипевший чайник.

— Можешь пока не суетиться? — попросила мать. — Я и так всё время сбиваюсь.

— Извини.

Они сели. Людмила Павловна не сняла шарф; конец лежал на коленях, и она крутила его, как шнурок.

— Ключ я забрала. Письмо осталось. Хотела, чтобы она сама принесла и хоть что-нибудь сказала. Не «сама виновата», не «скажи спасибо, что я с ребёнком сижу». Ну, понятно что.

— И не принесла?

— Через неделю звонила, спросила, не её ли у меня половник. Потом ты соскучилась, я тебя на каникулы пустила. Дальше уже как-то жили.

Соня помнила тот отъезд. Пластмассовый чемоданчик с куклой, бабушкину коленку у самого лица, мамин рукав, в который она вцепилась, чтобы не дать себя увести. «Я с тобой никуда не пойду» — собственный голос казался теперь отвратительно громким.

— Я думала, ты меня за что-то наказала.

— Знаю. Ты мне это говорила. Много раз.

Мать сказала без злости, и от этого у Сони сильнее сжалось горло.

— Могла потом ещё попробовать. Позвонить, объяснить, — добавила Людмила Павловна. — Андрей предлагал. Я уже не хотела ехать с таким лицом, как будто меня с антресолей достали. А потом всё на неё валила. Удобно было, чего уж.

— Ты на меня тоже злилась?

Мать посмотрела прямо на дочь.

— Да. Когда ты говорила, что у бабушки лучше, злилась. Не на то, что тебе там хорошо. На то, что я ни хрена не успеваю, а вы меня ещё и обступили вдвоём. Ты-то маленькая была, это я сейчас понимаю. Тогда тоже понимала, но через раз.

За стеной хлопнула дверь. Обе повернулись в прихожую.

— Сквозняк, — быстро сказала мать.

Входная дверь была заперта, оставшаяся створка шкафа прижата коробкой. Они видели это со своих мест.

Людмила Павловна поднялась.

— Я не могу пока. Давай без обид, ладно? Ключ найду. Обои не нравятся — выкинь, только не при мне.

После её ухода Соня открыла контейнер. Каждая котлета была завёрнута в отдельную полоску фольги: мать знала, что дочь ест по одной, перед ноутбуком.

Соня развернула одну, подержала и убрала обратно. В прихожей было тихо, но она всё равно закрыла кухонную дверь.

ГЛАВА 6

В понедельник Соня сама понесла альбом Матвею. Он предложил забрать, но ей надоело сидеть в квартире и прислушиваться к собственному холодильнику.

Мастерская помещалась в полуподвале соседнего дома. Соня нашла дверь со второй попытки, дёрнула ручку и услышала изнутри:

— Не открывайте!

Было поздно. Из-под двери выплеснулась вода, а следом появился Матвей с тазом. На нём была одна туфля, вторую он держал под мышкой.

— Альбом поднимите! Выше!

Соня прижала пакет к груди.

— У вас тут тоже квартира с сюрпризом?

— Труба у входа. Сейчас перекрыли. Не стойте в воде, она горячая.

Обойти лужу можно было по узкой полосе у стены. Матвей протянул руку, Соня поставила ногу на сухой кирпич, вторую — на его туфлю. Оба посмотрели вниз.

— Это я не специально.

— Понял. Иначе Вы бы тщательнее наступили.

До стола добрались боком, вдоль стены. Альбом оказался в безопасности, чего нельзя было сказать о Сониных брюках. Пока Матвей выносил таз, она нашла старое полотенце и стала собирать воду у шкафа с бумагой.

— Не надо, я сейчас сам.

— У вас там течёт. У меня тут течёт. Давайте каждый со своим участком разберётся.

Пока вытирали, перешли на «ты», не заметив когда. Матвей злился на трубу, на управляющую компанию и на себя — полгода собирался перенести нижние коробки. Соня подворачивала мокрые штанины и расспрашивала, куда ставить пачки бумаги. Ей нравилось, что он отвечал коротко и по делу. Впервые за последние дни от неё требовалось что-то понятное.

Когда закончили, Матвей принёс из подсобки сухие носки.

— Чистые. Мамины запасы.

— Мужчине сорок три, а мама ему носки в мастерскую носит?

— Это многоцелевой склад. Иногда ещё банки.

Соня села на край дивана, стянула мокрый носок и остановилась: Матвей стоял перед ней, держа раскрытый пакет.

— Что?

— Да ничего. Я просто не привыкла при малознакомых мужчинах переодевать ноги.

Он отвернулся к чайнику.

— Могу выйти. В луже постою, подумаю о своём поведении.

— Стой уже здесь. Только пакет положи, а то у нас какая-то торжественная церемония.

Носки оказались с крупными серыми полосками и были велики. Соня подтянула их почти до колен. Матвей взглянул, отвёл глаза, но поздно: она успела заметить улыбку.

— Даже не начинай.

— Я и молчу.

— Лицом тоже помолчи!

Матвей рассмеялся, и Соня неожиданно для себя тоже. Сидела среди чужих книг, с мокрыми брюками на стуле, и не могла остановиться. Матвей наливал ей чай, промахнулся мимо чашки и выругался. Смех стал совсем неприличным.

Потом они пили чай из разных кружек и смотрели негативы через старую лупу. На полоске плёнки виднелись бабушка, кастрюля, мать у двери. Лист на створке был на месте.

— Значит, не вчера напечатали, — сказала Соня.

— По крайней мере, плёнка у меня давно. Я её ещё с отцом разбирал.

На соседнем кадре торчал край мальчишеского плеча, рука с проводом. Матвей ткнул ногтем:

— Это я. Лампу держу и всем мешаю. Думал, обрежем потом.

Соня попыталась представить его тринадцатилетним. Не получалось; гораздо яснее видела нынешний порез у основания большого пальца, тонкий светлый шрам на запястье.

— А твой отец жив?

— Три года как нет.

— Прости...

— Да ты откуда знала. У него тут половина вещей. — Матвей кивнул на шкафы. — Я сначала всё выкинуть хотел, потом всё оставить. Теперь вот спасаю от воды коробку с проводами, которые ни к чему не подходят.

Он достал из-под стола туфлю и поставил к батарее. С этой одной туфлей в руке выглядел таким уставшим, что Соня перестала смотреть на шрам.

— Тебе ещё помочь чем-то?

— Нет. Иди уже. А то я привыкну, что у меня тут человек по собственной воле работает.

На улице он придержал ей локоть, пока она спускалась с мокрой ступеньки. Не убрал руку сразу, и Соня тоже не поторопилась отойти.

