Квартира номер 24

Глава 1

Денис стоял перед квартирой номер двадцать четыре и не решался нажать на звонок.

Облупившаяся деревянная дверь, изогнутая алюминиевая табличка с номером, оплавленная кнопка дверного звонка, резиновый коврик: всё, казалось, покрывал толстый слой пыли. Ни единого следа, кроме своих собственных, Денис не заметил. Ему пришла в голову мысль, что здесь не хватает прибитых крест-накрест досок, надписи «Господь, помоги нам» и начерченного мелом креста, каким помечали дома с умирающими чумными жильцами, как в «Интервью с вампиром».

В волнении он провёл правой рукой по немытым волосам, превращая и без того неопрятную причёску в полный хаос. Затем вновь обвёл глазами бетонный пол, окрашенные в серый цвет стены, чёрный коврик и грязно-коричневую дверь. Нет, всё выглядело достаточно заурядно. Пыльно, но не более того. Никакой мистики.

«Слишком много голливудского хлама в голове», – решил он.

Денис достал из заднего кармана джинсов потрёпанный, с протёртыми до белого пластика кнопками, телефон. На экране высветилось время – 0.16. Он как раз успел ко времени, которое ему обозначил странный тип, предложивший подработку. Но желание подзаработать постепенно уступило место более простому инстинкту.

Денис хотел уйти из этого подъезда, от деревянной двери с табличкой «24».

Телефонный звонок раздался за полчаса до полуночи, когда Денис возвращался домой после успешно проведённой операции, которой он дал довольно романтичное название – «Огненный шквал». Что-то такое, напоминающее «Апокалипсис сегодня».

Первые три раза операция проходила по пятницам – эдакое завершение трудовой недели, но сегодня, в понедельник, он решил, что на четвёртый раз можно поменять им же установленные правила. Сделать себе небольшой внеурочный подарок. И подарок оказался весьма удачным.

Денис шёл, неспешно перебирая в голове детали операции. Справа от него промелькнул подсвеченная холодно-голубым светом вестибюль станции метро «Юго-Западная». Это означало, что до дома оставалось каких-нибудь минут десять. Как всегда, после операции настроение было на высоте: приятно обдувал тёплый лёгкий ветерок, звук проезжающих машин ласкал слух – всё доставляло сейчас удовольствие. Дополняло сегодняшний вечер, как глазурь дополняет кремовый торт. Чувства необычайно обострились. Так он себя чувствовал после редкого секса: умиротворение, блаженство, возведённые в степень.

Звонок разрушил эту идиллию.

Номер не определился.

«Играем в шпионов?»

Денис улыбнулся и проговорил в трубку заговорщицким тоном:

­– Юстас Алексу!

– Простите?

Низкий мужской голос моментально убил игривое настроение Дениса.

– Я…а…хм, я слушаю.

– Насколько я понимаю, молодой человек, ваше имя – Денис? – произнёс безжизненный голос.

«Чёрт, он словно станции метро объявляет. Тут уже не игра в Штирлица, а кое-что покруче – живые мертвяки». Денис представил себе мертвеца, судорожно передвигающего ногами и скалящего в пустоту не прикрытые губами зубы. Шутливая ассоциация, как ни странно, не только не вызвала у него улыбку, но и прошлась морозом по коже.

– Да.

– Простите, что беспокою вас в столь поздний час, но звонить меня вынуждает крайняя срочность, – отчётливо и неторопливо продекламировал голос. – Вы, судя по объявлению в Интернете, оказываете курьерские услуги.

Это прозвучало не как вопрос, а скорее как утверждение.

– Всё верно.

Дениса беседа заинтриговала. По крайней мере, это могло привнести некоторое разнообразие в его скучное существование. Мимолётное чувство волнения прошло.

– Я хочу предложить вам работу. Детали мы сможем обсудить при личной встрече. Смею повториться, что мной движет неотложность вопроса, поэтому нам необходимо встретиться… – Секундная пауза, – через час.

– Эй-эй-эй! Гражданин, не гоните лошадей. Я вам не мальчик на побегушках. – Поняв, что данный аргумент при его способе заработка не очень убедителен, Денис быстро продолжил. – Я хочу сказать, что мы сможем обсудить всё это завтра вечерком, если у вас будет желание, но на данный момент у меня есть более приоритетные задачи. – Он не заметил, как стал говорить с голосом в похожем ключе. – И самая первостепенная из них – деловая встреча с моим давним партнёром – Морфеем. Посему прошу меня извинить.

Собеседник Дениса продолжил, словно его и не прерывали:

– Забыл сказать вам об оплате. К стоимости, которую вы обозначили, мы можем приписать ещё один ноль, и таким образом, проведя несложные математические вычисления, мы получаем оплату, увеличенную в десять раз.

А вот это Денису понравилось гораздо больше.

– Денис, поверьте – это не розыгрыш. Я готов выплатить вам столько же после нашего разговора независимо от его результата. Если мы договоримся (а я в этом уверен), то эти деньги будут считаться вашими подъёмными. В противном случае это будет считаться небольшой компенсацией за беспокойство. Как видите, в любом случае ваши интересы защищены.

Невидимый собеседник резюмировал:

– Итак, жду вас по адресу: Остоженка, дом шесть «а», квартира двадцать четыре, полпервого. Код подъезда – пятьдесят один. До встречи.

В трубке раздались гудки.

Сохранив информацию в телефоне, Денис задумался. С одной стороны, очень уж отдавало гнильцой такое щедрое предложение. Но с другой стороны, было безумно интересно узнать, что за всем этим кроется, хоть ехать ночью к человеку, произносящему слова, как автоответчик, было определенно рискованно.

В один момент Денис решил отказаться от этой затеи и позвонить незнакомцу, чтобы сообщить об этом. Уже потянувшись к телефону, он вспомнил, что номер не определился.

– Тогда дождусь его звонка, – задумчиво пробормотал он.

«Сходи, – раздался внутренний голос. – Ты же ничего не теряешь. Не понравится работа – возьмёшь деньги и свалишь. Понравится – возьмёшь деньги и заработаешь ещё».

Голос не походил ни на его собственный, ни на воображаемые голоса, которые частенько давали ему советы. Но этот неизвестный воображаемый советчик имел неопровержимую логику – в любом случае Денис получал свои деньги. Оставалась, конечно, вероятность розыгрыша, что было бы не особо хорошим развитием событий, и вероятность того, что человек, предложивший ему работу, – убийца, маньяк или ещё какой извращенец, что было бы совсем плохо.

«Нет, – подумал Денис, теперь уже узнавая свой голос. – Скорее, этот делец хочет мне предложить не совсем легальную халтурку».

Денис не заметил, как развернулся и двинулся ко входу на станцию метро.

Двадцать минут по «красной» ветке, и он окажется на «Кропоткинской». Ещё минут пять, и он у дома шесть «а». То есть он окажется там раньше на полчаса. Если разговор не затянется, то у него были все шансы успеть до закрытия метро сесть на поезд в обратном направлении.

Денис вошёл в ярко-освещённый вестибюль.

– Да чёрт с ним, все равно сегодня не уснуть, – проговорил он и, поняв, что произнёс это вслух и достаточно громко, огляделся. Никто не обращал на него внимание.

Он стоял, прикрыв глаза, в углу плавно покачивающегося вагона и вновь думал о том, стоило ли ехать к странному человеку, который, скорее всего, предложит не менее странную работу.

В свои двадцать пять Денис походил на студента – второкурсника: чёрная потрёпанная футболка на худом теле, потёртые голубые джинсы и давно не мытые кеды выдавали в нём человека, который не только не обращает внимания на свой внешний вид, но и вообще редко видит своё отражение в зеркале. За спиной висел синий рюкзак, который, впрочем, очень удачно скрывал свой истинный цвет.

Четыре года назад Денис закончил своё обучение в институте, вылетев с третьего курса. Завалив сессию, он нисколько не огорчился. Родители равнодушно отчитывали его, а Денис, двадцатилетний парень, тем временем радовался, что теперь ничто не мешало ему уйти из родительского дома. Он больше не желал видеть эти тихо ненавидящие его лица. Через пару недель после отчисления он собрал самые необходимые вещи, поместившиеся в этом самом рюкзаке, взял свои сбережения, вышел из квартиры, поехал на вокзал и купил билет до Москвы. С тех пор он не видел своих родителей, и его это вполне устраивало. Судя по всему, его никто не искал, что тоже радовало. Он снял однокомнатную квартирку на «Юго-Западной» со скрипящими полами, ободранными обоями и старой трухлявой мебелью. И это тоже ему подходило.

Все эти четыре года Денис бесцельно перемещался с одной скучной работы на другую. Продавец, грузчик, менеджер по продажам, курьер – денег с трудом хватало на жизнь. Большую часть бюджета «съедала» квартира. Но Денис не жаловался. Во-первых, его всё устраивало. Во-вторых, жаловаться было некому. Единственный его друг (и скорее, даже не друг, а приятель) Андрюха, живший за пару домов от Дениса, явно не был любителем выслушивать монологи о чужих проблемах.

Дни проходили, не сильно отличаясь друг от друга, – просто череда квадратиков на календаре. Зачеркнул все числа на этом листе? Сорви и заполняй следующий.

И тут на чёрно-белом экране его жизни появилась цветная рябь. Вполне возможно, ничего интересного, просто разряд статического электричества, но проверить всё же следовало.

Двери раскрылись, Денис вышел на станцию «Кропоткинская» и замер. За спиной двери вагона захлопнулись, оборвав голос, объявляющий следующую станцию, на полуслове. Состав тронулся, грохот железных колёс стал нарастать вместе со скоростью, а потом быстро сошёл на нет, когда поезд исчез в тоннеле. Денис не обращал на это внимания. Всё его внимание было приковано к самой станции.

Работая курьером, он часто бывал на этой станции. Успел запомнить шахматную доску коричневых и серых плиток на полу, огромное количество колонн и ярко освещённый белый потолок. В отличие от других станций «красной» ветки, эта отличалась лёгкостью. Здесь не было намеси архитектурных изысков, превращавших её в вычурный склеп, низких сводов, навевающих мысли о бункерах советских времён, и мрачных цветов, давящих своей безысходностью.

Сейчас этой лёгкости не ощущалось. Здесь стало меньше света. Цвета потеряли своё наполнение, поблекли. Станция приобрела мрачность средневекового замка.

Никто не обращал на это никакого внимания.

«Да ну, бред. Всё так и было. Станция, как станция. Может, раньше лампы были мощнее?» – подумал он.

Выйдя на улицу, он был ошарашен ещё больше – Храма Христа Спасителя не оказалось на своём обычном месте. Денис почувствовал, как сердце гулко ухнуло в груди и остановилось.

«Этого не может быть. Это…»

Он почувствовал удар в плечо. Из-за спины появилась крупная женщина с каменным лицом. Она не обратила внимания на парня, которого только что толкнула, а просто изменила траекторию и обошла его, шагая по-солдатски чётко и уверенно.

Денис снова посмотрел на другую сторону площади Пречистенские ворота и выдохнул. Сердце застучало в бешеном ритме, как будто навёрстывая пропущенные удары. Храм стоял там, где ему положено, но иллюминация полностью отсутствовала. Без ночного освещения, которое превращало Храм и территорию вокруг в остров света и блеска, огромное здание казалось чёрной дырой.

Денис медленно шагал по чётной стороне Остоженки, считая дома. Часы на мобильном телефоне показывали 0.07.

– Второй… четвёртый… шестой... – бормотал он себе под нос, выискивая глазами синие таблички с номерами на зданиях.

– Эй, постойте, постойте, – остановился Денис.

На квадратной табличке жёлтого пятиэтажного дома с застеклёнными арками на первом этаже стояла цифра «8».

– А где шестой «а»? Чёрт бы побрал этих московских архитекторов: в двух домах заблудиться немудрено.

Денис развернулся и прошёл пять метров в обратном направлении.

«Наверное, дом в глубине, во дворах», – подумал он, но тут же осёкся. Табличка находилась в дальнем от Дениса углу здания, но написанное можно было легко разобрать: шестёрка, и под ней – маленькая буква «а».

Дом номер шесть «а» оказался облезлым жёлтым строением, построенным, казалось, еще до рождества Христова. Куцые балкончики и грязные деревянные окна никак не сочетались с отреставрированными и ухоженными зданиями-соседями.

Денис обошёл дом и очутился в маленьком дворе, к которому, впрочем, этот термин совершенно не подходил. За неопределённого цвета забором виднелись маленькие высохшие деревца. Их окружала столь же безжизненная серая трава. Ветер гонял по асфальтовой дорожке разный хлам: обёртки, листовки, куски газет.

– Двадцать четвёртая квартира, – вслух размышлял Денис. – Четырёхэтажное здание. Два подъезда. Скорее всего, по три квартиры на площадке. Три на четыре равно двенадцать. Стало быть, двенадцать квартир в подъезде. И получается, что моя квартирка – самая последняя, на последнем этаже второго подъезда.

Довольный своим расчётом, Денис направился ко второму подъезду, чтобы проверить свою догадку.

Впрочем, логика подвела. Денис ввёл код, с трудом открыл железную дверь и поднялся на первый этаж. Слабая лампочка, спрятанная в пыльном круглом плафоне, еле рассеивала темноту, окутавшую площадку. Квартир на этаже оказалось всего две: семнадцатая и восемнадцатая. Денис провёл рукой по волосам, делая в голове новый расчёт. Получалось, в первом подъезде шестнадцать квартир, по четыре на этаж. А во втором – восемь, по две на этаж.

– Маразм какой-то, – пробормотал он и двинулся вверх по лестнице, к квартире, где его ожидал загадочный работодатель.

Глава 2

Лана свернула на Остоженку в полвторого ночи. В голову будто напихали бутылочных осколков и время от времени встряхивали её. Ноги гудели, словно она прошла не два-три километра, а все десять. И ужасно хотелось курить.

«Ну почему со мной происходит эта ерунда? Почему я всё время вляпываюсь в дерьмо? Вернулась бы, взяла свои деньги у Ленки, поехала бы домой, купила пачку сигарет и бутылку вина. Взяла бы книжку и сидела бы, читала. Нет же, шарахаюсь ночью в одиночку по городу».

Как только она начинала думать о том, что до дома нужно идти ещё не меньше двух часов, желание курить превращалась в невыносимую пытку, заставляющую Лану сжимать челюсть до скрипа в зубах. Она достала разряженный телефон и нажала на кнопку включения. Не надеялась, что вдруг произойдёт чудо, и тот заработает, но всё же попробовала.

«Чёртов кирпич! Почему ты сдох именно сейчас?»

Лане хотелось рвать и метать. Сейчас её всё раздражало. Она ненавидела весь мир за то, что она здесь, на Остоженке, так далеко от дома, без денег, без сигарет и без возможности позвонить. Ненавидела Ленку с её проблемами, ненавидела Ленкиного Серёжу с его тупыми дружками, которые смотрели не неё, как дворняги на суку во время течки.

Несмотря на отвратительное настроение, Лана ещё раз порадовалась, что ушла с этой пьянки.

Началось всё днём, часа в три.

Ленка, с которой Лана (собственно, последнюю звали Светланой, но представлялась она только второй частью, так как имя целиком она терпеть не могла) снимала квартиру, заявила:

– Мой Серёженька сегодня звал к себе. У него день рождения. Сказал, будет пара его друзей.

Лана, мысленно посмеявшись над тем, как Лена называет двухметровую с квадратными плечами махину – своего парня, сказала:

– Рада за тебя.

– Нет, ты не понимаешь. Мне там не хочется одной слушать их разговоры о том, сколько они выпили и как набедокурили.

– Ну, тогда не ходи.

– Ланка, ты задница.

Лана улыбнулась, хотя этого делать и не хотелось. Голова начинала побаливать, и мысль о том, что придётся куда-то идти, совершенно не радовала.

– Ну вот, ты мечешься: ходить – не ходить, а я – задница. Несправедливо.

Лена рассмеялась.

– Несправедливо, зато правда. В общем, в восемь выходим.

«Ладно, схожу. Надо немного развеяться перед учёбой», – подумала она.

Их дружба была довольно странным явлением. Девушки познакомились четыре года назад, на первом курсе. Они учились в одной группе, где с чьей-то лёгкой руки их назвали «Ланка и Ленка».

Ленка являла собой «хроническую блондинку», как её про себя называла Лана. Касалось ли это её высказываний и действий, цвета волос или смазливой внешности – всё умещалось в рамки, отведённые белокурым созданиям международным фольклором. Лана даже вывела формулу своей подруги: общительна до трепачества, улыбчива до зубов и мила до ярко-выраженного идиотизма. Естественно, этой формулой она не делилась ни с подругой-блондинкой, ни с кем-либо ещё. Большую часть своих выводов она предпочитала оставлять невысказанными.

Каждому Иню положен свой Янь. И Лана играла эту роль на «отлично». Она была миловидной брюнеткой с большими карими глазами и мальчишески-озорным взглядом. Короткая причёска придавала ей образ оторвы, коей, собственно, она и являлась. Знакомые парни называли её «своим парнем», и это ни капельки не смущало Лану. Время от времени, глядя, как подруга крутится перед зеркалом, собираясь на свидание с «Серёженькой», или устраивает слёзные концерты на тему узколобости парней, Лана мысленно констатировала, что звание «своего парня» не так уж и плохо. Некоторые злопыхательницы за спиной называли её лесбиянкой, но никогда не делали этого в лицо. Они её побаивались, и это вполне устраивало Лану. Всё это напоминало тявканье дворняг, боящихся подбежать ближе и укусить, и вызывало только улыбку.

Учёба Лане давалась достаточно легко: каким-то чудесным образом, изредка открывая учебник, девушка выхватывала самую суть, и раз вложенная в голову информация моментально оседала там. Когда она училась в школе, мама временами удивлялась этому таланту: «У тебя память не девичья, а профессорская». Экзамены не имели для неё того сакрального значения, которое им придавали её одногруппники. Она приходила, извлекала из головы необходимую информацию, передавала её преподавателю и уходила. Никаких проблем. У белокурой подруги же всё обстояло с точностью до наоборот – каждая сессия становилась серьёзным испытанием, убивающим не только время, но и миллионы нервных клеток.

Базисом этой странной дружбы и её же единственным оправданием было умение Ланы выслушивать свою подружку. Бросил ли парень, порвались ли чулки, получила ли «незачёт» – Лена жаловалась Лане.

Лана же, будучи универсальной «жилеткой», ничего существенного не получала от этого союза. Ей просто нужен был кто-то рядом. С детства она слушала свою маму, которая постоянно плакала из-за того урода, которого в анкетах в графе «Отец» Лана обозначала прочерком. В школе она слушала свою одноклассницу Катю, толстую дурнушку в очках с толстой коричневой оправой и неимоверно толстыми линзами. Толщина и безысходность – два слова, которые чётко определяли всю суть Кати. Но всем были безразличны проблемы толстухи. Всем, кроме «жилетки» Ланы, равнодушной к своему положению в классе. И вот теперь появилась блондинка Леночка, которая по причине своей юродивой бестолковости стала самым жизнерадостным собеседником Ланы.

Вечер у Серёженьки предсказуемо скатился к банальному «разводу». Какое-то тщедушное существо, видимо, воображавшее себя Аленом Делоном в лучшие годы, брызгало слюной и всячески пыталось подобраться к Лане поближе. И чем больше водки он поглощал, тем маслянистей становился взгляд, обращённый на неё. Он постоянно что-то томно шептал на ухо Лане, в то время как её терпение плавно сходило на нет.

Последней каплей явилось предложение уединиться. Как будто она давала повод. Лана наклонилась к этому студенту-неудачнику и хрипловато-эротичным голосом спросила:

– Как тебя зовут?

Парень, мигом покрасневший, тихо сообщил:

– Юрик.

Лана медленно приблизилась к нему, едва не касаясь губами пушка на мочке уха. Этот червяк вызывал у неё стойкий рвотный рефлекс, но она всё же не прекратила игру. Его нужно было поставить на место раз и навсегда. Когда она почувствовала, как студент задрожал от возбуждения в ожидании её ответа, она гаркнула резко и чётко:

– Иди в жопу, Юрик!

Все встрепенулись и повернули головы в направлении возгласа: Серёженька со вторым своим дружком с рюмками в руках, Лена с зубочисткой в зубах. Немая сцена, ни дать ни взять. Юрик не мог вымолвить ни слова. Он покрылся пятнами и явно желал провалиться в тартарары. Он даже как будто стал ещё более худым и тщедушным. Нижняя губа по-медвежьи обиженно выкатилась вниз.

Лана со спокойным выражением на слегка бледном лице встала и неторопливо пошла в прихожую. Тут же подбежала подружка. На лице блондинки застыла улыбка, которая вкупе с изумлением в глазах смотрелась неимоверно мило, но при этом вызывала у Ланы раздражение своей картонностью.

– Ланка, ну ты чего? Что случилось? Да ладно тебе, давай ещё часик посидим и вместе на «таксишке» доберёмся. Ну, давай?

Лана молча надела кроссовки, накинула свою ветровку.

– Нет, Лен, я пойду. Если хочешь, присоединяйся.

Улыбка на лице Лены сменилась упрямо натянутой тонкой нитью губ.

– Да ну! Чего так рано домой переться? Пошли бы сейчас в парк все вместе, прогулялись-проветрились. Лето же уже заканчивается. – И тихо прибавила, вновь улыбнувшись. – А круто ты его отшила.

– Я знаю. Ну, пока.

– Будь осторожней.

– И ты.

Спустившись на один лестничный пролёт, Лана достала из кармана мятую пачку «Кент», вынула сигарету и закурила. Первая затяжка неприятно обожгла горло. Вторая показалась чуть мягче.

Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у неё всё бурлило. Изначально дерьмовый день совершенно скатился под гору. Складывалось ощущение, что кто-то решил годовой запас несчастий и проблем вывалить на её голову в один день. Да так, чтобы каждая следующая проблема была гораздо хуже предыдущей.

«Надо же было быть такой дурой и припереться сюда. Мне же уже не пятнадцать лет. Этот придурок всё настроение испортил».

Вспомнив выражение лица Юрика, Лана всё же невольно рассмеялась. Этот «ловелас» после меткой фразы Ланы стал пятнистым, как ягуар, в мгновение ока.

«Нет, ягуар слишком благородно для него. Скорее, жираф».

Лана не удержалась и рассмеялась в полный голос. Образ жирафа с вытянутой физиономией Юрика не мог не насмешить.

«Теперь, дружок, твои друганы будут тебя целый год подкалывать. Смирись!»

Затянувшись горьким дымом, она подумала, что, наверное, её великолепная импровизация была чрезмерна. Этот несчастный «ботан», и без того осознающий своё ничтожество, совсем погрузится в свои комплексы. И нынешняя выходка совершенно не делала ей чести. Ведь она могла отшить его тихо, без привлечения внимания всей компании.

«Да пошёл он, этот Юрик», – разозлилась она и бросила окурок в дверь. «Бычок», рассыпая искры, перелетел все десять ступенек пролёта и попал точно в дверную ручку.

«Незачем было строить из себя мачо. Сам дурак».

В голове ухало чуть сильнее, чем днём, а это означало, что через полчаса её ждала жуткая головная боль. Так бывало всегда, а сегодняшний день был просто создан для этого. Плохое самочувствие в плохой день – закон.

Лана вышла на улицу. Тёплый ветерок ненавязчиво обдувал разгорячённое лицо, делая день чуть менее скверным. Лана улыбнулась, подбадривая себя.

– Прорвёмся, подруга. По крайней мере, сегодня хуже уже не будет.

Но она ошиблась. Запас неприятностей на этот день ещё не иссяк. Это она выяснила через пару километров, решив, что нужно садиться в метро и ехать домой.

Она полезла в карман за проездным билетом, но там его не оказалось. Так же, как и денег.

– Ох ты, блин, – расстроено и зло пробормотала она, вспомнив, что не взяла свою сумочку из дома, а просто свалила всё необходимое в большую сумку Лены. «В твоей всё равно прибавления не будет заметно», – подколола она Лену, когда они, готовые выходить, обувались. Лена тогда улыбнулась, видимо, не поняв шутки.

А вот Лане сейчас совершенно не хотелось улыбаться. Хотелось заплакать.

– А вот и не вернусь, – решила она, представив кислую мину Юрика и шуточки, которые начнёт отпускать Серёженька – именинник.

Очередное огорчение ожидало её примерно через несколько минут, когда она достала телефон, сообразив, что можно вызвать такси и расплатиться дома. Мобильник не работал. Она раз за разом нажимала на кнопку включения, но экран так и не засветился.

– Да что же это такое!

Телефон, который она заряжала раз в неделю, решил вырубиться именно сейчас.

«В такой день не удивительно», – подумала Лана.

Ничего не оставалось, кроме как идти пешком. По её расчётам, на это требовалось часа два с половиной – три.

«Хорошо, что хоть на улице тепло», – постаралась Лана немного раскрасить ситуацию, но это не помогло. Ложка мёда в целой бочке дёгтя была совершенно не заметна.

Прогулки по ночной Москве Лане нравились. Город, днём суетливый, как блохастый пёс, к ночи успокаивался настолько, насколько вообще может успокоиться многомиллионный мегаполис. Темнота, разбавленная тысячами разнообразных огоньков, была удивительно уютной. Потихоньку из головы вылетали неприятности этого дня.

«Нет, наверное, уже вчерашнего», – подумала Лана и машинально достала телефон.

– Ах да, – проговорила она, глядя на тёмный экран, и убрала его обратно в карман.

Она совершенно потерялась во времени. Как назло, ей нигде не попадались уличные часы, которыми обычно был усеян буквально весь город. Лана не помнила, когда последний раз у неё возникала такая проблема – невозможность выяснить, который час. Обычно было наоборот. Куча экранов, мониторов, циферблатов беспрестанно сообщали, говорили, выкрикивали твоё положение во времени, не давая возможности его забыть.

На Гоголевском бульваре, в сотне метров от начала Остоженки, она подошла к высокому мужчине в брюках и белоснежно-белой рубашке, который в ожидании нужного сигнала светофора сосредоточенно поддевал ботинком камешек, отколовшийся от бордюра.

– Вы не подскажите, сколько времени?

У неё мелькнула странная мысль, что в такой день этот человек обязательно начнёт знакомиться с ней самым вульгарным способом, но мужчина лишь одёрнул манжету, взглянул на часы и, изобразив на лице нейтрально-равнодушную улыбку, ответил:

– Час тридцать три.

Пешеходный светофор переключился на шагающего зелёного человечка, и мужчина степенно двинулся через дорогу.

– Спасибо, – негромко проговорила Лана вслед, но человек либо не слышал, либо делал вид. Ярко-белое пятно рубашки постепенно удалялось в сторону Волхонки.

– Зануда, – констатировала она.

Отметив, что вчерашний, невезучий, день закончился, Лана улыбнулась. Она и впрямь чувствовала себя лучше.

– Надо было у зануды «стрельнуть» сигарету.

Лана пересекла Пречистенку и вышла на Остоженку. Она автоматически продвигалась вперёд, мысленно прокладывая путь до дома и пытаясь посчитать время. Она не увидела, что перед ней прямо из стены старого жёлтого дома материализовался человек и задумчиво остановился посреди тротуара. Лана заметила странного прохожего, только когда налетела на него.

Глава 3

В конце концов Денис решился и нажал на кнопку звонка. В глубине квартиры раздался перезвон колокольчиков, и тут же поступил ответ, словно хозяин квартиры знал, что парень топчется возле двери.

– Прошу вас. Дверь открыта.

Денис поднёс руку к дверной ручке и замер. Затем отдёрнул её. Провёл рукой по волосам и почувствовал, что вспотел. Спустя несколько секунд, всё же решился: потянул ручку вниз и толкнул дверь от себя.

Из прихожей пролился мягкий жёлтый свет, осветив небольшой участок погружённого в полутьму подъезда. Денис шагнул внутрь. В груди появилось странное ощущение, словно сквозь тело пропустили электрический ток. Безболезненно и даже немного приятно. В голове на миг помутилось. Когда Денис переступил порог, непонятное ощущение ушло. Он машинально закрыл дверь. Тихо щёлкнул язычок замка, заходя в свой паз.

Квартира выглядела совершенно нежилой. Одноцветные серые стены и поблекший потолок навевали мысли о больнице. Возле двери на стене находилась пустая вешалка. Чуть дальше располагался тёмно-коричневый, почти чёрный, платяной шкаф – массивная, более подходящая для замка, чем для квартиры, громада. Рядом стояла тумбочка, под стать шкафу, с телефоном на ней. И всё. Не было ничего, что могло бы хоть что-то сказать о хозяине квартиры. Абсолютная безликость. Как будто за двадцать минут до прихода Дениса в совершенно пустой квартире хозяин с бригадой грузчиков расставил немногочисленную мебель, дабы гостю не было слишком тоскливо. Денис поёжился. Решение прийти сюда уже казалось ему абсолютно опрометчивым. Решение глупого курьера, который, поведясь на обещанные хрустящие купюры, припёрся посреди ночи в здание, более похожее на склеп, чем на жилой дом, и собирается общаться с человеком, который говорит так, словно объявляет станции метро.

– Денис, не разувайтесь, у меня не прибрано.

Денис не мог с этим спорить. Вездесущая пыль покрывала все. Телефон, когда-то ярко-зелёный, стал серым. Все изгибы и выпуклости дверок платяного шкафа были обведены осевшей на них пылью. Денис обернулся. На паркете в пыли остался чёткий след от его левой ноги. Жуткая мысль, пришедшая пару минут назад в подъезде, вновь вернулась. Следы. На полу он не обнаружил никаких следов, кроме тех, что оставил сам…

– Ну что же вы?

«Надо бежать отсюда. Руки в ноги и не останавливаться до канадской границы», – моментально решил Денис.

Здесь творилось что-то совершенно непонятное, и у него не было никакого желания выяснять, что именно. Он развернулся и ухватился за ручку. Денис понял, что дверь не откроется. Она никогда не открывалась в самый ответственный момент. Тысячи пересмотренных голливудских фильмов подтверждали этот основополагающий закон бытия.

Он дёрнул за ручку. Дверь распахнулась. В этот миг за спиной раздался голос:

– Закрой дверь.

Денис подчинился.

Голос, который должен был быть громким и звонким в пустой квартире, прозвучал глухо и моментально затух, не образовав никакого отзвука.

– Повернись.

Сам того не желая, Денис отпустил дверную ручку и повернулся. Сначала он увидел перед собой только белое пятно. Секунда, и пелена сошла с глаз.

Перед ним стоял довольно высокий мужчина. На нём был чёрный костюм, который идеально ложился на худощавую фигуру, как будто шился по заказу. Ярким пятном, поразившим Дениса, оказались длинные волосы. Он никогда не видел столь яркого и чистого белого цвета. Натуральные светлые волосы всегда отдавали некоей желтизной, крашенные вообще имели вид выстиранного в «белизне» белья, а у этого человека они были просто белыми, как новая простыня. Худое лицо не имело изъянов и растительности, будто перед Денисом стоял мальчик, ещё не столкнувшийся с юношескими прыщами и пушком на верхней губе. На вид ему можно было дать лет двадцать – двадцать пять, но глубокий, проникающий и неимоверно утомлённый взгляд больших глаз никак не соответствовал этому возрасту. Серые глаза выглядели древними.

– Давай не будем суетиться. Просто пройдём и поговорим.

Тонкие губы выбивали слова отчётливо, но совершенно безэмоционально. Выцветшие серые глаза неотрывно смотрели на Дениса.

Пару секунд человек продолжал пристально его изучать, затем развернулся и двинулся в комнату. Денис посмотрел на пол: за странным хозяином квартиры тянулся хвост весьма заурядных следов. Точно такие же подошвы отпечатались по всей прихожей.

У Дениса возникла глупая мысль ущипнуть себя. Может, он сейчас проснётся у себя в квартире, а всё это окажется просто ночным кошмаром, навеянным каким-нибудь не самым лучшим образцом из его видеоколлекции. Но то, что делали герои второсортных фильмов ужасов, он посчитал неприемлемым. Всё происходило на самом деле, и не стоило тешить себя мыслью, что всё это сон. Он двинулся следом за человеком с белыми волосами и выцветшими глазами.

Комната была под стать коридору. На этот раз вся меблировка состояла из двух обшитых кожей чёрных кресел с маленькими изогнутыми ножками и журнального столика со стеклянной столешницей между ними. Войдя, Денис обернулся и увидел справа от себя огромную картину. На ней Ева протягивала яблоко Адаму; чуть в стороне, обвивая райское древо, на обнажённую пару пристально смотрел змей.

Человек присел в кресло, затем рукой указал на второе:

– Присаживайся.

Денис скинул рюкзак и неохотно последовал приглашению. Он ощущал себя безвольным кроликом перед глазами удава.

– Итак, позволь представиться…– произнёс человек и замолк.

Повисла пауза. Денис не решался разрушить тишину, хотя обычно не упускал возможности уколоть собеседника какой-нибудь глупой шуткой. Человек с белыми волосами совершенно не походил на объект для шуток.

Несколько секунд спустя человек улыбнулся, словно ему в голову пришла интересная мысль.

– Меня зовут Анкудинов Константин Андреевич. Пожалуй, это всё, что тебе необходимо знать обо мне.

Он продолжил:

– Твоя работа будет чрезвычайно проста. Собственно говоря, это будет работа, которой ты занимаешься постоянно. Всё, что от тебя требуется, – это разносить письма. Раз в неделю, в тот же день и то же время, что и сегодня, ты будешь приезжать сюда. Я буду давать тебе несколько пакетов, на которых будет указан адрес, получатель, день и время получения. Никаких отчётов мне писать не надо, я всегда буду тут же узнавать о том, что ты посылку передал. – Человек подался вперёд и пристально посмотрел в глаза Денису. – Или не передал. Оплата будет производиться во время наших встреч. Кстати, пока не забыл…

Человек достал дорогой на вид чёрный кожаный бумажник и вынул оттуда несколько купюр.

– Давай сразу разберёмся с авансом, ну, или с компенсацией, в зависимости от исхода нашей беседы, и перейдём к твоим вопросам.

Денис машинально взял протянутые деньги. Ему не нравилось то, что происходило. Тут был какой-то подвох. Ситуация напоминала сделку с дьяволом. И, судя по просмотренным фильмам, никогда сделка с дьяволом не приводила к добру. Разве что в легкомысленных комедиях. Но нынешняя ситуация нисколько не походила на комедию.

Тысячерублёвые купюры упали на столик.

– Нет, извините, Константин… – он замялся.

– Андреевич, – подсказал человек, глядя на него своими древними глазами. Его взгляд словно проникал под кожу, под черепную коробку прямиком в мозг. Денис даже на миг почувствовал копошение в голове. Как будто чесалось что-то внутри, что невозможно почесать, но и игнорировать сложно.

– Да, точно, Константин Андреевич. Так вот, боюсь, у нас с вами бизнес не срастётся. Спасибо за такое щедрое предложение, но…

– Не торопись с решением.

Продолжение речи застряло у Дениса в горле. Он беспокойно посмотрел на Константина Андреевича. Анкудинов прищурил глаза, словно у него на уме была какая-то хитрость, но из-за глаз, холодных и бесчувственных, мимика казалась пародией на эмоции.

Константин Андреевич наклонился, пытаясь что-то достать из-под стола. Денис заметил под стеклянной поверхностью стола чёрный портфель. Он готов был поклясться всей своей видеоколлекцией, что минуту назад там ничего не было.

«Сейчас достанет ствол и начнёт палить почём зря. Надо же было вляпаться в такое дерьмо», – внутренне напрягся Денис, хотя ясно понимал, что такого не произойдёт. Он же не в кино. И, кроме того, Анкудинов ещё не изложил свои аргументы.

Константин Андреевич вместо ствола достал чёрный ноутбук.

Рука Дениса потянулась к волосам, но он заставил себя опустить её.

Анкудинов выставил ноутбук на журнальный столик и включил. Поколдовав несколько секунд, он развернул компьютер монитором к Денису, а сам встал и прошёл ему за спину. Денису это совершенно не понравилось. При приближении Константина Андреевича по его рукам побежали мурашки.

Экран несколько секунд оставался тёмным, а затем появилась картинка: безлюдный переулок и несколько припаркованных вдоль дороги машин. Камера невидимого оператора сначала прошлась по ряду автомобилей, а затем остановилась на одном из них – огромном чёрном внедорожнике прямо напротив камеры.

Денис застыл в ужасе, поняв, что именно сейчас ему собираются показать. Он не представлял, как это возможно, но оператор, судя по расположению камеры, стоял в пяти метрах от внедорожника. Причём непосредственно на дороге.

На экране события начали развиваться. Слева в кадре появилась худая фигура. Поблизости не работал ни один фонарь, однако героя этого ролика было отчётливо видно: голубые джинсы и чёрная футболка. В руках у фигуры угадывался большой и, судя по всему, увесистый пакет.

«Этого не может быть, – в панике, к которой примешивалась большая доля страха, подумал Денис. – Он не мог там быть, я бы его увидел, он не мог там быть…»

Но ролик с Денисом в главной роли доказывал обратное.

Сердце Дениса глухими быстрыми ударами отдавалось в горле. Он почувствовал, как пот выступил на лбу. Лицо обдало жаром, словно он стоял возле пышущей на полную мощь печи.

Денис, тот, что на экране, скрылся за внедорожником. Через минуту он вновь появился в кадре и встал впереди внедорожника так, что был теперь отчётливо виден в профиль.

– Мой любимый эпизод, – произнёс Константин Андреевич из-за спины.

Денис вздрогнул. В страхе, что его тайна кому-то известна, он и вовсе забыл, что Анкудинов стоит сзади.

– Много раз его пересматривал.

«Когда? Ведь это произошло пару часов назад», – мелькнула мысль.

Он смотрел на экран, ожидая продолжения. И оно последовало: молодой человек на экране воровато оглянулся, а затем… спустил до колен джинсы и достал свой…

Константин Андреевич расхохотался: наигранно, холодно и безжизненно. Этот жёсткий смех, словно острая льдина, проник в голову Денису.

Тем временем человечек в ноутбуке, озираясь, облегчался на машину. Окончив, он вдруг дёрнулся, быстро натянул штаны и присел. Замер, сидя в метровом пространстве между машинами. Звук отсутствовал, но Денис знал, что сейчас по дороге, на которой стоял невидимый оператор, проедет автомобиль. В ту же секунду нижняя часть экрана превратилась в одно размытое пятно: легковая машина пролетела в каких-то сантиметрах от камеры.

«Его там не было», – осенила Дениса жуткая мысль. Он не знал, как это возможно, но оператор там не стоял. Машина не могла спокойно проехать в такой близости от человека. Она бы вильнула или притормозила, но точно не проехала бы так, словно рядом никого нет. Это было невозможно, но всё же было: оператор там не стоял, однако сама запись существовала.

Вновь стало видно Дениса: тот посидел ещё несколько секунд, потом привстал и внимательно изучил территорию вокруг себя. При этом он не единожды мазнул взглядом по тому месту, где расположился невидимый оператор. Он всегда проверял территорию, прежде чем реализовывать задуманное. Он считал, что грамотная разведка перед проведением операции являлась залогом успеха. Денис – герой ролика снова нырнул за внедорожник и вновь появился. На этот раз он держал в руках тёмно-серую пластмассовую канистру. Отвинтил крышку и начал плескать жидкость на автомобиль. Капот, колёса, двери, крылья. Через две минуты дело было сделано.

Денис смотрел, не отрываясь. С одной стороны, он понимал, что этот ролик – очень сильный компромат в руках человека с белыми волосами. Но с другой, в данную минуту ему было глубоко плевать. Когда происходящее на экране приблизилось к самому главному, он забыл обо всём. Он заворожено смотрел на себя со стороны, испытывая новое ощущение: не адреналин, но незабываемое послевкусие адреналина.

Денис на экране убрал канистру обратно в пакет. Огляделся: никого. Посмотрел на дорожку, скрывающуюся за заброшенным одноэтажным домом. Она выведет его на параллельную улицу, такую же безлюдную в этот час. Мелькнула искра, ещё раз, и в руках появился оранжевый язычок пламени. «Зиппо». Андрюха подарил Денису год назад. Денис не курил, но для его небольшого хобби эта зажигалка подходила как нельзя лучше. Она смотрелась серьёзно. Придавала всему действу ощущение основательности и завершённости. Денис очень любил проверять, сможет ли «Зиппо» вспыхнуть десять раз подряд. Как в том фильме – «Четыре комнаты».

Денис поднёс зажигалку к решётке радиатора, и вечерняя улица озарилась вспыхнувшим пламенем. «Дровишки дорогие получаются», – так подумал он несколько часов назад, стоя перед полыхающей машиной, и сейчас, в этой странной квартире, он вспомнил эту мысль. Оба Дениса одновременно улыбнулись. У героя короткометражного фильма, впрочем, улыбка достаточно быстро пропала – нужно было уходить. Он ещё раз огляделся и пропал из кадра.

Камера некоторое время продолжала показывать полыхающую машину, а потом отключилась. Судя по всему, красота огня не интересовала оператора. Его интересовал тот, кто этот огонь зажёг.

Константин Андреевич обошёл столик, захлопнул крышку ноутбука и сел в кресло.

– Итак, теперь мы спокойно можем обсудить твоё желание, или нежелание, работать на меня. Давай взвесим все, так сказать, pro et contra, – человек положил на стол левую руку ладонью вверх. – На одной чаше весов ты. Работающий, зарабатывающий, распоряжающийся почти всем своим временем. Взглянем на другую чашу. – На стол легла правая рука. – Удивительно! Там тоже ты. Но посмотри на себя. Там ты жалкий мелкий уголовник.

Константин Андреевич сделал паузу. Дал Денису осознать и прочувствовать оба варианта.

Денис глубоко задумался. Как быстро всё сошло к банальному шантажу. Вся вступительная часть была только для того, чтобы сказать: «Тебе придётся делать то, что мне нужно. Вариантов нет». И ради кого? Ради человека, у которого не хватило запала закончить институт и не хватило мозгов найти более или менее нормальную работу. Зачем он нужен был этому Анкудинову?

Константин Андреевич прервал его размышления.

– В моём распоряжении записи всех твоих так называемых операций «Огненный шквал». – Он усмехнулся. – Хотя, по моему скромному убеждению, лучше бы подошло название «Цунами». В общем, перспективы в случае твоего отказа от сотрудничества со мной совершенно нерадужные. Однако же было бы грубостью с моей стороны принуждать тебя к каким-либо договорённостям без твоего на то согласия. Всё должно происходить bene placito[1]. Добрая воля обеих сторон – залог плодотворного сотрудничества.

Денис молчал. Он хотел что-то сказать, но не смог. В горле пересохло. В один миг в его жизни всё представилось совершенно в другом свете. Этот человек с белыми, как у Леголаса из «Властелина колец» волосами, за несколько минут взял его за горло так элегантно и непринуждённо, что Денис онемел. В голове билась одна мысль «Загнал в угол, как крысу, загнал в угол, как крысу, загнал в угол…», мешая мыслить более рационально. А сейчас как раз и наступил момент, когда требовалась здравая, взвешенная мысль, способная изменить расстановку сил. Но, к сожалению, ничего более связного в голову так и не пришло.

– Денис, я не хочу тебя торопить, но…

Анкудинов пристально посмотрел ему в глаза. От этого взгляда по спине Дениса пробежал холодок. Он отвёл глаза – просто был не в силах смотреть на эти холодные древние глаза.

– Хорошо…

Анкудинов кивнул и поднял вверх длинный и тонкий, как у пианиста, указательный палец. Денис мельком отметил, что ноготь выглядел так, словно над ним совсем недавно поработала маникюрщица.

– Не просто «хорошо», а «хорошо, Константин Андреевич». Люблю, когда люди соблюдают правила приличия.

– Хорошо, Константин Андреевич.

– Вот и отлично, Денис. Я с самого начала знал, что ты – парень смышлёный. Итак, давай разберёмся с заданием на неделю.

Константин Андреевич снова полез в портфель и на этот раз достал небольшую пачку конвертов. Положив письма на стол, он аккуратно тем же указательным пальцем подвинул их к краю столика, где сидел Денис.

– Прошу, – произнёс Анкудинов, сделав приглашающий жест ладонью.

Денис взял верхний конверт. Бумага показалась ему очень качественной – твёрдой, как картон, и в то же время приятной на ощупь, как бархат. Внутри, судя по толщине конверта, лежал один лист, не более. В левом верхнем углу ярко-белого конверта располагался логотип: красные плавающие буквы, словно под надписью бурлила лава. “AMS”. Он о такой фирме никогда не слышал. Походило на какую-то пародию: “EMS”, “UPS”, а теперь вот и “AMS”. В правом нижнем углу графы «Кому» и «Куда» были заполнены.

«Парфёновой Людмиле Николаевне», – прочитал про себя Денис. Далее следовал адрес. Чуть ниже была написана дата и время. 01.09.2011 г. 10.34. Сегодня было двадцать девятое августа. Хотя, учитывая время, уже наступило тридцатое.

– А что это такое? – Денис показал пальцем на цифры.

– Ты невнимателен, Денис. В последующем настоятельно рекомендую тебе слушать меня получше.

Денис поёжился. От Константина Андреевича исходила холодная величественность, словно он был прокуратором, бесстрастно выносящим смертный приговор жалкому червю.

– Это дата и время, когда ты должен принести письмо. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Письма разложены в хронологическом порядке.

Константин Андреевич посмотрел на часы, наигранно, словно его совершенно не интересовало, сколько сейчас времени.

– У меня ещё очень много дел. Поэтому, если нет никаких вопросов, то я с тобой прощаюсь до следующего понедельника.

Не дав ему опомниться, Константин Андреевич встал.

– И помни, Денис, я узнаю о невыполненном поручении моментально. Будь аккуратен. Большие деньги подразумевают большую ответственность.

Денис прошёл в прихожую. Константин Андреевич открыл входную дверь и протянул ладонь. Денис машинально, не отдавая себе отчёт, отпрянул от руки. Он не хотел прикасаться к этому человеку. Но взглянув вниз, Денис увидел зажатые в руке «тысячерублёвки», которые он оставил на столике.

«Чёрт, продал душу дьяволу, а деньги взять забыл. Очень смешно».

Только вот смеяться-то и не хотелось. Денис взял купюры и пробормотал:

– До свидания.

Он вышел в подъезд. Дверь за спиной захлопнулась.

На выходе из дворов Дениса ожидало странное зрелище. Остоженка светилась. После темени двора дома номер шесть «а» улица, казалось, просто источала сияние. Денис моргнул. Нет, всё вроде было как обычно. Улица как улица.

В этот момент Дениса кто-то толкнул.

[1] По доброй воле (лат.)

Глава 4

Виктор Погодин последний раз затянулся горьким дымом и бросил окурок в форточку.

«Надеюсь, внизу не копошится какой-нибудь мудак, – подумал он. – Хотя от одного «бычка» хуже ему не станет». Он хрипло рассмеялся и тут же зашёлся в удушающем кашле. На стекле остались крупные алые брызги. А вот это уже было не смешно. Не стоило ходить к «коновалам», чтобы понять, что осталось ему совсем немного.

– Не доставлю удовольствия этим сволочам – сдохну дома.

Скрипучий, булькающий голос, раздавшийся в пустой «однушке», испугал Виктора. Он закрыл форточку и прошёл на кухню. Там насыпал сухой корм в железную миску на полу, и, задохнувшись, сел на табурет.

– Господи, шага не сделаешь без одышки.

Ему было невыносимо слышать свой голос, похожий на карканье старого ворона, но в последние годы кроме себя ему не с кем было поговорить. Редкие исключения (в основном, кассирши в супермаркете в паре сотен метров от дома Виктора) только подтверждали правило – никому не было дела до умирающего старика с отвратительным характером.

Облезлая кошка медленно зашла в комнату, посмотрела на хозяина и, жалобно мяукнув, двинулась к своей тарелке.

– Жри, Мурка, жри, старая дура. Когда сдохну, некому тебя покормить будет.

Кошка была того неопределённого цвета, который присущ старым животным: белые лапы и туловище стали светло-серыми, чёрные хвост и голова превратились в тёмно-серые. Она походила на выцветший половичок в прихожей Виктора. Да что там, она выглядела как звериное выражение своего хозяина – никому не нужное, доживающее свой век существо.

– Посмотрим, кто кого, – прохрипел Виктор, подумав, что Мурке тоже, как и ему, осталось недолго.

Глядя на то, как кошка поглощает корм, Погодин вспомнил, что сам он сегодня ещё не ел. Старые настенные часы, имитирующие ручные, показывали пятнадцать минут четвёртого. На завтрак он выпил чашку крепкого чая без сахара (два пакетика) и покурил (две сигареты, одна за другой). Видимо, пришла очередь обеда. Судя по часам.

Виктор открыл холодильник. В морозилке обнаружилась пачка пельменей, превратившаяся в монолит, а внизу – растительное масло и несколько яиц. Давно засохшая горчица в банке дополняла картину. Есть не хотелось, но нужно было себя заставить.

Виктор поставил кастрюлю на плиту и снова сел на табуретку. Так он сидел, уставившись в стену, до тех пор, пока вода не закипела. Он думал.

Перекусив, Виктор вышел в гостиную и открыл дверцу шкафа, стоящего напротив выхода на балкон. Чуть приподнявшись на цыпочках, он пошвырялся в груде одежды и извлёк увесистый бинокль с белыми буквами “Zeiss”[1] на синем флажке. Зачем было его прятать? Никто уже несколько лет не появлялся в его квартире. Может быть, просто привычка? Как говорится, бережёного Бог бережёт. Хотя насчёт последнего у Виктора были большие сомнения. По крайней мере, его сына и жену Всевышний сохранить не соизволил. Одиннадцать лет назад двое подонков убили несчастную женщину. Из-за серёжек. Из-за дешёвых серёжек, которые Виктор ей подарил за неделю до убийства. Вот так подарочек. Но, видимо, Богу показалось этого мало, и он забрал к себе ещё и сорокалетнего сына Виктора – Славу. Сын умер от сердечного приступа, неся на плече гроб матери. Тело усопшей съехало прямо на него, и хлоп! Уже не один труп, а два. Наслаждайся, Витя, и благодари Всевышнего за дары его.

Следом за «цейссовским» биноклем Погодин достал штык-нож. Стрелковая энциклопедия сообщала, что это аксессуар от АК-74. Виктор пару лет назад нашёл его в лесу завернутым в пакет. Возможно, нож уже попробовал крови до того, как попал к нему. Виктора это не интересовало.

Штык-нож оказался совершенно тупым. Им было довольно сложно проткнуть что-либо толще, чем лист картона. А заточка походила на сизифов труд. Но Виктору нравилось это оружие. Он не собирался менять его на нож, хотя это казалось гораздо проще. Виктор верил, что эта находка была знамением. Ещё бы, ведь через две недели после того, как он нашёл штык-нож, убийцы Катеньки вышли на свободу.

Обоих убийц выпустили через восемь лет. Виктор стал следить за ними. Приобрёл бинокль, выяснил, где жили эти ублюдки. Последнее оказалось не таким уж сложным делом, так как адреса находились в материалах дела. Время от времени, приходя домой, уставший и задыхающийся, он, не разуваясь, проходил в гостиную, брал штык-нож и алмазный надфиль, садился на табуретке в кухне и принимался затачивать острие ножа. Сперва у него ничего не получалось, но со временем он приноровился, и в конце концов добился нужного результата. На лезвие он не обращал внимания. Он не собирался резать, он собирался колоть. Позже выяснилось, что после первого удара острие моментально затуплялось, но это не смущало Виктора. Он надеялся, что для того, чтобы убить, будет достаточно одного удара.

С первым из убийц он разобрался в парке.

На улице в тот день, чуть меньше года назад, стояла зябкая октябрьская погода. После ночного дождя сырость, казалось, проникала прямо внутрь.

В молодости Виктор любил такую погоду. Он время от времени выходил после дождя и прогуливался в одиночестве, наслаждаясь сырым свежим воздухом. Катя, его жена, всегда удивлялась этому. «Я не знаю, милый, ни одного человека, которому бы нравилась эта мерзость», – говорила она ласковым тоном, в котором он чувствовал нотки убеждённости в своей правоте и снисходительности к тем, кто по собственной глупости не принимает её точку зрения. Но с возрастом сырая погода стала нравиться ему всё меньше и меньше. Артрит, первые признаки которого появились после пятидесяти, постепенно отбил желание совершать подобные прогулки.

В тот день, когда он совершил своё первое убийство, руки нещадно ломило, словно ладони были зажаты в тиски, а пластины постепенно сближались, перемалывая кости. Старые кожаные перчатки совершенно не помогали. Хотелось плюнуть на всё и пойти в относительно тёплую квартиру, выпить пару-тройку рюмок водки и, немного согревшись, забыться сном без сновидений. Но идти на поводу своих желаний означало предать свою семью и память о ней.

Виктор начал слежку с вечера пятницы. Он проследил, как убийца вышел из дома, прошёл несколько кварталов и свернул в старую панельную пятиэтажку. Он знал, что здесь обитали собутыльники этого ублюдка – такое же отродье, как и сам убийца. Но другие не волновали Виктора – не они воткнули нож в живот его Катеньки и не они сорвали дешёвые серёжки с ещё живой женщины так, что разорвали мочки ушей надвое. Его интересовал Дмитрий Кондратенко 1977 года рождения, один из убийц его жены.

Всю ночь Виктор просидел на скамейке возле здания, где скрылся Кондратенко. Время от времени он прохаживался по двору, стараясь не спускать глаз с железной двери подъезда. Он знал, что этот ублюдок не покинет дом до утра. Так случалось всегда. Но всё же не стоило полагаться лишь на это знание, потому что слишком многое стояло на кону.

Кондратенко, тощий как доберман, с крысиной мордой и маленькими мутными глазками, вышел из подъезда в полчетвертого утра, не обратив никакого внимания на сидящего на лавке старика. Грабитель и убийца улыбался пьяненькой улыбочкой – он был доволен жизнью. В этот момент он явно не думал о старухе, из-за которой провёл восемь лет за решёткой. Но Виктор Погодин, бывший муж и отец, собирался об этом напомнить.

Воронцовский парк, безлюдный в этот предутренний час, как нельзя лучше подходил для акта возмездия. Виктор, узнав, что Кондратенко практически каждую пятницу ходит через парк, досконально изучил весь путь – всё вплоть до количества фонарей и скамеек. Оставалось только дождаться удобного времени. И это время настало.

Полная луна на чистом от облаков небе хорошо освещала дорожки. Она походила на глаз великана, подсматривающего сверху на то, что должно было произойти внизу. Она словно говорила: «Давай, старик, делай своё дело, а я тебе помогу. Никто ничего не узнает кроме тебя и меня…и того парня, которого ты собираешься убить». Погодин шёл следом за медленно плетущимся Кондратенко на расстоянии двадцати – тридцати метров. Худая сутулая фигура Кондратенко время от времени делала зигзаги к краям дорожки, а потом возвращалась на первоначальный курс, продолжая своё неуверенное движение вперёд. Постепенно, по мере того, как они углублялись в парк, Виктор подобрался ближе. Теперь он двигался в десятке шагов позади и слышал, как Кондратенко несвязно бормочет себе что-то под нос. Когда кончился ряд скамеек, и деревья, лишённые листвы, подступили ближе к дорожке, Виктор увидел декоративное озерцо, которое уже давно приметил. Метрах в десяти, прямо у берега, стояло недостроенное одноэтажное здание. Полуразрушенные кирпичные стены были покрыты десятками непонятных картинок, раскрашенных яркими цветами, и слов, слепленных из разнокалиберных, словно кривляющихся, букв. Кирпичи поменяли белый цвет на грязно-жёлтый. Кладка местами была разрушена – внизу, под стеной, землю покрывала цементная пыль и валялись осколки кирпичей. На другой стороне водоёма стояли маленькие будочки недорогих закусочных, на счастье закрытых в этот ранний час. Видны были лишь яркие перемигивания датчиков сигнализации на окнах.

Дорожка постепенно подступала к озеру. Виктор сдерживал себя, дожидаясь, когда Кондратенко максимально близко подойдёт к воде. Ведь потом Погодину придётся тащить мёртвое тело к озеру, а в его возрасте эта задача была не из лёгких. Когда от Кондратенко до ближайшего бережка оставалось всего метров пять, Виктор, наконец, позвал его хриплым голосом:

– Дима!

– Ч-ч-чего? – пробормотал пьяный Кондратенко и медленно, плохо держась на ногах, обернулся.

Штык-нож проткнул кожаную куртку и вошёл в плоть. Тихо и как-то буднично. Виктор отметил мысленно, что острие ножа нужно будет снова точить. Для второго убийцы. Но пока нужно было закончить с первым.

Кондратенко согнулся пополам. Он не кричал – он молча поднял непонимающий взгляд на человека, стоящего перед ним. Нож странным наростом, слившимся в темноте с чёрной курткой Кондратенко, торчал из живота. Постояв несколько секунд в таком положении, Кондратенко с тихим вздохом рухнул на колени.

– Помнишь меня, Дима?

Виктор задыхался. Он все силы вложил в удар и не представлял, что будет делать, если первого удара окажется недостаточно, и этот ублюдок встанет на ноги. Тогда, год назад, рак ещё не превратил Виктора в постоянно задыхающуюся развалину, но в семьдесят три года не приходилось ожидать особой прыти.

Но Кондратенко не встал. Он покачивался, стоя на коленях, и в его моментально протрезвевших глазах светилось узнавание.

– Ты, ты… ты муж той…

Он остановился.

– Да, Дима, я муж той женщины, которую вы, суки, ты и твой сраный дружок Филимонов, погубили из-за куска железа.

Виктор с трудом присел около Кондратенко, ухватился за ручку ножа и рванул его на себя. Сперва лезвие не поддалось, а раненный Кондратенко негромко взвыл. Виктор не обратил на это внимания и дёрнул ещё раз. Нож с еле слышным хлюпаньем вышел наружу. Кондратенко положил руки на рану, где растекалось тёмное пятно, едва различимое при лунном свете, и покорно смотрел на вновь вставшего Виктора.

Погодин хотел сказать умирающему, каково это – лишиться сразу всего за несколько дней, каково это – наблюдать, как мир трещит по швам, разваливаясь на части. Но, как назло, мысли не складывались в слова. Он стоял и молча смотрел на Кондратенко, стоящего на коленях.

Чувства удовлетворения не появилось. Остался только мерзкий осадок, словно он извалялся в грязи.

Кондратенко ещё несколько секунд держал взгляд на Викторе, затем его глаза затянуло поволокой, он плавно завалился набок и замер. Виктор, всё ещё держа окровавленный нож в руке, стоял над мёртвым телом и думал, почему смерть этого ублюдка не приносила облегчения. Ведь получилось именно так, как он себе это тысячи раз представлял. Кондратенко успел понять, за что умирает. Он узнал человека, которому он со своим дружком испортил жизнь, и который теперь возвращал должок. Но почему же не стало лучше?

«Потому что вопрос решён ещё не полностью. Остался Филимонов», – подумал он, и стало немного легче. Виктор понимал, что после того, как он разберётся со вторым, его быстро вычислят, выяснив связь между двумя бывшими заключёнными, осуждёнными за одно и то же преступление на одинаковые сроки. Но это не имело значения. Совершенно никакого. Всё, что было после, его не волновало.

Виктор тряхнул головой. В последнее время он частенько уходил в свои мысли, забывая об окружающем мире, а сейчас нужно было двигаться, если он не хотел оставить дело незавершённым. Виктор машинально вытер окровавленный нож о рукав своего пальто и убрал его во внутренний карман.

«Чёрт, зачем я это сделал?»

Голова плохо соображала, а сейчас как раз требовалась чёткая работа мозга. Нужно было следовать первоначальному плану.

Виктор осмотрелся по сторонам и, никого не заметив, ухватился за ворот куртки мертвеца и потянул его в сторону ближайшего бережка. Несмотря на то, что Кондратенко был худым и низкорослым, Виктору казалось, что он тащит стокилограммовую тушу. Пальцы болели и плохо сгибались, поэтому ворот то и дело выскальзывал из перчаток, и тело съезжало на землю. Несмотря на холод, Виктор вспотел. Он задыхался, и, как обычно, следом появился кашель. Сухой, болезненный, раздирающий изнутри горло и грудь кашель. В тот день Виктор ещё не придавал значения этой боли.

Он тихо бормотал:

– Давай, Димочка, ещё немного и я от тебя отстану. Ну что ж ты такой тяжелый, а? Давай, ещё чуть-чуть.

Наконец он дотащил тело до озера и отпустил куртку Кондратенко. Боль от пальцев толчками расходилась по рукам. Виктор еле держался, чтобы не закричать. Он не представлял, как он продолжит начатое, но останавливаться было поздно.

Внезапно за деревьями, в двадцати метрах от озера, раздались голоса. Виктор машинально присел. Коленные суставы возмущённо хрустнули. Смысла в этом не было – даже если случайные свидетели с такого расстояния и не могли увидеть лежащее тело, то уж сидящего на корточках на пустом берегу под лунным светом старика наверняка бы заметили. Получалось, что из-за какой-то загулявшей парочки весь план и выеденного яйца не стоил.

Раздался шорох листьев и веток под ногами. Он приближался. Как и голоса. Виктор сидел, затаив дыхание, не в состоянии даже пошевелиться. Он чувствовал, что не сдвинется с места, даже если эти люди подойдут к нему вплотную. Голова крутила и крутила эту мысль по кругу: «Буду сидеть, даже если он подойдут, буду сидеть, буду сидеть».

Внезапно шорох прекратился. В установившейся тишине Виктор слышал, как в висках отдаётся стук сердца.

– Оль, по ходу, мы не туда идём, – раздался осторожный, даже немного вкрадчивый, мужской голос. Виктор почему-то представил себе эквилибриста, движущегося по канату в двадцати метрах от пола цирковой арены. Они с Катей и маленьким Славой видели такое в цирке на Цветном бульваре.

«Какая же чушь лезет в голову», – отчаянно подумал он.

– Ну я уже не знаю, – заныл, словно кошка под дверью, женский голос. – Это ты у нас всё всегда знаешь: что делать, куда идти…

– Вон дорожка, милая. По ходу, наша.

Молчание.

– Ага, точно, вон и «Летние грёзы», – заискивающе продолжил мужской голос.

И, о чудо, парочка стала удаляться, так и не появившись на дорожке возле озера.

Виктор дождался, когда голоса окончательно стихли, и встал. Ноги вибрировали, словно через них пустили не сильный, но чувствительный заряд электричества.

Он оставил труп возле воды и двинулся к недостроенному зданию. Существовал риск, что кто-нибудь появится и увидит мертвеца, но другого выхода не существовало – у Виктора просто-напросто уже не было сил маскировать тело. Он вошёл в пустой дверной проём и оказался в полной темноте. Лунный свет освещал небольшой пятачок у входа, но дальше, в глубине, не было видно ни зги. Виктор постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Затем, осторожно, выставив руки вперёд и ощупывая ногой пол, двинулся вперёд. Несколько шагов, и Виктор присел. Пошарив в темноте, он обнаружил то, что искал. Две недели назад, прохаживаясь около озера и изучая местность, он наткнулся на кое-что интересное. Возле стены лежал отколотый кусок бетонной плиты. Совсем небольшой – ничего особенного. Но заинтересовал Виктора не сам этот камень, а петля из арматуры, торчавшая с одного края. Когда он увидел железный прут, обоими концами спрятавшийся в плиту, похожий на подкову, он понял, что действительно собирался сделать то, о чём так долго думал. Он собирался лишить жизни двух людей (если им подходил этот термин), которых он считал недостойными этой самой жизни. Увидев кусок железа, частично спрятанный в кусок камня, он тут же представил себе в красках, как использует всё это. Он очень надеялся, что найденная «подкова» будет на счастье. И теперь, спустя несколько минут после убийства Кондратенко, нащупав в темноте ребристый пруток, он ещё раз подумал: «На счастье».

Ухватившись правой рукой за петлю, он просунул левую под камень и попытался поднять кусок бетона. Боль пронзила ладони. Виктор закусил нижнюю губу, чтобы не закричать.

«Когда же это всё кончится?» – подумал он в отчаянии.

Поднять камень он был не в состоянии. Подумав секунду, Виктор схватился за петлю уже левой рукой, которая болела меньше, и поволок камень по земле. Он тянул и думал, что эта пытка никогда не прекратится, что это Бог насмехается над ним, делая его существование чуть тяжелей. И ещё чуть тяжелей. И ещё.

«Получится чудесная надгробная плита», – настойчиво повторял он про себя, пока тянул тяжёлый камень к трупу Кондратенко. Эта мысль помогала отвлечься от непреодолимого желания остановиться и бросить начатое дело прямо сейчас и здесь.

Наконец он оказался возле тела.

– Я принёс тебе твою надгробную плиту, мёртвый ты сучий сын, – задыхаясь, озвучил он свою мысль и хрипло рассмеялся.

Лёгкие тут же отозвались кашлем, оставившим горечь во рту. Он ещё не добрался до той стадии, когда каждое напряжение глотки заканчивается невыносимым кашлем и кровавыми брызгами, но это уже было не за горами.

Прокашлявшись, Виктор расстегнул пару пуговиц и, оттянув рукой лацкан пальто, полез во внутренний карман. Холод моментально пробрался к груди, заставив Виктора поёжиться. Поначалу он не нашёл то, что искал.

«Чёрт, старый маразматик», – подумал, было, он, но тут же, просунув руку чуть дальше в глубокий карман, выдохнул. На месте.

Он извлёк моток тонкой верёвки, скрученный в тугую «восьмёрку». Пальцы не слушались, но, в конце концов, он смог развязать узел. Повернувшись к трупу, Погодин сделал шаг, но тут обнаружил кое-что странное. Рядом с телом Кондратенко лежало что-то тёмное. Виктор, поморщившись, присел, бросил верёвку на землю и взял непонятный предмет в руку. На ощупь вещь казалась твёрдой, но не настолько, чтобы оказаться камнем. Чуть развернувшись к свету, он, наконец, увидел, что держит в руках, и с омерзением отбросил. Чёрно-белая тушка мёртвой и закостеневшей сороки упала на землю. Виктор машинально вытер руки о пальто.

Виктор водрузил на тело Кондратенко увесистый камень таким образом, чтобы арматура осталась сверху. Руки ломило нещадно. В голове вновь, словно мигающий свет светофора, мелькала мысль: «Когда же это закончится, когда это закончится, когда?..»

Он продел левую кисть трупа в петлю. Правая же не желала проходить в оставшееся пространство. Погодин никак не мог управиться замёрзшими пальцами. В конце концов он медленно разогнулся и опустил тяжёлый ботинок на кисть Кондратенко. Хруст костей резанул по ушам и словно прочистил голову Виктору.

«Матерь Божья, что я делаю?»

Ему показалось, что он погрузился в какой-то жуткий сон, где всё происходит независимо от спящего, и события развиваются так, как того хочет сам сон. И теперь, проснувшись, он понял, что кошмар не закончился. Виктор постарался представить себя со стороны. Картинка получилась впечатляющая: безумный старик, который всадил нож в человека, а теперь измывается над трупом в попытке замести следы преступления; руки измазаны в крови жертвы, на левом рукаве пальто следы того же багрово-красного цвета – там, где сумасшедший старик вытер орудие.

Виктор сел рядом с телом и положил голову на ладони. По лицу пробежал холодок от перчаток. Он так и сидел, пытаясь совладать со своими эмоциями. Нельзя было терять время – в любой момент мог появиться какой-нибудь случайный прохожий, но сил не хватало даже на то, чтобы встать. Если бы сейчас его обнаружили рядом с трупом, он был бы даже рад, потому что ему не пришлось бы продолжать начатое.

Через пять минут он почувствовал себя немного лучше и, не вставая, потянулся к переломанной кисти трупа. На этот раз правая рука Кондратенко влезла в петлю. Виктор развернул ладони мертвеца таким образом, чтобы они не выскользнули из ловушки, и подёргал. Получилось достаточно надёжно. Однако Виктор всё равно воспользовался верёвкой. Он не хотел, чтобы из-за какой-нибудь досадной мелочи его план сорвался. Ведь в живых оставался ещё один ублюдок, с которым предстояло разобраться.

Когда руки мертвеца были надёжно привязаны к арматуре, Виктор просунул ладони под спину Кондратенко.

«А что, если здесь мелко? Почему я это не выяснил? – пришла в голову запоздалая мысль. И снова он выругал себя, – Старый глупый маразматик».

Сомневаться и делать пустые предположения было уже поздно. Всё скатилось к банальному выбору: пан или пропал. И чем дольше он находился тут, тем больше становилась вероятность того, что кто-то может появиться и увидеть старика, пытающегося спрятать труп в озере.

Виктор с трудом столкнул тело в воду. Раздался тихий всплеск, и труп в считанные секунды исчез из виду.

– Пан, твою мать! – произнёс Виктор и зашёлся в кашле.

Когда приступ прошёл, он оглядел берег: ничего подозрительного, что могло привлечь ненужное внимание, в глаза не бросилось. Погодин медленно поднялся и шаркающей походкой двинулся прочь от озера.

Дома он, наспех раздевшись, рухнул в кровать в надежде забыться. Но сон в то утро не пришёл.

Виктор вернул на место бинокль, затем туда же положил штык– нож и всё прикрыл одеждой. После этого он заглянул на кухню и посмотрел на часы. Воспоминания об убийстве годовой давности выкрали пятнадцать минут из его жизни. Виктора это не удивило. С момента смерти жены и сына он всё чаще стал уходить в себя, предпочитая иллюзорный мир воспоминаний вместо холодной и безнадёжной реальности.

Через несколько дней, в субботу, он собирался навестить второго душегуба. Потребовалось несколько месяцев, чтобы подготовиться к этому. Сил становилось всё меньше, и откладывать было уже нельзя. Поэтому в ближайшее время он намеревался завершить свою месть.

[1] “Carl Zeiss” – германская компания, специализирующаяся в области оптики.

Глава 5

– Ты чего тут растележился?

– А под ноги смотреть?

Вопросы прозвучали одновременно: голос Ланы был наполнен раздражением, копившимся весь предыдущий день, а парень, с которым она столкнулась, показался ей удивлённым и растерянным.

И тут же оба снова произнесли в унисон:

– А сама...

– А сам…

И замолчали. Парень, видимо, придя в себя и сориентировавшись, заявил:

– Ты первая.

Лана хотела высказаться, даже придумала в голове начало: «Встал тут, как столб, посередине мостовой, не обойти, не объехать», потом поняла, что её раздражение при виде доброжелательного лица этого неряшливого парня с всклокоченными волосами куда-то исчезло.

– Дурак, – проговорила она и невольно улыбнулась.

– Ценное замечание, мадам. Я приму это к сведению.

– Вот-вот. А после того, как примешь – причешись.

И поняла, что перегнула палку. Но, казалось, парня это нисколько не смутило.

– Два ценных замечания я запомнить не смогу, – продолжил он паясничать, всё шире улыбаясь и при этом покраснев, что благодаря хорошему освещению улицы было хорошо заметно.

– Ладно, проехали, – проговорила Лана. – У тебя есть сигарета?

Парень, который, как поняла Лана, своим поведением пытался скрыть смущение, ответил вопросом на вопрос:

– Вот так просто, да? Толкнула меня, а теперь и сигаретку стреляешь?

– Конечно, так оно и делается. Так есть?

– У меня нет…

– Жалко.

– …Но магазины должны ещё работать. – Парень вытащил из кармана джинсов телефон, взглянул на мониторчик и растерянно протянул, – Чёрт! Времени-то уже…

– Вот-вот!

– Я же был там минут двадцать, – еле слышно пробормотал он себе под нос.

Лана продолжила:

– Если бы вся проблема заключалась только в том, что нужен магазин, я бы решила её на раз.

– А в чём?

– А проблема в том, что у меня нет денег, которые, несомненно, попросят на кассе.

Парень кивнул:

– Да, кассиры – те ещё сволочи. Корыстные. Но эта проблема решается ещё проще – деньги есть у меня.

– Вот как?

Лана повнимательнее присмотрелась к парню. Неопрятный, с взъерошенными волосами, со смущённой улыбкой на худом лице. Он не был красавцем, и даже симпатичным, но мальчишески-озорная и в то же время неуверенная, улыбка придавала его образу какую-то живость. Она подумала, что он не похож на всех тех парней, которые до этого встречались на её пути. Этот её неожиданный ночной собеседник просто болтал с ней, не думая при этом (а подобные вещи Лана замечала моментально), как затащить её в постель. Лана понимала, что она красивая, и что реакция, подобная реакции незадачливого Юрика, вполне естественна, но для разнообразия ей было приятно устроить немного бестолковую, но довольно забавную, словесную дуэль.

– Именно. – Вновь довольная и в то же время смущённая улыбка.

Парень указал в том направлении, откуда пришла Лана и продолжил:

– Можем попытать счастья возле «Кропотки».

– А с чего ты взял, что я пойду с тобой?

Парень в очередной раз густо покраснел, что показалось Лане очень милым.

– Потому что я ещё не загладил вину перед тобой.

Лана ухмыльнулась:

– Объяснение так себе, но для начала сгодится.

– Но, – парень назидательно поднял указательный палец вверх, – у меня есть одно условие.

– Ты уж определись: то ли ты заглаживаешь вину, то ли ставишь условия, – рассмеялась Лана.

– И то, и то – мой выбор. Если куплю тебе пачку сигарет, прошу считать это первым свиданием.

– Ох, как ты быстр. Прежде чем получить согласие на свидание, нужно заслужить расположение дамы, так что всё по порядку – сперва одно, затем другое.

Они двинулись по Остоженке, и в этот момент она поняла, насколько двусмысленно прозвучала последняя фраза. Но тут же отмахнулась от этой мысли.

– Меня Денис, кстати, зовут, – прервал молчание парень.

– А я Лана, – в ответ представилась она и тут же предупредила возможную ошибку, – не Лена, а Лана.

– Я понял с первого раза.

– Замётано, – улыбнулась она.

Только сейчас она обратила внимание на то, что головная боль, донимавшая её, отступила. Дискомфорт доставляло только сильное желание закурить.

Маленький магазинчик в десяти метрах от входа в подземку работал. Лана выбирала себе сигареты, а Денис украдкой поглядывал на новую знакомую: упрямо поджатые губы и большие глаза, которые казались ещё больше из-за короткой причёски, маленький аккуратный носик и чуть пухловатые щёчки, – она была изумительна. Казалось, что в ней совместилась нежность и жёсткость в идеальных пропорциях. Эдакая кошечка, которая в один миг может превратиться в львицу.

– Денис!

Он понял, что пялится на неё, и пробормотал что-то, кляня себя за то, что постоянно смущается.

– Доставай деньги, богатенький Буратино, и пойдём на улицу.

Он полез в карман за деньгами, которые ему дал Анкудинов. На миг он решил, что сейчас вытащит вместо банкнот пустые бумажки. Но «тысячерублёвки» остались «тысячерублёвками».

Расплатившись, они вышли. В серебристого цвета урну полетела полиэтиленовая обёртка, следом – фольга. Денис заметил, что руки Ланы еле заметно дрожат как будто от нетерпения.

– Давай постоим немножко, – предложила она.

Денис кивнул. Он смотрел, как Лана затянулась, картинно закрыла глаза и выдохнула. Потом она села на корточки и прислонилась к стене. Подняла взгляд на Дениса и чуть наклонила голову, приглашая его присесть рядом. Он секунду раздумывал, а потом присоединился к ней.

Минуту стояла уютная тишина, прерываемая только гулом проезжающих по площади Пречистенские ворота и по Гоголевскому бульвару автомобилей. Денис вспомнил, как чуть больше часа назад удивлялся тому, что храм, расположенный напротив станции метро, совершенно не освещался. Теперь же здание превратилось в остров света благодаря десяткам невидимых прожекторов. Белые пятна стен чётко выделялись среди размытого жёлтого уличного освещения. Низ золотых куполов светился, словно под ними развели огонь, в то время как верхушки куполов с крестами на них были едва видны. Могущественное здание, казалось, собрало вокруг себя всё остальное: дома, столбы, асфальт, электрические провода – словно улица создавалась как часть величественного ансамбля. Денис не любил это место, но нехотя залюбовался.

– Красиво! – прервала молчание Лана.

– Где?

– Храм красиво смотрится.

Денис почувствовал нечто, похожее на стыд, словно его застукали за чем-то неприличным.

– Бассейн смотрелся бы лучше, – буркнул он, немножко разозлившись на неё за то, что она прочитала его мысли.

– Что? – переспросила Лана.

– Я говорю, что бассейн смотрелся бы лучше, – повторил Денис, повернувшись к ней.

Лана непонимающе взглянула на него.

– А при чём тут…?

– Ну как же, в советские времена здесь стоял огромный открытый бассейн. А в девяностые решили вернуть это чудовище. Зачем оно здесь нужно? Святости ни на грош: грабят население, а боженькой прикрываются. Вот бы попы свои «Лэнд Крузеры» продали, а деньги нищим раздали. Просто взяли бы и раздали. Тогда бы получилось честно и справедливо.

Лана отправила окурок в урну и встала. Денис увидел, как она улыбнулась, и в очередной раз отметил про себя, что у Ланы очаровательная улыбка.

– Но ведь согласись, что красиво, – сказала она, глядя на него сверху вниз.

– И кому эта красота нужна? – распалялся Денис, задрав голову. – Мавзолей тоже красивый, а внутри всего-то один сморщенный трупик.

Глаза девушки озорно блеснули:

– Но ведь согласись, что красиво.

Денис посмотрел снизу-вверх на Лану и не смог сдержать улыбку:

– Ладно, соглашусь, только не дави на психику.

– Как можно! – рассмеялась она.

Денис упёр ладони в колени и поднялся.

– Ну, что… – Он замялся, – …что будем делать?

Улыбка Ланы поблекла.

– Домой надо пробираться, хоть и непонятно, как это делать. Метро закрыто, до «Вернадского» пешком часа полтора топать…

– До «Вернадского»? – удивился Денис, – Так мне в том же направлении, на «Юго-западную».

Он мысленно порадовался. Ему не хотелось заканчивать эту встречу.

– Клёво! Тогда пойдём! – по голосу Ланы чувствовалось, что она не рада перспективе идти домой пешком.

– Зачем идти? – удивился он. – Я сейчас такси вызову и поедем.

– Я смотрю, ты точно богатенький Буратино, деньги из карманов торчат, – с улыбкой произнесла Лана. – Поехали.

Денис достал телефон и понял, что у него нет ни одного телефонного номера такси. Но, как оказалось, телефон знала Лана. Он набрал номер и попросил машину.

– Куда едем? – спросила девушка-диспетчер высоким писклявым голосом, больше подходящим ребёнку, чем взрослому человеку, имеющему право устраиваться на работу.

Денис ответил.

– Откуда вы едете? – спросила девушка, и у него возникло мимолётное желание отодвинуть телефон подальше от уха, чтобы не повредить себе уши.

Денис собирался ответить, когда Лана произнесла:

– Скажи, что мы будем стоять в начале Остоженки напротив ресторана «Ваниль».

У него в голове мелькнула мысль: «Я не хочу туда идти». Мелькнула и пропала. Он передал девушке с противным голосом место ожидания и выключил телефон.

– Ты её слышала? – спросил Денис.

– По-моему её слышали в радиусе километра все.

Денис рассмеялся:

– У меня чуть барабанные перепонки не выскочили.

Лана поддержала:

– Говори спасибо, что всё не закончилось кровоизлиянием в мозг.

Они перешли на Остоженку, и через пять минут к ним подъехал серебристый седан. Лана, не дожидаясь, пока Денис проявит джентльменство и откроет дверь, сделала это сама и забралась внутрь. Денис сначала хотел лезть за ней, но потом подумал, что это будет выглядеть немного преждевременно и сел рядом с водителем. Он не заметил, что на лице Ланы мелькнуло лёгкое разочарование.

Их путь лежал мимо дома номер шесть «а». Денис смотрел в лобовое окно, наслаждаясь ночным видом столицы, где темнота скрыла неприглядные стороны города, а свет фонарей, окон и вывесок обозначил выигрышные. Он бросил взгляд на дом номер шесть «а», и на миг ему показалось, что сквозь обветшалое здание он увидел что-то иное. Но наваждение тут же прошло, оставив после себя неприятный трепет в груди.

Лана смотрела в другую сторону и ничего удивительного не видела. Но внезапно на неё повеяло холодом, словно она неожиданно из лета перепрыгнула в позднюю осень. Во рту пересохло. Но уже через секунду холод пропал, словно его и не было. Она подумала, что кондиционер в машине слишком холодит воздух, и, прикрыв глаза, откинулась на неудобном заднем диване.

Глава 6

Свет, проникнув сквозь закрытые веки, разбудил Дениса. Он перевернулся на живот, чтобы солнце не било в глаза.

– Блин, долбанный фонарик, – промычал он заспанным голосом. Он давно уже собирался купить какие-нибудь дешёвенькие занавески, но как-то не сложилось.

Денис лёг спать в два часа ночи после двух литров выпитого пива и двух просмотренных один за другим фильмов: «Кошмары на улице Вязов» и «Семь». Первый оказался очень неудачным римейком классики жанра, поэтому пришлось «заедать» его проверенным фильмом. Крюгер не в исполнении Ингланда не имел права на существование – Денис это знал, но всё равно утолил свое любопытство, о чём сейчас и жалел. Десятки раз он разочаровывался: «Кинг-Конг», «Техасская резня», «Рассвет мертвецов», – но всё же с завидным постоянством приобретал этот низкосортный ширпотреб. И именно новый Крюгер нёс ответственность за головную боль Дениса.

«Слава тебе, Главный Начальник, что не надо никуда идти», – мысленно сбогохульничал он. Денег у него благодаря Константину Андреевичу было достаточно, поэтому…

– Твою в душу!

Денис вскочил, как ошпаренный. Окинул взглядом комнату в поисках мобильника и, не обнаружив его, рванул в коридор. Телефон лежал на тумбочке, под зеркалом, там, куда он вчера его бросил, придя домой.

09.14 – сообщили маленькие цифры вверху экрана. Денис рванул снова в комнату, схватил с разложенного дивана, служившего кроватью, мятую одежду и принялся поспешно одеваться. Футболка проблем не доставила, а вот джинсы никак не хотели налезать. Через несколько секунд ему всё же удалось справиться с этой проблемой. Он схватил телефон и выскочил в коридор.

Натянув кеды, Денис схватил валявшийся у двери рюкзак и распахнул дверь. И тут же вскрикнул от неожиданности – перед ним стоял Анкудинов Константин Андреевич.

Анкудинов не двигался и смотрел ему в глаза холодным взглядом. Набухшие желваки отчётливо выделялись на худощавом лице, словно Константин Андреевич еле сдерживал ярость. Денис почувствовал, как этот взгляд проникает под кожу, ощупывает мысли. Разом высохшие глазницы заломило. Денис хотел моргнуть, но веки не двигались. Он словно прирос к полу, не в силах пошевелиться.

Но оцепенение тут же спало. Внезапная резкая боль в висках скрутила Дениса и бросила его на пол. Он закричал. Тысячи невидимых пальцев закопошились в черепной коробке, то сжимаясь, словно тиски, то немного ослабляя хватку. Уши заложило от давления, рвущего голову изнутри. Агония продолжалась несколько секунд, но для Дениса она растянулась на долгие часы. И когда голова готова была разорваться на сотни частей, боль стремительно пошла на убыль.

Он лежал на полу. В ушах стоял гул, словно у него над головой низко пролетел самолёт. Внутренности ходили ходуном. Он раскрыл глаза и увидел удивительную картину – человек с белыми волосами таял. Сначала Анкудинов поблек, словно старая фотография, через секунду сквозь него уже можно было разобрать пошлую зелёную расцветку подъездной стены, а ещё миг спустя от работодателя Дениса осталась только рябь в воздухе.

Боль в голове утихла. Денис расслабил мышцы лица, застывшие, словно маска, и несколько раз моргнул. Ничто не напоминало о боли в висках и о присутствии Константина Андреевича. Денис медленно встал. Покачал головой из стороны в сторону. Не больно.

Сверху донёсся звук отпираемой двери – наверняка, крик переполошил соседей. Объясняться с ними Денис не собирался – времени у него осталось в обрез. Он стал запирать дверь на ключ, когда внезапно вернулась боль. А с нею в голове возник отчётливый безжизненный голос: «Возьми письмо».

– Блин! – вырвалось у Дениса. Он же забыл дома конверт. На следующий день после посещения квартиры двадцать четыре он доставал письма, чтобы изучить их, а вот положить обратно в рюкзак не удосужился.

Боль моментально отступила.

Денис повернул ключ в обратную сторону и зашёл в квартиру. Пачка белых конвертов лежала на тумбочке. Он схватил письма и засунул их в рюкзак. Затем машинально повернулся к грязному зеркалу, висевшему на дверке старого коричневого шкафа. Так он делал всегда, когда возвращался домой, забыв что-нибудь.

То, что он увидел, ему не понравилось. Испуганные красные глаза, небритые щёки, торчащие во все стороны волосы – он походил на постоянного завсегдатая психиатрической лечебницы.

Денис провёл рукой по волосам в попытке придать им более приемлемый вид, а затем вышел из квартиры и спустился вниз.

Осознание пришло на улице. Его затрясло крупной дрожью, словно через него пустили небольшой заряд тока, выкручивающий мышцы, но не причиняющий боль.

Происходило что-то совершенно неправильное. Он пытался трезво проанализировать то, что сейчас случилось, но мысли вновь и вновь возвращались к лицу этого человека, к его проницательным древним глазам.

Денис сел на скамейке возле подъезда. Двигаться дальше он не мог, ноги отказывались его держать.

«Этого не может быть. Такой хрени просто-напросто не существует. Не бывает».

Дениса знобило, словно на улице вместо тёплого, почти летнего, утра установился промозглый ноябрьский день.

Если это было всего лишь видение, то уж слишком реалистичное. Особенно боль. Её Денис помнил совершенно отчётливо, несмотря на то, что сейчас о ней ничто не напоминало.

«Это всё проклятые фильмы, – пришла спасительная мысль. – Точно! Нельзя столько смотреть ужасов. Так и сбрендить недолго».

Но он тут же вспомнил события трёхдневной давности: появляющиеся в пыли следы, странный дом с нелогичным расположением квартир, видео-компромат, снятый невидимым оператором, и сверху всего, как вишенка на торте, – Анкудинова Константина Андреевича, жуткого работодателя, любящего латинские фразочки и «добровольные» сделки.

«Если это всё фантазия, то я, видимо, лежу в «дурке» в смирительной рубашке и жду своей дозы», – подумал он.

Денис закрыл глаза и постарался дышать глубоко и медленно. Он пытался отогнать от себя панические мысли о том, что он попал в какой-то жуткий переплёт, и что теперь просто так из него не выбраться. Постепенно дрожь уменьшилась, а голова стала работать чётче.

Он достал из кармана мобильник и не поверил своим глазам. 9.25. С момента его пробуждения прошло каких-то одиннадцать минут. Денис встал и быстрым шагом двинулся в сторону подземки. Нужно было отрабатывать свои деньги.