Вечером она обнаружила, что принесла домой его носки. Отправила фотографию своих полосатых ног: «В заложниках. Требований пока нет».

Матвей ответил: «Главное, чтобы в тепло попали».

Соня набрала что-то про его туфлю, стёрла. Поставила телефон рядом с ноутбуком экраном вверх.

ГЛАВА 7

Во вторник впервые ответили ей.

Соня стояла перед открытым шкафом и искала на верхней полке шкатулку. Мать обещала привезти ключ, но откладывала: то ученица заболела, то ключ не находился. Соня переставила банку краски, нащупала пыльную деревянную стенку.

Из глубины раздалось:

— Милочка, сними чайник. Я же тебя прошу, не начинай с порога.

Пальцы Сони замерли на краю полки.

Мать заговорила сразу, моложе и быстрее, чем в воскресенье:

— Ты со мной не разговаривай, как с ученицей. Где письмо?

Соня закрыла глаза. В десять лет ей казалось, что мать кричит всегда одинаково. Сейчас она слышала, как Людмила Павловна старалась не заплакать, выдыхая слова через нос, и от этого голос срывался на самых простых окончаниях.

— Я им должна была до вчерашнего дня ответить. До вчерашнего, мам. Ты понимаешь?

— А ты понимаешь, что я тут не вечная? Твой Андрей опять в разъездах. Кто ребёнка будет забирать?

— Мы договорились. С Андреем договорились. Тебя никто не просил решать за нас.

Между женскими голосами что-то скрипнуло. Из кухни пахнуло жареным луком, хотя утром Соня ела творог и даже плиту не включала.

Потом заплакала девочка.

— Я с тобой не пойду. Бабушка, скажи ей!

Соня опустилась с табуретки так резко, что ударилась коленом. Этот голос она узнала хуже остальных; на старых кассетах дети у всех говорили одинаково, но слова помнила.

— Ну вот, слышишь? — сказала Аврора Михайловна. — У неё здесь всё. Школа, подружки. Куда её тащить?

Соня прижала ладонь к косяку.

— Не слушай её, мам.

За стенкой что-то стукнуло.

— Кто здесь?

Соня открыла глаза. В сантиметре от лица виднелась старая царапина на дереве. На ней сидел комок пыли, чуть шевелился от её дыхания.

— Это я. Соня.

Мать продолжала говорить, удаляясь, потом хлопнула дверь. Девочка всхлипнула уже где-то за пределами прихожей.

— Соня с Милой ушла, — произнесла бабушка.

Соня стала объяснять. Про квартиру, про две тысячи двадцать шестой год, про свой возраст. Слышала себя со стороны и почти ненавидела за этот торопливый, заискивающий тон. Так разговаривали с глухой старушкой, а за стенкой стояла женщина пятидесяти семи лет, которая сама могла огреть половником.

— Вы меня дурачите? — спросила Аврора Михайловна. — Матвей, ты там? Витя, убери своего, я сейчас как выйду!

Соня отпрянула. Матвей. Мальчишка с проводом.

— Он на втором этаже живёт, да? — спросила тихо.

— А где ему жить?

Со стороны кухни раздался долгий скрежет: бабушка двигала табуретку. Соня услышала её тяжёлый выдох у самой дверцы.

— Сколько ты сказала?

— Сорок.

— Ну и что ж ты орёшь, сорок лет человеку. У меня тесто убежало.

Соня рассмеялась и зажала рот. Из-под ладони всё равно вырвался звук, похожий на всхлип.

— Письмо отдай ей, — попросила. — Пожалуйста.

— Ключ она забрала. Дверью хлопнула, ключ в карман. Я-то в чем виновата?

— Ты письмо спрятала.

— Я её собиралась спросить. Поговорить собиралась. Она же как понесётся, ничего не слышит.

Бабушка говорила громче, как будто могла криком перекрыть не только Соню, но и собственную кухню.

— А ты сперва сама что говорила? Не отпускай. Своими ушами слышала. Женский голос, отсюда, — и тише добавила: — Твой. Я его теперь узнаю.

— Я этого не говорила.

— За дурочку меня держать не надо. Я и так всю ночь не спала.

Соня нащупала телефон, включила запись. Пока проверяла, пошли ли секунды, запах лука исчез. Из кухни потянуло холодным воздухом; там хлопала неплотно закрытая форточка.

— Бабушка?

Тишина.

На записи осталась Соня. Её «пожалуйста», её вдох, шорох ткани. Между репликами что-то низко гудело, но слов разобрать было нельзя.

Матвею она позвонила сама. Пока рассказывала, он несколько раз переспрашивал, где она сейчас стоит. Это почему-то раздражало сильнее всего.

— На кухне. У меня есть кухня, ты видел?! Не надо со мной, как с истеричкой разговаривать!

— Я не знаю, как надо. Ты вторую ночь не спишь.

— Уже сплю. Сегодня спала. Матвей, ты можешь просто послушать?

Он послушал. Потом сказал, что вечером зайдёт, если она захочет. Соня ответила, что не знает.

Через двадцать минут позвонила мать.

— Матвей мне рассказал. Ты почему одна там сидишь и разговариваешь с мебелью?

Соня не сразу нашла, что ответить. Только посмотрела на телефон, будто Людмила Павловна могла в нём оказаться случайно, вместо другого человека.

ГЛАВА 8

К вечеру Матвей пришёл за инструментом. Соня открыла, оставив его на площадке.

— Отвёртка на кухне. Сейчас принесу.

— Соня, подожди...

Она вернулась с пакетом. Положила туда отвёртку и лупу, которые он забыл.

— Я, оказывается, не тебе рассказывала. Я маме через тебя рассказывала. Очень удобно!

Матвей не стал брать пакет.

— Я спросил, может ли она к тебе приехать. Ты мне сказала, что слышишь бабушку, а я…

— А ты решил доложить?!

— Да. Решил. Не знал, что делать.

— Можно было меня спросить, бл*дь! Меня! Я же здесь, живая, номер у тебя есть!

На лестнице остановилась соседка с почтовыми квитанциями. Матвей посторонился, соседка посмотрела на них обоих и поднялась, не поздоровавшись.

Соня понизила голос, но от этого он стал злее.

— Она сейчас отцу расскажет. Отец приедет с машиной. Они оба будут добрые, хорошие, только сумку за меня соберут. И ты с ними хороший. А я тут мебелью разговариваю.

— Я не говорил про запись. И про письмо не говорил.

— Спасибо. Часть меня ты всё-таки оставил мне.

Матвей потёр переносицу.

— Я облажался. Но не потому, что считаю тебя дурой. Я пришёл бы, а ты бы не открыла. Вот этого испугался. Проще было твоей маме позвонить, чем сидеть и не знать.