Стоя на платформе «Юго-Западной» Денис размышлял о том, что находится в конвертах, которые ему передал Анкудинов. Во вторник он разбирал письма, определяя, когда и куда ему нужно будет ехать. Все они оказались одинаковыми по толщине. По одному листу в каждом конверте. И на всех были указаны даты и время.

«Зачем он указывает время? Ведь человек может и не быть там, куда придёт курьер». Но Денис где-то внутри уже понял, что все адресаты будут на месте в указанное время.

Поезд подъехал. Денис шагнул внутрь вагона и протиснулся в угол напротив выхода. Час пик прошёл, но людей всё равно было много.

«Может быть, эти люди в курсе, что им в определённое время принесут письмо?» – рассуждал Денис.

Как бы то ни было, но дело явно пахло какой-то незаконной деятельностью, и он на секунду уверился в том, что не нужно было соглашаться на предложение Анкудинова.

«Поджёг машин – дело очень серьёзное, но не случилось бы так, что сейчас я делаю вещи похуже». И тут же пришла мысль, что Анкудинов не предлагал ему выбор, а имитировал наличие выбора. Судя по тому, что Денис видел полчаса назад, человеку с белыми волосами совершенно незачем было разыгрывать сценки.

Электронные часы над рельсами показывали 10.12, когда Денис оказался под полукруглым сводом «Тимирязевской». Всю дорогу ему казалось, что состав еле-еле ползёт и поминутно останавливается в полутёмных тоннелях подземки.

Денис рванул вверх по эскалатору, переступая через ступеньку. В голове всплыл разговор, состоявшийся два дня назад. «Ни минутой раньше, ни минутой позже», – так, кажется, сказал Константин Андреевич. И первый же рейс оказался под угрозой срыва!

Теперь он не мог думать ни о чём, кроме того, что ему нужно успеть вовремя. Он стремительно вышел из вестибюля на улицу, огляделся, определяя нужное направление, и двинулся быстрым шагом. Через десять минут он уже бежал.

Дом, который он искал, оказался девятиэтажной «свечкой». Облупившиеся белые стены напоминали лицо старой ведьмы, покрытое струпьями и гнойниками. Грязные, в большинстве своём деревянные, окна подслеповато смотрели на мир покрытыми копотью стёклами. Двор являл собой несколько узких асфальтовых дорожек и грязные палисадники, где вместо кустиков и цветов разместились автомобили.

На домофоне Денис набрал номер квартиры, указанный на конверте. Прозвучал гудок. Второй. Третий. Ответа не последовало. В момент, когда Денис, внутренне содрогнувшись при мысли о невыполненном задании, понял, что ему никто не ответит, послышался шорох, и тихий женский голос с трудом проговорил:

– Я слушаю.

Денис выдохнул с облегчением.

– Здравствуйте! Я курьер, принёс вам письмо. Откройте, пожалуйста, дверь.

– Письмо? – Голос прозвучал потерянно, словно женщина совершенно не понимала, о чём идёт речь. Потом небольшая пауза, и медленно: – Конечно, проходите.

Раздался сигнал, и замок в двери звучно хрустнул, словно скорлупа грецкого ореха от удара молотком.

Дверь в квартиру, расположенную на третьем этаже, открыла маленькая женщина. Грязно-белый халат практически полностью скрывал хозяйку квартиры, превращая её в незаметную тень. Конечности отличались безволием: движения были медленными и вялыми, словно под водой. Полузакрытые глаза говорили о большом количестве принятых лекарств. Больничный смрад, пахнувший Денису в лицо, укрепил его в этом подозрении.

– Людмила Николаевна?

Пауза и затем тихо, как шелест листьев на ветру:

– Да, это я.

Денис протянул конверт:

– Это вам.

Ему казалось, что сейчас она, как это часто бывает в фильмах ужасов, перестанет притворяться человеком, сделает резкий выпад, схватит его и с диким нечеловеческим воплем вцепится зубами в горло.

Но, естественно, ничего подобного не произошло. Костлявая, похожая на сухие ветви, рука медленно потянулась за письмом. Денису показалось, что вот-вот силы кончатся, и рука повиснет, словно плеть, так и не достигнув своей цели, – настолько было безвольным это простое движение.

Как только женщина взялась за один край пакета, Денис тут же отпустил второй и отдёрнул руку. Его страшила даже сама мысль о том, что это скрюченное высохшее существо может коснуться его.

Женщина мутным взглядом осмотрела конверт и равнодушно произнесла себе под нос:

– Странно, обратного адреса нет. Кто бы это мог быть?

Вместо ответа Денис пробормотал под нос «До свидания», мысленно пожелав себе, чтобы это свидание никогда не произошло, и двинулся вниз.

Слабый, еле слышный, голос заставил его остановиться на середине лестничного пролёта:

– Молодой человек…

Он оглянулся. Женщина стояла в дверном проёме и смотрела на него. Взгляд слегка прояснился. Из глаз текли беззвучные слёзы. Денис подумал, что никогда ещё не видел в глазах человека такой безысходности без единого намёка на надежду. Эта женщина знала, что её ждёт, не была готова к этому, но понимала, что это неминуемо. У него защекотало в горле.

Женщина собралась с мыслями:

– Спасибо вам…

Денис еле расслышал слова. Спиной вперёд он медленно, шаг за шагом, спускался по лестнице.

Глаза женщины снова затуманились. Она так и стояла на месте, глядя сквозь Дениса.

Весь вечер Денис ходил взад-вперёд по квартире, стараясь сосредоточиться на чём-нибудь. Но на просмотр фильма терпения не хватало, и игра по сети определённо не шла. Он ждал звонка.

Он вспомнил, как в какой-то момент, сидя на переднем сиденье такси, он понял, что не хочет её отпускать. Выйдя из машины, он попросил её написать номер сотового телефона – сердце при этом почему-то билось, как сумасшедшее. Но Лана с хитрой улыбкой покачала головой, и сердце замерло. Но тут же вновь застучало с новой силой, когда Лана попросила его вместо этого написать свой номер. Она сказала, что позвонит в четверг. Или что скорее всего позвонит. Или может быть. Денис точно не помнил, но чем дольше он ходил сейчас по квартире, тем больше начинал думать, что она обещала, а не предположила. И, естественно, он всё сильнее расстраивался, хотя не хотел в этом признаться даже самому себе.

– Все бабы такие, – бормотал он, переходя из кухни в комнату. В руках он держал мобильник. – Покрутят хвостом и в кусты. А я, блин, должен тут ходить и ждать.

Через минуту он решительно положил сотовый на тумбочку под зеркалом, посмотрел на него секунду и перевернул его экраном вниз.

– Всё, хватит! Что ж мне теперь весь вечер звонка ждать?

И, словно в подтверждение своих слов, взял пульт и уселся в старое, с просевшими пружинами и местами рваной обивкой, кресло.

Вставать и менять диск в DVD-проигрывателе не хотелось, поэтому Денис включил телевизор с пульта и принялся переключать каналы. Единственным удобоваримым зрелищем оказался старый фильм со Стивеном Сигалом в главной роли – «В осаде». Сначала бесконечные убийства и давно известные глупые шутки главного героя отвлекали его, но уже через пятнадцать минут он встал и пошёл за телефоном.

– Твою мать! Ну разве так делают? – расстроено воскликнул он.

Вопрос остался без ответа. Ни «эсэмэсок», ни звонков.

После двух минут гипнотизирования телефона взглядом Денис в очередной раз набрался решимости и положил трубку на тумбочку. Рядом он заметил белые конверты, которые несколько дней назад ему передал человек с Остоженки.

«А человек ли?» – в который раз задался вопросом Денис.

Он взял письма и вернулся в кресло, затем нажатием на кнопку обеззвучил героя Сигала, который в это время сворачивал шею очередному врагу.

Денис сосредоточился на конвертах. Константин Андреевич отдал Денису четыре письма. Первое из них он утром передал той бедной женщине с затуманенными глазами, в которых не осталось ничего, кроме безысходности. При воспоминании о ней Денис вздрогнул. Осталось три письма. Одно необходимо было доставить по назначению третьего сентября, в субботу, и два – четвёртого, в воскресенье. А в понедельник нужно будет ехать на Остоженку за новым заданием.

Одна мысль о посещении квартиры номер двадцать четыре вызывала у Дениса озноб. Но ещё больше его пугала перспектива ослушаться Анкудинова.

Иррациональный страх был незнаком Денису. Обычно всё укладывалось в рамки окружающей его реальности. Он боялся, что его может сбить машина, боялся теракта в метро, боялся «гопников» в тёмном переулке, но все эти страхи не выходили за пределы сознательного и не мешали спокойно спать по ночам. Каждый человек живёт и прекрасно себя чувствует среди многочисленных фобий. Но чувство, которое вызывал у него Константин Андреевич (мысленно Денис продолжал называть своего работодателя по имени-отчеству), не укладывался в рамки ужасов современного мира. Скорее оно походило на средневековую суеверную боязнь непознанного.

Неприятные размышления прервал телефонный звонок. Денис, с трудом сдерживая желание рвануть за трубкой, встал с кресла.

– Я ждал, милая, теперь ты подожди. Всё равно твой телефон определится.

Аппарат подмигивал подсветкой и, вибрируя, потихоньку съезжал к краю тумбочки. Денис схватил мобильник за мгновение до того, как последний упал.

– Внимательно!

В эту секунду он понял, что звонит вовсе не Лана, а Анкудинов. Денис сегодня сделал что-то не то, и Константин Андреевич собирался сообщить ему об этом и…наказать за ослушание.

– Привет, незнакомец!

Это была Лана.

– Я…я… – Денис прокашлялся и, собравшись с мыслями, продолжил. – Ну, во-первых, я уже знакомец. Во-вторых, могла бы позвонить и пораньше. Мы ведь, кажется, договаривались.

– Извини, Денис. Мы после института с Ленкой пошли гулять, только сейчас вернулись.

– Чем же тебе эта самая Ленка помешала?

– Если бы она узнала, что я с кем-то встречаюсь, она бы начала задавать тысячу и один вопрос, а мне очень не хотелось её слушать. Прости.

– А мы встречаемся?

– Пока ещё нет, но ведь моей подруге этого не объяснишь.

Денис буквально увидел Лану – на губах озорная улыбка, глаза чуть прищурены, отчего по краям образуются морщинки. Ну как на неё можно было обижаться? Однако он ещё немного попытался строить из себя обиженного:

– А с тебя все как с гуся вода? Вот так просто, «прости» и баста?

– Конечно, я же девочка, мне можно.

– Вот так логика, – с улыбкой проговорил Денис.

Он сел в кресло.

– Если бы я тебя не видел, – продолжил он, – я бы подумал, что ты блондинка.

В трубке раздался смех.

– Кажется, твои шансы начинают стремительно падать.

– Всё, всё, всё, – скороговоркой проговорил Денис. – Молчу.

– Правильно, молчи, – забавно протянула Лана. – И не будь занудой. Я за это на первом свидании разрешу себя поцеловать.

Денис немного покраснел. Хорошо, что Лана этого не видела. Он постарался придать голосу оттенок искушённости, что, впрочем, получилось весьма посредственно.

– А разве поцелуй не предполагался изначально?

– Будешь занудствовать – и под ручку не позволю повести, – парировала Лана.

– М-да, если ты права, то ты права. Тогда больше не обижаюсь.

– Вот и чудненько! Какие идеи?

Денис взъерошил волосы и прикусил губу. В клуб приглашать девушку он не хотел, а в ресторан – тем более. Ни денег, ни подходящей одежды для второго варианта он не имел. Оставался только третий.

– Может, в кино? А потом в какую-нибудь кафешку заскочим.

– Ай как банально, – укоряющее произнёс голос в трубке, и тут же задорно продолжил, – но мне нравится.

Денис мысленно выдохнул.

– Ну так что, когда, во сколько и где? – спросил он.

– Когда? – задумчиво проговорила Лана. – Может, в субботу?

«Два дня ждать», – огорчённо подумал Денис, но решил не показывать этого:

– Отлично, давай в субботу. Где?

– Давай на «Вернадского» в центре зала часиков в девять. Тут поблизости есть и кинотеатр, и кафе.

Денис снова встал с кресла и подошёл к тумбочке, где лежали письма от Анкудинова. Взял в руку верхний конверт: 03.09.2011 г., время – 20.54.

– Чёрт, я забыл, у меня же ещё дела в субботу! – он почувствовал, что это прозвучало, как отговорка, и, мысленно посчитав время, поспешил добавить. – Давай лучше часов в одиннадцать.

– М-м-м, ночной сеанс? Шалунишка! Хорошо.

– Вот и отлично. Сейчас только твой номер сохраню.

Они попрощались, и Лана отключилась.

Денис посмотрел на адрес, написанный на конверте. К одиннадцати он точно успевал отвезти письмо, переодеться и приехать к месту встречи. А если заранее переодеться, что было разумней, то времени у него оказывалось гораздо больше. Вернув с помощью пульта дар речи герою Стивена Сигала, Денис уселся в кресло. На его губах играла лёгкая улыбка, о которой он не подозревал.

Глава 7

Филимонов Андрей 1976 года рождения жил на первом этаже древней трёхэтажки, готовящейся под снос. Почти все его соседи по подъезду съехали, осталась только старушка на третьем этаже с противоположной стороны. Если Филимонов станет кричать, его никто не услышит. Кроме Виктора.

Филимонов отличался страстной любовью к футболу и пиву. Виктор не раз наблюдал в бинокль за тем, как друг убитого Кондратенко напивался в одиночестве, вскакивая при каждом голевом моменте и проливая на себя пиво, а после матча засыпал там же, на кресле. Поэтому Погодин с уверенностью мог сказать, в какой именно момент ему необходимо нагрянуть – в начале второго тайма. К этому времени Филимонов будет уже достаточно пьян, чтобы неадекватно реагировать на опасность, но всё же не настолько, чтобы не понять, что его убивают.

Никто ни разу не составил этому пьянчуге компанию. В отличие от своего подельника Кондратенко Филимонов предпочитал напиваться в одиночестве. Виктор иногда замечал, что чувствует жалость к Филимонову. Вся жизнь бывшего «зэка» крутилась в границах убогого мирка: работа на стройке, пиво и футбол. В свои тридцать восемь лет Филимонов не имел ничего. Пустое место. Такое же пустое, каким сейчас был Погодин. Чем-то они походили друг на друга. Но в отличие от Филимонова Виктор попал в эту западню не по собственной воле. Два ублюдка загнали его туда.

Чувство жалости довольно быстро проходило. Виктору стоило лишь вспомнить те жуткие похороны, после которых он лежал в пустой кровати и молился о том, чтобы самому не дожить до утра. Но на следующее утро он проснулся живым и… пустым. И виноваты были эти два ничтожных существа и Бог, который допустил всё это.

Виктор занял свою обычную позицию – в подъезде точно такого же ветхого жилого дома, расположенного в пятидесяти метрах от жилища Филимонова. Здесь тоже практически не осталось жителей, что вполне устраивало Погодина. В этом подъезде он провёл достаточно много времени, следя за Филимоновым, и ни разу мимо него никто не прошёл. С площадки между вторым и третьим этажами прекрасно просматривалась вся обстановка в квартире: облезлый и покосившийся деревянный платяной шкаф, кресло и телевизор на маленьком столике, линолеум вместо ковра на полу и лампочка вместо люстры на потолке. Бежевые занавески никогда не сдвигались, что облегчало Виктору наблюдение.

Обычно за час до начала матча Филимонов начинал готовиться к игре. Он шёл в магазинчик «Разливное пиво», брал четыре полуторалитровых бутылки самой дешёвой бурды и множество маленьких пакетиков с жареным арахисом. Пару раз Виктор «случайно» оказывался в этом же магазинчике в момент подготовки Филимонова к матчу. Он отворачивался к стеклянной полке, делал вид, что внимательно изучает изобилие вяленой и сушёной рыбы, и добавлял крупицы знания о нищем мире убийцы своей жены. Изучал ублюдка.

После магазина Филимонов приходил домой, вытаскивал столик с телевизором из угла на середину комнаты, разворачивал кресло, ставил пустую пепельницу на пол справа, выставлял в ряд «полторашки» слева, рядом с бутылками – ведро под мусор, а на ручку кресла, под левую руку, клал один пакетик с арахисом. Затем усаживался, включал телевизор и сидел, дожидаясь начала игры. При этом ни до пива, ни до скудной закуски он не дотрагивался и не выкуривал ни единой сигареты. Этот ритуал оставался неизменным всё время, пока Виктор следил за Филимоновым.

В этот раз произошло иначе. Всё походило на насмешку боженьки, допустившего смерть его семьи. Неизменная церемония была нарушена именно в тот день, когда Виктор решил завершить её. До матча оставалось двадцать минут, однако Филимонов домой ещё не вернулся. И чем дольше Погодин наблюдал за дверью подъезда, тем сильнее в нём укоренялся страх, что сегодня всё сорвётся. Сраный пьянчуга мог напиться где-то ещё, мог в это время грабить какую-нибудь беспомощную старуху, мог быть в «обезьяннике», мог сдохнуть в конце концов. У Всевышнего своё, особое, чувство юмора. Странное, как смерть на похоронах.

Когда до игры оставалось пятнадцать минут, возле подъезда появился худощавый молодой парень в серой рубашке и голубых джинсах: он поглядывал по сторонам, явно кого-то ожидая, время от времени нервно взъерошивая волосы рукой.

«Мудак какой-то, – раздражённо подумал Погодин. – Что ему нужно в этом подъезде? Здесь же никто не живёт».

Кроме Филимонова. Если этот слюнтяй окажется каким-нибудь дружком-собутыльником убийцы, то весь план Виктора шёл насмарку. Он в бессильной злобе сжал челюсти так, что заскрипели зубы.

– Уйди, говнюк, уйди, – в отчаянии проговорил он.

За десять минут до начала матча появился Филимонов. Держа в руках полный пакет, он шёл быстрым шагом к подъезду своего дома. Виктор, увидев его расстроенное лицо, моментально прочитал его мысли, словно они были знакомы долгие годы: «Матч сейчас начнётся, а у меня ещё ничего не готово и практически нет времени всё сделать как надо». Погодин понимал, что для этого червяка были важны эти лишние минуты и внутренне порадовался тому, что напоследок Филимонов лишится этого удовольствия.

«А я тебя огорчу ещё больше, сраный бездушный урод», – подумал Виктор. Только бы этот парень в джинсах исчез бы куда-нибудь. Но шансов на это было мало.

Он смотрел в бинокль, сжимая его до боли в пальцах, и видел, как парень, стоявший возле подъезда, сделал шаг навстречу любителю футбола. Всевышний явно сейчас плотоядно посмеивался. Но ничего другого не оставалось, кроме как ждать и смотреть.

Ситуация, в конце концов, разрешилась достаточно быстро: молодой человек что-то спросил у Филимонова и, получив от последнего нетерпеливый, нервный кивок головы в ответ, передал письмо. Убийца посмотрел на конверт с удивлением, обратился к парню, затем махнул в нетерпении рукой и забежал в подъезд. Через двадцать секунд в квартире зажёгся свет.

Виктор шумно выдохнул с облегчением. План не менялся.

Погодина отвлёк скрип двери, раздавшийся на третьем этаже. Мысленно отметив третье отступление от обычного хода событий, он положил бинокль на подоконник, и развернулся, стараясь прикрыть его спиной. Одновременно достал из-за уха сигарету одной рукой и зажигалку из кармана – другой.

Хмурый старичок, лет на десять старше Виктора, медленно прошаркал по лестничному маршу, ни разу не подняв взгляд на курильщика. Когда внизу хлопнула дверь подъезда, Виктор решил выйти на улицу. Ни к чему привлекать ненужное внимание. Кроме того, до второго тайма оставалось минимум пятьдесят минут. Он последний раз взглянул в бинокль: Филимонов усаживался в кресло, возле которого всё уже было подготовлено. Ритуал он совершил, хоть и в спешке. Виктор взял в руки старенький чёрный дипломат, стоявший на полу, и, положив на подоконник, открыл. Внутри одиноко лежал штык-нож без ножен. Виктор положил внутрь бинокль и захлопнул дипломат.

На улице солнце заходило за крыши домов, заливая красным огнём окна квартир. Летнее тепло с каждым днём уступало место сентябрьской прохладе, но ещё не сдавалось. Виктор, выйдя из подъезда, прищурился от яркого света. Сейчас его мысли были далеки от чудесного вечера. Он вынул изо рта тлеющую сигарету и выпустил дым. Затем двинулся вперёд походкой человека, идущего без определённой цели. Проходя мимо дома Филимонова, он искоса взглянул в окно первого этажа. Виднелась только лёгкая тень на бежевой занавеске. Погодин прошёл мимо в направлении автобусной остановки, скрывавшейся за домом. Он хорошо изучил всю окружающую инфраструктуру. Ему было всё равно, вычислит его милиция (он никак не мог начать называть милицию полицией) или нет, но он всё равно подошёл к вопросу ответственно. Не хотел, чтобы из-за какой-то промашки его план провалился. Постояв на остановке минуты три, он сел на первый подъехавший троллейбус. На следующей остановке Виктор покинул салон и сел на скамейку. Затем аккуратно положил дипломат на скамейку рядом с собой. Сигарета отработанным движением перекочевала из пачки в рот, мелькнул огонёк зажигалки, и потекло ожидание.

Виктор позвонил. Затем ещё раз. А через минуту нажал на звонок в третий раз. Филимонов не отвечал.

– Неужели спит? – пробормотал Погодин себе под нос.

Четвёртый звонок, и снова тишина.

Виктор тихо выругался и закашлял. Такого поворота событий он не предусмотрел. Этот ублюдок просто-напросто заснул, не досмотрев матча. Такого с Филимоновым никогда ещё не случалось, по крайней мере, в те дни, когда Погодин следил за ним. Опять Бог-убийца шутит свои невесёлые шутки?

Оставался всего один шанс на удачное окончание дела. Виктор, держа штык-нож в правой руке, взялся за ручку серой металлической двери и слегка потянул на себя. Дверь оказалось незапертой. Погодин сначала выдохнул с облегчением – ещё можно было закончить запланированное, но тут же замер, затаив дыхание.

«Что-то тут не так», – мелькнуло в голове. Раз всё шло наперекосяк, то и здесь должен быть какой-то подвох. Он достал нож и прислушался. В квартире раздавался голос комментатора и отдалённый гул толпы.

«Это ловушка, это ловушка, матерь божья, этот гад стоит за дверью и ждёт. Он раскусил меня».

Может быть, Филимонов заметил его в пивной. В конце концов, на суде у этого ублюдка было достаточно времени, чтобы запомнить его лицо. А теперь решил поиграть со старым дураком в кошки-мышки.

Когда раздался крик комментатора «Гол!», Виктор встряхнулся. Он стоял в подъезде с ножом в руке и не мог решиться ни на один из возможных вариантов: он боялся зайти, но и не мог покинуть дом, не выполнив своей чёрной работы. Однако времени на сомнения не оставалось. В конце концов, решившись, он потянул дверь на себя, одновременно выкинув руку с ножом вперёд.

Лезвие вспороло пустоту. Виктор подался вперёд, потом с трудом поймал равновесие и остановился. В коридоре никого не было. Простейшее, казалось бы, действие, а сердце стучало, как бешеное, и тряслись руки.

Он стоял, пытаясь прийти в себя. Двигаться вперёд сил не было. Виктор подумал, что если бы Филимонов сейчас проснулся и вышел в коридор, то он бы увидел полупарализованного старикана, не способного даже поднять нож. И когда Погодин уже подумал, что не сможет сойти с этого места, сердце сжалилось над ним и стало успокаиваться. Через несколько долгих секунд он смог связно мыслить и двигаться. Из комнаты, расположенной справа от входной двери, телевизор вещал голосом комментатора о только что забитом голе. Больше ничего. Виктор медленно, шаг за шагом, начал красться к дверному проёму. Слева, под вешалкой, он обнаружил пластмассовый лоток, наполненный газетами. Сверху лежал неаккуратно разорванный белый конверт с красной надписью на латинице, из которого торчал край листа. Слабое зрение не позволило разглядеть отправителя, поэтому Виктор выкинул из головы письмо и сосредоточился на комнате, где…

Оглушающий лязг за спиной заставил его вскрикнуть. Резко обернувшись, он потерял равновесие и упал на спину. Тело пронзила резкая боль.

«Вот и всё», – мысль не испугала, но принесла облегчение. И только одно терзало Виктора: он не успел отомстить за свою жену. Не хватило сил.

Виктор, распластавшись по узкому коридору, лежал и ждал, когда раздастся голос Филимонова:

– Что ты здесь делаешь, старая рухлядь?

А потом:

– А я тебя помню, старик. Ты муж той кошёлки, что мы завалили. Из-за неё я отсидел восемь лет. Но теперь я хотя бы знаю, кто мне ответит за это.

Но сцена, родившаяся в голове Виктора, как ни странно, не разыгралась наяву: Филимонов так и не появился перед Погодиным.

Виктор открыл глаза, с трудом приподнял голову и посмотрел на входную дверь. Закрыта. Судя по всему, сквозняк, гулявший по подъезду, захлопнул её. Виктор, не поднимаясь, повернул голову влево и посмотрел в гостиную, напротив которой он лежал. Филимонов спал в кресле – его голова склонилась набок.

Виктор с тихим стоном поднялся. В груди кололо. Он надеялся, что это не сердечный приступ. Конечно, умереть здесь, рядом со спящим и беспомощным убийцей его Катюши, было бы достойной шуткой для Бога.

«Дай мне дожить до того момента, как я убью этого выродка. Дай мне дожить. Я немного прошу».

Держась за дверные косяки, Виктор медленно вошёл в гостиную. Он молча приблизился к спящему пьянице, сжимая в правой руке нож. Возле кресла лежали две пустые полуторалитровые бутылки из-под пива вперемежку с пакетиками с надписью «Арахис». Ещё две бутылки: одна полупустая, другая ещё не открытая, стояли рядом. Справа от кресла разместилась пепельница, наполненная жёлто-оранжевыми окурками. Рука спящего свесилась прямо над кучкой «бычков».

Итак, ритуал Филимоновым был соблюдён. С опозданием или нет, но весь реквизит этого грустного фарса оказался на сцене.

Виктор ударил ногой Филимонова по лодыжке.

– Вставай, дружок, а то всё проспишь.

Голос прозвучал достаточно твёрдо, и это взбодрило Погодина.

– Давай, сукин ты сын, просыпайся.

Филимонов не шевельнулся. Виктор пнул его ещё раз со всей силы мыском ботинка. Правая нога безвольно ударилась о левую. И вновь никакой реакции.

– Матерь божья!

Виктор всё понял. Естественно, все знамения сегодняшнего дня не были совпадением. Сначала опоздание Филимонова, затем этот парень с конвертом, старик в подъезде, взявшийся неизвестно откуда. Всё это были звенья одной цепочки. Всё это было частью очередной господней шутки.

На всякий случай Погодин пощупал сонную артерию. Никаких сомнений в том, что второй убийца его жены мёртв, не оставалось.

Виктор замер, и несколько минут в комнате не происходило никакого движения, если не считать мелькания на экране. В его голове установилась странная пустота. Внезапно жизнь потеряла всякий, даже иллюзорный, смысл. Оба ублюдка были мертвы: один покоился на дне озера в Воронцовском парке, второй, бездыханный, сидел у себя в кресле. Дмитрия Кондратенко на тот свет проводил нож Погодина, Филимонов же, трусливая падаль, успел помереть до прихода Виктора. Умерли две бессмысленные по своей природе твари, о которых никто не вспомнит и никто не пожалеет. Виктор задумался, а кто придёт на его похороны? За те годы, которые прошли с момента смерти Катюши и Славы, он растерял всех тех, с кем общался, когда его семья была полной. Он не хотел это делать, но он просто не мог и не желал никого видеть. Он хотел упиваться своим горем в одиночестве. Катя была соединительным звеном между ним и другими, и, лишившись этого звена, Виктор просто исключил всех из своей жизни: друзей жены, друзей сына, своих немногочисленных знакомых. Сначала к нему приходили, сочувствовали, помогали. Потом это стало происходить реже. Затем сменилось несколькими вежливыми звонками в год. И, наконец, вовсе прекратилось. Он добился того, чего хотел – остался со своим горем вдвоём.

И теперь Виктору осталось только пойти домой и дожидаться, когда смерть заберёт и его. К жене. К сыну. Домой.

Стоя над трупом Филимонова Виктор вдруг подумал, что его старинный друг Сергеев Лёша (точнее Сергеев Алексей Петрович – какой к чёрту Лёша в семьдесят пять-то лет) наверняка пришёл бы на похороны к нему. Но стоял бы там в полном одиночестве.

Виктор горько усмехнулся своим мыслям. Медленно передвигая ноги, он двинулся по направлению к выходу. У него не проходило ощущение, что силы вот-вот окончательно его покинут, и он упадёт здесь, в этой вонючей квартире, и уже никуда не пойдёт. В коридоре ему вновь бросился в глаза конверт, который Филимонову передал парнишка в серой рубашке. Виктор взял белый бумажный пакет в руки. Выяснить, кто отправитель, не представлялось возможным, так как сами графы «Откуда» и «От кого» отсутствовали. Адресатом значился Филимонов Андрей Андреевич. Ниже, под адресом доставки, стояло сегодняшнее число – 03.09.2011 г. Ещё ниже располагались цифры: 20.54. Виктор несколько секунд беспомощно смотрел на два числа, разделённых точкой, прежде чем сообразил, что на конверте под датой указывалось время. Но что означало это время? Он пытался собраться с мыслями, но это у него плохо получалось. Он посмотрел на свои часы и попытался представить себе стрелки на без шести минут девять. Выходя из подъезда, Виктор проверил время: стрелки показывали восемь пятьдесят семь. А за три минуты до этого тщедушный наркоман передавал конверт Филимонову. Получалось, что отправитель знал конкретное время встречи курьера с получателем.

Эта мысль удивила его, но размышлять дальше сейчас было невозможно. Хотелось скорее уйти отсюда и, хоть его лёгкие и выдадут очередную порцию резкого удушающего кашля, закурить. Но только после того, как Виктор посмотрит, что находится в конверте.

Он достал вложенный в конверт лист. Последний оказался качественной толстой бумагой благородного жёлтого оттенка. В середине почти пустого листа расположилась короткая запись латиницей: «Ariu an termen me teuy da varn».

Сердце при виде надписи пустилось галопом. По спине пробежали мурашки. От этой короткой строчки исходил холод. Такой однажды уже пробрал старика – в день, когда он увидел рядом два мёртвых тела: своей жены и своего сына.

Жуткое чувство появилось и тут же пропало – словно его и не было.

«Абракадабра какая-то», – подумал Виктор.

Однако выбрасывать непонятное послание он не стал. Вернул лист обратно в конверт и положил странную корреспонденцию в задний карман брюк. У него будет достаточно времени, чтобы изучить последнее послание, полученное убийцей его супруги.

Приоткрыв входную дверь, он прислушался. В подъезде стояла тишина, хотя с бормотанием комментатора в комнате нельзя было сказать наверняка.

«Да что мне терять-то? – задался он вопросом, и тут же сам себе ответил, – Нечего».

Он открыл дверь, отведя руку со штык-ножом за спину. В подъезде было пусто. Возле двери стоял забытый им дипломат.

– Лучше и не придумаешь, – саркастично усмехнулся он. – Маразматик.

Засунув нож в дипломат, Виктор вышел из подъезда и двинулся к углу дома, когда услышал за спиной громкий стрёкот. Обернувшись, он увидел, как с «козырька» над входной дверью взлетела сорока. Взмахнув белыми кончиками чёрных крыльев, птица стремительно стала набирать высоту, пока не превратилась в еле заметную точку на небосводе.

Пройдя два квартала, Виктор Погодин замедлил шаг и достал из мятой пачки сигарету. Кашель не заставил себя долго ждать, и через несколько секунд фильтр из бледно-оранжевого превратился в грязно-бордовый.

Глава 8

Окурок попал точно в урну. На фильтре остался бледно-красный след от помады. Лана сквозь дым лукаво поглядела на Дениса и произнесла:

– Больше никогда не позволю тебе выбирать фильм.

Они стояли на улице возле огромных двухстворчатых дверей. Ночной ветерок ещё казался тёплым, но уже явно намекал на приближающуюся осеннюю прохладу. Луна совершенно не походила на ту, которая обязаны быть во время свиданий: вместо яркого белого пятна на небе стыдливо висела еле видная клякса.

Возле них перекидывалась фразами и смешками небольшая группа молодых людей, а чуть поодаль, на скамеечке, сидела пара в возрасте: он курил, она копалась в сумочке. Немногим больше было и в кинозале. Судя по всему, ночные сеансы не пользовались популярностью. А быть может (и Лана склонялась к этому варианту), в отсутствии людей был виноват сам фильм.

Кинолента оказалась нудным психологическим триллером про женщину, убившую своего мужа и постепенно сходившую с ума в огромном доме. Концовка стала ясна Лане уже к середине. Однако Денис, судя по выражению его лица, наслаждался каждой минутой фильма. Хотя, скорее всего, дело было в её присутствии. Он довольно часто косился на неё в темноте, наивно полагая, что делает это незаметно. Лану немного смешила застенчивость Дениса, спрятанная за неуклюжими попытками выглядеть опытней. Но все же ей нравились эти потуги самца человека завоевать симпатию самки. Пытаясь скрыть свою сущность, Денис раскрывал её все больше и больше.

– Ты же сама сказала: «выбирай», я так и поступил, – Денис слегка опустил взгляд.

– Слава Богу, ты меня не потащил на какой-нибудь фильм ужасов.

– Мне приходила такая мысль, – улыбнулся он. – Был на уме один фильмец, но тогда, боюсь, наше свидание окончилось бы раньше.

– Да уж, пришлось бы тебе доедать весь попкорн одному.

– Вот уж дудки, – проговорил Денис, а Лана рассмеялась.

Она с детства не слышала этой фразы, которая, вкупе с наигранным пафосно-возмущённым тоном Дениса, прозвучала настолько забавно, что она не могла удержаться.

Денис разглядывал её с улыбкой на лице.

– Не смотри на меня так, а то дырку протрёшь, – шутливо скомандовала Лана, и Денис тут же покраснел.

Она посмотрела ему в глаза и без обиняков сообщила:

– Ты мне нравишься, – и полностью насладилась смущением, которое заставило Дениса покраснеть ещё сильнее.

– Хм, однако, ты прямолинейна, – снова попытка спрятать застенчивость.

– Так, Денис. Либо ты продолжаешь краснеть и молоть чепуху, либо ты меня быстро целуешь и молчишь.

«И раз, и два…» – Лана мысленно стала считать секунды в ожидании реакции. Любой реакции. На цифре «пять» наконец-то последовал ответ в форме поцелуя. Щеку девушки кольнул небритый подбородок. Лана обвила руками шею Дениса и прижалась к парню.

«Долго он соображал», – с нежностью подумала она.

Десять минут спустя они сидели в маленьком симпатичном кафе, будто сошедшем со страниц «Триумфальной арки» Ремарка, которую Лана недавно прочитала. Разноцветные полупрозрачные ткани, закрывающие потолок, уютные диванчики и расставленные тут и там кальяны, создавали наивно-восточный колорит. «Шехеризада», – вспомнила Лана: «У Ремарка оно называлось «Шехеризада».

Лёгкая восточная музыка ненавязчиво лилась из стареньких чёрных динамиков, расположенных возле барной стойки. Большинство столиков оказалось занятыми, и паре пришлось довольствоваться местом возле прохода. Лана заказала себе «мохито», а Денис цедил пиво. Он был одет в джинсы (не те, неопрятные, которые она наблюдала на нём в день их знакомства, а чистые и, судя по всему, первый раз надетые) и серую рубашку (в которой он явно чувствовал себя не в своей тарелке). На ногах плохо начищенные туфли. Лана безошибочно определила, что Денис нечасто выходил в свет, и поэтому чувствовал себя, как сварщик, наряженный в костюм «тройку», на балете в Большом театре. Сама же она надела светло-зелёное платье и жакет.

Некоторое время Денис молчал, потом произнёс:

– Ты бывала здесь раньше? – он обвёл взглядом помещение.

– Ага, – улыбнулась Лана, глядя в глаза Денису. – Мы с Ленкой время от времени заходим сюда. Здесь недорого, уютно и делают отличные коктейли. Хотя, судя по твоим предпочтениям, – она направила указательный палец на стеклянную кружку, наполненную пивом, – для тебя это не довод.

– Я консерватор и предпочитаю проверенные напитки.

– Ну-ну, отсталость называть консерватизмом – вот где настоящий консерватизм.

Лана сострила намеренно – ей почему-то нравилось наблюдать, как Денис потупляет взгляд и тщетно пытается найти достойный ответ. Но тот решил пойти по более короткому пути:

– Сама дура!

И улыбнулся. Именно той улыбкой, которая так понравилась ей три дня назад.

– Вы хам! – она театрально округлила глаза и тут же рассмеялась.

Посмеявшись, она достала сигарету и закурила.

– Ну и кто же ты такой, мой незнакомец?

Денис провёл рукой по волосам, при этом превратив относительно аккуратную причёску в сеновал.

– Я недипломированный специалист широкого профиля.

Лана заметила, что Денис засмущался, не покраснел, но был близок к этому.

– И насколько же широк твой профиль?

– Очень широк: от грузчика до менеджера испробовал, по-моему, всё. Сейчас подрабатываю курьером на вольных хлебах. Дело не очень выгодное, но иногда перепадает что-нибудь интересное. Кстати, в тот день, когда мы с тобой встретились, у меня как раз появилась одна довольно любопытная работёнка.

– Ночью? – удивилась Лана.

– Ночью, – подтвердил Денис.

– Поэтому ты был такой щедрый на наличные?

Он кивнул, при этом немного помрачнел, словно вспомнил что-то неприятное.

Денис, видя, что напитки заканчивались, заказал ещё один коктейль и пиво, и, когда девушка-официантка, одетая в простенькое, но элегантное, восточное платье, отошла, начал рассказывать урезанный вариант своей встречи с Константином Андреевичем. Он рассказал о звонке, о странной работе, предложенной Анкудиновым, но не стал описывать странности, с которыми он столкнулся в квартире номер двадцать четыре, и не упомянул о записи, которая стала весомым доводом для принятия предложения загадочного нанимателя. Удивительно, но Денис, обычно довольно скрытный, еле сдерживался, чтобы не изложить полную версию произошедшего. Почему-то Лане хотелось доверять, но с другой стороны, не открывать же ей пикантные и, кроме того, уголовно наказуемые, стороны его жизни! Да и вообще, с этой частью он, по крайней мере, временно, покончил.

Хотя желание поджигать, естественно, никуда не пропало. Пиромания. Денису очень нравился этот термин. Википедия сообщала, что это непреодолимая тяга к поджогам и наблюдению за огнём. Денис считал, что у него всё немного по-другому: тяга к поджогам имела место быть, а вот смотреть, как горит пламя, он, наоборот, не любил. Как ни странно, он боялся огня, как и все нормальные люди. Пиромания. Звучало, как треск деревянных поленьев в костре.

Лана внимательно следила за рассказом Дениса. По крайней мере, выглядела она весьма заинтересованной. Больше всего он беспокоился, что в нужный момент не сможет поддержать разговор, и будет выглядеть очень глупо. Эдакий Винсент Вега из «Чтива», которого от неловкой паузы может спасти лишь невинная шутка Миа Уоллес. Денис внутренне порадовался тому, что нашлась тема, которая толкала вперёд их беседу.

Когда он закончил рассказ о полупьяном мужчине, которому он несколько часов назад передал конверт, Лана озорно подмигнула и отпустила губами трубочку от коктейля.

– И ты мне хочешь сказать, что у тебя не возникло мысли посмотреть, что в этих конвертах?

– Нет, конечно, этот мужик мне деньги заплатил не за то, чтобы я вскрывал письма, а за то, чтобы я их доставлял по назначению и вовремя.

Мысленно Денис констатировал, что слова, произнесённые им, как ни странно, соответствовали истине. Вскрывать конверты он не собирался, однако причиной этому была не профессиональная этика курьера, а нечто иное. Страх. Безотчётный страх перед Константином Андреевичем. Если Анкудинов мог просто так взять и узнать, что Денис опаздывает на выполнение своей работы, то ему ничего не стоило узнать и то, что он оказался слишком любопытным. А последствия не заставят себя ждать – Денис был в этом уверен.

Лицо Ланы приобрело ещё более озорной вид.

– Знаешь, что, мой незнакомец, мы сейчас делаем вот что…

Денис уже понимал, что хочет предложить Лана. Довольно странно всё складывалось. Она явно доминировала в их отношениях. Она делала то, что хотела, и так, как хотела, не особо интересуясь мнением Дениса. Причём, с самого момента их знакомства. Получалось так, что завоевывать даму не было необходимости; наоборот, эта дама устроила блицкриг и моментально оккупировала территорию.

Денис почувствовал, что голова слегка кружится: то ли от выпитого, то ли от предвкушения.

– Я внимательно слушаю, – улыбнулся Денис и посмотрел в глаза Лане.

Она, судя по всему, тоже захмелевшая, сообщила:

– Мы сейчас пойдём к тебе и вскроем один конверт. Немножко.

Распалённый, он мысленно выругался. Его разыгравшееся воображение уже рисовало соблазнительные сцены со страстными поцелуями и с разброшенной по квартире одеждой, и предложение Ланы остудило его, словно холодный душ.

«И зачем я только затеял этот разговор про письма?» – огорчённо подумал он.

– Посмотрим, что там, – продолжала она, крутя между большим и указательным пальцами правой руки трубочку, – и снова заклеим. Ты же понимаешь, Денис, что дело здесь явно не чисто, и тебе просто необходимо выяснить, не нарушает ли этот Анкудинов закон. Чёрт! – воскликнула Лана, чуть не сбив в возбуждении бокал, и зашептала, – А вдруг там какая-нибудь сибирская язва? А ты автоматически становишься соучастником! Так что нам с тобой необходимо сейчас удостовериться, что всё в порядке.

Денис отхлебнул из кружки. Ему не нравился настрой Ланы. Делать то, что точно разозлит Константина Андреевича, было опасно.

– Нет, не пойдёт. Что будет, если он узнает? Я полагаю, он может следить за мной.

– Бред! – фыркнула Лана. – Зачем ему давать неизвестному парню работу от силы на три-четыре выезда по адресам в неделю, и при этом устанавливать круглосуточную слежку? Тебе не кажется, что это звучит, как…как второсортная детективная книжонка?

Он сделал чересчур большой глоток пива и закашлялся.

Лана продолжила:

– Ты, конечно, очень милый, но всё же не стоит переоценивать свою важность.

Денис, ещё не прокашлявшись, хрипловатым голосом произнёс:

– Вот то ли ты комплимент сказала, то ли нахамила!

Лана засмеялась.

– Тут ты сам определяйся. Так когда идём?

У него отпала челюсть. Что тут можно было сказать? «Матриархат либерального толка», – так он это называл. И отказываться уже было неудобно, хоть Денис и не давал своего согласия.

– Нам ещё не принесли напитки. Так что давай дождёмся. Я на твои авантюры трезвым идти не собираюсь.

Неуютное ощущение сапёра на минном поле, мешавшее Денису расслабиться в кинотеатре, наконец, пропало. С ней ему было комфортно.

Лана высосала через трубочку остатки «мохито» и кивнула.

– Естественно.

Дверь в подъезде скрипнула, и пара молодых людей стала подниматься по ступенькам. Оба шли нетвердой походкой и останавливались почти на каждом этаже для продолжительных поцелуев. Наконец, они добрались до четвёртого, и он некоторое время безрезультатно копался в кармане джинсов. Он искал ключ настолько тщательно и, тем не менее, безрезультатно, что она не выдержала и рассмеялась. Через минуту он всё же вытащил ключ и с третьей попытки отпер замок. Пропустив спутницу вперёд себя, он вошёл. Захлопнулась дверь, и подъезд погрузился в ночное безмолвие.