Соня смотрела на его мокрый воротник. Ещё вчера хотела узнать, как пахнет кожа под ним, а теперь не могла выносить, что он стоит близко.

— Сегодня не приходи больше.

Матвей взял пакет.

— Хорошо. Альбом пока у меня. Если захочешь забрать, я отдам как есть.

— Делай, что договорились. С работой это не связано.

— Понял.

После его ухода Соня полезла в ящик за носками, положила. Хотела отнести, но передумала. Не хватало ещё в девять вечера идти через двор возвращать носки человеку, которого только что выгнала.

Она села работать. Через полчаса поймала себя на том, что третий раз переводит одну строку, и закрыла ноутбук.

В квартире никто не разговаривал. Соня постояла возле шкафа, не решаясь поднести руку к косяку. Больше всего хотелось услышать обыкновенный звонок в дверь. Но Матвей не пришёл.

ГЛАВА 9

Ключ мать привезла в четверг.

При входе сняла пальто и спросила, можно ли поставить сумку на табуретку. Соня сказала «можно» и почувствовала себя хозяйкой приёмной, где посетителям велено вести себя прилично.

— Папе я не рассказывала, — объявила Людмила Павловна. — Только не делай из этого подвиг.

— Спасибо.

— И Матвей мне не доносил. Он растерялся. Это не оправдание, я тебе говорю, как было.

— Мам, давай мы без него сейчас.

Ключ лежал в жестяной коробочке из-под леденцов. Людмила Павловна сняла с пальца пластырь, показала красную точку: искала среди пуговиц, напоролась на иголку. Вместе достали с верхней полки шкатулку. Соня прежде видела только её бок, запертый за банкой с краской.

Мать повернула ключ в одну сторону, потом в другую.

— Закисло.

— Я могу…

— Я сама. Дай мне хоть это самой сделать.

Крышка открылась со слабым сухим треском. Под открытками лежал конверт с разрезанным краем. Людмила Павловна вынула два листа, прочла стоя, села только на второй странице.

Соня занялась чаем, стараясь, чтобы чашки не звякали.

Никакой обещанной карьеры в письме не было. Дата прослушивания, адрес, просьба подтвердить приезд. Преподавательница приписала от руки, что можно остановиться у неё на две ночи и что Людмила зря себя заранее хоронит.

— Вот сука, — тихо сказала мать.

Соня обернулась.

— Не она, — Людмила Павловна поправила очки. — Я. Сама себя там уже лауреатом назначила. Тридцать лет как будто от огромной жизни отлучили. А мне приехать предлагали. Могла и не пройти.

— Могла пройти.

— Могла. Да.

Она сложила письмо, потом снова раскрыла. На сгибе бумага истончилась; край держался на старой узкой полоске скотча.

— Это ты склеила?

— Нет. Мать, наверное. Я тогда надорвала. Дёргали его друг у друга, представляешь? Как дети.

Соня села напротив.

— Она правда говорила, что кто-то из шкафа просил тебя не отпускать?

Мать подняла глаза.

— Правда. Потом уже, не в первую ссору. Сказала, будто женщина плакала, повторяла: не отпускай. И она теперь знает, что это не зря.

— Ты ей поверила?

— Я решила, что она придумывает. Было проще. Если не придумывает, я даже не знаю, что с этим делать. Мне и обычной матери хватало, без потусторонних советников.

Соня рассказала, что услышала. В этот раз без спешки, не доказывая каждую фразу. Людмила Павловна слушала, сжав письмо между ладонями. Когда дочь дошла до своего детского плача, мать положила бумагу на стол.

— Ты тут не виновата.

— Я знаю. Только слышится так, как будто я тебя тогда за руку назад тянула.

— Ты и тянула. Да ты и не должна была хотеть. Куда я тебя тащу, зачем? Это я должна была сообразить, что делать. А я орала лишнее. Не надо было тебе говорить, что из-за тебя никуда не выберусь. Помнишь?

Соня кивнула.

Мать отвернулась к окну. От стекла отражалась белая полоска на её щеке; Соня сначала подумала, что это свет, потом увидела, как та стёрла её костяшкой пальца.

— Можно я мать ещё немножко ненавидеть буду? — спросила Людмила Павловна. — Ты её любила, я понимаю. Я тоже. У меня не очень по очереди получается.

Соня пересела рядом. Хотела обнять, но попала рукой под материнский локоть, обе неловко повернулись, задели чашку. Людмила Павловна ухватила её раньше, чем чай разлился, и только потом прижала дочь к себе.

От шарфа пахло уличным холодом и яблоками. Соня сидела, упираясь подбородком матери в плечо, и никак не могла устроиться удобнее.

В прихожей скрипнуло дерево. Людмила Павловна напряглась, но не отстранилась.

— Я пока не пойду туда, — сказала она дочери в волосы. — И запись слушать не буду. Можно?

Соня кивнула, хотя не видела реакцию мамы.

ГЛАВА 10

В пятницу Соня забрала сухие полосатые носки и пошла в мастерскую. Сначала написала, работает ли Матвей. Он ответил: «До семи. За альбомом?»

«Нет».

Она набрала ещё несколько слов и стёрла. Два часа вела переговоры с этой короткой перепиской, пока не пришлось надеть куртку и выйти.

Вода у входа высохла. Матвей сидел у стола и прижимал ладонью широкую линейку; на радио женщина сообщала о пробках в городе, в который ни он, ни Соня сегодня не собирались.

— Носки вернула, — объявила с порога.

— А я уже хотел в розыск подавать.

Соня положила пакет, осталась стоять.

Матвей отодвинул линейку.

— Я маме больше не звонил. И не собираюсь. Только я всё равно буду иногда не понимать, что с тобой делать.

— Со мной можно ничего не делать. Не всегда, но иногда.

— Хорошо. Я попробую.

Они помолчали. Соня рассматривала на столе старую телефонную книжку с обложкой из красной ткани. Из корешка торчала зелёная нитка.

— Я потому и пришла, что хочу с тобой общаться. Только не через маму. Вчера она была. Принесла ключ.

Матвей посмотрел на стул возле дивана.

— Садись. У меня сейчас клей схватиться должен, всё равно минут двадцать сидеть.

Соня села. Двадцать минут закончились, чай закончился, а они всё ещё разговаривали. Про письмо она рассказала только часть. Остальное время Матвей показывал, как вырезал для разваливающегося справочника новую ткань, ругался на собственный расчёт и спрашивал, чего Соня смеётся, когда он произносит «раствор».

— Потому что у меня весь месяц растворы, давления и запорная арматура. Ты мне как родной заговорил.

— Рано. Подожди, когда начну про усадку.