Чуть выше, на площадке между четвёртым и пятым этажами, стоял человек. Высокий, худощавый, облачённый в чёрный костюм, он не двигался. Длинные белоснежные волосы, аккуратно зачёсанные назад, не мешали разглядеть его лицо. Пронзительные глаза ярким пятном выделялись на идеально гладкой коже молчаливого посетителя. Холодный взгляд был направлен на дверь, в которую только что вошли молодые люди.

Минуту ничего не происходило, затем человек двинулся вниз. Шаг за шагом. Фигура перемещалась бесшумно. Ноги не доставали до лестницы, упираясь в невидимую поверхность. Сквозь призрачное тело, словно за лёгкой дымкой, проглядывали изрисованные стены подъезда и грязные ступеньки. Сойдя на лестничную клетку, незваный гость, ни секунды не поколебавшись, шагнул сквозь дверь.

Глава 9

Денис пропустил Лану вперёд, и она вошла в квартиру. Не дожидаясь, пока он проявит такт и учтивость, она на ощупь попыталась найти выключатель. Тот оказался именно там, куда потянулась рука. Лампочка, свисавшая с потолка, залила коридор ярким холодным светом.

«Молодец!» – мысленно поздравила себя Лана.

Она продвинулась чуть дальше, освобождая место Денису.

Лана осмотрела коридор, пока Денис за её спиной пытался разуться, пыхтя и чертыхаясь на обувь со шнурками, которые никак не желали развязываться. Возле двери на стене висело зеркало в почерневшей деревянной оправе, под которым стояла перекосившаяся тумбочка. С другой стороны Лана увидела пустую настенную вешалку, а под ней – полочку для обуви. Туда-то Денис и поставил свои ботинки, когда, наконец, справился со шнурками.

– Проще пареной репы, – довольно поговорил он.

Лана ловко сняла туфли и поставила их рядом с ботинками Дениса. Она обратила внимание, что чистота в коридоре имела особое свойство – она называла это «мужским следом». На линолеуме виднелись разводы грязи – не бросающиеся в глаза, но заметные, а по углам зеркала и на поверхности тумбочки попрятались полоски пыли. Чувствовалось, что Денис старательно приводил в порядок своё жилище, но явно этот процесс был для него редким и непривычным. И, тем не менее, Лане было приятно.

– Добро пожаловать! – торжественно воскликнул Денис, протянув руку в направлении гостиной.

Она прошла вперёд, внутренне удивляясь тому, насколько трезвы её мысли. Словно не она только что выпила несколько крепких коктейлей. Но в ногах чувствовалась хмельная смесь лёгкости и одновременно какой-то ватности.

В гостиной первым, на что обратила внимание Лана, оказался телевизор. На стене висела большая чёрная плазменная панель; внизу, на полу, разместились разнокалиберные динамики домашнего кинотеатра, по бокам стояли две высокие полки, практически полностью заполненные DVD-дисками. Вот здесь чувствовался настоящий порядок: педантичный, структурированный и слегка параноидальный. Лана вспомнила своего деда – нумизмата, без конца перебирающего, чистящего и перекладывающего из кармашка в кармашек монеты в альбоме. Вспомнила стол, превращённый светом мощной лампочки в подобие операционного, красные глаза старика, высунутый от усердия язык и сгорбленную спину. Денис, конечно, не соответствовал такому образу, но в нём тоже чувствовался лёгкий душок коллекционерского фетишизма.

Всё остальное в комнате: мебель, вещи, – словно являлось небольшим и не столь значительным приложением к телевизору. Фон, не имеющий ровно никакого значения.

– Ого! – воскликнула она удивлённо. – Да у тебя тут целый алтарь.

Денис, вошедший в комнату следом, произнёс:

– Ага, недавно прикупил. Крутейшая штука. «Фул эйч ди», «три-дэ», может читать с «флешки». Шикарная вещь!

Лана посмотрела на его горящие глаза и смущённую улыбку и улыбнулась сама, подбадривая. Денис же, увидев, что его слушают, принялся быстро и немного сбивчиво вываливать на Лану информацию:

– Но я не люблю «флехи». Это как безалкогольное пиво или резиновая ба… женщина. А «дивиди» на таком формате показывает убого. И теперь приходится покупать всё на «блю-рэе»…

Лана мало что понимала из этого, но не прерывала.

Дослушав Дениса, она подошла к столику, приютившемуся в углу комнаты, и взяла в руки лежавший там увесистый том. «Англо-русский словарь», – гласило заглавие.

– Увлекаешься языком?

Денис подошёл и, приобняв её, чуть развернул к себе. Ей в голову пришла забавная мысль, что он сейчас скажет какую-нибудь несусветную пошлость: «Да, детка, твоим языком» или подобную чушь. Она даже успела подумать, что это её разочаровало бы, но Денис молча и очень аккуратно, словно она была сделана из хрусталя, притянул к себе и поцеловал. Сначала всё происходило медленно и нежно, затем – всё более страстно. Когда Лана поняла, что ситуация почти вышла из-под её контроля, не без сожаления отстранилась и произнесла с лёгким придыханием:

– Сначала то, зачем мы сюда пришли.

Естественно, сюда она пришла, чтобы остаться на ночь, но отказаться от того, чтобы немного помучить Дениса, она не могла. Кроме того, такой стимул, как секс, явно мог сократить прения по поводу того, стоит ли открывать конверт.

– Ну ты и зараза! – сообщил Денис.

В каждой чёрточке его раскрасневшегося лица отражалось неутолённое желание. Лане даже стало немного жаль его, и она мысленно отчитала себя за такой негуманный подход.

Она нежно прикоснулась губами к уголку рта Дениса и проговорила немного виноватым голосом:

– Я знаю. Мне мама то же самое всегда твердила. А ещё говорила, что я первосортная с… стерва.

– Твоя мать – мудрая женщина, – сообщил Денис.

– Была мудрая, – поправила Лана.

При мысли о своей матери настроение немного испортилось. И зачем только она приплела её сюда?

Денис смутился. На лице появилось выражение ребёнка, который набедокурил и только сейчас понял всю тяжесть своего проступка.

– Извини.

Лана подняла взгляд:

– Да ладно тебе! Ты же не можешь знать того,.. о чём я тебе не говорила. Не парься. На самом деле ей не хватило мудрости, чтобы найти себе нормального мужика. Наверное, всех приличных разобрали. И осталась одна скотина.

– Пил?

Лана сразу не поняла, о чём спрашивает Денис. Потом сообразила.

– Кто? Папанька? Нет, он не пил. Он бил. Постоянно, методично. Я половину начальных классов пропустила по болезни. Только вот болезнь достаточно странная была. Синяки под глазами, ушибы и переломы. В травмпункте меня уже знали в лицо…неуклюжую девчонку, которая постоянно падала и ударялась. Они, конечно, всё понимали, но… не лезли. Нет никого хуже, чем люди, которые изображают из себя самаритян, а на деле фарисеи фарисеями…суки.

Лана присела на корточки и облокотилась на стену. Денис сел рядом и скрестил ноги по-турецки. Она хотела что-нибудь почувствовать: горечь, злость, грусть, но пришло лишь раздражение. Она махнула рукой.

– В общем, что я тебе мозги полощу? Такая хрень сплошь и рядом происходит. Ничего особенного. А твои родители?

– А что мои? Родители как родители.

Денис резко отвёл глаза. Лана внимательно посмотрела на него и решила не продолжать. Он ей всё расскажет, просто сейчас не место и не время. Как ни странно, но осознание того, что у Дениса тоже всё не так солнечно в семейных вопросах, чуть улучшило ей настроение. Общие проблемы не только сближали, но и улучшали настроение. Ей тут же стало немного не по себе от этого.

– Так, кажется, мы с тобой не в те дебри полезли. Ещё немного, и будем тут сидеть, как анонимные алкоголики, душу изливать.

Лана попыталась улыбнуться. Она почувствовала, что получилось не очень хорошо.

Денис кивнул и предложил:

– Согласен. Как насчёт бутылочки вина?

– А как же твой консерватизм? – улыбнулась она, мысленно порадовавшись, что острые углы они обошли.

– Он в порядке, пиво тоже есть.

– Нет уж, спасибо, эту гадость пей сам.

– Тогда решено! – воскликнул Денис.

– Ты разбирайся с напитками, а я забегу в ванную.

Лана вспомнила кое-что ещё.

– И чайник поставь! – крикнула она.

– А чайник зачем? – донёсся голос из кухни.

– Ты задаешь слишком много вопросов!

– Понял, мэм! Будет сделано, мэм! – отрапортовал голос Дениса.

Лана зашла в маленькую ванную комнату, повернула кран, набрала в сложенные ковшиком ладони воды и брызнула себе в лицо. Живительный холод сначала обжёг разгорячённую кожу, сменившись нежным покалыванием на щеках. Воспоминания об отце оставили внутри неприятный осадок. И ей не хотелось портить себе вечер из-за этого подонка. Она и так сегодня болтала гораздо больше, чем за всю эту неделю.

Внезапно она вздрогнула. По её спине пробежал неприятный холодок. Она удивлённо посмотрела на себя в зеркало. Испуганные глаза, чуть приоткрытый от неожиданности рот, и одинокая капелька пота на лице.

«Что это такое?» – подумала она, разглядывая себя в зеркале. К ней словно кто-то прикоснулся. Мерзкий и холодный, жутко холодный. Нет, она не ощущала самого прикосновения, но почувствовала то, что сопроводило бы такое прикосновение. Отвращение и страх.

Капелька пота медленно покатилась по лёгким складкам напряжённого лба вниз, к переносице. Лана зачарованно смотрела на неё, как будто эта самая капелька была живая. «Я всего лишь капля солёного пота. Твоего пота. И я только одна, а значит, ничего страшного не произошло». Лана следила за её перемещением, пока не почувствовала холодок от неё на переносице. Затем смахнула пот и, встретившись взглядом со своим отражением, усилием воли улыбнулась. Ей это не удалось. Губы дёрнулись, и только. Лана ощущала, что в ванной кто-то есть. И этот кто-то смотрел на неё. Звучало, как бред, – здесь можно было рассмотреть всё, практически не двигая глазами. Но всё же ощущение, почти такое же мерзкое, как и при прикосновении, которого не было на самом деле, осталось.

– Прорвёмся, подружка, – проговорила она, но почувствовала, что её голосу не хватало уверенности.

Денис к тому моменту уже выставил на стол скромное угощение: бутылку красного вина, два пузатых бокала, тарелочки с нарезанным сыром, оливками, клубникой. Когда Лана вошла в комнату, он как раз пытался справиться с деревянной пробкой в бутылке. Наконец, ему удалось ввинтить штопор в пробку, и через пару секунд дело было сделано.

– Ого! – с улыбкой воскликнула Лана.

После того, как она вышла из ванной неприятное ощущение развеялось. «Показалось», – решила она. Переизбыток коктейлей, ничего более.

Денис оглянулся.

– Да у тебя тут целый пир, – продолжила она. И посмотрев на вино, добавила, – И с выбором напитка ты справился на пять.

Она подошла и легонько поцеловала его в губы. Захотелось поцеловать гораздо сильнее, но распаляться сейчас не стоило. Сначала нужно было утолить любопытство.

– Как чайник?

Денис кивнул в сторону газовой плиты:

– Сейчас закипит.

– Клёво! Тогда неси письма.

Он встал, с сомнением посмотрел на неё и двинулся из кухни. Вода в металлическом чайнике уже начинала закипать, судя по лёгкому посвистыванию, доносящемуся изнутри сосуда. Лана оглядела кухню. Всё чисто и аккуратно: никакой посуды в раковине, никаких пятен на столешнице, но всё же явно не хватало женской руки. И складывалось впечатление, что если бы она пришла к Денису неожиданно, то увидела бы тут совершенно другую картину. Она присела на табуретку.

Денис всё не шёл, и Лана уже хотела позвать его, но тут он появился и сел напротив неё. Она заметила, что он пытался вести себя непринуждённо, но глаза выдавали волнение. Лана и сама начинала нервничать. Как ни крути, а эта история с письмами попахивала какой-то «нелегальщиной» – не обязательно чем-то серьёзным, но однозначно неприятным. И естественно, что при столкновении с подобными вещами человеку свойственно нервничать. Тут же вспомнилось то ощущение в ванной. Ощущение, что кто-то смотрит на неё.

Денис положил на стол два конверта. Рука сильно дрожала. Лана подняла на него взгляд. Волнение на его лице постепенно перерастало в испуг. Он теперь даже казался совершенно трезвым.

«Да что же ты так волнуешься? – подумала Лана, – Никто же не узнает!» Однако сама чувствовала, как ей передаётся страх Дениса.

Вслух она не произнесла ни слова, а просто взяла в руку верхнее письмо. “AMS” – Лана никогда о такой компании не слышала. В нижнем правом углу значилось – Сергеевой Анне Викторовне, под адресом – 15.56. Второе письмо выглядело точно так же, но адресатом был записан Сажин Олег Сергеевич, а после указания дома вместо номера квартиры стояла пометка «Детская площадка». И чуть ниже – 19.21. Денис говорил, что на конвертах есть время доставки письма. Но как, откуда этот Анкудинов знал, где будет человек в момент передачи?

«Бред какой-то», – решила Лана. Или не бред, если предположить, что все эти люди: и отправитель Анкудинов и получатели, указанные на конвертах, – находились в сговоре и с помощью Дениса обменивались какими-то документами, заранее зная время и место. Но вот только не ясно, зачем в этой схеме было нужно лишнее звено – курьер. Четыре письма в неделю – не так много, чтобы вовлекать в преступную деятельность человека со стороны. Одни вопросы, а ответ – в этих конвертах. По крайней мере, она на это надеялась.

– Мы так и будем тут сидеть? – раздался голос Дениса.

Лана и не заметила, что сидит, уставившись на надпись “AMS”. Она улыбнулась и подняла взгляд. При виде лица Дениса улыбка моментально исчезла. Он побледнел. Челюсть ходила ходуном, а в глазах читался нарастающий ужас.

– Денис, ты в порядке?

– Я…я…да…нет… Что-то я себя хреново чувствую… Может перенесём на потом наши игры в частных детективов?

Лана уже готова была согласиться с этим предложением, но внутренний голос тихо забормотал: «Давай вскроем… давай вскроем…никто же не узнает…никто не узнает». Чёрт возьми, не так часто случалось что-нибудь захватывающее, и отказываться от такого шанса она не собиралась.

– Мы быстренько, Денис, откроем и тут же закроем.

Лана решила не затягивать решение вопроса – ей не очень нравилось то, что происходит с Денисом, и чем раньше они откроют конверт, тем лучше. Она встала и повернулась к чайнику: пар валил прозрачно-белыми облачками из ободранного носика и из-под вибрирующей крышки. Письмо она аккуратно, чтобы не помять, держала в правой руке. Денис за спиной не изавал ни единого звука. Лана даже не слышала его дыхания, хотя, скорее всего, этому мешал шумящий чайник. Она медленно, стараясь не обжечься, потянула руку к пару. Важно было не передержать конверт, иначе бумага размякнет, и любому мало-мальски соображающему получателю станет ясно, что письмо вскрывалось. Удивительно, но на секунду ей показалось, что рукам что-то мешает двигаться, словно всё происходило под водой. Приложив усилие, Лана преодолела непонятное сопротивление и остановила конверт в пятнадцати сантиметрах над горлышком.

Лане пришла в голову интересная догадка: «Денис что-то мне не договорил, именно из-за этого он и выглядит…» Затем истошный крик, от которого моментально заложило уши, прервал незаконченную мысль. Она резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Письмо выпало из ослабшей руки и шлёпнулось на пол.

Денис странным образом выгнул спину дугой. Он походил на танцора, выделывающего какое-то сложное па. Пальцы вцепились в виски. Лана не видела его лица, но она отчётливо разглядела ногти больших пальцев, впившиеся в кожу возле ушей. Из-под пальцев виднелись алые мазки крови. Из-за сведённых вместе локтей раздавался уже не крик, а вой. Выгнувшееся тело долгий миг оставалось недвижимым, а потом ноги словно лишились костей, и Денис камнем рухнул на пол. Руки разлетелись в стороны, и Лана, наконец, увидела его лицо. Маска агонии исказила черты до неузнаваемости: глаза вылезали из орбит, губы натянулись, обнажив зубы, жилы на шее напряглись, словно тросы. Создавалось впечатление, что неведомая сила натянула лицо назад. Ногти снова закопались в виски.

Ступор наконец спал, и Лана рванула к Денису. Она кричала. В голове у неё возник отчётливый образ: мать лежит на полу, вот так же закрыв лицо руками, из-под пальцев сочится кровь. Рядом валяется кухонный нож, раскрашенный в красный. Отец только что ушёл из дома, оставив глубокую память о себе на щеке матери. Он больше не вернётся. Потом будет заявление в милицию, бесплодные поиски. Но сейчас почти всё хорошо, нужно только успокоить маму.

Лана рухнула на колени возле извивающегося Дениса и схватила его за руки:

– Что случилось?! Денис! Что случилось?! Ответь мне! Что случилось?! Что случилось?!

Не зная, как помочь, она трясла его за руки и без передышки выкрикивала:

– Ответь мне! Что случилось?! Ответь мне!

Конвульсии пропали так же неожиданно, как и появились. Секунду назад Денис бился в припадке на полу, и вот он уже растянулся на спине: спокойный, расслабленный. Только пальцы всё ещё впивались в виски. Лана, всхлипывая, попробовала отцепить скрюченные пальцы от головы Дениса. Это удалось не сразу, но она всё же смогла оттянуть напряжённые кисти. Он лежал с закрытыми глазами, прерывисто дыша ртом. Из-под век появились две слезинки. Одна из них попала на полоску крови на щеке. Лана зачарованно смотрела, как капелька крови слегка обесцветилась, разбавленная слезой. Через несколько секунд она перевела взгляд. Чуть дальше правой скулы остался отчётливый полукруглый след от ногтя. Он был наполнен кровью, словно ров водой.

Денис открыл глаза. Отсутствующий взгляд, похожий на взгляд человека, разговаривающего по телефону, на миг остановился на лице сидящей рядом Ланы и тут же поднялся выше. Денис опять начал дрожать. Лане показалось, что он к чему-то прислушивается. А потом кивнул, словно соглашаясь с кем-то. Потом тихо пробормотал: «Нет, пожалуйста».

Лана резко развернулась и посмотрела в то место, куда направил взгляд Денис. На миг ей показалось движение, скорее даже намёк на движение, но, моргнув, она увидела всё ту же кухню: плита, холодильник. Здесь никого не было. Никого. Только она, её испуганный компаньон, и всё.

Раздался слабый, испуганный голос, совершенно не похожий на голос Дениса:

– Он сказал, что это последнее предупреждение.

Лана повернула голову и спросила:

– Денис, что тут произошло?

Денис, словно не слыша Лану, продолжил:

– Он сказал, что в следующий раз ответственность будем нести мы вместе. И я…и ты.

– Кто он? Кто он?

Голос Ланы снова начинал срываться в крик.

– Константин Андреевич.

Денис закрыл глаза. Через несколько секунд он спал.

Лана некоторое время сидела, не двигаясь, пытаясь сообразить, что нужно делать. В голову ничего не приходило. Девушка встала, прошла в прихожую, взяла пачку сигарет и вернулась на кухню. Здесь она села у стены рядом с Денисом, прижала к себе ноги и закурила. Это единственное, на что сейчас её хватало.

Глава 10

Виктор крался по прихожей, сжимая в руке штык-нож, а голос комментатора тем временем рассуждал о только что забитом голе. В пластмассовом лотке на пачке газет Погодин увидел надорванный конверт с красными буквами. Сейчас было не до письма, и он перевёл взгляд на проход в гостиную.

Сзади раздался грохот, и Виктор резко развернулся. Он понимал, что непременно упадёт, но ничего с этим поделать не мог.

Именно так и произошло – он потерял равновесие и рухнул на пол. Боли в спине не почувствовал. Он знал, что боль должна быть, что нельзя упасть и ничего не ощутить, но, тем не менее, ничего не изменилось.

Повернув голову влево, он увидел в гостиной руку, свесившуюся с кресла. Что-то было не так: неуловимо, но совершенно точно. Поднявшись, – это получилось на удивление легко) – Виктор понял, в чём причина: Филимонов был одет в чёрный костюм. Из-под рукава виднелась чёрная же сорочка. Погодин медленно, стараясь не издавать ни звука, двинулся по направлению к сидящему в кресле. Вот показалось плечо, ещё шаг – и стала видна шея. Виктор замер. Ощущение неправильности происходящего, наконец, обрело форму: в кресле сидел не Филимонов. Длинные, белоснежно белые волосы, спадающие на плечи, и худощавое лицо незнакомца на миг показались старику знакомыми.

Погодин успел сделать ещё только один шаг, когда незнакомец открыл глаза. Человек в чёрном костюме повернул голову и посмотрел в глаза отшатнувшемуся Виктору. Лицо, обращённое к нему, обладало чертами, которые в совокупности создавали ощущение неестественности. Идеально гладкая, молодая кожа контрастировала с уставшим взглядом очень старого человека. Словно глаза жили своей, более интенсивной, жизнью, и успели выцвести, пока лицо даже не приобрело морщин.

Человек, сидящий в кресле, холодно посмотрел на него и произнёс:

– Ты не жнец, старик. Тебе стоит это знать и помнить. Ты не жнец. Ты всего лишь серп в руках жнеца.

Голос человека пробирал до костей. Виктор попытался открыть рот, но тот не подчинялся. Разум бился в истерике: «Беги…беги…беги», но команды мозга не доходили до нервных окончаний, словно холод, который источало это существо, заморозил тело Виктора. А человек, оказавшийся здесь вместо пьяницы Филимонова, тем временем встал и вплотную подошёл к Погодину. Виктор оказался на голову ниже этого существа, его взгляд упёрся в пуговицы чёрной сорочки, но каким-то чудом он всё же видел неподвижное лицо незнакомца. Две руки крепко взяли Погодина за плечи. Виктор почувствовал, как холод пробирается по его венам, как немеет кожа и дубеют мышцы от этого прикосновения. Голос то ли сверху, то ли спереди произнёс:

– А пока ещё ты можешь, старик, проснись…

И резко встряхнул тщедушное тело, словно податливую резиновую куклу.

Виктор распахнул глаза, пытаясь сдержать рвущийся из груди крик. Скрюченные артритом руки вцепились в одеяло. Сердце буквально выпрыгивало из груди, заходясь в бешеном ритме.

«Кошмар, это всего лишь кошмар», – постарался убедить себя он, но один момент не позволял выкинуть чудовище из головы – белокурый незнакомец был знаком Виктору. Он его уже видел.

Холод, преследовавший его во сне, никуда не пропал, и через секунду Виктор понял, в чём причина, – он не закрыл балкон. Вчера вечером он вернулся домой, и сил хватило только на то, чтобы наспех раздеться и упасть в кровать. Он даже не укрылся одеялом. И теперь старые кости пробирало утренней прохладой.

Виктор подумал о том, чтобы встать и закрыть дверь на балкон, но вместо этого он неуклюже достал из-под себя одеяло и накрылся им. Затем вслепую, в темноте, протянул руку к тому месту, где должна была стоять табуретка. Нащупав зажигалку и пачку сигарет, он достал одну и закурил. Не убирая палец с клапана зажигалки, он подвёл огонёк к лежащим часам. Полчетвертого утра. Стрелки потеряли чёткость, когда Виктор выдохнул из лёгких едкий дым, и пропали вовсе, когда погасло пламя зажигалки.

Через минуту начался кашель. Он находил волнами, подступая, затем слегка успокаиваясь, но только для того, чтобы вновь, с новой силой, накрыть несчастного курильщика. Горло рвало изнутри, в груди словно торчал раскалённый прут, руки и ноги выкручивало от судорог. И в момент, когда Виктор мысленно констатировал, что это последняя сигарета в его жизни, кашель начал стихать.

Отдышавшись, Виктор встал и на ощупь двинулся на кухню. Там он щёлкнул выключателем, испугав лежавшую на полу Мурку, бросил «бычок» в раковину и поставил на плиту чайник.

Сон не шёл из головы. У Виктора бывало так, что снится что-то знакомое, но знакомое не в реальной жизни, а в одном из предыдущих снов. Словно в его спящем сознании создавался маленький изолированный мирок, где появлялись свои постоянные жители, неизменные места и укоренившиеся традиции.

После смерти жены и сына он старался спрятаться от бессмысленного существования. Только месть не отпускала его окончательно, но сейчас и она ушла. Стало быть, осталось немного. Эта мысль не радовала, не пугала, а просто была. Всего лишь переход из одного дерьмового мира в другой. Возможно, там он встретится со своими родными, но, особенно если существуют ад и рай, шансы очень малы. Он уже прикрыл себе дорожку наверх, убив Кондратенко.

И раз его душу уже очернило убийство, то ещё один небольшой грешок ничего не изменит.

Вода вскипела. Виктор налил себе кофе. Безвкусное пойло, но оно немного его разбудило. Сердце от полученного кофеина судорожно застучало, отдаваясь болью в груди.

«Это ненадолго», – подумал Виктор.

Он наклонился и достал с нижней полки моток тонкой верёвки. Он уже даже не помнил, когда и зачем покупал её, но сейчас она была как нельзя кстати. Погодин сел на табуретку и нашел край веревки. Затем завязал простой узел, который, однако, свободно двигался, а значит, подходил для задуманного. Виктор встал, кинул бечёвку на то место, где только что сидел, и поднял двумя руками табуретку. Войдя в комнату, он расположил табурет в центре. Проделанная работа высосала из Виктора почти всю силу, но оставалось совсем немного, и стоило взять себя в руки. Снова взяв веревку, он аккуратно взобрался на табуретку. Хлипкая конструкция жалобно скрипнула.

– Потерпи, не ломайся, – пробормотал он.

Его качнуло, но, схватившись за люстру, он всё же удержал равновесие.

Не к месту Виктор вспомнил, как он с женой, такой невыносимо живой, лет пятнадцать назад выбирал в магазине подходящую люстру. Продавец без умолку расписывал достоинства каждой люстры, к которой подходила Катя. Она же с мягкой улыбкой на губах кивала, внимательно слушая льющиеся бесконечным потоком сведения. Она была благодарным слушателем. И только Виктор, безучастно расположившийся в сторонке, знал, что жена уже выбрала нужную люстру, и бормотание продавца она продолжала слушать только из врождённой вежливости. Они потом вместе смеялись над расшаркиваниями молодого консультанта, старавшегося завалить покупателей бесполезной информацией.

Катя всегда знала, что ей нужно, и выбор она делала всегда быстро и безошибочно. В отличие от её мужа. Точнее вдовца. Виктора постоянно терзали ненужные сомнения. Но сейчас пришло время сделать выбор чётко и быстро. Он смахнул одиноко выкатившуюся слезу и поднял руки вверх. Опустив колпак, скрывающий провода, он добрался до крюка, на котором висела люстра. Осторожно продев верёвку, он принялся завязывать узел. Кровь моментально отхлынула от поднятых вверх рук.

– Какого чёрта я делаю? – пробормотал он. – Старый пень.

Он опустил руки, слез с табуретки и принялся завязывать узел в более удобном положении. Справившись, он вновь влез на табурет и накинул петлю на крюк. Получилось достаточно крепко. Достаточно крепко для того, чтобы удержать некоторое время вес тщедушного старика.

Виктор просунул голову в петлю и левой рукой подтянул скользящий узел к затылку. Ему в голову пришла отвлечённая мысль, что можно было обойтись и без мыла: пот лил, казалось, со всех пор. Сердце судорожно билось в рёбра, словно стремилось проломить грудную клетку и выскочить наружу. Табурет под ногами медленно покачивался на разболтанных ножках. Виктор представил себе, как трещит дерево, как он падает на пол и лежит, не в силах пошевелиться, а перед глазами, наверху, покачивается недостижимая петля. Выглядело иронично.

Стоя на качающемся табурете с петлёй на шее, Виктор медленно обвёл комнату взглядом. Здесь всё напоминало о его прошлой жизни. За одиннадцать лет, прошедших после смерти Кати, он так и не удосужился избавиться от её вещей. Он предпочёл ежедневное самоистязание и постоянное напоминание о том, что он остался один. Вот на стене их старая фотография: цветная, но странного красноватого оттенка. Улыбающийся Слава, на фото ему около двадцати, стоял посередине, обняв одной рукой отца, второй – мать. Виктор и Катя смотрели в объектив и тоже улыбались. А почему бы и нет. У этих людей на фотокарточке ещё оставалось самое главное – семья. Близкие люди, готовые всегда подставить плечо. Даже если плечо нужно подставить под гроб родного человека.

Он мысленно начал считать: «Пять…четыре…», а затем, дойдя до единицы, приготовился оттолкнуть ногой табуретку, когда в глаза бросилась одна вещь. Брюки. Они валялись на полу возле кровати. Из заднего кармана торчал краешек белого листа. Единственное, чем это могло быть, это…

«Конверт», – вспомнил Виктор.

Тут же в голове всплыло вчерашнее мимолётное решение разобраться с тем, что в этом послании было написано.

– Чёрт с ним, – прохрипел он. – Какое мне дело до переписки этого ублюдка?

Но внутри он всё же засомневался. У него появилось странное ощущение, что текст письма имеет отношение к нему. Хотя через несколько секунд ему уже будет всё равно. Одно движение ногой, и Виктор сам уже не будет иметь отношения ни к чему. Так просто – всего лишь движение ногой.

Но это движение можно сделать и днём позже.

Виктор начал снимать верёвку с шеи, и в этот миг табуретка покачнулась. Тело подалось вперёд. То, что минуту назад казалось единственным возможным выбором, сейчас вызвало в нём страх. Он резко схватился за люстру и выровнял тело. Потом скинул петлю с шеи и медленно спустился. Ноги дрожали настолько сильно, что, казалось, он мог упасть в любую секунду.

Маленькая стрелка на старых часах, висящих на стене, замерла на цифре «пять».

Виктор выбрался на маленький балкончик. Из рассыпающейся плиты под ногами торчали прутья арматуры, сообщая, что выходить сюда – дело в крайней степени безответственное. Но чего бояться человеку, только что снявшему петлю с шеи?

Солнце ещё не взошло, но на улице уже было светло. Редкие прохожие, несмотря на выходной день, уже куда-то спешили. Виктора всегда угнетала подобная суетливость: люди словно пытались побыстрее отжить свои жизни и спешно сдохнуть. Но сейчас ему казалось, что эта суета и есть жизнь. Целеустремлённое перемещение из точки А в точку Б. И пусть цель – всего лишь самовнушение, но пока есть движение, человек счастлив. Или, по крайней мере, в состоянии вытерпеть окружающий мир. Хотя бы недолго.

Виктор закурил, опёрся на поручень балкона и сосредоточился на своих дальнейших действиях. Его интересовали три вопроса: во-первых, что же написано в письме; во-вторых, кто тот парень, что принёс конверт; и, наконец, в-третьих, кто же, чёрт возьми, тот белобрысый из сна? Виктор чувствовал, что третий вопрос имеет непосредственное отношение к первым двум.

Докурив сигарету до фильтра, Виктор щелчком выбросил окурок и зашёл в квартиру. Зарождавшийся за окном день обещал быть тяжёлым.

Глава 11

– Лана, просыпайся.

Она открыла глаза и увидела Дениса. Тот сидел возле кресла, в котором она проспала ночь, и слабо улыбнулся:

– Доброе утро!

Его лицо осунулось. Под покрасневшими глазами образовались бардовые тени. В зрачках застыло затравленное выражение. На секунду ей показалось, что всё произошедшее ночью было сном. Невероятно реалистичным жутким сном. Но нет, глаза Дениса подтверждали реальность того, что она увидела ночью.

– Привет, Денис. Как ты?

Он сделал ещё одну попытку улыбнуться:

– Хреново, но жить можно. Хотя есть и один положительный момент…

– Да? – Лана, не до конца проснувшись, немного не понимала, что говорит Денис.

– Угу! Ты все же осталась у меня на ночь! – на этот раз улыбка вышла чуть более естественной.

Лана потянулась. Затёкшая шея отозвалась болью. В голове немного прояснилось.

– Жаль только, ночь эта прошла не совсем так, как хотелось.

– М-да, если ты права, то ты права.

Лана краем глаза заметила корочку запёкшейся крови на виске Дениса. В памяти всплыло его искажённое болью лицо. Она вздрогнула.

– Денис, я, конечно, понимаю, что сейчас не совсем правильный момент, но всё же я хочу услышать всю историю.

Он провёл ладонью по растрёпанным волосам и кивнул:

– Хорошо. Но сначала кофе.

– Честно говоря, я бы выпила чего-нибудь покрепче, но пока сойдёт и кофе.

Денис ушёл ставить чайник. Из кухни раздался его голос:

– Я очень удивился, увидев тебя дома. На самом деле, я думал, что больше тебя не увижу.

Лана промолчала. Не стоило объяснять Денису, что ей двигала не только и не столько привязанность к нему, сколько дикое необузданное любопытство. Она не могла покинуть квартиру, просто забыв произошедшее. Это не про неё. И была ещё одна маленькая причина остаться у Дениса дома – страх. Мысль о том, чтобы выйти в тёмный подъезд, а потом на тёмную улицу, ужасала её. Ведь с ней мог пойти и тот невидимый человек. Константин Андреевич, так называл его Денис. Таинственный работодатель.

Лана встала и прошла на кухню, где Денис уже насыпал растворимый кофе по бокалам. Она посмотрела на пол, где вчера бросила письмо. Конверта там не оказалось. Видимо, Денис убрал его до того, как стал будить её.

– Я сама удивляюсь, почему я здесь.

Двадцать минут спустя Денис с Ланой вышли из дома и не торопясь двинулись по улице. Мобильник показывал 9.33, а это означало, что время есть. Денис достал из рюкзака два белых конверта:

– Сергеева Анна Викторовна, – прочитал он фамилию на верхнем, – 15.56, Донская улица. Времени у нас достаточно.

– Ты намереваешься продолжать начатое?

Денис оторвал взгляд от письма и посмотрел на неё:

– А у меня есть выбор?

Она секунду помолчала и покачала головой.

Недосказанная часть истории Дениса заняла немного времени. Они неторопливо продвигались по тротуару мимо многоэтажных домов и сквериков, магазинов и ресторанов, пока Денис рассказывал о странной квартире, об отсутствующих следах, о своей попытке уйти и, наконец, об условиях сделки с Константином Андреевичем.

Услышав о видеозаписи, Лана остановилась, как вкопанная, и обернулась. Она слегка приподняла в удивлении брови. Глаза расширились, и Денис мимоходом подумал, что ещё немного, и Лана станет похожа на героиню японского мультфильма.

– Что ты сделал? – переспросила она.

Он про себя признал, что уничтожение дорогих машин – это не то хобби, которое покорит девушку.

– Ты же слышала,– излишне хмуро буркнул он.

Удивительно, но вместо разочарования на лице Ланы появилась широченная улыбка.

– Класс! – взвизгнула она.

Пришло время изумляться Денису.

– Что класс?

– Всё класс! Я хочу вместе с тобой провернуть операцию…как её там?

– «Огненный шквал».

– Вот. Именно. Название мы ей, конечно, поменяем! В общем, я хочу сделать это с тобой вместе.

Внезапно Денис разозлился. В последние несколько дней его жизнь превратилась в какой-то киношный сюжет, и, судя по всему, ему там была отведена не самая лёгкая роль. У него до сих пор болели виски после ночи, напоминая, что его жизнь сейчас полностью зависит от какого-то мистического ублюдка, хочет он этого или нет. А Лане всё – как с гуся вода.

– Вот так просто, да? После такого компромата я даже «зайцем» уже не хочу ездить.

Улыбка Ланы потухла.

– Прости. Ситуация серьёзная, а я глупости всякие говорю. Рассказывай дальше.

Денис двинулся вперёд.

– Что тут ещё рассказывать? – проговорил он язвительно, но тут же постарался сменить тон. – Естественно, предложение я принял. Слишком уж аргументы весомые. Но это ты знаешь.

– Произошло что-то ещё, Денис. Я поняла это по твоим глазам ночью. Жаль, дура, не додумалась остановиться. Была ещё одна встреча с Анкудиновым до нашего свидания?

Денис задумчиво посмотрел на Лану. Его злость куда-то ушла. Он не мог и не хотел на неё злиться. Она удивляла его. Лана легко и непринуждённо пробралась к нему в мозг и засела там, устанавливая свои правила. Они были знакомы всего несколько дней, а он уже чувствовал себя подростком, который что-то недоговаривает, в то время, как всевидящая мама слово за словом вытягивает нужную информацию.

– Да. Утром в тот день, когда мы с тобой созванивались. – Он сделал паузу. – В четверг.

И Денис поведал о том, как чуть не опоздал на своё первое задание. Вспоминая эти события, он внутренне содрогнулся. Перед глазами возник образ жуткого нанимателя, внешне спокойного, но разъярённого внутри. И голос. «Возьми письмо».

– А вчера он сообщил мне, что теперь и ты отвечаешь за мои проступки. Поэтому всё, что я собираюсь делать, – это чётко выполнять его инструкции. В конце концов, он платит мне неплохие деньги.

Денис горько улыбнулся. Смешного в ситуации не было ни на грамм. Он чувствовал себя марионеткой, управляемой умелым кукловодом, который не выносил, когда кукла проявляла свободомыслие.

Лана остановилась и посмотрела Денису в глаза.

– И до каких пор? Пока он не смилостивится и не отпустит тебя? Или пока ты не сдохнешь от периодических пыток? А? Долго ты выдержишь? День, месяц, год?

Она распалялась всё больше и больше. Денис вытаращился на неё.

– Лана, ты…

– А что Лана? Ты разве не понимаешь, что происходит? Ты разве не видишь, что какой-то потусторонний чудик тобой попользуется, как гондоном, а потом выбросит в унитаз?

Несколько секунд стояло неловкое молчание, затем Лана, уже спокойным тоном, сказала:

– Ладно, проехали.

Они некоторое время шагали молча. Лёгкий ветерок шевелил кроны тополей, рассаженных вдоль дороги. Какой-то нервный водитель клаксоном подгонял зазевавшийся на повороте «Форд». Картина, обычно навевающая приятные мысли, сейчас раздражала тем, что не соответствовала внутреннему состоянию. Подумав об этом, Лана мысленно отметила, что воспринимает всю ситуацию очень близко. Слишком близко при условии, что она познакомилась с Денисом совсем недавно.

Она задумалась. По всему получалось, что Анкудинов контролировал Дениса. Стало быть, любые действия, предпринятые им, вполне могли стать известны этому чудовищу. А демонстрация силы ночью выглядела более чем убедительно. У неё до сих пор при воспоминании агонии Дениса ёкало в груди. И… всё больше и больше росло любопытство. Она понимала, что лезть на рожон опасно, но это осознание не останавливало. Она обязана была узнать, какой секрет скрывали эти письма и та таинственная квартира, про которую рассказал Денис. Но если сам Денис был под колпаком у этого Анкудинова и не мог действовать открыто, то она…

У неё родилась идея.

– Денис, а какой номер дома на Донской? Покажи письмо.

Он снова достал конверт, взглянул на него сам и показал Лане.

– Тридцать седьмой. А что?

Лана, внимательно посмотрев на адрес, выпалила первое, что пришло в голову:

– У меня на этой улице знакомая живёт. Но не в тридцать седьмом.

Денис кивнул. Он, как и бóльшая часть парней, не особо слушал ответы, которые его не интересовали. Вопрос задавался лишь потому, что в этом месте он должен был быть. Непроизвольное сравнение Дениса с «большинством» не понравилось Лане. Она не хотела, чтобы он был в группе «большинства».

Через четверть часа они подошли к дому, где жила Лана.

– Ну что, зайдёшь? Правда, там, наверное, Ленка со своим парнем.

Она знала наверняка, что соседки нет дома, потому что та собиралась вечером в субботу остаться у Серёженьки, поэтому раньше воскресного полудня её ждать и не стоило. Просто ей захотелось побыть одной. Переварить произошедшее ночью.

– Нет, пожалуй, не будем им мешать. Пойду домой. Уберусь немного… или кино какое-нибудь посмотрю.

– Ну давай! – Лана поцеловала Дениса в губы. Он ей нравился. Он был несобранным и застенчивым, но он, в отличие от многих, был настоящим.

Денис улыбнулся.

– Даю.

И, развернувшись, неторопливо пошёл в обратном направлении. Лана, стоя у двери подъезда, глядела ему вслед. Тот шёл, немного сутулясь и засунув руки в карманы.

«Да уж, не предел мечтаний, но сойдёт», – ласково подумала Лана, достала связку ключей из сумочки, и, приложив чип к замку, открыла дверь в подъезд.

Денис двигался по направлению дома, пытаясь разобраться в своих чувствах. С одной стороны, то, что с ним происходило, не пожелаешь и врагу. Его не покидало ощущение нереальности. Жизнь, размеренная и однообразная до зевоты, вдруг сделала резкий крен. Ему вспомнился фильм «Другие», где героиня Николь Кидман в один момент узнаёт, что она мертва, и что мир, которым она и дети жили, их уже не касается. Похоже чувствовал себя и Денис. Словно он сорвался с горы и, будучи не в состоянии что-либо исправить, стремглав летел вниз. Только что под ногами находилась твердь камня, а теперь – простор пропасти. Неуправляемое падение вниз. И в настоящий момент он не видел ничего, что могло бы прервать или, на худой конец, замедлить это движение. И именно отсутствие вариантов выхода из ситуации было хуже всего. Может быть, со временем появится какое-то решение, но сейчас его не было. Только безнадёга и страх.

С другой стороны, с ним происходило кое-что ещё, чего раньше не случалось. Он влюбился. И самое приятное, что это чувство было взаимным. Или казалось таковым. Нет, конечно, раньше Денис влюблялся. И достаточно часто. И всегда безответно. Это были безнадёжные увлечения неудачника. Позже Денис ограничивался редко перепадающим сексом с незнакомыми (и всегда нетрезвыми) девушками из ночных клубов. Но то, что приносило физическое удовлетворение, никогда не трогало его душу. Сейчас же его сердце начинало усиленно биться лишь при одном воспоминании о Лане.

Подойдя к дому, Денис увидел на скамейке старушку из соседнего подъезда. Все, даже её ровесники, называли её «Баба Клава». Денис про себя именовал её «Балаклава», всегда вспоминая при этом гнусавого радиста из «Мистера Питкина в тылу врага». Баба Клава совершенно выжила из ума: она постоянно болтала сама с собой, часто срываясь на визг, от неё несло мочой и лекарствами, а выцветшие глаза светились безумием. Ходили слухи, что её довёл собственный сын, позарившийся на двухкомнатную квартиру старушки. Денис не любил прислушиваться к различным россказням, но непроверенная и бессмысленная информация зачастую оседала в голове помимо его воли.

Баба Клава, сгорбившись, сидела на лавке и смотрела пустыми глазами на кусты в палисаднике. Дрожащие руки безостановочно перебирали грязный платок, больше похожий на тряпку. Когда Денис приблизился, она медленно перевела взгляд на него. В момент, когда старуха увидела его, произошла удивительная метаморфоза: глаза Балаклавы расширились, она издала странный, еле слышный скулёж и начала отодвигаться к дальнему краю скамейки, не мигая и не отводя взгляда от Дениса. Она походила на побитую собачонку, пятящуюся от злого хозяина. Старуха двигалась до тех пор, пока не кончилась скамейка, затем опрокинулась на асфальт. Больше она не шевелилась, а только смотрела во все глаза на Дениса.