Позже Соня взяла со стола телефонную книжку, спросив разрешения. На первой странице было написано крупно: «Виктор К. Фото. Домашний». Ниже номер, зачёркнутый два раза.

— Отцовская?

Матвей кивнул.

— Всё время собираюсь заклеить эту страницу. Не для работы чиню, просто дома лежать будет. А тут он будто на месте.

Соня закрыла книжку, отдала.

— Не заклеивай, если не хочется.

— Да дело не в надписи. Я ему не звонил недели три перед тем, как его увезли. Он сердился, я сердился, оба занятые. А потом я стал очень свободный. На книжки времени навалом.

Он сказал это раздражённо, убрал книжку в ящик и стал собирать со стола обрезки. Соня подождала.

— Ты сейчас не будешь говорить, что он всё знал? — спросил Матвей.

— Не буду. Я его не знала.

Матвей посмотрел на неё и кивнул, будто она выполнила просьбу, о которой он не успел сказать.

Соня помогла собрать обрезки. Когда один кусочек приклеился к её рукаву, он снял его двумя пальцами. Соня не повернула руку; стояла, глядя на его губы, пока Матвей продолжал держать ткань, уже давно чистую.

Зазвонил телефон.

Он вздрогнул, выругался, ответил. Клиент спрашивал, можно ли завтра заехать с Библией, и долго объяснял, что она старая. Соня отошла к окну. Холодное стекло остудило лоб.

После разговора Матвей убрал телефон в ящик к книжке.

— Я могу не брать.

— Уже взял.

— Да. Неловко получилось.

Соня повернулась. Они смотрели друг на друга, оба отлично понимая, о какой неловкости идёт речь, но ни один не приближался.

— Проводишь? — спросила она наконец.

Матвей надел куртку, не попав сначала в рукав. От него ощущалось волнение.

На улице было темно. Они шли медленно, держась за руки в кармане его куртки: Соня забыла перчатки. Обсуждали, что можно купить на ужин. У магазина Матвей начал перечислять продукты, и оказалось, что он умеет готовить ровно три блюда, причём одно требовало пельменей.

Соня слушала и думала, что вот это она запомнит. Не то, что он сказал правильно про её мать. А как стоит с торчащим из кармана чеком, серьёзно объясняет про картошку и большим пальцем водит по её холодным пальцам, не замечая, что делает.

У подъезда они простояли ещё минут десять. Соня не пригласила его наверх, Матвей не спросил. Когда разошлись, он дошёл до угла, оглянулся; Соня всё ещё держала дверь и теперь махнула рукой, сердясь на себя за то, как глупо улыбается.

ГЛАВА 11

В воскресенье они договорились встретиться без альбома, отвёрток и чего бы то ни было, имеющего отношение к ремонту.

— Куда? — спросила Соня по телефону.

— Есть одно место.

— Очень хорошо. А если без уголовной интонации?

Матвей назвал маленькое кафе у реки. Соня дважды там бывала, оба раза в дождь. Река за окнами выглядела так, будто её тоже следовало отремонтировать.

В этот раз дали стол у стены. Матвей пришёл раньше, в рубашке, которую Соня прежде не видела. Верхняя пуговица была расстёгнута; ей пришлось заставить себя посмотреть ему в глаза.

— Ты без… — начал он.

— Без шкафа, да. Оставила дома. А ты без тазика?

Матвей рассмеялся, встал, чтобы помочь с пальто, и запутался в длинном поясе. Соня обернулась, они едва не стукнулись лбами.

— Стой, у тебя тут узел.

— Это фасон такой.

— Хорошо. Очень сложный фасон.

Когда наконец сели, Соня уже не могла изображать женщину, которая каждый день изящно ходит на свидания.

Обедали долго. Говорили про еду, про клиентов, которые просят «перевести по-человечески» инструкцию к станку, но не желают прислать фотографию самого станка. Матвей рассказал, как один заказчик требовал оставить в книге запах, но убрать плесень.

— И что ты ему сказал?

— Что я подумаю. Иногда люди просто хотят ещё немного поговорить, прежде чем согласиться.

Соня перестала крутить вилку.

— Ты так спокойно живёшь? Всем даёшь договорить?

— Упаси бог. У меня бывшая совсем другого мнения.

Про бывшую он рассказал без гадостей. Вместе прожили шесть лет, потом стали всё чаще выяснять, кто из них опять не пришёл вовремя. Оба хотели, чтобы другой побыл рядом; оба же злились, когда рядом оказывались не вовремя. Разошлись полтора года назад, книжный шкаф делили дольше, чем квартиру.

Соня рассказала про своего — сначала смешную историю про чемодан в прихожей, потом уже не смешную: как привыкла спрашивать у человека «ты дома поешь?» вместо того, что действительно хотела узнать. В какой-то момент ей стало стыдно за подробности, и она замолчала.

— Что? — спросил Матвей.

— Я, кажется, рассказываю тебе про мужчину, с которым ты не знаком, и делаю из него придурка.

— Не очень получается. Он у тебя просто чемодан не разбирал.

Соня рассмеялась с облегчением.

— Это потому, что остальное я ещё не рассказала!

— Тогда давай пока остановимся. Я тоже про шкаф не всё сказал.

За окном стемнело, пришлось заказать ещё чай. Выходя, Соня снова запуталась в поясе, и Матвей, уже молча, освободил его из-под ремня сумки. При этом костяшками задел шею. Соня подняла голову слишком быстро; он задержал руку, но не притянул к себе.

— Пойдём? — спросил негромко.

Она кивнула.

До реки дошли через двор с закрытой аптекой. У набережной ветер оказался злой, мокрый, и Соня вцепилась в воротник. Матвей предложил вернуться, но она не захотела: теперь, когда молчали, ей было хорошо почти так же, как за столом.

У лестницы к воде Матвей встал с той стороны, откуда дуло. Соня заметила, как он расправил плечи, будто хотел перекрыть ветер целиком.

— Ты не заслонишь, — сказала ему в воротник.

— Знаю. Но я всё же пробую.

Она поправила у него шарф, хотя шарф был в порядке. Под пальцами оказалась тёплая кожа. Матвей взял её за запястье, не отводя руку.

— Я с пятницы об этом думаю, — сказал.

— О шарфе?

Он засмеялся и наклонился. Соня успела уткнуться холодным носом ему в щёку, и первый поцелуй пришёлся в уголок рта. Она отодвинулась на пару сантиметров.

— Так. Подожди. У меня нос вообще не участвует в этих планах.

Матвей уже смеялся ей в губы. Второй раз получилось без носа; Соня разжала пальцы на его шарфе и обняла за шею.