Он ускорил шаг, ворвался в свой подъезд и захлопнул дверь. Затем опёрся о стену. Глаза щипало от подступающих слёз.

– Что происходит? – шептал он, закрыв глаза. – Что тут происходит? Иисус и все апостолы, мать вашу, в чём я виноват?

Ответа на свой вопрос он не получил.

Глава 12

На Донском кладбище царил покой. Для воскресенья это было удивительно. Обычно по узким дорожкам медленно и как будто бесцельно перемещались люди. Они старались говорить тише, шёпотом, но оттого их было слышно ещё сильнее. И всё это превращалась в неприятную, отвлекающую от мыслей какофонию. Сейчас же казалось, что администрация кладбища просто решила не открывать сегодня ворота. Изредка были видны люди, идущие поодиночке или парами. Но и они, видимо, чувствовали сложившуюся тишину и старались её не нарушать разговорами.

Лёгкий ветерок шумел в кронах расположенных вдоль дорожек деревьев. Солнце, спрятавшееся за облаками, не пекло. Погода отлично подходила для общения со своими родными. Перед Виктором на земле разместились две скромные надгробные плиты. Надпись на первой гласила:

Погодина Екатерина Алексеевна

10.12.1938 г. – 03.07.2000 г.

Вторая сообщала, что под ней находился:

Погодин Вячеслав Викторович

18.03.1960 г. – 06.07.2000 г.

Катя и Слава.

Виктору говорили: «Бог дал, Бог взял». Бред. Богу никто не давал такого права. Разве Он – это маленький разыгравшийся мальчик, который в порыве благородства разрешил поиграть своей машинкой, а уже через минуту забирает её обратно? Нет. Он создал этот мир, и его святая обязанность – следить, чтобы ублюдки, такие как Кондратенко и Филимонов, не появлялись на белый свет. Чтобы старики умирали тихо и мирно в своих постелях в окружении родных. Чтобы родители не переживали своих детей.

После утренних событий Виктор собирался пойти к Сергееву Лёше. Старый товарищ был в силах помочь. По крайней мере, Виктор на это надеялся. Но выйдя в одиннадцать утра из дома, он понял, что не в состоянии заниматься расследованием. Сейчас ему хотелось посидеть в тишине, поговорить с семьёй, успокоить метущуюся душу.

Он присел на землю у подножия могил и прислонился к ограде.

– Привет, Катенька. Привет, сынок. Вот и я. Наверное, я уже вас не увижу. Меня к вам не пустят. Я тут натворил дел. Но иначе не мог… – Виктор беззвучно заплакал. – Да и что я бы сказал Ему? Он забрал вас у меня…

Он закашлялся. В разные стороны полетели мелкие капельки крови.

– Видишь, Катюш, я уже совсем развалился, – Виктор улыбнулся сквозь слезы. – Проклятое курево. Если бы ты сейчас была рядом, то ругалась бы на чём свет стоит… Называла бы старым дураком…но ты не тут…

Он замолчал. Листья, ещё большей частью зелёные, тихо перешёптывались. Вдалеке раздался гудок клаксона, и вновь наступила тишина. Словно город решил напоследок не мешать умирающему старику посидеть в покое.

Минут десять он просто сидел, не зная, что сказать. Он и раньше не отличался особой разговорчивостью, за что Катя часто называла его «молчуном». Он не мог поделиться своими переживаниями, облечь их в слова. А после Катиной смерти, когда ему стало не с кем и не о чем говорить, Виктор и вовсе замкнулся.

В конце концов он встал и отряхнул брюки. Наклонившись, поправил принесённые цветы, развернулся и, ссутулившись, двинулся прочь. По пути он ни разу не обернулся. Немногочисленные слёзы на глазах высохли, а губы вновь были крепко сжаты.

Оказавшись на улице, Виктор направился к «Шаболовской». По пути он всё думал о своём сновидении. Обычно сны очень быстро стирались из памяти: сначала пропадали образы, превращаясь в пустые названия, а затем и слова забывались, и уже через несколько часов он совершенно ничего не мог вспомнить. Но не в этот раз. Он был не в состоянии выбросить из памяти этого человека: тяжёлый взгляд бездушных глаз на молодом лице юноши, режущие глаз белые волосы и парализующий волю голос, произносящий «Ты не жнец. Ты всего лишь серп в руках жнеца». И ещё кое-что он не мог забыть – ощущение узнавания.

Подходя к станции метро, он мельком бросил взгляд на поток выходящих из подземки людей. Ловко лавируя среди толпы, двигался парень в чёрной футболке с неразборчивым багрово-чёрным рисунком на груди. На плечах молодого человека висел рюкзак.

Виктор разом подобрался.

«Это же тот самый парень, который передал письмо Филимонову!» – тут же вспомнил он.

Таких совпадений не бывало. В двух разных частях Москвы встретить одного и того же человека было просто-напросто невозможно. Особенно с разницей меньше, чем сутки.

«Может, просто похож? – предположил он, но тут же сам себе ответил, – Нет». Вчера этот парень был одет иначе, в серой рубашке, да и Виктор видел его только в бинокль, но это ничего не меняло –мимо него прошёл тот самый курьер, передавший странное письмо Филимонову.

Виктор развернулся и пошёл против движения в обратном направлении, стараясь не выпускать из поля зрения парня. Со всех сторон на него сыпалось недовольное бормотание и ругань. Погодин выбрался на свободное пространство и направился к курьеру. На счастье, парень, отойдя на десяток метров от выхода из подземки, посмотрел на мобильный телефон и снизил скорость.

«У него встреча».

Виктор решил пока не приближаться к этому парню. Стоило узнать, куда тот пойдёт. И, возможно, кому и что передаст.

Парень в чёрной футболке и с рюкзаком подошёл к подъезду и принялся изучать объявления, расклеенные возле железной входной двери.

Виктор стоял поодаль, за детской площадкой. Курьер явно чего-то ждал. Или кого-то. Сердце Виктора забилось сильнее – сейчас он должен был получить ответ на один из своих вопросов. А, быть может, и не на один. Его охватило сильное чувство, что всё это происходит не впервые. Он почти проникся уверенностью, что сейчас возле дома появится Филимонов с полным пакетом в руках. Живой, но уже обречённый.

Виктор настолько сильно погрузился в трясину дежавю, что почти увидел убийцу своей жены, шагающего по направлению подъезда. Погодин тряхнул головой. Нет, это не Филимонов, а мужчина лет сорока, одетый в белые брюки и цветастую рубашку, который прошёл мимо подъезда в сторону небольшой парковки метрах в двадцати. И никаких призраков.

Виктор вытер разом вспотевший лоб и, облегчённо вздохнув, повернулся в сторону курьера. И в последний миг успел заметить, как тот заходит в подъезд.

– Твою ж! – в сердцах выругался Виктор. Почему-то он не рассмотрел вариант, что парень войдёт внутрь.

Дрожащей рукой он прикурил сигарету. Как теперь выяснить, в какую квартиру позвонит курьер? И передаст ли что-нибудь. Может, он пришёл к своему другу. Или подружке. И вообще, вся эта слежка могла быть пустой тратой времени.

«Но ведь он не просто так появился. Таких случайностей не бывает».

«А почему бы и нет? – возник в голове голос, который никогда не следовал логике, отрицал её. – Ведь человек, умерший на похоронах, – тоже случайность. А то, что он ещё и сын умершей, так это и вовсе – всем совпадениям совпадение».

– Заткнись, – зло процедил он, даже не замечая, что говорит вслух, и сделал глубокую затяжку.

Он решил дожидаться возвращения парня. Пройдя на детскую площадку, Виктор присел на скамейку. Бросил окурок на песок и растоптал его. Следовать за парнем было практически невозможно – он моментально отстал бы. Не те годы. Оставалось встретить этого молокососа лицом к лицу. И задать ему несколько неудобных вопросов.

Погодин поднялся на ноги и уже было двинулся к дому с синей табличкой «37», когда заметил нечто интересное. На дорожке возле подъезда появилась девчонка лет двадцати. Короткие волосы, рваные джинсы и футболка – теперь вся молодёжь выглядела, как бродяги: грязные и неопрятные. Но это сейчас интересовало Виктора меньше всего. Девчонка остановилась напротив двери, за которой минуту назад исчез курьер, и, подняв голову, некоторое время изучала окна. Затем двинулась к соседнему подъезду. Зайдя за бетонную стену, разделяющую вход и мусоропровод, она остановилась. Самое любопытное состояло в том, что её взгляд ни на секунду не отрывался от того места, куда вошёл парень.

Виктор хрипло пробубнил себе под нос:

– Похоже, не я один тобой интересуюсь, мудак.

С того момента, как Погодин увидел курьера возле станции метро, мысль о самоубийстве ни разу не возникла в его голове. У него появилась цель. Вполне конкретная.

Домофона на двери не оказалось. Денис подождал пять минут, ожидая, что кто-нибудь выйдет или войдёт. Затем, не дождавшись, дёрнул ручку. Дверь оказалась не заперта. Денис этому не удивился.

Он вошёл в подъезд, и тут же непроизвольно зажал рукой нос. Запах отходов, присущий домам с мусоропроводом, был невыносим. До времени, указанного на конверте, оставалось ещё четыре минуты – вполне достаточно, чтобы подняться на шестой этаж, но Денис всё же решил воспользоваться лифтом, надеясь, что на шестом этаже запах отходов не будет столь сильным.

Он нажал на прожжённую насквозь белесую кнопку вызова лифта, но реакции не последовало.

– Чёртов прогресс, – промычал он себе под нос и двинулся к лестничному маршу. Запах на лестнице не пропал, но стал немного терпимее.

В душе Дениса поднималось волнение. Он чувствовал себя, как рыба, попавшаяся на крючок: ещё в своей родной среде, но с каждой секундой всё ближе к враждебной поверхности. Константин Андреевич Анкудинов поймал его и не собирался отпускать. И с каждым новым выполненным заданием он всё больше и больше насаживался на блестящее смертоносное острие. Он поднимался этаж за этажом и чувствовал, что его ноги буквально наливаются тяжестью. Он боялся туда идти. Он понимал, что письмо, которое лежало в его рюкзаке не принесёт добра тому, кому оно адресовано. От Анкудинова не могло исходить добро. Но Денис уже поднялся на четвёртый этаж, и, несомненно, поднимется на пятый, а затем шестой. Крючок во рту не оставлял выбора.

Табличка с номером квартиры на деревянной двери отсутствовала. Денис достал из рюкзака письмо и нажал на кнопку звонка. Услышав в глубине ответный звон, ещё раз взглянул на конверт. Сергеева Анна Викторовна.

Из-за двери раздался детский голос:

– Кто там?

Денис на секунду растерялся.

– Привет! Я курьер. Принёс письмо для Анны Викторовны.

Дверь приоткрылась. Цепочка не позволила ей распахнуться до конца.

В проёме показалось задорное веснушчатое лицо девочки лет двенадцати. Из-под рыжих кудрей на Дениса глядели смешливые глаза.

– Анна Викторовна – это я.

Денис протянул письмо и замер. Внутренний голос взвыл: «Не отдавай письмо! Оно навредит ей! Оно её убьёт!»

Он хотел отдёрнуть руку и уже почти это сделал, но маленькая ручка ловко схватила конверт и затянула внутрь квартиры.

– Спасибо! – весело прощебетало ангельское создание и захлопнуло дверь.

Всё произошло так неожиданно, что Денис не успел отреагировать. Он стоял и смотрел на кнопку звонка. Надо было забрать письмо!

Он потянул руку, чтобы позвонить, как вдруг вспомнил громкий безжизненный голос Анкудинова:

– Отныне ответственность за невыполнение моих простых правил я делю между тобой и твоей милой, но чрезмерно любопытной, подругой.

Он на секунду почувствовал, что сейчас последует наказание, и даже зажмурился в ожидании, но ничего не произошло. Анкудинов, по крайней мере, пока, не появился.

Денис убрал дрожащую руку от звонка. Постоял несколько секунд, а затем медленно, шаг за шагом, начал спускаться по ступенькам.

Денис вышел из подъезда. Лана видела, как он двигался: медленно, сгорбившись.

«Каково ему сейчас?» – в очередной раз подумала она. Каково должно быть человеку, творящему своими руками зло, которое он не желает делать? Человеку, загнанному в угол? Человеку, которому не хватает смелости противостоять потустороннему ублюдку? Кто может его винить в этом? Лана знала, чем заканчивается непослушание. Её собственный отец был очень показательным примером.

Денис, тяжело передвигая ноги, удалялся. Рядом с подъездом, возле которого стояла Лана, продефилировала эффектная белокурая женщина, звонко цокая каблуками. Мимолётом взглянув на Лану, она тут же отвернулась и прошла к стоянке. Через несколько секунд послышалось пиликанье сигнализации.

Лана подождала, когда Денис скроется за углом дома, и двинулась к подъезду, из которого он вышел. Рядом со скамейкой лежала мёртвая сорока. Крылья сложены, лапки поджаты. Неудивительная картина для поздней осени, но сейчас, в конце августа, трупик птицы выглядел чужеродным.

Лана повернулась к двери подъезда. «Так, пятьдесят девятая» – девушка вызвала в памяти номер квартиры, который она увидела на конверте. Сейчас она увидит, что за сообщение передаёт этот злобный сукин сын с помощью Дениса. Она надеялась, что Анна Викторовна, имя с конверта, будет с ней разговаривать.

– Ей придётся это сделать, – пробормотала она. – Я не знаю, как, но я должна выяснить, что за хрень тут происходит!

Сердце в груди колотилось в бешеном ритме. Все чувства Ланы необычайно обострились. Она ощущала каждый звук: рокот трогающейся машины, лай собаки где-то за домом, детский плач у соседнего дома. От возбуждения её немного подташнивало. Боже, как хорошо и в то же время как плохо она себя чувствовала!

«А что, если эта Анна Викторовна знает Анкудинова и расскажет ему, что я совала нос в их дела? Что, если они заодно?» – возникла запоздалая мысль.

Она мотнула головой. Нет. Умирающая женщина и пьяница, о которых говорил Денис, не могли быть частью какой-то криминальной схемы.

Но следом пришла другая мысль: что, если всё-таки Анкудинов мог следить и за Ланой? Тогда…

Лана отвлеклась от своих мыслей, увидев, как дверь подъезда, в который входил Денис, открылась, и оттуда выскочила бойкая рыжеволосая девчушка. Не останавливаясь, она повернула голову в сторону Ланы – блеснули в улыбке ровные зубки, и стремглав побежала по ступенькам вниз. На тропинке возле детской площадки стояла женщина, одетая в джинсы и блузку. Она развела в стороны руки и с улыбкой смотрела на бегущую к ней девочку.

-Мама! – закричала рыжеволосая.

Женщина в ответ крикнула:

– Аня!

Странно, но Лане показалось, что радости в голосе матери не было. Скорее испуг. Страх. Но девочка этого, видимо, не заметила. Она проскакала мимо скамеек, стоящих возле подъезда, и выбежала на асфальтовую дорожку.

– Аня! – крик потонул в резком визге, внезапно заглушившем все остальные звуки. Раздался глухой удар, и девочка, словно тряпичная кукла, поднялась в воздух и через миг исчезла из поля зрения Ланы.

Женщина замолчала. Её руки остались поднятыми, будто она всё ещё ждала, что дочь подбежит и обнимет её. На лице не осталось никаких эмоций. Словно их смыли. Затем она медленно, неуверенно двинулась к дорожке.

Лана на одеревеневших ногах сбежала по ступенькам и успела заметить, как женщина упала на колени рядом с бесформенной кучей на асфальте и завыла. Лане никогда не приходилось слышать настолько дикий, животный вой. Он казался совершенно неуместным среди высотных домов и машин. При виде девочки, лежащей в неестественной позе, в горле Ланы появилась тошнотворная горечь. Вокруг всё кружилось. Она сжала зубы и подошла ближе.

В пяти метрах от лежащего тела стоял огромный «внедорожник». За стеклом Лана разглядела ту самую белокурую женщину, которая прошла мимо неё две минуты назад. Только теперь с её ухоженного лица сошёл весь лоск. Она не шевелилась, просто сидела, вцепившись в руль. На лице застыло немного глуповатое выражение: слегка приоткрытый рот и стеклянные глаза, смотрящие в пустоту. Она, видимо, совершенно не осознавала, что только что произошло. Рядом с «кенгурятником» машины лежали две детских сандалии весёлого розового цвета.

К месту аварии стали подходить люди. Какой-то мужчина в джинсах и клетчатой рубашке, пытался увести женщину от лежащей на асфальте девочки. У него это не получалось. Женщина совершенно не реагировала. Она просто стояла на коленях и что-то шептала.

Чувство нереальности охватило Лану. Всё было не на самом деле. Такие вещи случаются только в слезливых сериалах и в фильмах, которые так любит Денис. Сейчас люди разойдутся по своим делам, так как ничего серьёзного не произошло. Простое недоразумение. Ведь не может же счастливая мать просто так, без причин, потерять своего ребёнка. Так не должно быть. Так не бывает.

Лана почувствовала слёзы на щеках и вытерла их ладонью. Мужчина в клетчатой рубашке наконец-то бросил попытки оттащить женщину. Вместо этого он приблизился к рыжей головке и приложил пальцы к шее девочки. Через минуту убрал руку и отошёл от места трагедии. Он опустил голову и старательно избегал обращённых на него взглядов. Лана поняла. Рыжеволосая девочка, которая только что умела так озорно улыбаться, была мертва.

«Не просто девочка. Её зовут Аня. Аня мертва».

Кто-то положил Лане на плечо руку, и она чуть не закричала.

– Здравствуйте, – произнёс за спиной неприятный булькающий голос. – Меня зовут Виктор. Мне с вами нужно кое-что обсудить.

Глава 13

Виктор взял бумажный стаканчик и осторожно отпил горячий кофе. Помои, конечно, но гораздо лучше того, что он пил дома. Он и девчонка, следившая за курьером, расположились перед киоском, на котором висела неаккуратно сделанная надпись: «Горячие сосиски». Слева от них жила своей активной жизнью станция «Шаболовская»: ко входу, словно вода в воронке, стекались людские потоки; справа, из-за угла здания-куба, выходили тонкой струйкой и тут же хаотично растекались те, кто шёл со станции.

На небе сгущались тучи: местами лёгкие, почти прозрачные, местами – тяжёлые, цвета гематомы. Тёплая погода сменялась липкой духотой. Виктор, прислушавшись к своему организму, превратившемуся к старости в отличную метеостанцию, решил, что дождь будет сильным. Кости ещё не болели, но уже намекали на то, что скоро тёплая осень сменится промозглой, и вот тогда-то придёт боль с прописной буквы «Б».

«Я не собираюсь так надолго здесь задерживаться», – то ли с тоской, то ли с облегчением подумал он. И, вспомнив так и не снятую с крюка верёвку, которая ждала его дома, Виктор невольно вздрогнул. Несмотря на тёплую погоду по рукам пробежали мурашки, как от озноба.

Лана до сих пор выглядела испуганной. Она держала свой стакан обеими руками, словно пытаясь согреться, но пальцы всё равно дрожали. Бумажный стакан трясся, готовый упасть в любую секунду.

– Ты знакома с ним? – наконец заговорил Виктор.

Она поставила свой стакан на стол и посмотрела на него.

– С…с кем?

Виктор терпеливо произнёс:

– С парнем, за которым ты следила. Тот, что зашёл в подъезд за пять минут до… – Он секунду помолчал, подбирая нужное слово, – аварии.

– Да… да, это Денис… Но он не виноват, – быстро залепетала она. – Он не виноват…

– Охотно верю, – спокойно произнёс Виктор. – Меня…нас сейчас больше волнует не вопрос, кто виноват, а вопрос, что происходит. Откуда ты знаешь этого парня?

– Дениса?

Погодин очень старался держать в узде поднимающееся раздражение. Сейчас его характер мог всё только испортить.

– Да, Дениса. Пусть будет Денис. Так откуда ты его знаешь?

– Мы с ним…– Девчонка на секунду задумалась, а потом продолжила, уже более уверенно. – Мы с ним познакомились на этой неделе, в центре. Столкнулись на Остоженке. Он как раз шёл со встречи с этим уродом, Константином Андреевичем.

Виктор подался вперёд.

– Кто такой этот Константин Андреевич? И почему ты его так назвала?

– Этот гад нанял Дениса разносить его письма. Точнее, фактически заставил это делать.

– Заставил? – переспросил он.

– Да, сначала предложил денег, а потом просто начал шантажировать.

– А было чем шантажировать?

Лана взглянула на него, слегка сузив глаза.

– Это не имеет значения.

Виктор сделал глоток кофе. Девчонка явно приходила в себя. Даже руки почти перестали дрожать.

– Конечно, не имеет, – произнёс он. – Это ваши с ним дела, и они меня не касаются…до тех пор, пока не коснутся. Ты видела этого…Константина Андреевича?

– Нет, знаю его только со слов Дениса. Мужчина, одетый в чёрное, с длинными белыми волосами.

Погодин замер. В голове мелькнул уже почти стёршийся из памяти сон: «Ты не жнец. Ты всего лишь серп в руках жнеца».

Он судорожно втянул в лёгкие воздух, краем глаза заметив, как напряглась девчонка. Все-таки этот ублюдок из сна тоже имел отношение к смерти Филимонова. Вокруг творилась какая-то чертовщина, и Виктор, судя по всему, попал в самое пекло.

Он, раздумывая, потёр колючий подбородок. Затем полез в карман, достал письмо, взятое в квартире Филимонова, и положил его между двумя бумажными стаканчиками.

– Это разносит твой…твой Денис?

Глаза девчонки расширились. Она смотрела на белый конверт, слегка приоткрыв рот. Затем медленно, словно ей было тяжело это делать, подняла взгляд. В расширившихся глазах Виктор увидел немой вопрос.

– Это? – нетерпеливо переспросил он, хотя уже знал ответ на свой вопрос.

Он думал, что Лана намеренно тянет время. Ему же казалось, что нужно спешить, нужно как можно быстрее узнать, что происходит, и кто этот белобрысый ублюдок, приходивший к нему во сне.

Лана дёрнула в кивке головой, словно кукла.

– Откуда у вас письмо?

– Я забрал его у человека, который убил мою жену. Филимонов Андрей. Письмо ему было не нужно.

Лана сглотнула.

– Когда вы… когда вы забрали конверт, этот Филимонов был?..

– Мёртв, как камень. И, как не жаль, я тут не при чём.

Девчонка кивнула. В её взгляде появилось новое выражение, изрядно удивившее Виктора.

– Что в письме? – дрожь в голосе осталась, но она походила скорее на возбуждение, чем на страх. Разговор о мёртвом получателе этого отправления, видимо, её больше не волновал.

Теперь, когда Лана пришла в себя, и в её глазах запрыгало явное нетерпеливое любопытство, Виктор немного расслабился, словно девчонка забрала часть его спешки и волнения себе. Он неторопливо закурил, затем подвинул конверт указательным пальцем по исцарапанной поверхности столика.

– Посмотри сама.

Девчонка схватила письмо и после почти незаметного замешательства достала листок. Внимательно изучила его, бесшумно шевеля губами, затем подняла непонимающий взгляд на Виктора.

– Что это за хрень?

– Дамы не должны так выражаться, – проговорил Виктор.

– Да мне плевать, как они должны выражаться! – раздражённо воскликнула Лана. – Что тут написано?

Погодин, слегка обескураженный таким напором, ответил не менее раздражённо:

– Не знаю! Если бы я знал, половина вопросов, думаю, отпала бы.

– Простите, – уже спокойнее проговорила Лана. – Нервы ни к черту. Ночью плохо спала. Нам надо найти выход в интернет и посмотреть перевод этого текста.

«Нам, – про себя повторил Виктор. Юная особа оказалась гораздо разумней и крепче, чем ему показалось сначала. – Что ж, вдвоём будет легче».

– В интернете ты с мальчиками знакомься, а у меня свои способы.

– Хорошо, будь по-вашему.

Лана улыбнулась. Виктор поймал себя на том, что этой улыбке хочется ответить. Это его немного разозлило. Он бросил «бычок» в свой стакан и буркнул:

– Тогда двинулись.

Улыбка пропала с лица Ланы. Она кивнула.

Когда они подошли ко входу в метро, пошёл дождь.

– Иду, иду! – раздался голос за деревянной дверью. – Вы думаете, что я ещё умею бегать сломя голову? Напрасно вы так думаете…

Скрип ключа, поворачиваемого в замке.

– …Годы, когда я был бодр и шустр, давно ушли.

Дверь открылась, и Лана увидела невысокого старичка с лицом, похожим на сморщенное яблоко. Левый глаз затянула катаракта, правый же добродушно щурился. Редкие седые волосы топорщились во все стороны. В руках человек, которого Виктор по пути называл «ходячей энциклопедией», держал чашку.

Открыв дверь и посмотрев на гостей, старичок продолжил свой монолог:

– Даже не знаю, кому сейчас отдать предпочтение: то ли прекрасной молодой даме, преобразившей мою унылую халупу, то ли старому пердуну, который за последние года три ни разу не соизволил зайти к другу. Разрешите мою дилемму, друзья, и разрешите её мудро! – напыщенно закончила свою речь «ходячая энциклопедия».

– Лучше пропусти нас, и мы послушаем твоё бормотание внутри, – мрачно произнёс Виктор, но Лана краем глаза заметила, что он всё же не смог сдержать лёгкую улыбку.

– А! Я так и знал. Ты просто понял, что спор разрешится не в твою пользу! – хозяин квартиры задорно подмигнул Лане здоровым глазом. Затем поставил на маленькую тумбочку чашку и посторонился, пропуская гостей. Закрыв дверь, старичок повернулся к Виктору и обнял его.

– Ну привет, Витя!

– Привет, Лёша!

Оба чуть отстранились и несколько секунд смотрели друг на друга. Лане сдавило горло: перед ней стояли самые старые друзья, каких она только видела. Правда, на мгновение их старость отступила, и ей уже несложно было представить себе обоих молодыми и крепкими. Сколькими радостями они делились? Сколько бед они помогли друг другу преодолеть?

Наконец хозяин квартиры повернулся к Лане, нежно взял её за руку и дотронулся губами до костяшек среднего и безымянного пальцев.

– Как ваше имя?

– Лана.

– А я – Алексей Петрович! Весьма польщён присутствием столь прекрасного создания в моей уродливой обители!

Лана почувствовала, что краснеет.

– Лёша, прекращай сыпать комплиментами, ты опоздал лет эдак на сорок, – произнёс Виктор и закашлялся в кулак.

– На десять, всего на десять, старый ты циник! – добродушно ответил хозяин квартиры и продолжил. – Судя по вашему виду, там, на улице, разверзлись хляби небесные. На сорок дней и сорок ночей, я надеюсь, воды не хватит.

Виктор посмотрел на Лану с выражением одновременно извиняющимся, раздражённым и немного растроганным. Как будто он стеснялся болтливого друга и неумело пытался скрыть радость от встречи с ним.

Алексей Петрович улыбнулся, глядя на хмурого Виктора, и проговорил:

– Сбрасывайте обувь и скорее проходите в залу, а я тем временем вскипячу воду и заварю вам крепкий чай. Думаю, вы не будете против.

Лана помотала головой, подтверждая, что она совершенно не против. Ей показалось, что учтивый букинист вырвал из её головы мысль о чашке горячего чая и озвучил её. Виктор чуть приподнял краешки губ, что, судя по его скверному характеру, заменяло широкую добродушную улыбку.

Алексей Петрович ушёл на кухню, а Лана и Виктор, разувшись, прошли в гостиную.

Семидесятилетний Алексей Петрович был заядлым букинистом: гостиная («зала», как её старомодно и смешно называл хозяин квартиры) являла собой склад пыльных книг, хаотично разложенных по всем углам. Книжный шкаф оказался не только забит книгами, но ещё и обложен ими со всех сторон. Толстые тома и тонкие брошюры лежали на полу, на подоконнике, на столике, на пуфике. Казалось, что разобраться в этом беспорядке не сможет никто. Однако по заверениям Виктора, юркий старичок всегда безошибочно находил необходимые книги с поразительной скоростью.

Виктор показал Лане на диван, приглашая её присесть, а сам принялся расчищать стул от лежащих на нём книг.

Алексей Петрович вернулся через пять минут, неся перед собой поднос с двумя чашками на блюдцах, двумя ложечками и сахарницей. Подойдя к на удивление свободной от книг тумбочке, стоявшей возле дивана, он поставил поднос. Затем дрожащими руками аккуратно принялся передавать чашки гостям.

Словно продолжая какую-то свою мысль, он сказал:

– Знаете, Лана, каким щёголем был этот хмурый тип? За ним бегали все девчонки с нашего курса!

Лана, подхватив блюдце с чашкой из рук Алексея Петровича, с удивлением посмотрела на Виктора. Она представить себе не могла, что этот желчный старик когда-то мог жить полной жизнью и радоваться этому.

– И как следствие, обегали меня стороной. А этот юноша, – Алексей Петрович кивнул на Виктора, – всегда этим пользовался.

– Ты до самой смерти будешь мне это припоминать? – спросил Виктор, принял свой напиток и тут же сделал большой глоток горячего чая.

– Пока дышу! – рассмеялся полуслепой старик, глядя на друга, затем вновь повернулся к Лане. – Конечно, все обиды уже поросли плесенью по прошествии лет. Но как я на него обижался тогда! И так было, пока на пятом курсе он не встретил свою Катеньку.

Голос Алексея Петровича приобрёл задумчивый оттенок.

– Как Витя любил Катьку! Такого я никогда не видел. Они были созданы друг для друга.

Лана снова взглянула на Виктора. Тот опустил глаза в пол. Плечи заметно напряглись.

Хозяин квартиры грустно произнёс:

– Я слишком хорошо тебя знаю и слишком стар, чтобы извиняться. Вижу, тебе до сих пор больно.

Виктор молча кивнул.

Алексей Петрович обвёл взглядом гостей и, наконец, сказал:

– Я вас могу развлекать болтовнёй, пока моё сердце не остановится, но, полагаю, вы пришли не для того, чтобы выслушивать бредни старого библиофила. И, признаться, я сгораю от нетерпения узнать, что же могло объединить в одну команду сварливого старика и прекрасную даму столь юного возраста, если они, конечно, не дед с внучкой, а я точно знаю, что это не…

Алексей Петрович осёкся, и тут же пробормотал, смущённо улыбаясь:

– Прошу вас, не мешкая, начинайте свой рассказ.

В воздухе повисла пауза. Затем Виктор повернулся к Лане:

– Давай, рассказывай.

По пути сюда Лана ожидала от Виктора расспросов, но старик упорно молчал и лишь время от времени хмуро поглядывал на неё. «Неприятный старик», – решила тогда Лана и бросила попытки разговорить его.

Но теперь этот «неприятный старик» с интересом и нетерпением в глазах ждал её рассказа. Она окинула взглядом комнату, затем повернулась к сосредоточенному лицу Алексея Петровича и начала:

– Ночью, с понедельника на вторник, я оказалась на Остоженке.

Глава 14

На улице шёл настоящий ливень. Небо затянуло тяжёлыми тучами, солнце трусливо спряталось. Сквозь сплошную пелену дождя уже в двадцати шагах ничего не было видно. Машины медленно крались по мокрому асфальту, поблёскивая в нём светом фар.

Денис стоял под навесом остановки. По стеклянной крыше остервенело били струи дождя, и ему казалось, что вот-вот стекло лопнет, и на него обрушатся потоки воды. Словно Анкудинов решил подогнать его этими нескончаемыми ударами воды: «Выполняй свою работу, курьер!» Денис перемещался короткими перебежками, но всё равно, как ни старался, к этому моменту уже промок до нитки.

– Долбанный всемирный потоп! Не хватает только Ноя со всякими тварями! – раздражённо воскликнул он.

Старушка, сидящая на скамейке, не спеша подняла глаза и посмотрела на него спокойным и равнодушным взглядом. Затем, не говоря ни слова, продолжила отсутствующе смотреть на дорогу. Она сидела терпеливая, как Будда, не обращая внимания на дождь.

Мобильник Дениса показывал 19.12. До встречи оставалось ещё девять минут. Где-то там, во дворах, на детской площадке, его ждал Сажин Олег Сергеевич. Денис мысленно окрестил его «СОС» – по инициалам. Спасите наши души. Только Денис был уверен, что он не несёт спасение в своём рюкзаке.

– Какого чёрта он там будет делать в такую погоду? – пробубнил он себе под нос, мельком оглянувшись на старушку. Та сидела, прижимая рукой набитый пакет, и всё так же невозмутимо созерцала бурлящий от воды асфальт.

Денис прикрыл голову рюкзаком и побежал. Ноги давно промокли, и Денис уже не замечал воду, проникающую в кеды при каждом шаге. Перед глазами вновь возникло лицо рыжеволосой девчушки.

«Что с ней сделало это письмо? – в очередной раз возник у него вопрос. И вновь ответ остался прежним. – Убило. Эта хрень убила девочку. Или убьёт».

Он перебежал через дорогу. Мысли, словно вода на асфальте, бурля, неслись в его голове: «Во что я ввязался? Боженька! Ты же где-то должен быть там, наверху. Так выполняй свои обязанности! Спаси эту девочку! Ты же не должен допускать, чтобы творилось такое! Ты ни хера не должен так поступать! Исправь всё, ты же видишь, я сраный безвольный слабак. Сам я ничего здесь не смогу поделать».

Он уже не замечал дождя. Он погрузился в воспоминания. Когда-то он уже обращался с похожей просьбой к Богу. То была горячая и отчаянная молитва. Но его не услышали, или не захотели услышать, и всё осталось на своих местах. Мёртвые остались мертвы, проклятые – прокляты.

Денис поскользнулся и полетел на асфальт, выставив перед собой руки. Резкая боль обожгла ладони. Футболка и джинсы моментально промокли, пропуская сквозь себя мокрый холод. У Дениса появилось сильное желание остаться здесь, лежать и не вставать, и тогда, может быть, не случится очередной беды. Он закрыл глаза и прижался лбом к асфальту.

– Вставай! – раздался безжизненный голос над Денисом.

– Нет, – прошептал Денис, не поворачивая головы и не открывая глаза. – Пожалуйста, оставь меня. Я не хочу этого делать!

– Это тяжело лишь сначала! Поверь мне. И, кроме того, у тебя нет выбора. Поэтому, друг мой, вставай, иначе мы перейдём к санкциям.

– Пожалуйста, – прошептал Денис, и почувствовал, как в висках начала нарастать боль. Сначала еле ощутимая, она очень быстро усиливалась, угрожая через несколько секунд превратиться в агонию. Он почти ощущал щелчки разрядов электричества – всё громче и всё ближе.

– Хорошо! – в отчаянии закричал Денис. – Хорошо!

Боль не уходила.

– Я же сказал, хорошо!

Потом он понял, что от него хотят.

– Хорошо, Константин Андреевич!

Боль пропала моментально. Денис упёр саднящие ладони в асфальт и поднялся. Под промокшей насквозь одеждой по груди и ногам текли струйки воды. Холод проникал всё глубже, заставляя его дрожать. Денису хотелось умереть. Впервые с того момента, как от него отвернулись родители, он желал сдохнуть.

Он двинулся вперёд. Сначала медленно, практически волоча за собой ноги, потом всё более уверенно. Если не хватило сил отказаться, то тянуть не имело смысла. Чем быстрее всё закончится, тем лучше.

За деревьями мелькнула ярко-оранжевая шляпка детского «гриба». Где-то там его ждал «СОС», спасти которого Денис был не в состоянии. Подходя ближе, он смог разглядеть за пеленой дождя целую систему горок, мостиков, турников и лесенок. Мокрое железо поблёскивало в свете фонарей. Позади качелей угадывалась скамейка и силуэт сидящего на ней человека. Ливень не позволял разглядеть ни возраста, ни пола, но Денис знал, что это – Сажин Олег Сергеевич. Ему вспомнился эпизод из «Назад в будущее»: к Мартину МакФлаю сквозь завесу дождя идёт почтальон и передаёт конверт. Но в фильме письмо несло радостную весть. Сейчас же курьер означал смерть.

Обойдя горки, он приблизился к фигуре на скамейке. Человек поднял голову.

Даже в темноте можно было понять, что Сажин Олег Сергеевич доживает свои последние дни. «Или часы», – мысленно поправил себя Денис. Голова этого странного человека казалась неправдоподобно большой по сравнению с маленькими костистыми плечами. Сквозь кожу истощённого лица проступали кости и виднелись синие прожилки вен. Губы, сухие, словно пергамент, беспрестанно дрожали. Глаза, неестественно большие, обрамлённые синими кругами, нащупали взгляд Дениса, и сутулые плечи чуть расправились, ладони легли на колени.

– Здравствуйте, молодой человек! Мне кажется, вы выбрали не самое лучшее время для прогулок.

Хриплый голос резанул слух.

Денис присел рядом, поморщившись от прикосновения сырой одежды к коже. Сам Сажин, казалось, нисколько не беспокоился по поводу дождя. Он был одет в футболку, которая была на несколько размеров больше и облепила тощую фигуру множеством складок. На ногах – старые, растянутые трико и резиновые тапки на босых, похожих на веточки, ногах.

– Вы правы, – пробормотал он в ответ, не отводя глаз. – Вас зовут Олег Сергеевич, верно?

Брови собеседника Дениса поднялись вверх, сделав большие глаза просто огромными. При этом удивления в них не читалось. Будто этот человек по привычке изобразил нужную реакцию, не подкреплённую настоящими эмоциями. Денис решил про себя, что удивляться Сажин уже разучился.

– Да. У вас ко мне есть какое-то дело? Боюсь я вам ничем помочь не смогу. Мои часы того и гляди остановятся.

Удивительно, но человек, сидящий под струями холодного осеннего дождя, склонил голову и засопел. Денис, морщась от омерзения, наклонился к лицу собеседника.

– Олег Сергеевич, – позвал он.

Сажин, похожий на заключённого из фашистского концлагеря, медленно открыл глаза.

– Простите, молодой человек, в последние месяцы я не очень хорошо себя контролирую. Так по какому делу вы пришли?

– Олег Сергеевич, у меня для вас письмо.

– Письмо? Кто же решил меня вспомнить?

Денис протянул конверт, стараясь прикрыть его от хлещущей с неба воды. Человек минуту изучал написанное, потом проговорил дрожащим голосом:

– Я ждал его.

Денис вытаращил глаза. Человек посмотрел на курьера и невесело хмыкнул. Потом его взгляд вернулся к конверту.

-Чёрт возьми, детская площадка.

– Что? – спросил Денис.

– Я говорю, написано «детская площадка», но откуда это может знать человек, пославший письмо?

Денис автоматически ответил на вопрос:

– Думаю, он знает всё.

Снова вскинутые брови, тотчас увеличившие глаза до предела. И вновь – полное отсутствие удивления.

– Вот так, да? – Собеседник Дениса начал снова клевать носом, но тут же встрепенулся. – Я вам, молодой человек, скажу одну вещь: я уже видел такой конверт.И не раз. И, полагаю, где-то в глубине души я его ждал.

Тонкими костлявыми пальцами, похожими на когти, странный человек стал пытаться вскрыть письмо. Намокшая бумага легко рвалась, но для Сажина, чувствовалось, задача оказалась не из лёгких.

«Откуда он может знать о письмах? – подумал Денис. И тут же в голове возникла другая мысль, -Почему Анкудинов ещё не напомнил о себе?»

По мере того, как Сажин доставал письмо, Денис всё глубже и глубже вжимал голову в плечи. Когда скрюченные пальцы вынули жёлтый лист, Денис зажмурил глаза. Только через несколько секунд он сообразил, что боль не пришла. Голос в голове так и не зазвучал.

Собеседник Дениса медленно развернул лист.

– То же самое, – пробормотал человек.

– Что…что там написано?

Сажин встрепенулся:

– Да, да, конечно, смотрите.

Денис взял протянутый лист бумаги. Пальцы плохо слушались, и он чуть не уронил письмо. В глаза бросилась строчка, расположенная в центре листа среди тёмных пятен от воды. Буквы прыгали на трясущемся листе, не желая складываться в слова. Усилием воли Денис заставил руки немного успокоиться и, наконец, смог разобрать текст.

«Ariu an termen me teuy da varn», – гласило письмо.

Он зачарованно смотрел на строчку. От непонятных слов исходил холод морга, пробирающий до костей. Такой холод он ощущал когда-то, посещая могилу своего младшего брата Лёшки. Раз в год до своего отъезда в Москву Денис приходил на кладбище, стоял и молча смотрел на высеченное на камне лицо брата. Он всегда делал это один – поддержать его было некому. Зачем он раз за разом приходил туда, он и сам не мог сказать. Приближаясь к оградке, Денис всегда начинал дрожать, суставы и мышцы словно превращались в хрупкий лёд. Даже горячее летнее солнце не могло побороть этот холод. В голове рождалась одна-единственная мысль – скорее бежать из этого стылого царства смерти. Но он каждый раз возвращался.

Костлявая рука прикоснулась к плечу Дениса, грубо выдернув его из воспоминаний. Ему пришлось крепко сжать челюсть, чтобы не закричать. Он повернулся, испуганно посмотрел на собеседника и поспешно встал.

– Простите, мне пора идти, я и так уже задержался, – забормотал Денис и двинулся прочь.

– Молодой человек, – произнёс за спиной слабый голос. – Молодой человек!

Денис оглянулся.

– Да?

– Я же не договорил.

Денис непонимающе спросил:

– Чего не договорили?

– Я не рассказал, где видел такие же письма.

Денис медленно вернулся к скамейке. В кедах хлюпала дождевая вода, но он не замечал этого. Он внимательно смотрел в лицо человеку, жизненный путь которого близился к завершению. Он ждал откровения.

Скрюченный мужчина несколько секунд молча вглядывался в глаза Денису, словно не зная, с чего начать. Но затем всё же открыл рот:

– Надеюсь, это как-то поможет вам, молодой человек, потому что вижу, что вы ещё в более затруднительном положении, чем я. Для меня, по крайней мере, все заканчивается. Своё письмо я получил.

Он немного помолчал.

– Я последние восемь лет работал в морге…пошёл туда сразу после института… Что-то не так?

Денис пытался в голове произвести несложную арифметику.

– Да…

Он не знал, как продолжить.

Человек сделал жалкую попытку рассмеяться. В результате из глаз потекли слезы. Он вытер их рукавом.

– Знаю, о чём ваш невысказанный вопрос. Я моложе, чем вы думаете. Мне тридцать один год.

Денис не удивился, хоть человек и выглядел вдвое старше того возраста, который обозначил.

– Одногруппники меня назвали «Моргович». Работа, конечно, не ахти, но спокойная. Клиентура образцовая. – Сажин хмыкнул. – Извините, профессиональный юмор.

Он моргнул. Затем пару секунд помолчал, глядя в пустоту, слабым движением тонкой руки смахнул воду со лба и продолжил:

– М-да. И главное, есть время подумать в тишине и спокойствии. Люди постоянно суетятся, не подозревая, как смешна и вульгарна их возня в глазах Господа Бога.

– Простите, я не верю в Бога…

– Вы просто ещё не так близко к Нему. Лично я уже верю, да что там, почти стучусь в дверь Его дома. У меня было время, чтобы отрицать Его существование, злиться на Него, проклинать Его, отворачиваться от Него. Но я дошёл до одной простой истины: нет смысла обижаться на Него. Господь Бог делает то, что умеет делать. Плохо ли, хорошо, но Он справляется. И если мне выпала подобная участь…что ж, я постараюсь быть на высоте. Свои пять стадий принятия смерти я уже прошёл.

Денис непонимающе посмотрел на Сажина.

– Ну как же? Отрицание, гнев, торг, депрессия и, в конце концов, принятие. Я в нескольких метрах от финиша. И я вижу, что вам, молодой человек, тоже предстоит пройти нелёгкий путь, и, надеюсь, вы сделаете это с честью.

– Письмо… – напомнил Денис, чувствовавший себя, словно лягушка на столе для препарирования, под внезапно прояснившимся взглядом Сажина.

– Да, да, письмо… – после секундного молчания произнёс Олег Сергеевич. – Так вот, изредка среди вещей усопших находились конверты. Выглядели они по-разному, но была одна общая особенность – отсутствие данных об отправителе. В первый раз я не обратил на письмо внимания, во второй – отметил странное совпадение, на третий – нарушил негласный закон и залез внутрь конверта. Там я обнаружил похожую бумажку с той же надписью. В остальных (тех, что попадались мне после этого) текст повторялся. И пришлось потратить очень много времени, чтобы выяснить, что они означают. Однако мне это удалось.

– Что?! – почти закричал Денис. – Что там написано?

Мужчина, похожий на старика, задумчиво посмотрел на него и, после секундной паузы, произнёс:

– Это вымирающий бретонский язык. А фраза переводится, как…

Глава 15

– «Пришло время идти на суд».

За окном раздался оглушающий треск грома, придавший словам полуслепого старика ещё более зловещий смысл.

Алексей Петрович обвёл взглядом сидящих напротив гостей. На его лице читалось наивное торжество, словно он только что предсказал важное событие, и оно тут же незамедлительно сбылось.

Немногим раньше, пока Виктор и Лана рассказывали свои истории, хозяин квартиры ни разу их не перебил. Он только похаживал по комнате, задумчиво и, как показалось Виктору, печально поглядывая на них своим единственным зрячим глазом.

Потом, когда Виктор, принявший эстафету рассказчика от Ланы, остановился, наступила тишина. Девчонка сидела с непроницаемым лицом, но он знал, что она сейчас перебирает в голове его рассказ о смерти семьи и убийстве алкаша-уголовника. Он чувствовал это, глядя на её крепко, до белизны, сжатые руки.

Виктору пришла в голову мысль, точнее даже образ мысли, туманный, но со знакомыми очертаниями. Что-то понятное и недвусмысленное и, в то же время, неуловимое. И когда в тишине прозвучала эта фраза, «пришло время идти на суд», он подумал, что ответ стал ещё ближе. Настолько близко, что его совсем было невозможно разглядеть.

Алексей Петрович держал небольшую потрёпанную книжечку, чудом возникшую у него в руках. «Верования народов Европы», – прищурившись, прочитал Виктор название.

– Какой, к чёрту, суд? – хмуро спросил Виктор.

– Так переводится фраза, которая написана там, – кивнул букинист на письмо, лежащее на тумбочке, рядом с двумя пустыми чашками из-под чая.

Алексей Петрович прошёлся по комнате, постукивая книгой по ладони. Затем вернулся и взглянул на гостей.

– Как вы, Лана, говорите? Анкудинов? Не слишком оригинально.

– Что не оригинально? – спросила она.

Виктор размышлял над содержимым письма. «Пришло время идти на суд». На какой суд звали Филимонова? На Божий? Но белобрысый демон никак не подходил на роль Бога. Он, скорее, был похож на Лукавого.

«Нет, Бог, который убил мою семью, достаточно жестокий, чтобы дьявол выглядел малолетним шалуном. От него можно ожидать любой подлости». Вот только белобрысый не играл ни Бога, ни Дьявола. У него была другая роль.

Наконец-то Виктор увидел то, что не мог разглядеть.

– Фамилия вашего отправителя, – ответил Алексей Петрович. – А точнее почтальона. Настоящее имя его чуть короче – Анку. А проще говоря…

– Смерть, – произнёс Виктор и чуть не улыбнулся от облегчения. Лана оглянулась на него. В её глазах читалось непонимание.

– Мой добрый друг совершенно прав, – продолжил Алексей Петрович, слегка приподняв седую бровь и удивлённо взглянув на Виктора. – Это Смерть.

Погодин кивнул, ответив своему другу мрачной ухмылкой. Мысль, что белобрысый – это Смерть, придя, тут же стала для него истиной. Иначе и быть не могло.

– Вот только эта самая Смерть – не старуха с косой, как мы привыкли представлять себе, а мужчина.

Алексей Петрович положил книгу на подлокотник дивана так, чтобы и Лана и Виктор могли всё увидеть. С чёрно-белой картинки на Погодина глядел его ночной посетитель. По телу Виктора пробежал озноб. На нарисованной дороге, убегающей вдаль, стоял высокий тощий мертвец. На лице виднелись тщательно прописанные язвы и нарывы, превратившиеся в сухую кору. Длинные белые волосы почти полностью закрывали узкие плечи. Отсутствие цветов не помешало художнику создать блеск в глазах мертвеца: спокойный и холодный. Сквозь лохмотья, оставшиеся от одежды, виднелись белые кости. Рука, опущенная вниз, держала серп.

«Ты не жнец. Ты всего лишь серп в руках жнеца», – вновь в голове Виктора мелькнули слова, услышанные им ночью от белобрысого.

Погодин тряхнул головой и снова взглянул на картинку. За высоким мертвецом стояла пара лошадиных скелетов, запряжённых в прогнившую телегу. К бортам крепились две керосиновые лампы, дающие слабый свет и способные осветить разве что небольшой пятачок вокруг себя. Мрачную картину завершали тёмное безлунное небо и стена леса с обеих сторон дороги.

Виктор услышал вдох и тихий, мигом осипший, голос Ланы:

– Что это за хрень? Мы же не в какой-нибудь сраной сказке…

Алексей Петрович присел на диван рядом с Ланой и взял её ладони в свои.

– Боюсь, мадмуазель, что ваш Анкудинов отнюдь не сказка, – произнёс букинист. Виктор почувствовал, как его друг выделяет слова, как бы ставя вежливую речь в противовес грубости Ланы.

«Всё такой же Дон Кихот. Прёт на ветряные мельницы, как и всегда», – подумал Виктор. Несмотря на всю ситуацию, он слегка улыбнулся. Всё же он скучал по своему наивному болтливому другу все эти годы.

Алексей Петрович продолжал наигранно-строгим голосом, который, впрочем, моментально превратился в его обычный, доброжелательный:

– Вас я, конечно, вижу впервые, но у меня нет оснований не доверять моему доброму другу. Поэтому рекомендую вам принять Анку как данность. Отрицание проблемы не есть выход из неё.

Виктор машинально потянулся за сигаретой. Затем поднял голову и, взглянув на друга, убрал пачку обратно в карман.

Букинист улыбнулся:

– Думаю, когда мои гости якшаются с самой Смертью, я могу сделать некоторые поблажки. Кури, Вить, на здоровье.

Погодин кивнул и закурил сигарету. Лана достала свою пачку и присоединилась к нему.

«Дура», – подумал он машинально, глядя, как ловко девчонка управляется с сигаретой.

Алексей Петрович исчез и через несколько секунд вернулся с бело-голубым блюдцем в руках.

– Пепельниц не держу, так что не обессудьте.

Букинист несколько секунд смотрел на гостей. Сквозь сизый дым правый, зрячий, глаз выглядел таким же слепым, как и левый.

– Анкудинов, друзья мои, – наконец, начал он, вновь меряя шагами маленькую «залу», – это герой сказаний и легенд Бретани. Первые упоминания о нём датируются четырнадцатым веком. Бретонцы верили, что перед смертью к ним приходит Анку, дабы забрать их с собой. Но забирает не сразу, сначала – уведомляет. Человек, повстречавший высокого мертвеца с телегой, запряжённой двумя тощими лошадьми, знает, что его час вот-вот пробьёт, и начинает готовиться: улаживает свои дела, исправляет свои ошибки. Правда, сказания гласят, что очень часто Анку не даёт времени обречённым. Например, детям.

Погодин взглянул на бледную девчонку. Та испуганно посмотрела ему в глаза, но не промолвила ни слова. Но Виктору ничего и не надо было говорить – у него самого перед глазами непроизвольно появилась та сцена с мёртвой девочкой и воющей матерью.

– Да, друзья мои, именно детям, которые не успели наделать в своей жизни ошибок и долгов. А ещё Анку не даёт шанса всё исправить закоренелым, нераскаявшимся, преступникам: насильникам, убийцам…

Букинист смотрел прямо в глаза Виктору. Погодин не мог понять чувства, притаившегося в единственном зрячем глазе друга. То ли осуждение, то ли сочувствие. Он кивнул.

– Я уже понял, что время между получением уведомления и походом на тот свет у меня будет коротким. Оно и хорошо. Долгие проводы – лишние слёзы.

Алексей Петрович отвёл взгляд и продолжил:

– Иногда, непосредственно перед смертью, появляются разные знамения: стук молотка (бретонцы считают, что это забивают гвозди в будущий гроб умирающего), скрип несмазанных колёс, сороки…

– Сороки? – Виктор подался вперёд, не вынимая сигарету из уголка рта.

– Да, эта птица считается у бретонцев проводником на тот свет. Ты переспрашиваешь просто так, для эффекта, либо в вашей истории появились новые детали?

Виктор покачал головой.

– Нет, никаких новых деталей.

Он поймал на себе внимательный взгляд Ланы, но проигнорировал.

– Никаких. Сороки так сороки.

Девчонка, в конце концов, перестала пялиться на Виктора.

Он затушил сигарету об блюдце и задал вопрос, который возник в голове несколько минут назад:

– Лёш, ты сказал, что этот белобрысый – почтальон. Без сумки, без бляшки, – он хрипло, невесело усмехнулся, стараясь не раздражать горло, – но всё же почтальон. А кто же тогда отправитель?

И снова он почувствовал взгляд Ланы.

«Пусть глядит сколько душе угодно», – решил он, никак не реагируя.

Ответ на свой вопрос он знал. Этот отправитель всегда стоял в сторонке, отдавая распоряжения своему верному почтальону. В его тени меркли самые кровожадные душегубцы. Ведь он…

– Бог, – проговорил Алексей Петрович внезапно осипшим голосом. – Всевышний, Вседержитель, Создатель. Называйте, как хотите. Ваш Анкудинов – Божий посланник.

– Чтоб меня, – раздался сдавленный голос девчонки. – Во что мы вляпались?

– Вы, друзья мои, пока что никуда не вляпались, как вы, Лана, только что изволили выразиться. А вот ваш знакомый по имени Денис обеими ногами стоит в огромной куче нечистот. А вы, насколько я вижу, стремительно двигаетесь к той же куче, и остановить вас, полагаю, я не смогу.

Одноглазый букинист вновь исчез и через несколько минут появился с точно таким же стулом, на котором сидел Погодин, поставил его напротив гостей и присел.

– Прошу меня извинить, ноги в последнее время побаливают. Что ж, старость – болезнь неизлечимая, как писал Сенека.

Он протянул руку к Виктору.

– Дай, Вить, сигаретку.

Рука Алексея Петровича дрожала. Погодин удивлённо приподнял бровь.

– А чему ты удивляешься, старый пердун? Не каждый день узнаёшь о существовании Бога. Я прочитал сотни, тысячи книг о Нём. Все, кому не лень, с уверенностью говорят о том, что из себя представляет Господь. Как будто они знают. Но единственное, что я вывел для себя – это то, что Бога нет. Библия, Коран, Тора – я считал всё это инструкциями для скудных умом. И тут приходите вы, и всё моё мировоззрение летит в Тартарары.

Букинист несколько раз щёлкнул пальцами, показывая своё нетерпение.

Что-то в речи Алексея Петровича показалось Виктору неправильным. Фальшивым. Погодин протянул зажигалку и провернул колёсико. Маленький огонёк весело затрепетал над большим пальцем. Букинист прикурил от зажигалки и тут же закашлялся.

Виктор положил ладонь на плечо друга.

– Полегче, Лёш, к этой гадости нужно ещё привыкнуть.

Алексей Петрович слабо улыбнулся.

– Это точно. Помнишь, как ты постоянно стремился приобщить меня к этому гадкому времяпрепровождению?

Виктор кивнул. Его друг, похоже, приходил в себя, что несказанно его обрадовало: видеть всегда уравновешенного букиниста растерянным и испуганным было непривычно, неприятно.

– Конечно, помню. А ты, маменькин сынок, сопротивлялся!

Старик не убирал руку с плеча Алексея Петровича.

– Моя мама уже давно крутит самокрутки рядом с Богом, который оказывается есть. Ты собираешься меня называть маменькиным сынком до скончания века, древний ты мамонт?

Виктор улыбнулся. На некоторое время он забыл о себе, стараясь привести старого друга в чувство.

– Нет, всего лишь до ста двадцати лет…

Раздался наигранный кашель. Виктор и Алексей Петрович синхронно повернулись в сторону Ланы. Лицо девушки всё ещё оставалось бледным, но уверенность в глазах и крепко сжатые губы говорили о том, что хрупкая на вид девчонка уже готова действовать. Виктор снова мысленно порадовался, что его неожиданная напарница – крепкий орешек.

– Я не хочу прерывать вашу милую перебранку, но у нас есть несколько дел, которые нужно сделать. И хотя проблемы эти – мои и Дениса, но, думаю, вы не откажете в помощи даме?

Глава 16

Звонок разбудил Дениса около восьми. С трудом открыв глаза, он непонимающе огляделся. Некоторое время он не мог сообразить, где находится и какой сейчас день. В голове мелькали рваные всполохи воспоминаний и образов: рыжеволосая девочка с задорной улыбкой, симпатичная девушка с короткой, мальчишеской, причёской, полумёртвый человек на детской площадке.

И слова: «Пришло время идти на суд».

Вот теперь всё встало на свои места. Он вспомнил вчерашний разговор под дождём. Вспомнил, как сначала шёл, а потом бежал, от этой проклятой площадки, как сидел в углу вагона метро, судорожно перечисляя названия оставшихся станций. Вспомнил парня лет пятнадцати с вытянутым лицом и пустыми глазами, который стоял в переходе подземки и монотонным голосом просил милостыню, а при виде Дениса заорал и побежал, забыв пакет с мелочью у стены. Вспомнил, как не мог дрожащими руками открыть дверь в квартиру, как упал в кровать, не раздевшись, в насквозь сырой одежде.

Пока он копошился, пытаясь достать мобильник из джинсов, звонки прекратились. Денис несколько секунд тупо пялился на надпись: «У вас 1 пропущ. вызов». Когда подсветка экрана погасла, он, наконец, разблокировал телефон и увидел, что звонила Лана.

– Что же в такую рань… – попытался произнести он, но тут же зашёлся кашлем, от которого, казалось, горло разодрало в клочья. Когда приступ прошёл, Денис поднялся с постели и приблизился к зеркалу.

– Твою мать! – прошептал он. Опухшее лицо горело. Провалившиеся глаза болезненно блестели. Разводы грязи, начинаясь у подбородка, уходили по шее вниз, к груди.

Градусника в квартире Денис не имел, да тот и не требовался. То, что у него высокая температура, ему сообщил двойник в зеркале. Вспомнилось недавно пересмотренное «Противостояние» Кинга.

– Сейчас покашляю три раза и сдохну в соплях и мокроте, – проговорил он и поморщился от боли в горле.

А мысленно, боясь произнести вслух, добавил:

«Но прежде Анкудинов выдаст письмецо и на меня».

Денис вспомнил вчерашнюю мысль, родившуюся под проливным дождём: «Анку меня не слышал, пока я сидел с его клиентом». Это что-то означало, но что именно, Денис понять не мог. Он пытался сосредоточиться на этой мысли, но пока был не в состоянии.

Денис собрался вернуться в постель, но, увидев скомканную, грязную простыню, передумал. Вместо этого он, сняв с себя всё ещё сырую одежду, комом бросил её в коридоре, взял одеяло, которое чудом осталось сухим, и забрался в кресло. Озноб шаг за шагом проникал в каждую частичку его тела, кожа стала чересчур чувствительной, глаза слезились.

Денис вынул из-под одеяла мобильник, зажатый в руке и, найдя нужный номер, нажал на «вызов». Но тут же сбросил. Он был не готов сейчас разговаривать с кем-либо. Слишком многое предстояло обдумать. Ведь неделю назад он стал пособником в убийствах. Или даже исполнителем. Но ни в одном уголовном кодексе не нашлось бы статьи для него. Ни один суд не смог бы вынести обвинительный приговор. Теперь он сам стал судом. Божьим. Орудием того самого Бога, который однажды не удержал Дениса от греха.

Чуть согревшись, Денис забылся некрепким, беспокойным сном. Он оказался на кладбище. Узкие тропинки, похожие на миниатюрные улицы, пробегали среди оград: покосившихся, куцых заборчиков и крепких, явно дорогостоящих, изгородей. Трава, вытоптанная на дорожках, цвела буйным цветом на могилах. Её сочный цвет выглядел чересчур ярким в сочетании со странно блеклым окружающим миром. Даже солнце, стоявшее высоко в бледно-голубом небе, казалось выцветшим, словно старая простыня.

Денис стоял между двух могил, поросших вьюном так, что было невозможно прочитать фамилии усопших. Он глядел на дорожку, убегающую вглубь кладбища. Он знал, куда идти. Ноги шаг за шагом двигались вперёд, независимо от желания своего хозяина. Эта подлая сторона сновидения ни капли не удивила Дениса: раз по какой-то причине он должен был увидеть могилу брата, значит, так и должно было произойти.

В полнейшей тишине Денис двигался вперёд, уверенно лавируя в изгибах кладбищенских тропок. Вот мимо промелькнула рыжая от ржавчины оградка, за которой торчали две одинаковые надгробные плиты. Между ними стоял грязный, наполненный дождевой водой гранёный стакан. А вот ещё одна могила, столь же заброшенная и заросшая, но на этот раз место могильного камня занимала невысокая пирамидка с пятиконечной звездой на верхушке.

Дойдя до могилы брата, Денис заметил одну странность. На этот раз он не дрожал. Напротив, внутри растеклось уютное тепло, будто он только что выпил чашку какао после того, как намёрзся на улице. Или будто внезапно исчез болезненный озноб. Впрочем, это была совсем и не странность. Во сне всё необычное превращалось в обыденное.

Денис открыл калитку. Небольшое, полуметровое, гранитное надгробие, на удивление, было чисто от вьюна, словно каждый день сюда приходил заботливый родственник и очищал могилу от сорной травы. Денис взглянул на надпись и не удивился, когда не смог разглядеть буквы и цифры. Ему и раньше снилось, как он приходил сюда, и всякий раз он видел размытые пятна вместо символов. Но на этот раз всё же кое-что изменилось: знаки на плите стали чуть более чёткими, они почти угадывались. Да и странное ощущение тепла никуда не пропало.

Он сел на сухую землю, перекрестив ноги по-турецки.

– Привет, братец, – проговорил он, прислушиваясь к своей речи. – Какого чёрта ты мне опять снишься, а?

В голосе – ни единого намёка на болезнь и жар, но слова всё же казались пустыми и безжизненными. Словно они не выполняли никакой функции, а просто звучали, потому что так надо. Для порядка.

– Думаешь, мне хочется тебя видеть? Сидеть на этом долбанном кладбище? У меня и так проблем выше крыши! – Какие именно проблемы, Денис вспомнить не смог, но он точно знал, что в его жизни происходят неприятные изменения, – Слышишь, братан? Выше крыши!

Он говорил, пытаясь показать горечь, злость и раздражение, но проклятый голос всё превращал в бесчувственный набор слов. Словно язык не понимал, как важно его хозяину передать свои эмоции.

Внезапно Денис почувствовал прикосновение к своему плечу. Но вместо страха пришло спокойствие. Злость моментально испарилась, словно что-то ненужное, лишнее.

– Я знаю, Денис, – раздался негромкий детский голос. Очень мягкий, без присущих ребёнку высоких нот. Денису пришло в голову, что так мог говорить маленький Иисус, проповедуя слово Божие. – Я всё знаю.

Денис не стал оборачиваться. Он знал этот голос, хотя при жизни Лёша почти всегда говорил противным, тянущимся, как жвачка, голоском, вызывающим зубовный скрежет у старшего брата.

– Это ты, – еле слышно выдохнул он.

За спиной воцарилось молчание. Денис боролся с желанием оглянуться. Он был твёрдо уверен, что, если обернётся, сон моментально закончится. Ему не хотелось сейчас отпускать установившееся внутри чувство уюта. Чувство дома.

– Помнишь папин «видик»? – спросил младший брат.

Денис кивнул. Конечно, он помнил. Каждый раз, когда он вспоминал про магнитофон, его разбирала злость, обида и, стоило это признать, ревность. Каждый раз, но не сейчас.

Их отец однажды принёс домой видеомагнитофон. Он гордо произнёс: «Настоящий, японский» и принялся подключать аппарат к телевизору. Маленький Лёшка мешался под ногами, а отец весело шутил с ним. Двенадцатилетний Денис, видя, что папа не может подлезть к задней панели телевизора, подошёл и предложил свою помощь. «Не лезь», – услышал он в ответ и обиженно спрятался в своей комнате.

Старший брат с трепетом относился к новинке, тем более, что, как оказалось, «видик» папе одолжил на время коллега по работе, уехавший на месяц за границу. Когда мальчик оставался дома один, он брал без разрешения с папиной полки видеокассеты и, затаив дыхание, смотрел фильмы: «Робокоп», «Гремлины», «Рэмбо» – всё подряд. Когда же с ним оставался и младший брат, начинались ссоры. Лёша требовал включать ему мультфильмы, угрожая, что нажалуется родителям, – старший брат злился, но ничего поделать не мог.

Однажды, после очередной перепалки, Денис всё же не выдержал:

– Иди и рассказывай! Достал уже, – он выдернул шнур, соединявший телевизор и «видик», из гнезда. – Мультики ты смотреть не будешь!

И ушёл в магазин за хлебом. Когда он вернулся, видеомагнитофон лежал на полу. Тёмно-зелёный пластиковый мониторчик на лицевой стороне аппарата треснул, кнопка включения валялась рядом. Денис в тот момент пришёл в ужас. Через годы он уже перестанет понимать, что в этом событии было такого ужасного, но тогда мальчику, которому месяц назад стукнуло двенадцать, ситуация показалась совершенно безвыходной.

Он бросился к разбитому устройству. Дрожащими руками попытался вставить выпавшую кнопку в пазы, но ничего не выходило. Он бросил кусочек пластмассы и принялся вправлять треснувшее стёклышко. Но тонкая полоска трещины никуда не делась. Тогда он вновь схватил кнопку. Когда через десять минут домой вернулись родители, двенадцатилетний Денис так и сидел на полу рядом с видеомагнитофоном.

Отец и мать не стали разбираться, кто виноват. Так уж сложилось в семье, что Денис нёс ответственность за всё. Разбитые тарелки, испачканные обои, беспорядок в комнате детей – никто не спрашивал, что произошло. Денис получал дозу молчаливого презрения, спрятанного за спокойствием, и затем некоторое время родители игнорировали его существование, полагая, видимо, что это научит его быть более ответственным. Отец никогда не порол Дениса, но молчание было во много раз хуже телесного наказания. Мальчик чувствовал себя чужим, брошенным. И за это люто ненавидел младшего брата – баловня.

– Помню, – спокойно проговорил Денис. – Из-за тебя они со мной неделю не разговаривали. Не то что бы я много потерял без их внимания, но всё же…

Лёша (а может быть, это был вовсе не Лёша, а лишь воображение Дениса) выдержал паузу, словно ожидая продолжения, а затем произнёс тем же самым, не по годам умудрённым, голосом:

– Возможно, всё было немного иначе, чем ты себе представляешь. Может быть, твой младший брат сделал это не специально. Может, он просто хотел посмотреть то, что смотрел ты. Ведь, возможно, младший брат очень любил тебя и во всём хотел быть на тебя похожим. И нужны ему были не мультфильмы, а старший брат рядом. Может быть, он просто не умел выразить свои чувства. Ведь он всего-навсего ребёнок.

– Враньё! – воскликнул Денис.

В душе его творилось нечто невообразимое. Целый каскад чувств: злость, боль, отчаянье, тоска – держал его за горло крепкой хваткой. Он уже не понимал, сон это или явь. Кладбище, невидимый четырёхлетний мальчик, знакомый, и в то же время незнакомый, голос – всё как будто стало реальным, осязаемым. Даже цвета приняли свой естественный вид.

– Враньё! – ещё раз прокричал он.

Где-то вдалеке закаркал потревоженный ворон. Денис вскочил и резко обернулся, чтобы сказать это ещё один, третий, раз в лицо Лёши, но окружающий мир вдруг поблек, став мутным пятном, и Денис проснулся.

Он чувствовал себя лучше. Не намного, но всё же у него появились силы встать и приготовить себе скромный завтрак – яичницу и кофе. Почуяв запах жарящихся яиц, Денис понял, насколько голоден. Он набросился на завтрак и уничтожил его в считанные секунды. Горячая пища ещё чуть-чуть оживила его. Треск в голове снизился до тихого, хоть и раздражающего, туканья. Горло после кружки горячего чёрного кофе, на время перестало беспокоить его.

Теперь, когда его голова соображала гораздо лучше, он вернулся к мысли о том, что Анку вчера не прервал разговор Дениса с Сажиным Олегом Сергеевичем. О том, что, по всей видимости, Анкудинов не мог его видеть и слышать. И даже если это окажется всего лишь совпадением, выбора у Дениса не оставалось. Нужно было использовать полученное знание.

В его голове возникла одна мысль. Ещё смутная и бесцельная, но это было уже лучше, чем ничего. С чего-то ведь нужно было начинать.

Бросив грязную сковородку в раковину, он вернулся в комнату. Там он поднял сотовый телефон и, посмотрев на экран, обнаружил надпись: «У вас 5 пропущ. вызовов». Вверху экрана светился перечёркнутый мегафон. Он даже не помнил, что выключил звук у телефона. Видимо больной организм на время отстранил от руководства мозг и стал принимать решения самостоятельно. И Денис был рад, что отключил звук. Звонок мог прервать его сон, где он впервые после стольких лет, услышал голос своего младшего брата.

Денис разблокировал телефон и посмотрел на экран. Все звонки были от Ланы.

Услышав встревоженное «Алло» в трубке, он облегчённо вздохнул. Он был не один.

– Привет, незнакомка! – прохрипел он своим новым, простуженным, голосом.

– Ты где был? Почему не отвечал? – быстро и чётко спросила она.

«Словно отчитывает ребёнка», – подумал он и улыбнулся. Беспокойство Ланы приятно грело ему душу.

– Звук был выключен на «трубе». А я спал…и видел сны.

– Гамлет ты недоделанный, – пробормотала она и рассмеялась. Денис почувствовал в её голосе неподдельное облегчение.

– Какой есть.

– Что с твоим голосом?

– Издержки производства, – проговорил он и прокашлялся. – Проторчал вчера под дождём. Послушай, Лан, нам нужно с тобой…

– Встретиться? – закончила девушка за него и, не дожидаясь ответа, утвердительно повторила. – Встретиться.

– Ты за этим и звонила? – спросил он.

– Да, за этим и звонила.

Денис рассказал, где и когда они должны будут увидеться. Лана выслушала и проговорила:

– Отлично.

Глава 17

И вновь «Кропоткинская». Светлая, но в то же время парадоксально мрачная, словно древние казематы. Денис осматривался по сторонам, вглядываясь в лица немногих проходящих мимо. Обычные люди: хмурые, весёлые, недовольные, озабоченные, но на всех них ощущался отпечаток какой-то потусторонности. Будто они относились не к этой действительности, не принадлежали ей. Или наоборот, Денис ей не принадлежал.

«Я теперь в реальности Анку», – мелькнула мысль, от которой побежали мурашки по спине и рукам.

Имя Анку вызвало в памяти вчерашний разговор с Сажиным. Хотя скорее это был монолог. Олег Сергеевич рассказывал совершенно сумасшедшие вещи, которые почему-то Денису не казались таковыми. Про то, что Анкудинов – это вовсе не Анкудинов, а какой-то герой из старых сказок, и зовут его Анку. Про то, что письма, которые разносит Денис – смертельные, ведь получивший его обязательно должен был умереть. Он слушал Сажина, и думал, что это очень странно – сидеть рядом с человеком, который знает, что неминуемо умрёт, и даже получил оповещение об этом. Денис думал о нереальности и неправильности всего происходящего, вдруг свалившегося на него. И о том, что никто не сообщил ему: «Однажды с тобой произойдёт мистическая хрень, в которую никто не верит, потому что чудес не бывает» и не научил его, как эту самую мистическую хрень принять.

Весь день после ночного разговора и странного сна про Лёшу, он пролежал в постели. Сначала попытался что-нибудь посмотреть из своей обширной коллекции, но головная боль моментально вернулась, сдавливая виски. Денис нажал на красную кнопку, а когда экран погас, положил пульт на край кровати. Сил что-либо делать у него не осталось, поэтому он просто лёг на бок и закрыл глаза. Образы в голове тут же продолжили свой парад: Анкудинов, Лёша, Лана, Анкудинов, Лёша, Лана…

Он провалился в неглубокий сон и проспал до двух часов дня. Проснувшись, двинулся в аптеку в паре кварталов от его дома. В голове шумело, горло вновь раздирало, нос не дышал.

«Развалина какая-то», – мысленно ругнулся Денис.

Рассчитываясь в аптеке, он достал из кармана тысячную купюру, одну из тех, что дал ему Анкудинов.

«Получил деньги от самой Смерти. Я на особом счету у этого урода. Знать бы, почему. Стоит сегодня задать ему этот вопросец».

Но мысль спрашивать Анку о чём-либо тут же показалась ему неподходящей. И всё же это нужно было сделать. В его ситуации любая информация могла подсказать, где находится выход.

«Если этот выход есть».

Денис задрожал, но не от лихорадки, а от мысли, что его привычный мир неумолимо рассыпается, и то, что находится под ним, гораздо хуже, чем он может себе представить.

– Молодой человек, вообще-то здесь ещё есть люди, – раздался неприятный старушечий голос из-за спины. – Если каждый будет засыпать на ходу, то некоторые не доживут до своей очереди.

Быстро забрав сдачу и лекарства, Денис ретировался. Дома, заглотнув несколько таблеток, он снова включил телевизор. На этот раз голова милосердно хранила бесчувственность. И даже шутки постаревших Сильвестра Сталлоне и Джейсона Стетхема в «Неудержимых» не раздражали его.

Теперь же, ощущая, что действие таблеток заканчивается, и предчувствуя жуткую головную боль, Денис шёл по переходу метро. Навстречу, против движения, двигался огромный мужик с квадратной челюстью, расталкивая людей. На каменном лице застыло упрямое, бычье выражение. Таких Денис обычно называл «бэтээрами». Погружённый в свои мысли, он заметил угрозу слишком поздно. «БТР», словно не замечая, толкнул плечом задумавшегося парня – удар оказался настолько сильным, что, если бы не стена перехода, Денис бы рухнул на пол.

«Тебе бы, сука, я передал письмецо с удовольствием, – со злостью и обидой подумал он, но тут же осёкся. – О чём я думаю?! Я уже размышляю, как этот долбанный маньяк Анкудинов».

Денис двинулся к выходу, потирая ушибленное плечо.

«Всё-таки я ещё не совсем в реальности Анку».

Он усмехнулся, сам удивившись тому, что ещё может это сделать.

Неосвещённый храм вновь поразил его. Очертания, слабо проступающие в темноте, навевали мысли о зловещем замке из «Дома Ашеров». Денис живо себе представил опутанное паутиной помещение, почерневшие и перекосившиеся иконы на стенах, оплывшие, покрытые слоем пыли свечи, полчища летучих мышей под сводом и гулкое эхо безжизненного склепа. Изредка проезжающие машины добавляли зловещие штрихи, показывая, насколько мертво слепое пятно Храма Христа Спасителя.

«Это всё проделки Анку, мать его», – Денис попытался себя успокоить, впрочем, безуспешно. В висках появился неприятный стук, первый вестник головной боли.

Он перебежал пешеходный переход на запрещающий сигнал светофора и, обогнув маленький сквер, где в окружении лавок с важным видом стоял памятник Энгельсу, оказался на Остоженке. Ему на миг показалось, что время, словно плёнка видеокассеты, отмоталось ровно на неделю назад, и он снова идёт на встречу с незнакомцем, предложившим выгодное дельце. И что можно прямо сейчас развернуться и, наплевав на куш, поскорее убраться от этого зловещего места. И тогда не будет того кошмара, в котором он прожил последние дни, не будет той рыжеволосой девочки, которая получила своё уведомление о смерти, не будет ощущения безысходности, не будет…

– Ланы, – проговорил Денис.

Встреча с ней – это единственное, о чём он не жалел. Да, его жизнь в кратчайшие сроки превратилась в урбанистический ад почтальона, а о перспективах и подумать было страшно, но на другой чаше весов оказалась она, взбалмошная, самоуверенная, не терпящая неповиновения, но в то же время терпеливая и открытая девушка. Только после знакомства с Ланой он понял, насколько сильно ему не хватало человека, который может выслушать, поддержать, а не обвинить, не ткнуть, как котёнка в наделанную лужу.

Задумавшись, Денис вновь пропустил дом номер шесть «а». Вернувшись на несколько десятков шагов назад, он вошёл во двор. За неделю здесь ничего не изменилось: мёртвые растения, мусор и ощущение, что здесь будет уместна табличка «Окончание жизненного пути» или ещё более пафосное «Врата в пустошь».

На этот раз, уже осознавая сверхъестественную сущность всего происходящего, Денис в каждой детали видел потусторонние знаки: и чересчур глухой звук его шагов в подъезде, и странная блеклость, «пыльность», стен и дверей, и необъяснимое, словно магнитное, притяжение алюминиевой таблички «24».

Поднявшись на четвёртый этаж, Денис взглянул на дверь, расположенной напротив двадцать четвёртой. У Дениса возникла мысль позвонить в эту дверь и спросить, знают ли они, кто их сосед. Он представил, что это будет маленькая старушка – божий одуванчик. Она посмотрит непонимающе на неожиданного посетителя и ответит, шамкая беззубым ртом:

– Што вы, молодой шеловек! Шдешь уже лет эдак дешать никто не шивёт.

Посмотрит на него мутным подозрительным взглядом, словно опасаясь, что Денис окажется каким-нибудь полоумным убийцей старушек, и поспешит захлопнуть дверь.

Денис развернулся к квартире Анку. Голова кружилась, больное горло сжалось, с трудом пропуская воздух, а сердце ухало так, словно он поднялся не на четвёртый, а на четырнадцатый этаж. Он всей душой хотел развернуться и выбежать отсюда, но рука, не подчиняясь хозяину, потянулась к звонку. Он вздрогнул, когда раздался приглушённый перезвон, словно колокольчики отбивали заупокойную.

– Проходи, Денис, – раздался голос Константина Андреевича Анкудинова.

Денис открыл дверь и шагнул вперёд. Через тело прошла волна безболезненного напряжения.

– Я рад, что ты вернулся.

И вновь достаточно громкий голос Анку показался Денису каким-то пустым, картонным. Вместо того, чтобы разойтись по квартире эхом, он стух практически сразу, как прозвучал.

– Постоянный партнёр в наше время – это такая редкость, – поделился невидимый Денису Анкудинов.

Денис хотел ответить, хотя и не очень представлял, что именно, но горло словно стянуло кожаным ремнём. Сердце всё так же трепыхалось в груди, сбивая дыхание, руки вибрировали, но ноги, против его желания, шли по квартире, покрытой пылью и вереницами следов.

Анку сидел в кресле: спина прямая, кисти покоились на деревянных ручках, белоснежные волосы ниспадали на плечи чёрного костюма, древние глаза безучастно смотрели на посетителя.

– Я понимаю, что тебе сейчас далеко не до моих саркастических ремарок, но всё же мне, в силу профессии и возраста, простительны некоторые вольности. Надо же как-то разбавить тот мрачный образ, что создали для меня смертные.

«Он знает про мой разговор на детской площадке», – затрепыхалась в голове паническая мысль. Он боялся думать о том, какая кара его может ожидать за это. И только ли его? Денис вновь вспомнил слова Константина Андреевича: «Отныне ответственность за невыполнение моих простых правил я делю между тобой и твоей милой, но чрезмерно любопытной, подругой».

Он взглянул в холодные глаза Анкудинова и тут же отвёл взгляд. Это простое движение походило на стопроцентное признание своей вины, но он ничего не мог с собой поделать.

Константин Андреевич улыбнулся. Губы приподнялись, но взгляд остался по-прежнему колючим.

– Ты, кажется, волнуешься. Это хорошо. Ты – человек, и тебе свойственны фобии. Пока.

«Пока? Что это значит, пока?» – подумал Денис.

Анкудинов слегка встряхнул головой и продолжил:

– Однако же вернёмся к нашим делам. Надо признать, что справился ты довольно сносно. Лучше, чем я ожидал.

Денис обречённо кивнул. Как ещё он мог ответить на подобную похвалу. Однако тут же почувствовал облегчение – Анкудинов увёл разговор в сторону, и это могло означать, что он всё же ничего не знает о разговоре под дождём. А фраза про смертных просто попала на благодатную почву страха Дениса. Совпадение, ни больше ни меньше.

«Или игра в кошки-мышки», – подумал Денис, и облегчение вновь сменилось тревогой.

В руках Константина Андреевича, как по мановению волшебной палочки, возник уже знакомый Денису портфель. Щёлкнули замки. Металлический звук вышел каким-то неубедительным и пустым, словно уголёк, неспособный разжечь костёр.

Анкудинов извлёк на свет бумажник.

– Мы можем долго вести нашу милую и непринуждённую беседу, но, как говорят англичане, business before pleasure[1]. Язык ты знаешь – думаю, поймёшь.

Денис кивнул, ещё раз подумав о том, что означало сказанное Анкудиновым «пока».

Достав солидную пачку тысячных купюр, Константин Андреевич принялся отсчитывать банкноты, но затем замер на секунду и, отделив от общей массы, протянул примерно треть Денису.

– Полагаю, для закрепления наших с тобой деловых отношений можно позволить себе потратить чуть больше.

Денис не дотронулся до протянутых денег.

– Я не возьму, – еле слышно проговорил он, непроизвольно поморщившись от резкой боли в висках.

Анкудинов изобразил на лице удивление, за которым показалось скрытое раздражение.

– Ты не…что?

– Я не возьму, – чуть более уверенно повторил Денис.

В нём зародилось новое чувство, сильно его удивившее. Надежда. Слабая, практически несуществующая, но всё же надежда. Он внезапно осознал, что за маской мудрости и злого сарказма Анкудинова пряталась какая-то слабость, червоточина. «Ахиллесова пята», как в «Трое» с Бредом Питтом. Оставалось только выяснить, в чём же заключается эта слабость. И пусть сейчас он понятия не имел, как бороться со Смертью, но всё же опыт специалиста по голливудским блокбастерам говорил – шанс на победу всегда есть, иначе фильм будет бессмыслен.

– Не возьмёшь.

Лицо Анку вдруг стало меняться. Метаморфозы происходили так быстро и закончились так внезапно, что походили больше на лёгкую галлюцинацию. Но Денис не мог позволить себе такой роскоши, как самообман. Его вера в происходящий бред окрепла и не подвергалась сомнению.

Гладкая кожа Константина Андреевича тут и там стала вздуваться и снова опадать, словно закипающее молоко. Сквозь щёки просвечивались скулы и челюсть, затем они вновь исчезали. Зрачки мерно сужались и расширялись, а цвет лица принимал пепельный оттенок, чтобы практически моментально вернуться к обычной бледности. Долю секунды Денис мог видеть вместо носа Анкудинова лишь носовую кость, словно голова превратилась в череп. Но так же внезапно, как и начались, метаморфозы закончились, и перед Денисом вновь стоял Анкудинов Константин Андреевич в своём жутком, но относительно нормальном обличье. Он вновь вернул контроль над своими эмоциями.

– Очень хорошо! – произнёс ровным голосом Анкудинов. – Если ты намереваешься работать на чистом энтузиазме, я могу только поприветствовать это.

И тут же его лицо непроизвольно перекосилось, при этом кожа поплыла как воск свечи. Миг – и вновь каменное лицо вместо жуткой маски.

– Прежде, чем мы перейдём к заданию на эту неделю, я хочу тебе кое-что показать. И объяснить.

Анку встал и подошёл к двери.

«Приплыл, – обречённо подумал Денис. – Теперь он мне устроит воспитательную работу». Но при этом в душе всё так же тихо и еле заметно теплилась надежда. Шанс выбраться из передряги был. Осталось только нащупать его… и дожить до того, как этот шанс представится.

– Что показать? – спросил он.

– О! Это маленький сюрприз. Прошу!

Константин Андреевич указал на узкую дверь по правую сторону коридора.

– Это что, туалет? – слабо удивился Денис.

Анку взялся за ручку.

– Нет, это просто дверь. Если тебе интересно, дверь туалета прекрасно выполняет точно ту же функцию, что и златые врата. Она пропускает живую тварь туда, куда тварь хочет попасть. Или не хочет.

Анкудинов рассмеялся: жёстко и безжизненно.

– Поэтому, если у тебя нет особых возражений… – он сделал паузу и вопросительно посмотрел на Дениса, словно действительно ожидал возражения.

– Нет, дверь в «толчок» чудесно подходит, – проговорил Денис и сглотнул. В горле словно кто-то прошёлся наждачной бумагой. Он почувствовал, что очень скоро узнает, почему его нанял на работу Анкудинов. И его пугало то, что ему предстояло узнать.

Константин Андреевич опустил ручку и потянул на себя дверь. Денис приготовился увидеть в уборной всё, что угодно, но того, что предстало перед его глазами, он явно не ожидал. Он десятки раз видел подобное в кино, но реальность теперь удивляла гораздо сильнее. Туалета за дверью просто не существовало.

[1] Сперва работа, потом развлечения (англ.)

Глава 18

Хлопнула дверь, и в полупустой аудитории появился преподаватель. Сгорбленный, седовласый старик напоминал маленького злобного орка, выискивающего повод достать из-за пояса свой двусторонний топор. Его челюсть судорожно двигалась, словно он беспрестанно что-то жевал. Мутно-водянистые глаза, походящие на болотную топь, смотрели на студентов с неопределённым выражением: то ли с презрением, то ли с безразличием. Серые шерстяные брюки и столь же серый потрёпанный свитер наводили на мысль, что тёплое сентябрьское утро за окном аудитории – ошибка. Скорее, там должен быть конец октября – серый и холодный, как и выражение лица преподавателя Храмова Юрия Николаевича.

Хрюн, как его называли студенты, незамысловато сократившие фамилию, имя и отчество, причмокнул беззубым ртом и произнёс, противно чавкая словами:

– Я смотрю, не так много…студентов…хотят сдать мой предмет… Напрасно, напрасно…

Он прошёл к трибуне и под тихое хихиканье школяров принялся раскладывать свои конспекты. Делал он это настолько медленно и скрупулёзно, что казалось, будто занятие не начнётся никогда. В конце концов, добившись успеха, Юрий Николаевич поднял голову, несколько секунд мутными глазами изучал пришедших на лекцию студентов, и произнёс:

– Сегодня мы продолжим тему, которую начали разбирать… – Он принялся шуршать своими записями. – в прошлую пятницу.

Лана, расположившись на задней скамейке аудитории, отрешённо смотрела на копошащегося старика. Ночью она плохо спала. Вчерашний разговор постоянно лез в голову, прогоняя сон. Но даже когда она засыпала, её преследовал смутный образ скелета с картинки, которую показал им вчера Алексей Петрович. И она открывала глаза и смотрела в потолок, пытаясь что-то вспомнить. Что-то связанное с просьбой старого, слепого на один глаз, букиниста. И только после трёх она провалилась в благословенное забытье без сновидений.