Он не торопился. От этого постепенно стало некуда девать руки и собственное дыхание. Соня почувствовала ладонь у себя под лопаткой, другую на затылке, и потянулась ближе. Шарф съехал, Матвей прижал её сильнее, потом всё-таки отстранился, касаясь лбом виска.

— Ты дрожишь.

— Да. Не мешай.

— Соня, ты вся ледяная.

— Я не вся...

Он посмотрел на неё так, что она перестала улыбаться. Они постояли ещё немного, уже не целуясь, и Соня слышала, как он дышит рядом с её ухом.

Мимо прошёл мужчина с маленькой собакой. Собака натянула поводок и сунула нос между их ботинками. Пришлось отойти друг от друга.

До дома ехали на такси. Матвей держал Соню за руку, а она смотрела на их отражение в тёмном окне: два взрослых человека сидят прилично, между ними лежит её сумка. Только когда машина тормозила, её колено прижималось к его ноге, и Матвей каждый раз чуть крепче сжимал пальцы.

У подъезда Соня спросила, зайдёт ли он.

Матвей не стал шутить.

— Хочу. А ты?

— Я потому и спрашиваю.

Они поднялись на этаж. Соня промахнулась ключом, Матвей взял у неё сумку и дождался, не помогая. В прихожей пахло старым деревом. Соня включила свет, увидела шкаф и вдруг разозлилась: сколько ещё он будет стоять тут между всеми её делами?

— Пойдём на кухню, — сказала Матвею. — Здесь мне как-то тесно.

ГЛАВА 12

Он поцеловал её на кухне, когда Соня ещё пыталась включить чайник. Пришлось выключить: в нём не было воды.

— Я отвыкла, — сказала она, держась за край столешницы.

Матвей отстранился.

— От чего?

— Что у меня на кухне мужчина. Всё время кажется, надо кормить или что-нибудь объяснять. Ты можешь минуту просто постоять?

Он кивнул. Соня взяла его лицо в ладони, посмотрела на уставшие складки у глаз. Днём в кафе ей казалось, что они уже всё выяснили. Теперь хотелось спросить что-то ещё, но она не знала что.

Матвей поцеловал внутреннюю сторону её запястья. Соня перестала искать слова.

Когда он положил ладонь ей на талию, под край свитера, она не вздрогнула, как ожидала, а выдохнула и шагнула ближе. Его пальцы были тёплыми. Соня вспомнила, как разглядывала их в мастерской, и ей стало смешно от собственной предусмотрительности.

— Что такое? — спросил Матвей, не убирая руки.

— Ничего. Руки твои вспоминала.

— Они тут.

— Вижу...

Его ладонь медленно прошла по её спине. Соня потянула рубашку у него из-под ремня и остановилась, когда из прихожей донёсся детский плач.

Не сразу поняла, что это не в голове и не за окном. Матвей по её лицу тоже понял не сразу.

— Соня?

Она положила палец ему на губы.

Девочка повторяла одно и то же: «Бабушка, скажи ей». Соня выпустила рубашку. Матвей опустил руки.

— Сейчас? — спросил.

Соня кивнула и пошла в прихожую.

— Подожди, не…

Она уже стояла у дверцы, которая была прижата коробкой. Плач отдалялся, хотя за шкафом некуда было идти. Соня оттолкнула коробку ногой и открыла створку.

Тёплый воздух коснулся щёк. Внутри, за тёмной полосой у задней стенки, ложка ударила о край кастрюли.

— Мила ушла, — сказала бабушка. — Я думала, ты с ней.

Соня поставила телефон на табуретку. Включила запись, проверила один раз и больше не смотрела на экран.

Матвей подошёл сзади.

— Я здесь буду. Только руками ничего не трогай, ладно? Там крепление плохое.

— Я не трогаю.

Он слышал Соню и шум в вентиляции. За стенкой Аврора Михайловна кашлянула: коротко, зло, как кашляла над мукой, когда та разлеталась со стола.

— Софья Андреевна, — произнесла бабушка с непривычной робостью. — Ты не шутишь?

Соня объяснила ещё раз. Про квартиру сказала, про жильцов, про то, как нашла записки. Сорок лет бабушку опять возмутили.

— У тебя в школе завтра сказка. Семнадцатое октября. Колготки ты уже порвала, Мила будет ругаться. А мне ты говоришь, сорок.

— Я помню колготки. Ты мне зашивала, я не хотела идти с рубцом.

Матвей держал её за плечо. Соня прижала его руку к себе и продолжила:

— У меня больше нет той сказки, баб. У меня работа, компьютер. Я к тебе давно не приходила. Здесь жили другие люди.

— А я где?

Соня молчала. Бабушка вздохнула, и этот выдох оказался совсем близко, словно между ними была только тонкая ткань.

— Ну, понятно. Спрашивать-то нечего. Пятьдесят семь и тридцать. Дурой не была.

Матвей сжал Сонино плечо.

— Ты можешь отойти, — сказал ей. — Не обязательно всё сейчас.

— Кто с тобой? — спросила бабушка.

Соня вытерла лицо рукавом.

— Матвей. Со второго этажа. Он взрослый тоже.

За стенкой стало тихо. Потом бабушка рассердилась:

— Какой он взрослый? Они с Витей тут лампами гремят с утра. Я только что его видела.

Соня повернулась к Матвею. Он вопросительно поднял брови.

— Ты ей сказала? — спросил.

Соня кивнула.

— Не объясняй про меня. Мне тринадцатилетнему хватит.

Ей захотелось рассмеяться, но вместо этого она заплакала. Столько лет мечтала хоть раз услышать этот голос, а теперь спорила с ним о возрасте, как с диспетчером, который не может найти заявку.

— Скажи Миле, что спрятала письмо, — попросила Соня. — Не что она сама виновата. Не что это ей лучше. Просто скажи.

— Сказала я. Она всё знает.

— Ты и сейчас споришь.

— А ты мне что предлагаешь? Я, значит, её держу, тебя держу, а кто бы меня спросил, чего я хочу?! Вы все уйдёте, я тут останусь. Папа твой… дед твой, господи, сама уже запуталась… Ему что? Он газету возьмёт. А я сиди.

Аврора Михайловна говорила тихо, торопливо. Соня не помнила, чтобы бабушка так оправдывалась. Обычно ей хватало одного взгляда, чтобы все вспомнили, сколько она для них делает.

— Ты ей ещё и меня предъявила, — сказала Соня. — Что я не хочу уезжать.

— А ты хотела? Всю куртку ей соплями извозила.

— Не хотела. Мне десять. Я и зуб лечить не хотела, ты меня тащила. Здесь можно было не слушать.

За стенкой заскрежетала табуретка. Матвей вдруг шагнул вперёд, убрал руку с плеча Сони и ухватился за верхний угол створки.

— Отойди-ка.

Соня не двигалась. Бабушка что-то говорила про голос, который велел не отпускать Милу, потом слова заглушил треск дерева.

Матвей упёрся ладонью в дверь.

— Соня, назад! Сейчас ляжет!

Нижняя петля вышла из рассохшегося гнезда. Створка качнулась вместе с частью косяка, и Соня машинально ухватилась за край. Матвей выругался, пытаясь развернуть её к стене.

— Руку! Руку убери!

Соня услышала, как в глубине шкафа бабушка вскрикнула. Вцепилась сильнее, будто вместе с дверью можно было уронить человека по ту сторону.

— Не отпускай! — закричала Матвею. — Матвей, пожалуйста, не отпускай!

Тёплый воздух обжёг лицо. За деревом быстро зашлёпали туфли, раздался испуганный голос:

— Кто здесь? Господи, да кто здесь?

Потом всё оборвалось.

Матвей разжал Сонины пальцы по одному, отодвинул её к стене и опустил створку на пол. Та грохнула, посыпалась штукатурка. На жёлтой табуретке продолжал записывать телефон.

Несколько секунд оба молчали.

— Ты цела? — спросил Матвей.

Соня кивнула. Смотрела на белую полосу там, где отошла рейка, и никак не могла вдохнуть достаточно глубоко.

Матвей взял её ладони, перевернул.

— Пальцы шевелятся? Посмотри на меня! Соня!

Она пошевелила. Только тогда он выдохнул и сел прямо на пол, спиной к стене.

— Я думал, тебе кисть зажало. Зачем ты полезла держать?

Соня села рядом. На рукаве у неё были пыль и мокрый след.

— Она меня слышала, — сказала наконец. — Когда-то раньше. Вот это сейчас слышала. Я же сама кричала — не отпускай.

Матвей посмотрел на лежащую дверь.

— Ты мне кричала.

— Я знаю.

Она повторила «я знаю» ещё раз и закрыла лицо руками.

ГЛАВА 13

Потом им всё-таки дали договорить.

Матвей отнёс створку в комнату, проверил, не отходит ли остальная рама. Сказал, что сейчас нужно умыться и что-нибудь выпить. Соня согласилась, но, проходя мимо пустого шкафа, остановилась.

Из глубины тихо спросили:

— Ты там?

Голос шёл уже не от створки. Соня посмотрела на голую заднюю стенку, на пятна старого клея, на собственные пальцы.

— Здесь.

Матвей вернулся из кухни, встал рядом. На этот раз не стал ничего спрашивать.

— Я слышала крик, — сказала бабушка. — Ещё до Милы. Как будто за горло кого взяли. «Не отпускай». И ты сейчас опять… Я думала, предупреждают. Если дать ей уехать…

— Ты письмо раньше спрятала? До голоса?

Аврора Михайловна молчала так долго, что Соня проверила, не закончился ли разговор. Провела пальцем по холодному косяку.

— Да, — ответили наконец.

— А потом решила, что тебе разрешили?

— Я решила, что не зря.

Матвей протянул Соне стакан. Она отпила, вода попала в горло, пришлось кашлять. За стенкой тоже кашлянули — не одновременно, а чуть позже, будто хотели что-то спросить и не решались.

Соня присела на табуретку.

— Мама всё равно заберёт меня. И письмо останется в шкатулке. Она ключ унесла, а забрать его не захотела. Будет ждать, чтобы ты сама принесла.

— Ну вот и сама могла.

— Ты можешь сейчас не искать, кто ещё виноват?

Соня сказала грубо, не тем голосом, которым говорила с бабушкой при жизни. Стыд пришёл сразу, но извиняться не стала.

За стенкой хлопнули ладонью по столу.

— Ты со мной как разговариваешь?!

— Плохо. Я устала. Мне сорок лет, я всё ещё думаю, что мама не играет из-за того, что я куда-то не пошла. И тебя люблю, и на неё злюсь за тебя. Мне это надоело, ба.

Она больше не плакала. Только от носа до губ тянулась солёная дорожка; Соня вытерла её тыльной стороной ладони, как в детстве, когда не хотела просить платок.

С кухни донёсся звон ложки. Очень обыкновенный звук, не страшный сам по себе. Соня представила, как бабушка повернулась к плите, чтобы не отвечать сразу.

— Мила жива? — спросила Аврора Михайловна.

— Да.

— И Андрей?

— Да. Все хорошо. Не все хорошо, но живы.

— Она играет?

Соня вспомнила закрытое пианино у родителей, пальцы матери с коротко остриженными ногтями, вечное «после уроков уже не могу слушать».

— Учит. Сама давно почти нет.

Матвей стоял совсем рядом. Соня чувствовала его колено у своего плеча и отчего-то была благодарна, что он не садится обнимать её снова, не делает этот разговор удобнее.

— Ты ей отдай письмо, — сказала бабушке. — Не надо у меня спрашивать, простит она тебя или нет. Я не могу за неё.

— Я тебя слышу, — произнесла Аврора Михайловна сердито. — Не надо одно и то же.

Соня невольно улыбнулась.

— Я знаю.

В глубине шкафа зашуршала бумага.

— Запишу тебе, — сказала бабушка. — А то ты потом скажешь, приснилось.

— Уже записала. Я нашла.

— Не перебивай! И про планку скажу. Руки-то береги, господи!

Соня закрыла глаза. На полу лежала разломанная рама. На табуретке перед ней — телефон. Три записки, написанные тридцать лет назад, были в прозрачном файле на кухонном столе.

— Бабушка.

— Что?

— Я по тебе скучаю.

Ответ пришёл не сразу.

— Я же здесь.

Соня просидела ещё несколько минут. Слышала, как загудел холодильник, как у Матвея зазвонил телефон и он отвернул экран. Из шкафа больше ничего не доносилось, даже шагов.

Она могла ещё раз позвать. Уже набрала воздуха, но почувствовала, что придётся опять объяснять про сорок лет, опять просить, чтобы отдали письмо. Или вдруг услышать совсем другой день.

Соня встала.

— Пойдём отсюда.

Матвей взял её за руку. На кухне Соня включила свет...

ГЛАВА 14

Они ели хлеб с сыром. Матвей порезал слишком толсто, Соня сперва хотела исправить, потом откусила как было.

— Запись включать? — спросила.

— Если хочешь.

На записи слышалась она сама. Паузы, кашель, мужское «назад». Потом её крик, стук упавшей двери. Матвей сразу потянулся уменьшить звук.