Сейчас, сидя в аудитории и глядя уставшими глазами на чавкающего словами Хрюна, она снова мысленно возвращалась во вчерашний вечер.

Слова, произнесённые вчера Алексеем Петровичем, поначалу показались ей глупой шуткой. Такого не могло быть. Она верила, что события всегда имеют определённую логику, и если что-то происходило, то происходило не просто так, а по какой-то причине. И то, что она сначала встретила Виктора, который (о чудо!) связан с тем, что происходит с Денисом, и который (снова чудо!) привёл её к человеку, имеющему ответы на вопросы, не могло быть простой случайностью. Это была закономерность, переход от одного звена цепи ко второму. И обязательно должны быть переходы к третьему и последующим звеньям. Закономерность, а не случайность. А букинист попытался опровергнуть эту веру, заявляя, что в цепи может и не быть следующего звена.

– Милая Лана, честно говоря, у меня нет ни единой мысли, как мы можем разрешить эту ситуацию.

Она непонимающе посмотрела на Алексея Петровича. Тот спокойно выдержал взгляд. В его единственном зрячем глазу Лана увидела сочувствие. Именно это убедило её больше, чем слова.

– Вот хрень, – с горечью выплюнула она.

Повернувшись к Виктору, она увидела, как старик поджал губы и потянулся к горящей сигарете, лежащей на краю блюдца, словно пытаясь спрятаться от её взгляда за сигаретным дымом.

– Я думала, вы те самые «боги из машины», которые спустятся с небес и всё-всё-всё исправят, – как-то немного по-детски наивно произнесла она.

Ей хотелось плакать, но она сжала челюсть и зажмурила глаза. Этот способ всегда помогал ей. Она не любила показывать людям свою ранимость и уязвимость, потому что она знала: чужая слабость для большинства людей – это прекрасный повод показать своё превосходство. Алексей Петрович и Виктор ей нравились, но… привычка – вторая натура.

Её способ помог и на этот раз.

Алексей Петрович продолжил мягким, почти ласковым, голосом:

– Дело в том, что все эти легенды и баллады намекают, а зачастую и говорят открытым текстом, что избежать смерти нельзя. Есть несколько сказаний, где человек пытается остановить Анку, но у него ничего не выходит. Да и суть вашей проблемы…

– Нашей, – раздался голос Виктора.

Лана пристально посмотрела на молчавшего до этого Погодина. Тот хмуро наблюдал за своим другом, нервно покачивая пальцами дымящуюся сигарету.

– Да, – ответил букинист, горько улыбнувшись. – Действительно, какого дьявола? Всё равно уже в долг живём, так почему бы не покуражиться, как следует?

– Горжусь тобой, – хрипло проговорил Виктор и улыбнулся.

Лана про себя отметила, что улыбка преобразила его. Он стал меньше походить на сварливого и сволочного старика, и чуть больше – на человека, с которым хотелось иметь дело.

Алексей Петрович несколько секунд задумчиво понаблюдал за тем, как Виктор размазывает окурок по блюдцу и тут же достаёт следующую сигарету. Букинист повернулся к Лане.

– Суть, как только что вполне справедливо поправил меня этот невежа, нашей проблемы – вовсе не в том, что вашему знакомому грозит смерть. Боюсь, ему светит кое-что похуже.

– Похуже? – переспросила Лана.

Разве могло быть что-то ещё хуже?

– Да. Если принять как данность, что мой старый мозг ещё в состоянии анализировать, то высок шанс, что я прав…

– Лёш, когда прекратишь заниматься словоблудием, переходи к сути, – отозвался сварливо Виктор.

– Простите меня. Старость и одиночество накладывают…

– Алексей Петрович! – в сердцах воскликнула Лана.

Букинист моргнул.

– М-да. Полагаю, вашего Дениса готовят либо в помощники, либо в преемники.

Произнеся это, букинист вновь с важным видом оглядел гостей, словно говоря: «Смотрите и удивляйтесь, как я расправляюсь с задачами, решение которых неподвластно обычному среднестатистическому разуму!»

Лана в отчаянии сжала кулаки.

– Кто? – спросила она, прекрасно зная ответ. – Кто готовит?

Алексей Петрович провёл ладонью по верхней губе, словно вытирал капельки невидимого пота.

– Анку, естественно. Герой нашей сегодняшней беседы.

Виктор подался вперёд, не удосужившись вынуть сигарету изо рта, и спросил, выпуская дым и слегка коверкая слова сжатыми зубами:

– А на кой чёрт этой сволочи помощник или…преемник?

Алексей Петрович перевёл взгляд на Виктора. Чувствовалось, что букинисту очень неуютно от того, что с двух сторон на него наседают с вопросами.

– Может, он устал за тысячелетия работы без перспективы карьерного роста, а может очередь на тот свет в разы увеличилась…да Бог его знает, что ещё!

– Бог-то точно должен быть в курсе, – зло проговорил Виктор и тут же зашёлся в яростном удушливом кашле.

Он полез в карман, достал мятый платок и прикрыл им рот. Лана заметила на куске ткани несколько красных пятен.

Алексей Петрович тоже наблюдал за этой картиной. На лице его отразилась такая неприкрытая боль, что Лане, несмотря на все её переживания, захотелось его утешить.

Кашель прекратился. Виктор вытер рот платком и быстро спрятал его в карман. Взглянул на своего друга, и, чуть приподняв плечи, развёл в стороны ладони, словно говоря: «А что ты хотел? Ты же сам, кажется, говорил, что старость – неизлечимая болезнь».

– Насколько всё плохо? – проговорил Алексей Петрович ровным, спокойным голосом.

– В нашем возрасте очень плохо уже не бывает, – проговорил Виктор. – Не волнуйся, до смерти доживём. Да и белобрысый этот, Анку, нам ещё пропуска не выдал.

Алексей Петрович согласно кивнул, но в глазах, вперемежку с беспокойством за друга, Лана разглядела и какое-то сомнение, словно букинист хотел что-то добавить, но не стал.

– В общем, по какой-то причине, – продолжил, наконец, он, – прозаической или таинственно-мистической, Анкудинов предпочёл найти себе ученика.

Лана задала вопрос, который ей всегда казался глупым и бессмысленным. Когда в книге или в фильме главный герой доходил до этого вопроса, она мысленно отвечала: «Потому что так надо по сюжету, дурень». Вот и теперь такой ответ непроизвольно пришёл ей в голову. Потому что так надо по сюжету.

– Но почему именно Денис? Почему он?

Алексей Петрович посмотрел на Лану, как будто слегка оживившись.

– Вот! Вот он – наш единственный шанс если не помочь юноше, то хотя бы попытаться это сделать. Полагаю, в его личности и кроется разгадка. Что-то, – Букинист в волнении постучал пальцами по колену, но тут же взял под контроль свои руки и голос, – есть в нём такое, что нужно Анку. Может быть, вы, Лана, заметили какие-то особенности или касались в своих разговорах каких-то необычных тем?

Она задумалась на минуту. Алексей Петрович и Виктор смотрели на неё: первый – нервно перебирая пальцами, второй – терпеливо и неподвижно, словно психолог на сеансе.

Она покачала головой:

– Не могу вспомнить. У меня, вообще, голова сейчас очень туго соображает. Уж извините.

Она улыбнулась, с трудом сдерживая слёзы.

Букинист кивнул.

– Понимаю. Мадмуазель… – Он сделал паузу. – Лана, я не буду вас обнадёживать понапрасну. Наши шансы меньше, чем у того, кто ищёт иголку в стоге сена. Но всё же стоит воспользоваться этими мизерными шансами. Мы имеем дело со сверхъестественной сущностью, а посему имеем полное право рассчитывать на чудо. Верно?

Лана яростно кивнула, не поднимая глаз.

– Поэтому, прошу вас, вспомните или выясните, чем же так интересен Смерти ваш избранник.

Алексей Петрович внезапно нахмурился и невнятно, словно чавкая, проговорил:

– Неужели мой предмет настолько скучен?

Лана в недоумении подняла взгляд на полуслепого старика, но вместо последнего перед ней стоял Храмов Юрий Николаевич.

– Милочка, спать надо дома ночью, а днём нужно учиться, – прочавкал Хрюн, вперив в неё свои выпученные бесцветные глаза, в которых читалось раздражение и, как ни странно, всё та же безучастность.

Лана, еле сдерживая желание скривиться (изо рта преподавателя пахло гнилыми зубами и дерьмом), выпрямилась и положила пальцы на ручку.

– Извините, Юрий Николаевич!

Храмов скорчил пренебрежительную мину и пробормотал:

– Мне не извинения ваши нужны, а знания.

Он ещё раз бросил на неё раздражённо-безучастный взгляд и двинулся в направлении трибуны.

«Чёрт, как я умудрилась заснуть у Хрюна на паре?» – отрешённо и равнодушно подумала Лана.

Весь институт знал, что этот разваливающийся на глазах дед обладал памятью, которой позавидовал бы и карточный шулер. Каждый, кто представал перед ним в неприглядном свете, тут же заносился в его мысленный чёрный список. Но сейчас перспектива оказаться в числе «неуспевающих» совершенно не беспокоила Лану. С этим она как-нибудь разберётся. Сейчас её волновало кое-что другое. Там, у букиниста дома, она сказала, что не может вспомнить ничего необычного, но она соврала. Денис говорил что-то, что показалось ей странным. И оставалось всего лишь вспомнить, что именно.

«Всего лишь», – невесело хмыкнула Лана, подвинула к себе тетрадь и попыталась сосредоточиться на лекции. Но бормотание Хрюна никак не складывалось в голове девушки в осмысленную речь. Её мысли постоянно возвращались к Денису.

Глава 19

Вместо санузла квартиры номер двадцать четыре дома номер шесть «а» по улице Остоженка стоял лес. Толстые, в два-три обхвата, стволы дубов создавали непроницаемую стену справа и слева от узенькой, едва заметной тропинки, уходящей вдаль. На деревьях Денис не заметил ни единого листочка. Земля была абсолютно пуста: ни травинки, ни сучка. Небо, практически неразличимое во тьме, походило на пепелище. Пение птиц, треск насекомых, скрип ветвей на ветру – ничего этого не было. Только абсолютная тишина. Денису пришла в голову жуткая картинка: чистый, словно вылизанный, зал морга и мертвецы, молча стоящие возле своих каталок, всё ещё накрытые простынями. Его передёрнуло. Он не хотел заходить в этот безжизненный лес. Боялся, что, переступив порог и покинув мир с привычным набором вещей, он будет обречён на бесконечные, заведомо неудачные попытки вернуться назад. Обречён на вечность в этом царстве мёртвых растений, безучастного неба и тишины.

– Прошу, мой брезгливый друг, – пригласил Анку.

Денис оглянулся. В глазах Константина Андреевича он увидел холодную, выверенную, насмешку, но под ней было явно что-то ещё. Что-то более человечное.

– Иди.

Анкудинов протянул длинную костлявую руку, слегка сжал плечо Дениса и подтолкнул его в сторону проёма.

Денис сделал шаг, ожидая безболезненного разряда, но ничего не произошло. Он переместился из московской квартиры в мёртвый лес так, словно это было привычным делом. Константин Андреевич шагнул следом.

– Погода просто замечательная! – воскликнул Анку с деланным воодушевлением.

Его голос раздавался так глухо и плоско, словно они всё ещё оставались в комнате. Денис поднял глаза на совершенно неподвижные ветви дубов. Не похоже было, что здесь можно употреблять слово «погода». Окружающее больше походило на декорации. Не возникало даже ощущения свежего воздуха – Денис не почувствовал ни единого запаха, вообще ничего. В голове вновь возникла мысль о морге.

Странно, но боль в голове прошла. Оставалось лёгкое головокружение, но Денис полагал, что путешествие между мирами вполне подходит в качестве причины для этого.

– Нам туда, – сообщил Анкудинов, указывая пальцем вдоль тропинки.

Денис двинулся вперёд, не дожидаясь очередного толчка Анку. Сегодня он выяснил, что когда к тебе прикасается Смерть, остаётся ощущение промозглости. И это открытие его совершенно не радовало.

– Люди, – прервал молчание Анкудинов, – очень боятся за свою шкуру. Так сильно боятся, что готовы обменять на неё любую ценность: дом, деньги, жизни детей. Конечно, существуют и те, кто отдаёт, не глядя, свою жизнь, но это скорее от недостатка ума. Любой герой полоумен по своей природе. Не правда ли, забавно, когда люди восхваляют глупцов и мечтают сами стать глупцами?

Денис ничего забавного ни в словах идущего за спиной существа, ни в окружающей обстановке не видел, поэтому промолчал. Разговор, видимо, выруливал к излишнему любопытству Дениса.

Анку продолжил:

– А потом, когда приходит их время идти на суд…

Денис вздрогнул.

– … они плачут, бьются в истерике и проклинают Боженьку за то, что он им отмерил так мало. Эти заблудшие овцы не знают одного – их проклятия не по адресу. Не Бог, не провидение, не судьба и даже не несчастная кукушка отмеряют ваше время.

– Это делаете вы? – спросил Денис, глядя вперёд.

Складывалось ощущение, что они не сдвинулись ни на шаг: лес не поредел и не стал гуще, тропинка не расширилась и не сузилась, а раковая опухоль неба, казалось, замерла.

– Бинго! – Вновь безжизненный смех. – Смышлёный парень. Мне, знаешь ли, делегировали полномочия по управлению вашим стадом. Или точнее сказать, по его прореживанию. Вот я и выписываю билетики в один конец. В общем, по людской терминологии, я…

Два слова: одно из уст человека в чёрном костюме и одно – из уст Дениса, прозвучали одновременно. Денису в тот момент показалось, что прозвучало одно и то же слово.

– …Смерть, – закончил Анкудинов.

– …Анку, – пробормотал Денис.

Несколько секунд Константин Андреевич хранил молчание, мерно шагая по бесконечной тропинке среди бездушных деревьев и под безликим небом, затем произнёс:

– Поражён твоей осведомлённостью.

И вновь замолк.

«Он ничего не знает», – мысленно выдохнул Денис.

Его перспективы выглядели хуже некуда, но сейчас он хотел порадоваться маленькой, хоть и эфемерной, победе. Он подумал, что в таких случаях стоит жить настоящей минутой. Мысли о предстоящем кошмаре лишь вгоняли в ступор.

– И, думаю, я отлично справляюсь со своими функциями. Как ты считаешь?

Денис вспомнил лицо в веснушках и лучезарную улыбку рыжеволосой девочки, смешливый голосок, произносящий: «Анна Викторовна – это я», и вновь с трудом сдержал злость.

– Я считаю, что херово.

Последовало секундное молчание. Денису показалось, что его выпад обескуражил Анкудинова. Это одновременно радовало и пугало.

– Надо признать, я крайне озадачен твоим сегодняшним поведением. Ты дерзок и груб. А моя озадаченность легко может перерасти в разочарование. И тогда наше общее с тобой дело скоропостижно и очень печально завершится. Поэтому стоит придерживаться старой человеческой мудрости – сначала думай, потом открывай рот.

Денису показалось, что вдали что-то изменилось, но в темноте точно определить, что именно, было невозможно.

– Наверное, ты вспомнил нашу маленькую рыжеволосую хохотушку?

Слова, которые должны были звучать мягко и задорно, вылетали острыми, словно лезвие бритвы.

– Да, – произнёс Денис и тут же, сам того не ожидая, продолжил, – Если вы управляете жизнями, то почему нельзя сделать это по-другому? Воры, убийцы, насильники… Да на свете ходит так много всякого дерьма, недостойного жизни, а вы забираете её у маленькой, ни в чём не повинной девчонки.

– Одна ни в чём не повинна, второй всего лишь украл, третий убил, но обязательно раскается. Никогда человечество не будет справедливым, потому что создано оно по образу и подобию того, кто никогда не знал слово «справедливость». Двойные стандарты, знаешь ли, придуманы не вами.

Тут Денис мысленно согласился. Он вспомнил своих родителей. Как постоянно он оставался виноватым. Как плакал в своей комнате от обиды. Как потом вымещал злобу на младшем брате и как за это его опять наказывали предки. Замкнутый круг.

Анку продолжал:

– Я же справедлив. Я не делаю никому поблажек, и у меня нет любимчиков. Для жнеца все колосья одинаково хороши, и он не выбирает – он просто выполняет свою работу.

– Тогда почему же я?.. – начал, было, Денис, но Анкудинов перебил его:

– Посмотри!

И он длинным пальцем указал вперёд.

Денис поднял голову.

Мёртвый лес внезапно кончился, уступая место столь же безжизненному озеру. Серо-чёрная водная гладь раскинулась вправо и влево, слабо мерцая в темноте. Поверхность воды медленно шевелилась, то вздымаясь, то вновь опадая, словно гладкая лысая кожа огромной омерзительной рептилии. Жирное хлюпанье становилось всё громче и неприятнее по мере приближения.

– Цель нашей прогулки там.

Анку указал на противоположную сторону озера, где Денис увидел целый ковёр огней, уходящих вдаль, до горизонта. Они напоминали фотографии утопающего в неоне ночного города с высоты птичьего полёта, но в отличие от неподвижного снимка, свет впереди двигался. В голове парня возникла картинка: высокая трава, колыхающаяся на лёгком ветру, плавное движение зелёного ковра вперёд и назад, вперёд и назад.

– Что там? – спросил Денис.

– Наберись терпения, мой друг. Через несколько минут ты всё узнаешь. А теперь иди.

Денис посмотрел на озеро. Крутой, метровой высоты, склон то наполовину пропадал под густыми волнами, то вновь появлялся, лоснясь на свету от далёких огней.

– Куда идти? Тут же нет моста. Я не Христос, я утону.

Константин Андреевич рассмеялся. Он отвернулся от Дениса и теперь глядел в направлении свечения.

– Согласен, ты ни капли не похож на Христа. Тот был менее благоразумен. Потому я и забрал его так рано. Он не очень хорошо понимал, что его идеи не приживутся, а станут лишь средством достижения совершенно иных целей.

Денис поглядел влево. Как он мог не заметить мост?

«Это всё его проделки», – подумал он и исподтишка взглянул на Анкудинова, который всё так же стоял, не обращая внимания на Дениса.

Бревно, столь же толстое, что и дубы в мёртвом лесу, уходило вдаль от берега, к огням. Денис и представить себе не мог, откуда взялось дерево такой длины, но, в конце концов, удивляться чему-либо сейчас уже было неуместно. В мире Анку могло произойти всё, что угодно.

– Залезай.

Денис даже не смог по-хорошему ухватиться за верх. На срезе не было ни единого выступа, на который можно было бы поставить ногу. Денис попытался подтянуться, но пальцы соскользнули, и он вновь оказался на земле.

Анкудинов молча наблюдал за попытками Дениса, затем подошёл и ухватил его за лямку рюкзака.

– Что?.. – начал было Денис, но тут же замолчал.

Он почувствовал, как ноги оторвались от земли. Секунда, вторая, и он уже стоял на дереве.

– Пожалуйста, – произнёс Анкудинов, как будто Денис его поблагодарил, затем показал рукой следовать за ним.

«Зачем ему нужен мост, если он может вот так просто подняться в воздух?» – машинально спросил себя Денис.

Анку словно услышал вопрос:

– Не хотел превратить наш неспешный promenade в суетливую беготню. Куда приятней прогуливаться, знакомясь с окрестностями и развлекаясь непринуждённой беседой.

Поначалу Денис опасался упасть в жуткие воды. Он видел и, главное, ощущал, как маслянистые волны бились о нижний край бревна, словно облизывая мост. Но пройдя несколько десятков шагов, он почувствовал себя более уверенно и сосредоточил внимание на медленно приближающемся свете.

Анкудинов молчал весь путь через озеро. Денис, стараясь не смотреть вниз, на воду, изучал ковёр огня впереди. Поначалу свет казался сплошным, но чем ближе подступал противоположный берег озера, тем Денис явственней видел, что огненная поверхность состоит из тысяч, миллионов разрозненных огоньков. Маленькие язычки пламени легко колыхались, поддаваясь дуновению ветерка, которого он не ощущал.

Когда до конца бревна оставалось несколько десятков метров, он понял, что перед ним.

– Это свечи? – задал он вопрос Константину Андреевичу, хотя и сам знал, что зрение его не обманывает.

– Да, – на удивление мягко, без жёсткости в голосе, ответил Анку и молча продолжил движение к огромному, бесконечному полю белых свечей.

Денис оглянулся и посмотрел на тёмное пятно леса позади. Он почувствовал, что чего-то не хватает, какого-то привычного элемента. Когда он посмотрел обратно, на свечи, понял. Если смотреть на свет, а потом отключить его, то некоторое время человек остаётся слеп, а в глазах мелькают яркие всполохи. Этого не происходило. И огоньки совершенно не резали глаза, словно кто-то просто-напросто слегка притушил свет.

Они дошли до края бревна. Анку, не сбавляя шаг, спустился по воздуху, словно по ступенькам.

«Вот как это выглядит», – подумал Денис в невольном восхищении.

Одно дело видеть подобное в фильме, а другое – наблюдать своими глазами. У Дениса даже возникла сумасшедшая идея повторить трюк, но в итоге он остановился у края, сел на бревно, свесив ноги, а затем, ухватившись ладонями за жёсткую, каменную, кору, аккуратно спустился. Диаметр бревна нисколько не изменился, несмотря на примерно двухсотметровую длину.

«Надеюсь, что я выпил лишнего, и всё это – просто белая горячка», – подумал Денис, прекрасно зная, что всё происходит наяву.

Он поднял взгляд и замер. Перед ним раскинулась картина, жуткая до такой степени, что ослабевшие ноги еле держали, и в то же время прекрасная, словно кто-то собрал все красоты мира и принёс сюда. Денису в голову пришло слово «концентрат». Концентрат прекрасного. Миллиарды свечей, каждая толщиной с денисово запястье, стройными рядами уходили вдаль. Ни капельки воска, ни оплывших краёв, даже фитиль, видимый за огоньком, был белым. В этом идеальном строю ничто не выбивалось из общей картины. Единственная разница заключалась в длине свечей. Некоторые возвышались на полуметровую высоту, а некоторые – не более, чем на несколько сантиметров. Прямо от бревна шла до горизонта широкая, метра два, дорожка.

Внезапно Денис увидел удивительную вещь. Недалеко от него свеча, от которой остался практически один лишь фитиль, потухла. Мгновение, и на её месте уже стояла новая. Он догнал сбавившего шаг Анкудинова.

– Константин Андреевич! – окликнул его Денис.

Анку, не оборачиваясь, продолжил неспешно шагать по дорожке среди свечей.

– Спрашивай, – в конце концов произнёс он.

Денис старался говорить уверенно, но то, что он услышал, ему самому показалось испуганным лепетом:

– Что… что это за место? Зачем мы здесь?

Но, несмотря на предложение задавать вопросы, сам вопрос Анкудинов проигнорировал.

– Подойди сюда, Денис.

Анку присел на одно колено у края дорожки. Несколько ближайших огоньков колыхнулись чуть сильнее, но не потухли. Курьер подошёл и встал около Анкудинова.

Константин Андреевич поднял на него свои древние глаза.

– Присядь, отдохни. Нам ещё предстоит обратный путь.

Денис послушно сел рядом, потом понял, что находится слишком близко от Анку, и неуклюже попытался отодвинуться. Это не осталось незамеченным для Анкудинова. Он усмехнулся.

– Не бойся! Твоё время ещё не настало. И, возможно, никогда не настанет.

Денис поглядел в глаза собеседнику, пытаясь обнаружить в них насмешку. Но нет этот монстр в человеческом обличье с паршивым чувством юмора вовсе не шутил. На удивление, страх перед происходящим у Дениса если не пропал, то, по крайней мере, притупился.

Анкудинов потянулся к свечам. Денису на миг показалось, что вместо пальцев он видит белые кости. Но наваждение моментально пропало.

– Познакомься, Денис, – начал Анкудинов, аккуратно подняв одну короткую свечу, похожую на маленький пенёк. – Это Джеральд Стивенсон, в прошлом успешный американский адвокат. В настоящий момент – успешный адвокат на пенсии. Сейчас он сидит в своём милом домике на берегу океана. Ежемесячное обследование он прошёл, показав неплохой результат. Акции приносят стабильный доход. Он отдыхает на шезлонге, не вспоминая тех малолеток, которых он время от времени растлевает. Он считает, что принесённая им польза в полном объёме компенсирует «небольшой» вред, причиняемый им. Каждое утро он купается в огромном бассейне, не думая о смерти.

Он прищёлкнул пальцами, издав еле слышный звук, который, тем не менее, проник прямо под кожу Денису, заставил его непроизвольно задрожать.

– Но зато я о нём думаю.

Константин Андреевич резко дунул на свечу. Огонь моментально погас, в руке остался аккуратный огарок с чисто-белым фитилём. Анку перевернул ладонь. Свеча полетела вниз, но, не долетев нескольких сантиметров до земли, растаяла в воздухе.

– Обширный инсульт. Voilà!

А на месте, откуда Анку взял жизнь Стивенсона, появилась новая, полноценная свеча.

– Это справедливо, Денис? В твоём понимании?

Денис открыл, было, рот, но Анкудинов не дал ему ответить, схватив другую свечу, столь же короткую, что и первая.

– А вот ещё один экземплярчик. Прошу любить и жаловать! Альтан, трёхлетний малыш в милой турецкой семье. Он очень послушный мальчик. В свои три года он всегда стремится помогать своим родителям и никогда не даёт повода для разочарования. Но вот беда, папа отвлёкся на секунду, и…

Свеча потухла.

– Теперь ситуация не кажется правильной?

Денис ошалело смотрел на то, как Анку играет жизнями. Краем глаза он заметил, что пустое место вновь было занято. А Анкудинов пристально глядел на него. В глазах мелькала насмешка, не предвещавшая ничего хорошего.

Денис подумал, что его ситуация уже не может быть хуже, но внезапно случилось то, что заставило его передумать.

Анку произнёс, всё так же насмешливо сверля Дениса взглядом:

– Смерть справедлива, мой друг. Она – самый беспристрастный и неподкупный судья. На, попробуй сам.

И Анку протянул Денису ещё один идеально ровный и очень короткий огарок.

Глава 20

После разговора с другом-букинистом и девчонкой Виктор Погодин поехал домой. Сказал, что нужно покормить кошку. Лана, на вид расстроенная и уставшая, к тому времени уже ушла.

Букинист кивнул. Он не стал отговаривать. Виктор прекрасно знал эту черту своего старого друга – Лёша никогда не навязывал своего мнения и не переубеждал. Он сразу исходил из того, что каждый человек имеет право на точку зрения. И точно так же Алексей Петрович оберегал свой взгляд на мир, не позволяя чужим суждениям влиять на его собственные внутренние выводы. Иногда это походило на принципиальность, зачастую – на упрямство. И тем страннее Виктору казалась та легкость, с которой Лёша принял их историю о письмах.

– Хорошо, Вить. Если Лана что-то узнает, я обязательно тебе перезвоню. Дай мне номер своего мобильного.

Виктор усмехнулся.

– Единственный телефон, который у меня был за последние лет двадцать, стоит у меня дома.

– Тогда скажи мне его, старорежимный ты чудак. Боюсь, за то время, что ты игнорировал моё существование, я успел его подзабыть.

Виктор, чувствуя себя неловко после слов Алексея Петровича, торопливо продиктовал номер своего домашнего телефона. Обувшись, он обернулся к другу и только сейчас заметил, что тот еле сдерживает слёзы.

– Ты что, Лёш? Такой рухляди, как мы, уже нет повода расстраиваться.

У Виктора мелькнула неуместная мысль, что под побелевшим зрачком слепого глаза слёзы будут смотреться странно. А точнее, жутко. Как Анку на картинке из «Верований народов Европы».

Букинист всё же сдержался. Он прошептал дрожащим голосом:

– Я просто рад, что ещё раз тебя увидел. Очень рад.

Погодин почувствовал, как ком подступил к горлу. Он ответил, нарочито грубо:

– Перестань, Лёш. – И повторил, ещё более грубо, почти зло. – Перестань! Мы ещё с тобой не получали писем от этого белобрысого говнюка.

Он вышел за дверь. Спустившись на этаж, остановился. Он должен был сказать что-то другое. Не отмахиваться от друга, поддержать его. Хотя бы на минуту стать человеком, а не сварливым бесчувственным чурбаном. Но что сказано, то сказано, – тут ничего не поделаешь. А с осадком внутри можно мириться. Виктор привык к неприятным ощущениям.

Войдя в полупустой вагон метро, Виктор хмуро отмахнулся от молодого парня, который хотел уступить ему место, и взялся за поручень. Кашель донимал его с удвоенной силой, но он сдерживался, понимая, что если начнёт, то будет трудно остановиться. И пассажиров метро явно не порадует старый умирающий мешок с костями, разбрызгивающий вокруг себя кровь. Последние месяцы приходилось контролировать себя во время вылазок в общественные места. Благо, эти вылазки становились всё реже и реже.

Когда желание кашлять стало невыносимым, Виктор покинул вагон на ближайшей станции и отошёл как можно дальше от пассажиров, ожидающих поезда. Приступ кашля оказался настолько сильным, что у Виктора промелькнула мысль: «Видимо, это всё». В глазах мелькали чёрно-красные всполохи, голова шла кругом. Погодин ощущал себя матросом на палубе во время шторма: вокруг всё крутилось и вертелось в бешеной пляске. Лёгкие горели, словно в них напихали стекловаты. Этот жар пробежал по шее, лицу и захватил затылок.

Прошло несколько невыносимых секунд, не более минуты, и огонь стал затухать. Кашель поутих, а ещё минуту спустя прекратился вовсе, словно его и не было. И только горящее лицо, саднящие внутренности да кровь на платке намекали, что благословенное бесчувствие – всего лишь отсрочка неизбежного.

С трудом перемещая ослабевшие ноги, Виктор подошёл к краю платформы.

«Интересно, а что если сейчас броситься под поезд до того, как этот Анку отдаст мне письмецо? Испорчу я ему статистику?»

Подъехал поезд, и Виктор, отвлечённо играясь этой мыслью, зашёл в вагон.

Мурка встретила его тихим, как будто подскуливающим, мяуканьем. Старая кошка принялась тереться о ноги хозяина.

– Ну что, Мурка, ждёшь? – спросил Виктор.

Кошка, словно соглашаясь, издала звук, похожий в одно и то же время и на мурлыканье и на скрип несмазанных петель.

В квартире стоял запах, который раньше Виктор почти никогда не замечал. Смесь мочи, витаминов и чего-то приторно сладкого. Запах старости и одиночества. Быть может, он долго отсутствовал сегодня и уже забыл, как пахнет его «однушка». А может сегодняшний день, стоящий того, чтобы его прожить, обострил ощущение безысходности и пустоты. Всего каких-то пару часов назад он сидел с людьми, с которыми его что-то объединяло, даже если это что-то – смерть. Он говорил и не был единственным слушателем своих же слов. Он слушал голоса, и это был не только его собственный голос.

Внезапно Виктору стало страшно. Ему не стоило приходить сюда. Здесь он никому не нужный, напрасно занимающий место мешок с костями. Незаметное пятно, которое можно стереть, а можно и оставить – никакой разницы. Этот безотчётный страх оказался чем-то новым. Когда один день не отличался от другого, чувства притуплялись, и медленное умирание проходило практически незаметно. Просто каждый день он становился чуть ближе к смерти. На один маленький и совершенно незаметный шажок. Никакого трагизма и откровений.

В гостиной до сих пор висела привязанная к люстре верёвка, которую он так и не удосужился снять. Петля словно говорила ему: «Если что, я здесь. Можешь прийти ко мне в любой момент, и мы решим твою маленькую проблемку. Не бывает нерешаемых вопросов».

– Да иди ты в задницу, – испуганно произнёс Виктор, не понимая, к кому обращается: то ли к верёвке, то ли к смерти.

Он достал из холодильника маленький брикет творога, хотел разделить его на две части, но потом просто вывалил весь творог из пакета Мурке в миску.

– Приятного аппетита, – проговорил он.

Странно, но с момента приступа в метро кашель его не донимал. Маленькая конфетка в куче фекалий, как говорила его Катюша. Излишне вежливо, но очень метко. Виктор вспомнил, что тогда, на кладбище в день похорон, сидя на траве под жарким июльским полуденным солнцепёком и глядя на свою мёртвую жену и сына, он крутил в голове, словно граммофон заезженную пластинку, одну и ту же мысль: «В этом дерьме нет конфет». Он не хотел об этом думать, но мозг, контуженный шоком, не слушался. Потому что в этом дерьме действительно не было ничего сладкого. Ни единой конфеты.

Виктор резко остановился и уставился в пустоту. Кладбище! Как же он мог забыть! Вот же старый маразматик! Белобрысый ублюдок, который показался ему знакомым во сне, был там в тот день. Виктор, тогда ещё на одиннадцать лет моложе, только-только осознавший, что в его куче сладостей все конфеты закончились, сидел на траве. Вокруг бегали люди, раздавались возгласы и плач, а он сидел и думал о дерьме. Метрах в двадцати от того места, где сидел Погодин, расположился высокий, худощавый человек с длинными белокурыми волосами, одетый в чёрный костюм. Он единственный не суетился: просто стоял и наблюдал за драмой, разыгравшейся перед ним. Виктор не мог разглядеть лица незнакомца с такого расстояния, но цвет волос этого человека и его чужеродность бросались в глаза. Погодин отвернулся, посмотрел на то место, где возле гроба его жены лежало тело его сына, а через минуту человека с белыми волосами уже не было.

Долгие годы этот эпизод не всплывал в памяти. Теперь же картинка в голове казалась отчётливой, словно всё произошло пять минут назад. Возможно, воспоминания были ложными, просто фантазией, навеянной рассказом букиниста, но Виктор так не думал. Нет. Одиннадцать лет назад он совершенно точно видел человека, убившего его сына.

«Бретонцы верят, что перед смертью к ним приходит Анку, дабы предупредить их о скорой кончине», – вспомнил Виктор слова Алексея Петровича. И тут же в памяти всплыли и его собственные: «Мы ещё с тобой не получали писем от этого белобрысого говнюка».

– Вот так штука, – проговорил Виктор. Никто и не собирался передавать ему письмо. «Белобрысый говнюк» его уже уведомил. Причём уведомил одиннадцать лет назад. Без письма и прочих ритуалов, но уведомил.

Это открытие не вызвало в нём никаких особых чувств. Он и до этого момента понимал, что всё это время, с момента смерти своих родных, он просто-напросто медленно умирал. День за днём, год за годом. Он вспомнил ещё кое-что из сказанного Алексеем Петровичем и горько рассмеялся.

– Смотри-ка. Оказывается, я на хорошем счету у Бога. Он дал мне одиннадцать лет на улаживание своих дел, – прохрипел он, обращаясь к петле, свисавшей с потолка.

«И судя по всему, я всё уладил», – уже мысленно добавил он.

Страх ушёл. Петля уже не пугала его. Ему казалось, что он не умрёт, а, наоборот, только начнёт жить. Но не в этой опостылевшей «однушке», а где-то ещё. Неизвестно будет ли там лучше, но точно будет по-другому. Место страха заняло спокойствие, скорее похожее на умиротворение, чем на апатию, преследовавшую его одиннадцать лет. Спокойствие. Он не хотел сейчас никого ненавидеть, ни на кого злиться. Непривычное, но приятное чувство. Такое, словно бы он вдруг переместился в годы своей молодости, когда рядом была его Катя, а впереди – спокойная и счастливая жизнь.

Он уселся в старое промятое кресло, купленное лет сорок назад, – в тот год, когда они получили эту квартиру. Катя несколько раз заводила разговор о том, что нужно поменять старую мебель, но как бы невзначай, не всерьёз. Она тяжело расставалась со старыми вещами. Как и Виктор, который за прошедшие в одиночестве одиннадцать лет ничего не поменял в своей квартире. Очень часто он, сидя в тишине, в этом самом кресле, вспоминал приятные моменты своей жизни и понимал, как много он потерял со смертью Катюши. Сейчас же воспоминания не омрачались чувством потери. Он сидел умиротворённый, спокойный. В памяти всплывали разные эпизоды его жизни с Катей, словно цветные и чёрно-белые фотографии, разбросанные по полу. Вот они с Катей в Анапе в своей первой поездке на юг; вот осенний парк, по которому они частенько прогуливались: тишину нарушает лишь тихий хруст сухих листьев под ногами; вот лицо Кати, выглядывающее из окна третьего этажа роддома; вот зимние вечера дома всей семьёй. Вот счастье, которое у него было.

– Катюша!

Виктор остановился, прислушиваясь к отзвуку своего собственного голоса. Затем закрыл глаза и продолжил тихо и медленно. Он хотел сейчас говорить вслух. Почувствовать вкус слов на языке.

– Я уже совсем близко. По крайней мере, я на это надеюсь. После того, как ты покинула меня, я не очень-то лестно отзывался о Нём. Да и с праведностью у меня плохо получалось. Теперь я понимаю, что винить тут некого. Ни Бога, ни чёрта. Это лотерея. Если тебе выпал счастливый билетик, радуйся ему, потому что следующий может стать несчастливым.

Он почувствовал слёзы на глазах, как днём, на кладбище. Но теперь слёзы приносили облегчение.

– Вы со Славкой оказались моим счастливым билетом. Но, потеряв вас, я забыл о том, что нужно ценить то, что у тебя было, а не убиваться о том, что ты потерял. Вместо того, чтобы вспоминать каждую минуту, проведённую с тобой и благодарить судьбу за это, я погряз в мыслях о мести. Какой же я дурак! Старый сварливый дурак.

Раздался резкий телефонный звонок, вернув Виктора в реальность. Он медленно, тяжело поднялся, и в этот момент кашель вернулся. Внутренности невыносимо жгло. Ему хотелось кричать, но кашель не позволял это сделать. Ноги подогнулись, и Виктор упал. На грязном, протёртом линолеуме он заметил пятна крови, рядом с прижатой к полу щекой. Красные разводы не сильно выделялись на коричневом цвете. Никакого трагизма. Всего лишь кровь. Слишком густая, слишком тёмная.

Виктор перевернулся на спину и вытянулся. В свой смертный час он остался один. Даже телефон, молчавший столько лет и сейчас внезапно подавший признаки жизни, перестал звонить. Виктор не удивлялся, ведь такому сварливому и мерзкому старикану, как он, умирать полагалось в стылом одиночестве. И, как ни странно, его это устраивало. Боль в груди куда-то ушла вместе с кашлем. Сердце, лёгкие – сейчас казалось, что этих органов просто нет. И о счастье! Желание курить тоже исчезло, наконец освободив Виктора из своей провонявшей табаком клетки.

Верёвка, висевшая на крюке рядом с люстрой, возвышалась над ним, смеша своей беспомощностью.

Он почувствовал движение возле плеча. Собрав оставшиеся силы, повернул голову вбок. Мурка подошла и начала тереться носом о щёку хозяина. Затем просто легла рядом так, что усы щекотали его шею. Виктор не был против – теперь ему не нужно было смотреть на петлю над головой.

Глядя на Мурку, он стал ждать, когда всё закончится. Ждать пришлось недолго.

Глава 21

Рука Дениса, взявшая свечу, не дрожала. Он наблюдал за этим словно со стороны, как будто смотрел очередной фильм ужасов из своей коллекции. Вот его пальцы дотронулись до идеально белого огарка, затем аккуратно, почти нежно, обвились вокруг него. Ощущение нереальности только усилилось, когда он понял, что не испытывает страха. Любопытство, изумление, но не страх.

Рука, не подвластная Денису, поднесла огонёк к его лицу. Он почувствовал тепло на щеках, но это не придало происходящему правдоподобности.

– Кто тут у нас? – раздался в стороне голос.

Денис не взглянул на Анку, всё его внимание поглотило то, что прятал за собой огарок свечи.

Он закрыл глаза.

– Это Петрова Анастасия Валерьевна. – Он не сразу понял, что это произносит он сам. – Тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения. Маленькой девочкой пережила блокаду Ленинграда. Родила пятерых детей: три девочки и два мальчика. Все умерли, не дожив и до десяти лет. Похоронила двух мужей.

Это было невозможно, но каким-то образом Денис знал всё об этой несчастной женщине: каждый нераскрытый секрет, каждую несбывшуюся мечту, каждую мысль. Он мог сейчас открыть любую страницу жизни Анастасии Валерьевны и сказать, что произошло в тот или иной день её существования. Он будто бы сидел дома перед телевизором, жуя попкорн и потягивая пивко, и щёлкал пультом, выхватывая тот или иной фрагмент фильма. Перемотка – и он видит маленькую испуганную девчушку, лежащую рядом с матерью в канаве, там, где её застала бомбёжка. Денис может услышать её панические мысли: «Прекратите! Перестаньте!» Ещё перемотка – и теперь перед Денисом небольшая квартирка, где за столом сидят немногочисленные гости, пьют и закусывают, время от времени весело поднимая бокалы за молодожёнов. Это свадьба Анастасии Валерьевны. Она счастлива. Перемотка – и вновь та же квартирка, и вновь сидят люди и пьют, но теперь уже совсем не радостно. Это поминки. Анастасия Валерьевна, сорокалетняя женщина, привыкшая к похоронам, с пустыми, обречёнными глазами сидит за столом.

– Захватывает дух?

Не просто захватывало. Дениса переполняло ощущение всемогущества. Он понял, что в его руках не просто жизнь, в его руках любая жизнь. Это осознание переполняло его, смывая страх и сомнения, грозило взорвать его голову.

– Эйфория пройдёт. В конце концов, в мире миллиарды таких – несчастных, счастливых, виноватых, невиновных. И эта старушка – лишь одна из многих. Дуй. Выполняй свою работу.

Теперь всё стало на свои места. Анкудинов дал ему работу. Свою.

«Моя работа». Слова вызвали в душе Дениса смесь обречённости и гордости. Он дунул.

Свеча погасла настолько буднично, что он удивился. Прислушался к своим ощущениям. «Я только что убил человека,– подумал он, но эти слова показались пустой формальностью. И тут же возникла новая мысль, – Я выполнил свою работу».

Его мозг, ещё до того, как погасшая свеча исчезла, стёр мысли о Петровой Анастасии Валерьевне. Словно бы и не было на свете этого человека со своими страхами, желаниями и воспоминаниями. Осталось лишь имя, пустой набор букв. Одна из многих, как только что заявил Анку.

– Жизнь для неё была мучением. Короткие проблески счастья и годы горя. – Анку усмехнулся. – Так что считай, что ты оказал услугу этой неудачливой старушке.

Денис резко, судорожно вздохнул. Он вновь ощущал себя хозяином в своём теле, но уже не помнил, в чём заключалось горе «неудачливой старушки», и не собирался спрашивать. Вместо этого он задал другой вопрос:

– Здесь…все?

Он хотел перефразировать, но Анку понял.

– Здесь все ныне живущие. И здесь же были свечи всех, кого больше нет. Кроме одной свечи.

Последние слова Анкудинов произнёс тихо и зло. Денис хотел спросить, о ком он говорит, но решил воздержаться, когда увидел мрачный взгляд Константина Андреевича. Он не хотел сейчас вновь вызывать ярость Анку, не хотел видеть эти жуткие метаморфозы на лице Смерти. С него было достаточно на сегодня.

– Думаю, нам пора, Денис. Я понимаю, что можно вечно смотреть на то, как горит огонь. – Анку сделал круг рукой, как бы пытаясь объять поле свечей. – Но у тебя ещё дела. Кроме того, вечность у тебя будет.

Он ухмыльнулся и добавил:

– Прошу меня простить. Не удержался от театральной ремарки.