В конце, под гулом холодильника, было что-то ещё. Соня перемотала, Матвей наклонился к телефону. Различить можно было и слова, и просто шум — стоило решить заранее, что именно услышать.

— Ты там хоть что-нибудь слышал? — спросила Соня.

— Как посудой звенели. Мне казалось, соседи. И голос. Не слова. Один раз, когда ты сказала про письмо.

— Женский?

— Соня, не знаю. Я могу тебе сейчас насочинять. Не хочу.

Она убрала телефон. Матвей посмотрел на её руку: поверх костяшек тянулась красная полоса.

— Болит?

— Немного. А у тебя?

— У меня всё болит. Особенно чувство прекрасного. Эту дверь ещё долго видеть не смогу.

Соня тихо засмеялась.

Позднее он позвонил знакомому столяру, объяснил про старую раму, договорился на вторник. Соня хотела возразить против чужого человека в квартире, но посмотрела в прихожую и промолчала. Сами они шкаф уже достаточно починили.

Матвей спросил, останется ли она здесь ночевать.

— А ты?

— Я тебя спрашиваю.

— А я тебя. Ты хочешь уйти?

Он покачал головой.

Соня подвинулась ближе. На этот раз долго сидели плечом к плечу, не пытаясь продолжить то, что прервалось раньше. Она перебирала пальцы у него на руке. Потом Матвей взял её за подбородок и посмотрел, можно ли поцеловать; Соня сама сократила оставшееся расстояние.

Он остался. Утром вышел с кухни в расстёгнутой рубашке, с мокрыми волосами у висков, и спросил, почему у неё в ванной нет ни одного целого полотенца.

— Это тряпки. Полотенца в комнате, я говорила.

Матвей закрыл глаза.

— Я тем, которое голубое, голову вытер.

— Хорошо. Оно как раз для люстры.

— Соня!

— Что? Теперь вы родственники.

Он посмотрел на неё, потом на полотенце, и обеими руками притянул к себе. Соня, смеясь, пыталась увернуться от мокрого края. После этой ночи он ещё не знал, где у неё лежат ложки, а она всё ещё стеснялась ходить перед ним босиком. Пришлось осваиваться с обеих сторон.

В понедельник Соня отправила согласие в Казань. До того несколько раз открывала письмо, проверяла условия и даты. После вчерашнего особенно хотелось никуда не ехать, но от этого желания она становилась злее — на шкаф, на работу, заранее на Матвея.

Она сказала ему вечером, когда он зашёл с продуктами.

— Через две недели я уеду. На два месяца. Я рассказывала, про каталог.

Матвей положил пакет на пол.

— Помню.

Соня ждала, что он улыбнётся и ответит правильно. Не улыбнулся.

— Тебе не нравится?

— Не нравится, что уедешь. Работа нормальная, ты хотела. Мне что сейчас говорить?

— Что-нибудь честное. Только я очень хочу, чтобы мне понравилось.

Матвей сел, опёрся локтями на колени.

— Тогда я подумаю. Сразу у меня обычно херня получается, ты уже видела.

Соня присела рядом. Его ладонь легла ей на колено, знакомо и всё ещё неожиданно.

— Я не прошу разрешения.

— Знаю. И не даю. Сижу вот, привыкаю к датам.

Они стали смотреть билеты. Первый удобный поезд приходил рано утром, жильё обещали открыть только после двенадцати. Матвей нашёл возле вокзала кафе, Соня сказала, что продержится без провожатого четыре часа. Поссориться из-за этого не успели: он повернул к ней экран, там было меню с диким переводом на английский.

Она засмеялась, ткнула в одну строку.

— Видишь, зачем я людям нужна?!

— Им точно! Мне пока без меню!

Соня уткнулась лицом ему в плечо. В прихожей оставался шкаф без дверей, и в этот вечер они ни разу к нему не подошли.

ГЛАВА 15

Столяр снял оставшуюся раму и объяснил, что та держалась на двух гвоздях и порядочности прежних жильцов. Порядочность закончилась, когда Соня дёрнула дверь.

— Выкинуть? — спросил, вынося рейки.

Соня посмотрела на Матвея. Тот пожал плечами:

— Хорошая сосна. Просушить, снять краску — можно полки сделать. Но если тебе надо в мусор, понесу в мусор.

Соня разрешила забрать дерево. Не потому, что надеялась услышать ещё. Просто не могла смотреть, как оно лежит среди обломков штукатурки. Матвей взял обе створки и длинную боковину; остальное столяр вынес сам.

За шкафом оказалась обычная стена. Два слоя обоев, проволочный крючок, карандашная полоска у пола. Соня провела по ней пальцем и вспомнила, что здесь хранили лыжи.

Никакой второй комнаты там не было.

В пятницу приехала мать с нотами и номером настройщика. Сама открыла пианино, нажала несколько клавиш и поморщилась.

— Ну вот. А я думала, сяду красиво, ты послушаешь.

— Я могу некрасиво послушать.

— Нет уж. Тут даже учеников мучить стыдно.

Людмила Павловна принесла письмо с собой. Прежде чем убрать в сумку, провела пальцем по старой полоске скотча.

— Ты помнишь, я сказала, что она ничего мне не принесла?

Соня кивнула.

— Не совсем так. Через несколько дней положила конверт у меня в прихожей. Без записки, ничего. Я домой пришла — лежит. Наверное, пока меня не было. У неё ключ был.

— Ты читала?

— Не до конца. Увидела знакомую бумагу, вернула ей потом. Сказала, поздно. И ключ от квартиры забрала. Очень мы обе любили ключи забирать.

Мать улыбнулась, но Соня не улыбнулась в ответ.

— Почему ты раньше не сказала?

— Потому что я хотела рассказать, как она со мной поступила. Не как я после этого с ней. Вот и не сказала. Не забыла, если ты про это.

Людмила Павловна затянула молнию на сумке.

— Она мне ещё звонила тогда. Спросила, не сгорел ли у меня чайник. Играю ли я. Я сказала, что уроки каждый день веду, уж знает. А она: нет, сама. Меня это так взбесило. Думаю, тебе-то какое дело теперь. Повесила трубку.

Соня посмотрела в прихожую. Без шкафа там было непривычно светло; со стены свисала полоска старых цветочков.

— Я ей сказала, что ты давно не играешь.

Мать поправила стопку нот.

— Знаю. Ты рассказывала.

Больше они этого не обсуждали.

После настройщика Людмила Павловна сыграла половину пьесы, остановилась, начала снова. Соня сидела на подоконнике и впервые не снимала её на телефон, не хвалила раньше времени. Мать сердилась на мизинец, который не успевал, потом засмеялась:

— Господи, ну кто меня пустит?! Валя зовёт на вечер встречи, я уже наряд придумала. А играть-то нечем.

— До вечера сколько?

— Три недели.

— Успеешь поругаться с мизинцем.

— Он уже тридцать лет такой. Весь в твоего отца.

Мать осталась к ужину, застала Матвея и перестаралась с непринуждённостью. Спросила про работу, про его мать, про здоровье его матери, про то, далеко ли живёт его мать. Соня уже открыла рот, но Матвей посмотрел на неё поверх чашки, едва заметно покачал головой и ответил ещё на один вопрос.

Когда Людмила Павловна ушла, Соня закрыла дверь и упёрлась в неё лбом.

— Я не знала, как остановить.

— Я бы сказал, когда устал. Не спасай меня раньше времени.

Она обернулась. Матвей подождал, пока Соня посмотрит ему в глаза.

— Я тебе сам недавно такое устроил. Теперь очень хорошо понимаю, чего не надо.

Соня подошла к нему, поцеловала в щёку. Матвей повернулся, попал губами ей в висок и тихо сказал:

— Но в следующий раз мне лучше сразу анкету.

В оставшиеся дни они виделись не каждый вечер. Матвей один раз отменил встречу: обещал закончить заказ и не успевал. Соня расстроилась, а потом с удовольствием легла поперёк кровати, работала до двух и ела яблоко над клавиатурой. На следующий день он приехал с уставшими глазами, и она не стала устраивать им праздник. Просто разогрела ужин.

Они ещё многого друг о друге не знали. Матвей, когда сердился, молчал слишком долго; Соня в такие минуты успевала придумать за него три разговора и обидеться на каждый. Однажды всё-таки спросила, вместо того чтобы хлопать дверцей холодильника. Оказалось, у него болел зуб и он боялся записываться к врачу.

В субботу перед отъездом они вместе отнесли мусор, зашли за хлебом и промокли под первым снегом. Матвей сушил её волосы кухонным полотенцем, чистым, проверенным, а Соня засыпала сидя, уткнувшись ему в живот. Его телефон гудел в кармане, но он не тянулся за ним.

Утром, проверяя сумку, Соня переложила записки в альбом. Первую ещё раз развернула: «Руки-то береги». Тон был такой знакомый, что она почти услышала продолжение — что нельзя ставить чашку на край и сидеть на сквозняке.

Перед поездом мать позвонила спросить, тёплые ли ботинки. Соня пообещала проверить шнурки и не стала злиться. Потом всё-таки проверила.

Матвей ехал с ней до вокзала. У вагона Соня обняла его за шею, почувствовала под пальцами знакомый шарф и впервые подумала не о том, как хорошо, что он есть, а о том, как же теперь будет не хватать.

ГЛАВА 16

В декабре Соня приехала на три дня.

До этого они встречались один раз: Матвей выбрался в Казань на выходные. Устали, промёрзли, поссорились из-за карты, помирились в номере, где нельзя было убавить батарею. После его отъезда Соня нашла возле кровати носок и три вечера собиралась написать об этом какую-нибудь глупость. Потом просто позвонила.

Теперь встречал он.

Квартира была почти закончена. В прихожей стояли банки с остатками краски, вдоль голой стены — узкая скамейка. Матвей ещё не принёс полки из бабушкиного дерева: заказов было много, сосна сохла медленно. Соня сразу потрогала место, где прежде был косяк.

— Слышно что-нибудь? — спросила.

Матвей снял с неё рюкзак.

— Соседей. Раньше шкаф хоть как-то глушил, а теперь у них сериал в половине одиннадцатого.

Она улыбнулась и пошла мыть руки.

Мать пришла днём. В Ярославле у Вали сыграла две небольшие вещи, на второй забыла кусок, нашла заново и закончила. На фотографиях с вечера была в новом платье и чужих очках: свои оставила в номере.

— Все говорили, очень молодят, — сообщила, показывая снимок. — Ещё бы. В них я вообще никого не видела.

Матвей прыснул первым. Соня посмотрела на него, на мать в огромной чёрной оправе и тоже рассмеялась. Людмила Павловна забрала телефон: всё, хватит над родителями издеваться.

Потом села к пианино. На этот раз не спросила, хотят ли слушать. Просто открыла ноты и начала.

Матвей остался на кухне: резал яблоки, ругался на тупой нож. Соня сначала стояла у пианино, потом вышла за телефоном в прихожую.

На голой стене лежал прямоугольник зимнего света. Мать играла не громко, но каждая нота была слышна отчётливо. Соня наклонилась за сумкой и почувствовала запах горячего теста.

В дверном проёме показался Матвей с яблоком в руке.

Соня подняла на него глаза. Он смотрел мимо неё.

Из стены, негромко, деловито спросили:

— Тёть Аврора, а там кто смеётся?

Соня медленно выпрямилась.

Матвей опустил руку. На пальце у него повисла длинная полоска яблочной кожуры.

— Это я, — произнёс.

Соня подумала, что он отвечает мальчику, и только потом увидела его лицо.

— Я так говорил. В тот день. Держал лампу, в прихожей кто-то смеялся. Я отцу сказал, он велел не отвлекаться.

Мать сбилась на аккорде, начала такт заново. Матвей повернулся к комнате, снова к стене.

— Я думал, там телевизор. У вашей бабушки. Или ты с кем-то играешь. Я помню смех, Соня. Только сейчас…

Он не договорил.

От стены донёсся сухой скрип, словно по полу сдвинули табуретку.

— Не мешай им, — сказала Аврора Михайловна. — Пускай.

Соня взяла Матвея за руку. Он ответил не сразу; потом пальцы сомкнулись так крепко, что пришлось чуть повернуть ладонь.

В комнате доиграли пьесу. Людмила Павловна позвала:

— Вы там чайник поставили или так и будете шептаться?

Матвей первым отвёл глаза от стены.

— Сейчас, — ответил.

Соня осталась ещё на секунду. Можно было спросить, какой сегодня год. Можно было позвать бабушку по имени. Она приоткрыла рот, но за спиной Матвей тихо спросил, идёт ли она.

Соня пошла за ним на кухню. Стаканы стояли на столе, яблочная кожура свисала через край тарелки. Из комнаты донеслось материнское недовольное:

— Опять забыла вторую страницу. У меня там после повтора что?

Соня взяла ноты, раскрыла на сгибе. Рядом Матвей наливал воду, и рука у него всё ещё немного дрожала.

Когда закипел чайник, из прихожей ответил другой — тонким свистом, как у бабушкиного, давно выброшенного.

Матвей выключил их чайник раньше, чем тот успел отключиться сам.

Второй свист оборвался не сразу.