Но сквозь злой юмор Денис ощутил ту самую слабинку, слишком человеческую для Смерти, слишком знакомую.

«Кроме одной свечи», – мысленно повторил он слова Анкудинова.

Они шли через лес обратно в квартиру двадцать четыре. Анку не проронил ни звука, видимо, давая Денису возможность переварить всё увиденное и услышанное. Константин Андреевич двигался впереди Дениса широкими шагами, не оглядываясь. Белые волосы ярким пятном выделялись на фоне тёмного леса. Глядя на эти волосы, Денис, наконец, понял, что именно он услышал в словах Смерти. Понимание пришло резким и до боли знакомым словом «обида». Денис встал, как вкопанный. Вокруг в темноте молча возвышались стволы деревьев-мертвецов. Небо, словно крышка гроба, прикрывало их. Слышны были лишь тяжёлые шаги Анку, но и этот звук пропал через пару секунд. Константин Андреевич обернулся.

– Какие-то проблемы? Или возникло желание обсудить ситуацию?

Денис покачал головой, возможно, чуть поспешно.

– Нет, всё в порядке. Насколько это возможно.

Анкудинов подошёл ближе и пристально посмотрел на Дениса.

«Пытаешься читать мои мысли? Но, кажется, ты не такой всемогущий, каким хочешь показаться. Не такой крутой».

Денис еле сдержал ухмылку, неожиданно готовую родиться у него на губах.

Константин Андреевич несколько секунд стоял, не шевелясь, потом кивнул и произнёс:

-Поначалу тебе будет казаться, что твоя работа противоречит твоим человеческим мыслям и принципам. Но это всё временно. Ко всему-то подлец-человек привыкает.

Денис молчал, ожидая продолжения.

Анку рассмеялся.

– Это не я сказал. Это Достоевский.

И продолжил:

– Постепенно всякие условности, которым учит Библия и прочий хлам, забудутся. Ты увидишь, как человечество будет менять одни принципы на другие и всегда считать свои более правильными и нужными. Но, – Анку поднял длинный указательный палец, – любая мораль конечна, а ты – нет. Ты над моралью. Ты бессмертен. И ты, Денис, уже на пути к бессмертию. Безумцы уже могут почувствовать, что ты не такой, как все.

Денис вздрогнул, вспомнив Балаклаву и паренька в метро. Анку, казалось, поймал это движение взглядом, и его тонкие губы разошлись в улыбке.

– И, меняя абсолютно все принципы и правила игры, люди не смогут поменять лишь одно правило – что в конце ты всё равно придёшь за каждым из них.

Переход обратно в квартиру показался Денису столь же незаметным по ощущениям, что и выход в лес из туалета. Просто смена декораций – от одной к другой.

Анкудинов, войдя в комнату, в которой неделю назад Денис вступил с ним в вынужденную сделку, указал ладонью на кресло.

– Полагаю, на сегодня достаточно разговоров.

Он дождался, пока Денис сел. Затем опустился в кресло сам и вновь провернул фокус с появляющимся ниоткуда портфелем. Выудив на свет несколько белых конвертов, Анку бросил их на стол. На первый взгляд небрежно, но конверты разложились аккуратным веером так, что можно было прочитать фамилии получателей на каждом из них.

«Опять фокусы», – решил про себя Денис.

На верхнем конверте краснел логотип “AMS”. Почта Анку.

Анкудинов словно прочитал мысли собеседника:

– “ANKOU MAILSERVICE”. Мой маленький бренд. Кажется, так сейчас это называется. Товарный знак. Не зарегистрированный, но тем не менее известный в довольно широких кругах покинувших этот бренный мир. Естественно, мои услуги не нуждаются во всяческих маркетинговых ходах, но всё же иногда хочется...

Денис не хотел слушать этот бред. Он мечтал исчезнуть из этой квартиры как можно быстрее.

– Послушайте, Константин Андреевич…

Анкудинов тут же обрубил незаданный вопрос:

– Да, опять я заговорился. Прошу меня извинить.

Он холодно посмотрел на Дениса, словно запоминая оплошность, которую допустил нетерпеливый собеседник. С этого момента он стал вести себя так, будто хотел скорее избавиться от гостя.

– Итак, задача та же – разносишь корреспонденцию точно ко времени, указанному на конвертах, – резко и отчётливо проговорил он. – Чем меньше недочётов в твоей работе, тем более гладко будут строиться наши партнёрские отношения. Встреча через неделю здесь. А теперь забирай письма и будь благоразумен.

Денис собрал конверты со стола и поспешно двинулся по направлению к выходу. По пути он бросил взгляд на картину, которую уже видел на первой встрече. Ева с нежной улыбкой на губах протягивала яблоко Адаму. Взгляды первых на свете людей отличались условностью, присущей картинам на библейскую тему: Адам и Ева смотрели друг на друга и в то же время как будто в сторону. Грязно-синий змей следил за тем, как разрешится ситуация с плодом, навечно застыв с раскрытой пастью.

Денис отвёл глаза от картины и прошёл в коридор.

– И ещё кое-что, – произнёс за спиной Анку.

Уже протягивая руку к входной двери, Денис замер. Обернулся.

Фигура Анкудинова в узком коридоре казалась выше. Древние глаза смотрели на него испытывающее, словно Анку ждал, что нервы Дениса сдадут, и тот забьётся в истерике. Но Денис был спокоен, повторяя в голове слово «обида», словно оно могло как-то ему помочь. Он лишь, не выдержав взгляда Смерти, опустил глаза.

Константин Андреевич, будто бы только этого и дожидался.

– Тебе следует помнить…

Денис, не поднимая глаз, изучал чёрные туфли на ногах Анкудинова. Краем сознания он отметил, что долгое путешествие по мёртвому лесу нисколько не уменьшило блеск на носах. Словно бы в том стерильном мирке совсем не было пыли и грязи.

– … что, хотя я человек довольно уравновешенный…

Денис обратил внимание на насквозь лживое утверждение (по его мнению, Анку не отличался ни уравновешенностью, ни человечностью), но предпочёл промолчать, и, в свете того, что затем произнёс Анку, решение оказалось верным.

– …иногда я перестаю себя сдерживать. Особенно, когда молодые люди вроде тебя перестают проявлять учтивость к старшим. А уж я намного тебя старше, можешь поверить.

Денис поднял голову.

Анку широко улыбнулся, но при этом Денис всё же заметил, что уголки губ зло подёргиваются.

– Я не очень люблю демонстрировать силу…

Вновь ложь.

– ...но если это требуется для исполнения договорённостей, я колебаться не буду. И, напомню ещё раз, твою даму сердца тоже не минёт чаша моего справедливого гнева.

Денис почувствовал, что в пафосной речи Анкудинова вновь появились издевательские нотки, сменившие злость. Константин Андреевич явно пришёл в себя, показывая Денису, кто хозяин положения.

– Благородство, как и всякая мораль, для меня пустой звук. Так что не обессудь.

Через пять минут, двигаясь ко входу на станцию метро «Кропоткинская», где он должен был встретиться с Ланой, Денис на ходу снял с плеча рюкзак, посмотрел секунду на письма в левой руке и засунул всю стопку в кармашек. Затем достал ручку и маленький потрёпанный блокнотик на пружинке и сделал в нём короткую запись, не опуская глаз на бумагу и не сбавляя хода.

Глава 22

Лана перестала считать выкуренные сигареты к трём часам ночи. Она злилась, она беспокоилась, она паниковала. Она набирала номер Дениса бесчисленное количество раз, но в ответ слышала только «Номер абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Раз за разом не находила себе места: то пыталась остановиться и расслабиться, то начинала ходить по пятачку перед входом на «Кропоткинскую», нервно затягиваясь сигаретным дымом.

Ночь уже намекала на то, что осень вступала в свои права. Воздух наполнился прохладой, пока ещё не промозглой, но уже неприятной. Ветер, гоняющий бумажки по полукруглой площадке перед станцией, заставлял ёжиться. Воскресный дождь, под который она с Виктором попала при их знакомстве, смыл летнее тепло и освободил дорогу для набирающего силы холода.

Небольшой торговый ряд, возле которого она с Денисом сидела и болтала неделю назад (хотя ей казалось, что с тех пор прошёл месяц-другой), смотрел на неё тёмными окнами. Единственное светлое пятно – круглосуточный магазинчик, где Денис покупал сигареты. Этот свет разбавлял немного жутковатую обстановку практически безлюдной площадки возле метро. По крайней мере, он казался сейчас Лане неким островком цивилизации, хоть эта самая «цивилизация» и состояла из продавцов да подвыпивших и желающих выпить ещё ночных гуляк.

С другой же стороны площади всё выглядело совершенно по-другому: там, за огромным перекрёстком, возвышался Храм Христа Спасителя, ярко освещённый со всех сторон. Лане даже казалось, что сияние десятков фонарей на той стороне дороги делали ещё более тёмной эту сторону.

Глядя на Храм, Лана вспомнила разговор недельной давности. Той ночью не было этой мрачности. Может быть потому, что тогда она только познакомилась с Денисом, и всё выглядело довольно забавно. А может быть потому, что она ещё не знала, кто такой Анку. А, скорее всего, и то, и другое. Они болтали, а, точнее сказать, перебрасывались словами, пустыми, ничего не значащими, но в то же время непринуждёнными и уютными.

«Бассейн смотрелся бы лучше», – сказал тогда Денис про Храм. Причём довольно резко, словно его это задевало за живое. Так же резко, как и в ту жуткую ночь, с субботы на воскресенье. Тогда, за несколько минут до того, как они (нет, она!) решили поиграть с Анку, ещё не зная, чем это закончится, Денис говорил не про Храм. Она спросила его о его родителях. Лана помнила, что отметила его ответ, но тогда решила не торопить события.

– Родители как родители, – повторила она его слова.

– Чти отца своего и мать свою, – еле слышно пробормотал щуплый мужичок, сидевший на расстеленной газете у колонны около лестницы в подземку. Он был одет в рваные штаны от воинской формы и красную клетчатую рубашку с оборванными рукавами. В темноте, слегка разбавленной неоновыми огоньками, босые ноги сливались с грязной газетой, и казалось, что бродяга будто бы рос из бумажных листов. Шею человека прикрывал толстый шерстяной шарф.

Лана окинула его взглядом и отошла, с трудом сдержав сильное желание сказать что-нибудь резкое. Её мысли вновь вернулись к словам, сказанным Денисом. Родители как родители. Вот оно! То, что мелькало на задворках памяти весь день. Денис хранил какой-то секрет, из-за которого он увильнул от ответа на вопрос и отвёл глаза. Но, с другой стороны, это могла быть вполне банальная невесёлая история жизни, одна из миллионов.

«Но ведь Анку из-за чего-то выбрал именно его», – подумала она, и тут же мысленно ответила себе, что причина могла быть совершенно в другом.

– Что же делать? – в отчаянии, вконец запутавшись, проговорил она.

Заметив, что говорит вслух, осмотрелась. Рядом никого не оказалось, лишь бродяга и ещё метрах в двадцати – двое пьяных мужчин, расположившихся возле фонарного столба. Эта парочка, распивающая что-то из пластиковых стаканчиков, походила на героев пошлой комедии, построенной на противопоставлениях: один – высокий, толстый и лысый с обвисшим, как у бульдога, лицом, второй же мелкий и худой, с кучерявыми волосами и крысиной, словно натянутой на череп, мордочкой. Разглядывая пьяниц, Лана слегка улыбнулась.

Ей пришла в голову мысль, которая немного улучшила ей настроение. Как бы ни была плоха её догадка, что секрет интереса Анку к Денису в его родителях, всё же это уже было хоть что-то. Хоть какое-то направление.

Вспомнив, что уже минут десять не звонила Денису, она схватила телефон и нажала на «вызов». Три секунды молчания, и гудок пошёл.

«Слава Богу», – подумала она.

Внезапно у неё за спиной раздалась мелодия. Обернувшись, она увидела улыбающееся лицо Дениса. Мобильный телефон в его руке жужжал и светился. Лана не смогла удержаться и, несмотря на плохое настроение и крутящиеся в голове мрачные мысли, улыбнулась в ответ. Она так и стояла со звонящим телефоном у уха, забыв про него.

Она окинула Дениса взглядом: неопрятная синяя футболка, мятые джинсы, потрёпанные кеды – одним словом, неряха. Но вот за эту самую улыбку, добрую и открытую, она готова была простить тысячу маленьких недостатков. Она влюбилась в эту улыбку с первой их встречи на Остоженке. И теперь очень боялась её потерять.

Она пригляделась, и уголки её губ медленно опустились. Дело было даже не в том, что Денис выглядел больным: бледным и осунувшимся. Дело было в его глазах. Тот же цвет зрачков, те же морщинки, но глаза стали отстранёнными, как будто их хозяин не участвовал во встрече, а отрешённо наблюдал из-за стекла, не особо вникая в смысл увиденного. И ещё складывалось впечатление, что в глазах появилось какое-то знание, важное, но не приносящее радости. Улыбка не касалась этих новых глаз.

Денис, не говоря ни слова, сделал шаг навстречу, и внезапно приложил указательный палец к губам Ланы. Одновременно он помотал головой, словно говоря: «Ни слова!» Она хотела ответить на этот жест (хотя и не очень представляла, что именно), но Денис вновь, более настойчиво, мотнул головой. Лана не переносила, когда её затыкали, и заводилась в подобных случаях с пол-оборота, но она сдержала вспыхнувшие против воли эмоции и кивнула: «Хорошо, играем по твоим правилам».

Денис ещё секунду поглядел на неё (Лане показалось, что его взгляд стал чуть более знакомым, родным), а затем обнял. Нежно, и в то же время как-то более уверенно, крепко. Так они постояли несколько секунд, а затем его руки стали медленно спускаться ей на поясницу и ещё ниже – к ягодицам.

Лана хотела, было, несмотря на молчаливую просьбу, сказать ему, что он выбрал совершенно неподходящее время для приставаний, но сдержалась – она почувствовала, как рука Дениса проникла в задний карман её джинсов и что-то положила туда.

– Я по тебе очень скучал, незнакомка, – прошептал он ей на ухо и, чуть отстранившись, поцеловал её в губы. Сначала коротко, почти неощутимо, а затем страстно, так, как об этом мечтала Лана. Она закрыла глаза, на несколько секунд выбросив из головы дурные мысли.

К реальности её вернул истошный крик «Покайтесь!», который тут же перешёл в быстрое, без пауз, бормотание: «Покайтесь покайтесь покайтесьпокайтесьпокайтесь».

Лана обернулась, краем глаза заметив, что Денис сделал то же самое.

Бродяга, который несколько минут назад сидел возле входа в подземку, теперь крутился около собутыльников. На полусогнутых ногах, которые, казалось, вот-вот должны подогнуться, он стоял в паре метров от них и бормотал о покаянии. Газета, его подстилка, была зажата в кулаке левой руки.

Собутыльникам явно не понравилось, что сумасшедший бродяга прервал их мероприятие.

– Пошёл на хер, убогий! – громко проревел толстый, колыхая огромным, словно надутым, пузом. Его худосочный товарищ, напомнивший Лане шакала Табаки, поддакнул тонким, срывающимся, как у подростка, голосочком:

– Ага, иди в жопу отсюда. Не видишь, люди отдыхают?

И осклабился, отчего сходство с шакалом стало ещё больше.

Сумасшедший принялся бегать вокруг этой парочки, сотрясая свободным кулачком. Шарф развевался от движения. Он сильно кренился из стороны в сторону, но всё же удивительным образом удерживал равновесие.

– Лишь через покаяние придёт исцеление. Веруйте в Христа, веруйте в его милосердие и да простятся вам грехи ваши.

Он продолжал кружить вокруг пьяниц и бормотал: «покайтесь покайтесь покайтесь» до тех пор, пока у пузатого не кончилось терпение.

– Задрал уже, мудак слабоумный!

И толстяк взмахнул кулаком, словно собирался всерьёз ударить бродягу. Сумасшедший завыл, как побитая собачонка, и рванул в направлении Дениса и Ланы, продолжая мотаться, словно чёртик только что выскочивший из табакерки. Ссутуленный, с головой, по нос спрятанной за шарфом, он походил на маленького карлика, прислужника какой-нибудь злой ведьмы из сказки. Газету он всё так же сжимал в руке.

Лана взяла Дениса ладонью за локоть и слегка подтолкнула его к стене магазина, так как видела, что полоумный бродяга бежит прямо на них, не глядя вперёд. Когда до них оставалось каких-то метров пять, сумасшедший вскинул голову и заверещал так истошно, что Лану пробрала дрожь. Она вспомнила крик женщины, на глазах которой сбили собственную дочь: «Аня!» Вопль сумасшедшего был наполнен непередаваемым ужасом. И причиной страха была явно не пьяная парочка.

Бродяга развернулся и вновь побежал в направлении пьяниц, но затем резко свернул в сторону, за угол павильонов. Там была лестница, которая вела к переходу через дорогу. Лана не видела, что происходило, но услышала крик толстяка:

– Ты же сейчас под колёса попадёшь, дебил!

Судя по всему, бродяга благополучно преодолел пешеходный переход, и через несколько секунд вопль затих.

Тощий пьяница, Табаки, взглянул на Лану с Денисом и неуверенно, словно стесняясь, но достаточно громко, чтобы его услышали на таком расстоянии, произнёс:

– Вот так вот.

Затем чуть тише повторил:

– Вот так вот.

Толстяк ткнул друга в бок и принялся разливать своё пойло в пластиковые стаканчики.

Лана обернулась к Денису, хотела сказать ему, что нужно идти отсюда, но когда увидела его глаза, произнесла:

– Что это было?

В глазах Дениса вновь появилось выражение затравленного зверя, как тогда, в субботу, у него в гостях, когда она просила его открыть письмо.

«Всего два дня назад, всего ничего», – подумала она. Ранки на висках Дениса, результат их небольшой авантюры, даже не успели зажить.

Сейчас Лана чувствовала: он знает, почему бродяга так себя вёл. Она боялась узнать причину, боялась до дрожи, но не спросить не могла.

– Денис, скажи мне, пожалуйста, что тут произошло?

Денис вновь приложил палец к её губам.

– Всё – потом, – только и сказал он.

Глава 23

Они шли по ночной Москве, практически не разговаривая. Он попивал из бутылки пиво, она – «Колу». Курить Лана уже не хотела. Выкуренные на «Кропоткинской» сигареты сейчас вызывали лёгкую тошноту.

Ей не терпелось поделиться с Денисом информацией, которую на неё вывалил букинист, и она очень хотела узнать, что произошло возле «Кропоткинской», но Денис недвусмысленно дал понять, что поднимать эти темы нельзя.

«Это снова Анкудинов. Он контролирует его и видит нас сейчас», – решила она.

И получалось, что рассказать Денису о том, кто на самом деле этот Анкудинов, было невозможно.

«Интересно, что же он мне положил в карман?»

Он что-то написал ей, не иначе. Что-то, что поможет им. Какой-то план.

«Или он передал тебе твоё письмецо с уведомлением, – раздался в голове тихий и неприятный голосок. – Просто не нашёл слов, чтобы это сказать, ведь он такой стеснительный».

Нет, это походило на бред. Хотя в ситуации, когда происходит всякая чертовщина, реальность не очень сильно отличалась от бреда. И время от времени у неё возникала мысль несмотря ни на что выхватить из кармана джинсов то, что Денис туда вложил, и покончить со своими сомнениями.

Когда ей надоело заполнять тишину ничего не значащими фразами, Лана попросила Дениса обнять её. Он положил руку ей на плечо, а она обхватила его за талию.

Начинать разговор было тяжело, но необходимо. И через несколько минут, на подходе к Воробьёвым горам, она решилась. Без всяких предисловий она начала:

– Однажды…

Она сделала паузу, собираясь с мыслями:

– Однажды (мне тогда только исполнилось десять) мой папанька вместо того, чтобы просто избить, решил взяться за нож.

Денис повернулся к ней. В его глазах читалось непонимание.

Она замолчала, а затем продолжила быстро, стараясь поскорее выплюнуть это из себя так, чтобы не задевать больные струны:

– Этот больной урод постоянно пытался показать свою значимость. Мать рассказывала, что он с самого их знакомства устраивал ей сцены, как подросток и не терпел никаких возражений. Ревновал её к каждому столбу. Она закрывала на это глаза, считала это проявлением любви. Дура. А когда он, уже после свадьбы, начал распускать руки, мать постоянно повторяла одну и ту же мантру: «Бьёт, значит любит». Она мне потом десятки раз рассказывала, что было до моего рождения: и про папочку, который о ней заботился, и о криворукой мамочке, которая почему-то всегда всё делала неправильно, так, как не нравится папочке. Плакалась на свою судьбу и тут же оправдывала каждый удар своего мужа. Родилась я. По её словам, тогда всё стало чуть лучше. Всё немного устаканилось до тех пор, пока я не пошла в детский сад. Но затем понеслось по новой. И постепенно стало доставаться и мне.

– А твоя мама?.. – начал, было, Денис, но Лана прервала:

– Моя мама, – произнося это, она язвительно скривила губы, – может быть, и имела что-то против, но вякать поперёк – не смела. Так оно и бывает. Начинается с мелочей, а потом растёт понемногу, причём так незаметно, что кажется – так всегда было и должно быть. Поэтому мать молчала даже тогда, когда отец поучал меня. Короче, однажды у этого урода произошёл очередной приступ ревности, хотя за пятнадцать лет он превратил её в загнанную лошадь, на которую никто бы не взглянул, даже если бы она была холостой. Что там у них произошло – не знаю. Они просто, как обычно, начали орать. Точнее орал он, а она скулила, оправдывалась. Наверное, надеялась вызвать жалость. Как будто она не поняла за столько лет, что для таких ублюдков покорность – это как красная тряпка для быка.

Лана сделала глоток «Колы» из банки, несколько секунд помолчала. Она всё больше и больше распалялась, наливаясь злобой, и в то же время ей становилось легче. Как будто она резко вытащила занозу из пальца – боль стала сильней, но рана вот-вот начнёт заживать.

– Я слышала, как закричала мать. Но осталась в комнате. Просто до ужаса боялась выйти. Сидела у себя дома, а чувствовала, будто нахожусь в лесу, полном голодных волков. Я смогла выйти только минут через десять после того, как хлопнула дверь. Я понимала, что он ушёл, но пришлось набраться смелости, чтобы выйти. Мать лежала в коридоре. Кровь… кровь как будто была повсюду. Может быть, половину добавила моя фантазия, не знаю, но мне тогда показалось, будто кто-то взял и расплескал там целое ведро красной краски. Бред, конечно.

Лана попыталась улыбнуться, но ответной улыбки от Дениса не дождалась. Тот, вперив в неё взгляд, ждал продолжения. Он держал за горлышко полупустую пивную бутылку, но, казалось, совершенно про неё забыл.

– Мать была жива. Он полоснул её по щеке..., – Лана провела ребром ладони по левой щеке, потом тихо пробормотала: «На себе не показывают» и вернулась к рассказу. – Рядом валялся кухонный нож. Ножи в доме всегда были остро наточены. Этот урод заботился о них куда больше, чем о своей семье. Порез оказался достаточно глубоким, чтобы оставить шрам на всю жизнь. Потом я спрятала нож от матери. А ей сказала, что испугалась и выбросила его…

– Зачем ты его спрятала? – прервал рассказ Денис.

– Я ждала возвращения отца. Я полгода носила нож с собой. В портфеле, в сумочке, за пазухой. Я знала, что если этот ублюдок появится, то я ему всажу этот кусок железа в глотку. Странновато для десятилетней девочки, да?

– Нисколько, – проговорил Денис каким-то странным, сдавленным, голосом.

– Он так и не появился. Теперь мне всё равно, но в тот момент я очень хотела, чтобы он вернулся. С тех пор наши отношения с матерью кончились. Я приходила домой, уходила из дома, ела то, что она готовила. Она периодически ныла по своему муженьку, я выслушивала. Иногда возникало желание пожалеть её, но это быстро проходило.

– Когда она умерла?

– Умерла? Нет, она жива.

– Но ты же сказала, что она… была.

– Ну да. Для меня – была.

Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Повисла пауза.

Наконец, Денис произнёс всё тем же странным, словно что-то мешалось во рту, голосом:

– Ты действительно смогла бы это сделать?

– Что именно?

– Убить отца.

Лана посмотрела на него, но тут же отвела глаза.

– Откуда же я сейчас могу это знать? Может быть, точно так же спряталась бы в своей комнате и ничего бы не сделала.

И тихо добавила:

– Смогла бы. Тогда смогла бы.

– И смогла бы жить с этим?

Лана промолчала.

Несколько минут они шли молча. Лана вновь почувствовала, что дрожит, но не совсем понимала, от чего: то ли от ночной прохлады, то ли от воспоминаний о том дне, когда она поняла, что желает смерти своему отцу.

Денис, в два глотка допив пиво, бросил пустую бутылку в урну и заговорил, не поднимая головы:

– Помнишь, ты меня спросила про моих родителей? Ну, тогда, когда мы пытались открыть… – он замолчал.

– Угу, – произнесла Лана, стараясь, чтобы голос не выдал волнение.

Денис намеревался поделиться чем-то сокровенным, чем-то, что он долгое время хранил в себе, и спугнуть его откровение было бы непростительной глупостью. И ещё ей показалось, что Денис замолчал не из-за того, что не нашёл слов. Он заставил себя замолчать, прежде чем слово «письмо», а быть может и «письмо Анкудинова», сорвалось с его губ. Он не хотел произносить ни слова про Константина Андреевича, ведь тот предупредил, что Лана тоже несёт ответственность за его действия. Денис защищал её.

– Мои родители – нормальные. Их уважают, их ставят в пример. Не алкаши и не какие-нибудь злыдни, терроризирующие семью. – Он мельком глянул на Лану и вновь уставился на свою обувь. – Нет. Образцовые соседи, законопослушные граждане. У них лишь один недостаток – они не любят своего сына. У меня был младший брат Лёша. Вот он-то и получал всё внимание – и за себя и за меня.

Лана мысленно отметила, что Денис говорил о брате в прошедшем времени. «История будет печальной», – мысленно констатировала она.

– Представь, каково это, когда есть два ребёнка, один получает всё, а второй – хрен с маслом. У Лёши появлялось всё, о чём он просил: игрушки, сладости. Внимание и поддержка, в конце концов. А для меня всегда находили убедительные и педагогически обоснованные нравоучения. А я старался, рвал жопу, чтобы заслужить похвалу от отца.

Они остановились возле светофора, ожидая разрешающего сигнала. Лана, чуть повернув голову, украдкой посмотрела на Дениса. Красный свет светофора падал на кожу, придавая лицу зловещий вид. На секунду Лана представила, что это отблески адского пламени, в котором отбывают свой бессрочный срок грешники. Ей стало не по себе от этой картины, и она с облегчением выдохнула, когда красный свет погас, уступив место зелёному.

– Пойдём, – проговорила она, и Денис двинулся вперёд, даже не посмотрев на светофор.

В который раз Лана удивилась, насколько быстро люди подчиняются её воле. Но почему-то этот дар больше походил на проклятие. Ей так хотелось сбросить с себя сейчас весь этот груз и просто стать слабой. Чтобы за неё разобрались с этой бесовщиной: с Анку, с письмами, с жертвами. Но чуда не происходило, а это значило, что разгребать дерьмо в этих авгиевых конюшнях придётся именно ей.

«Господи, помоги мне», – мысленно произнесла она короткую молитву, а Денис тем временем продолжил:

– Лёша был на восемь лет меня младше. Он был засранец, но, наверное, все младшие братья засранцы. Так получалось, что я всегда оказывался крайним. И за это я ненавидел его. Очень сильно ненавидел. Однажды он уронил «видик». Отцу его одолжил какой-то знакомец. Естественно, я оказался виноватым, потому что родители застали меня, когда я пытался его отремонтировать. В общем…в общем, выходит, что я пытался сделать как лучше, а получалось, как всегда. И таких случаев было предостаточно. Такое ощущение, что родителям и в голову не приходило, что мой брательник может быть в чём-то виноват. Прямо святая корова.

Денис невесело хмыкнул и замолчал.

Ещё несколько минут они провели в тишине. Вдали Лана увидела девятиэтажную «свечку», в которой она с подругой снимала квартиру.

Она прервала молчание:

– И что произошло?

Ответ её ужаснул. Она ждала чего угодно, но только не этих трёх простых слов.

– Я убил его, – тяжело проговорил Денис. Слова прозвучали глухо, словно его рот был забит ватой.

Лана остановилась и посмотрела в глаза Денису. Она всё ожидала, что эти три слова каким-то чудом окажутся ошибкой или шуткой. Крайне глупой и неуместной шуткой.

Денис не посмотрел на неё. Потом повторил отчётливее, зло и в то же время как-то беспомощно:

– Я убил его.

Он двинулся вперёд, и она поспешила за ним.

– Как-то родители пошли в гости, а мне сказали присматривать за Лёшей. Естественно, я этого не делал. Я сидел у себя в комнате. Вдруг Лёша закричал. Я прибежал на кухню. Он стоял возле окна, а занавеска в нескольких сантиметрах от него пылала. Видимо, он баловался спичками, а серная головка отлетела и попала на занавеску. Или ещё какая хрень произошла, не знаю. Я потом много чего передумал. Времени было достаточно.

Он хмыкнул.

– И вот он стоял и смотрел на огонь, не шевелясь. Я помню свою первую мысль: «Оставь его. Беги». И я…я…

– Побежал?

Денис кивнул.

– Я выскочил в подъезд. Босой, в трусах и в майке. Тут же очухался и решил вернуться, но сраная дверь… она захлопнулась.

Лана представила картину себе так ярко, что мороз пошёл по коже. Она увидела полуголого мальчика, который пытается открыть захлопнувшуюся дверь. Раз за разом дёргает, не понимая, почему же ручка не поддаётся, а из квартиры доносится крик.

– Он стал кричать всё громче и громче, и тогда я побежал. Я не хотел слышать его. На первом этаже я столкнулся с соседкой. Она выглядывала из-за двери – видимо, услышала Лёшин крик. А быть может, и мой. Она-то и вызвала пожарных.

Денис стал говорить тише и быстрее, и Лане пришлось напрячь слух, чтобы услышать его.

– Я ведь намеренно это сделал. Я желал его смерти. Я много раз, после очередной взбучки от родаков, мысленно желал, чтобы он умер. Лежал в кровати и представлял, как родители будут меня любить после его смерти. Как они поймут, что напрасно не любили такого чудесного паренька. Как у них не останется других вариантов, и я, в конце концов, стану любимым сыном. Я ненавидел брательника, а получилось, что не того ненавидел. Его вины здесь не было. Он ещё ничего не понимал, он же маленький…был.

Последнее слово упало, словно камень в глубокий колодец. Денис пнул валявшуюся на асфальте пластиковую бутылку и замолчал.

Лана, поражённая, не произнесла ни слова. Она была готова к тому, что история Дениса не имеет «хэппи энда», но всё ещё надеялась на какое-то чудо. Теперь же мысль о чуде тихо и скоропостижно скончалась.

– Оказалось, что я очень круто «накололся». Расположения родителей я так и не получил. Думаю, им в голову не раз приходила мысль, что сгореть должен был я, а не Лёша. Нет, не думаю – уверен. Лично меня эта мысль посещает постоянно.

Денис остановился и, наконец, поднял глаза. Поймав взгляд Ланы, он проговорил:

– Ты единственная, кому я рассказал это. Я когда-то себе поклялся, что этот эпизодец останется между мной и братом. И даже если ты после этого решишь не тратить на меня время, я рад, что это сделал. По крайней мере, я теперь смогу с этим жить…даже если осталось недолго.

Лана сказала, изобразив злость, которой не чувствовала:

– Не говори ерунду, дорогой. Времени у меня достаточно.

И добавила:

– У тебя тоже.

И поняла, что сделала всё правильно. Увидев облегчение в глазах Дениса, она поспешила сменить тему разговора.

– Пришли. Если хочешь, можешь остаться у меня.

– А как же твоя соседка?

Лана улыбнулась.

– Да к чёрту соседку, потерпит.

Денис покачал головой.

– Пожалуй, всё же откажусь. Денёк сегодня тот ещё. Надо отдохнуть, а то после вчерашнего дождя меня всё ещё колотит. Закинусь таблеточкой и посплю.

Он слабо улыбнулся слегка подрагивающими губами и тут же сделал странное движение – постучал себя ладонью по заднице. Лана поняла смысл жеста и сделала то же самое по карману, в котором лежала записка от Дениса. Она помнила. Денис не просто так отказывался зайти к ней. Он давал ей возможность прочитать то, что написал в записке, ведь вместе с ним к ней в дом зашёл бы и Анку.

Она поцеловала его в губы, быстро, но нежно. Её порадовало, что из глаз Дениса пропала та отстранённость, что напугала её два часа назад.

– Ну тогда беги. А то уже поздно…или наоборот, рано.

Денис взглянул на часы:

– Уж если ты права…

– …То я права.

Глава 24

«Комсом.-кольц., 1 вагон в стор. Курск. сегодня, 10.32, не опазд. Ко мне не подходи, но в вагон заходи за мной». Лана с трудом понимала корявый почерк Дениса: буквы прыгали и разбегались в разные стороны, словно он писал на ходу, но всё же расшифровала послание.

Комсомольская – кольцевая, первый вагон в сторону станции Курской. Не опаздывай.

Лана поспала всего два часа, с шести до восьми, но чувствовала себя вполне бодро. От вчерашней безысходности не осталось и следа. Начинало что-то происходить, а это значило, что ещё не всё потеряно. О возможном трагическом исходе старалась не думать – не время.

Она тихо оделась и прошмыгнула на кухню, стараясь не разбудить свою подругу, которая, судя по всему, вовсе не собиралась ехать в институт. Аккуратно прикрыв дверь, щёлкнула выключатель электрочайника. Заглянула в холодильник, но тут же закрыла дверцу. Есть совершенно не хотелось. Все внутренности гудели, словно потревоженный пчелиный улей, кровь билась в висках, во рту пересохло. Когда закипел чайник, дверь приоткрылась, и показалось слегка припухшее после сна лицо Лены. На её щеке виднелся красный отпечаток от волос. Подруга выглядела настолько привычно домашней, своей, что Лане на мгновении показалось, что вся прошедшая неделя – не что иное, как сон. Местами приятный, по большей части страшный, и, несомненно, весьма реалистичный сон. Но нет, в руке она держала ту самую записку от Дениса, которую он ей передал несколько часов назад.

– Закинешь мне тоже пакетик чая? – попросила Лена.

– Угу, – кивнула Лана, но дверь уже захлопнулась.

Через пару минут они сидели друг напротив друга и пили чай. Лана выставила на стол, всё, что смогла найти из сладостей: несколько засохших пряников и шоколадку. Сама она не прикоснулась к еде.

– Лана, я, конечно, понимаю, что ты имеешь право на личную жизнь, но всё же стоит сообщать подруге, как ты, где ты, и самое главное, с кем ты, – девушка хихикнула, но тут же добавила, уже серьёзно. – Я беспокоюсь.

– Так позвонила бы.

Лана сделала глоток обжигающего чая. Она любила чай именно таким: горячим и крепким.

– Сотню раз собиралась. Но думала: «А вдруг ты сейчас с ним, а я помешаю в самый ответственный момент». И не стала.

– Самый ответственный момент? – Лана, сама того не ожидая, улыбнулась. Ей было приятно, что подруга о ней беспокоилась. – Ты, наверное, думаешь, что когда я не дома, то трахаюсь напропалую.

– Фу, какие гадости ты говоришь! – вспыхнула Лена. – Ну почему же сразу так? Может, свидание какое романтическое? Ну, или там, прогулки под луной?

– А я и говорю «трахаюсь напропалую», – рассмеялась Лана.

– Ну, в общем, да, – в ответ расхохоталась подруга, а потом спросила. – У тебя всё в порядке? Есть какие-то проблемы?

– Всё отлично, Ленусик, – снисходительно сказала Лана, тем не менее, растроганная заботой. Она в последние дни вообще стала чересчур сентиментальной.

Она встала.

– Твою мать, Света! – воскликнула Лена. – Из тебя калёными щипцами не вытянешь ничего. Ну что ты за человек?

Обращение «Света» подруга использовала в те моменты, когда выходила из себя. По причине её поразительной жизнерадостности это происходило очень редко и было поэтому более заметно. Лена явно пыталась побыть в роли слушательницы – на месте, которое всегда прочно занимала Лана.

– Я сейчас убегаю, но как только у меня будет время, мы с тобой обязательно поговорим. И я обещаю, история будет весьма интересной.

– Я очень на это надеюсь. Люблю интересные истории.

Лана сполоснула чашку в раковине и открыла кухонную дверь.

– Будь осторожна, – услышала она.

Уже в прихожей, обуваясь, Лана пробормотала себе под нос:

– Конечно, буду. Вариантов-то больше нет.

Она успела спуститься на два этажа, когда услышала голос подруги, раздавшийся сверху:

– Ты, кажется, забыла свою бумажку. Или можно выкинуть?

Лана остановилась. Какая бумажка? И зачем она ей?

Но тут же всё стало на свои места. Записка от Дениса! Она положила её на стол, и, пока болтала с подругой, совершенно забыла про неё.

– Нет, нельзя. Я иду.

Поднимаясь, она пыталась вспомнить, что именно там написано, но уставший мозг не мог выдать правильный ответ: вагон был то ли первый, то ли последний, а время – то ли 10.30, то ли 10.35.

Лена улыбалась.

– Прости, не смогла не посмотреть. У тебя мальчик с фантазией? Квестами увлекается?

Лана, вспомнив разговор у Алексея Петровича, невесело хмыкнула:

– Ещё как увлекается! Как видишь, в «Двенадцать записок» играем.

И взяла листок.

Денис увидел Лану, которая непринуждённо двигалась из центра зала, от эскалаторов, по направлению к тому месту, где он стоял. Она виртуозно лавировала между потоками снующих туда-сюда пассажиров. Утренний час-пик прошёл, но на станции всё равно оставалось людно. Словно почувствовав взгляд Дениса, Лана повернула голову и, найдя его в толпе, улыбнулась короткой нервной улыбкой, а затем моментально отвела глаза.

«Молодец», – подумал он. Она на лету ловила правила игры.

Часы над тоннелем показывали 10.30. С шумом подъехал состав. Машинист, которого Денис отчётливо видел, лысоватый толстяк с пышными усами, что-то сосредоточенно изучал, посекундно поднимая глаза к зеркалу, установленному на перроне.

«Нет, рано. Не тот», – Денис терпеливо ждал, время от времени украдкой поглядывая на вставшую неподалёку Лану.

Сине-зелёный состав тронулся и исчез в тоннеле. 10.31.

Он понимал, что задуманное – это опасная авантюра, которая могла стать последней не только для него, но и для Ланы. Но ведь ни он, ни она не получали писем. А на него, помимо всего прочего, Анку имел свои планы, что давало ему неплохие шансы пережить сегодняшнее утро. Но всё равно он был не до конца уверен, что сможет это сделать. Сможет рискнуть. Он ловил себя на мысли, что готов отказаться от своей задумки в любой момент. И что тогда?

На табло секунды, сменяя одна другую, медленно ползли вперёд. Денису казалось, что ещё чуть-чуть, и время совсем остановится, словно Анкудинов управлял не только жизнями, но и временем. Наконец, табло показало «10.32». Ещё несколько бесконечных секунд, и в противоположном от него тоннеле появился свет, а следом и сам поезд.

Состав подъехал. Народ принялся сбиваться в плотные кучки возле автоматических дверей в ожидании, когда они откроются.

Нужно было действовать быстро. Денис шагнул к дверке машиниста и легко постучал в окно.

«Он не откроет. Наверняка, это ему запрещено инструкцией». И что тогда?

На понимание Константина Андреевича рассчитывать не приходилось.

Но машинист поезда, нестарый ещё, крепко сбитый мужик, хоть и сделал удивлённые глаза, всё же открыл дверцу.

– Да? – доброжелательным тоном спросил тот.

– Вам письмо, – тихо проговорил Денис и протянул конверт, который сжимал в руке. С одной стороны, ему было невыносимо отвратительно то, что он делал. С другой, в нём вновь невольно расцвело то чувство всемогущества, чувство бога. Он опять распоряжался жизнью и смертью. Управлял. Но у этой медали оказалась и третья сторона – страх. Жуткий ужас неконтролируемого падения в пропасть.

– Мне? – растерянно протянул машинист Никонов Максим Олегович, глядя на своё имя на белом конверте, и улыбка на его лице слегка поблекла, словно он почувствовал беду, исходящую от красных букв на нём. Не дожидаясь ответа, он взял конверт и повернулся к приборной панели.

В момент, когда пальцы машиниста ухватились за конверт, Денис отчётливо увидел картину: Максим Олегович стоит в очереди в магазине. В руках – корзинка с продуктами. Внезапно, но при этом как-то мягко и неспешно, он оседает. Ноги понемногу сгибаются, и в какой-то момент перестают держать тело, и машинист то ли падает, то ли ложится на плиточный пол…

Картинка пропала, как только Денис отпустил письмо. В этот момент он решился.

Денис резко рванул к дверям. Краем глаза он увидел, что у второго входа в вагон то же самое сделала Лана.

Они успели. Денис извинился перед похожей на скелет женщиной за то, что в спешке наступил ей на ногу. Та лишь пробурчала в ответ что-то неопределённое: то ли она приняла извинения, то ли прокляла его.

Двери захлопнулись, и состав, которым управлял машинист, получивший уведомление о собственной смерти, тронулся.

К Денису, посекундно извиняясь, пробиралась Лана. Её большие глаза вопросительно смотрели на него. Можно ли ей подходить?

Денис кивнул.

– Ты?.. – начала, было, Лана, когда приблизилась вплотную к Денису, но замолчала.

Денис тихо проговорил:

– Мы можем говорить, но всё же давай потише, иначе на нас будут смотреть, как на придурков.

Лана тут же снизила голос:

– Ты, что, передал сейчас письмо машинисту?

– Да, – и, заметив в её глазах испуг, тут же продолжил. – Я не думаю, что сейчас будут какие-то проблемы.

– Ты не думаешь? – раздражённо и язвительно повторила Лана, глядя ему в глаза.

– Я уверен, – Денис сделал ударение на второе слово, пытаясь говорить успокаивающе.

– У Анку для меня слишком много дел, чтобы так просто убить меня, – озвучил он мысль, мелькнувшую в голове.

– Ты знаешь про Анку? – спросила она, повысив голос.

– Т-с-с. Прошу тебя, тише.

Лана прошептала:

– Откуда ты знаешь?

Денис улыбнулся:

– Это долгая история, как бы это затёрто не звучало. А вот откуда тебе о нём известно?

В её глазах появились чертенята:

– Моя история ничуть не короче твоей. Так что уж извини.

«Вот же язва», – подумал Денис с нежностью, но тут же осёкся – медлить было нельзя.

– Что ты знаешь о нём? – спросил он.

Лана рассказала то, что узнала от Алексея Петровича. История не заняла много времени. Ей хотелось как можно скорее выйти из этого поезда, а ещё лучше – закричать во весь голос, чтобы пассажиры выметались отсюда. Заорать, что здесь умирающий машинист, террорист, пожар, паралитический газ – да всё что угодно, лишь бы быстрее. Наивная вера Дениса в свою неприкосновенность не внушала доверия. Могли погибнуть десятки, сотни, а он выжить. И это не противоречило его теории о том, как он важен Анку. В конце концов, выжившие в крушении поезда обязательно должны быть.

Лана огляделась. Интересно, сколько пассажиров получили свои письма? Кто их им передал? Анку? Денис? Ещё какой-нибудь наёмный курьер смерти? Она понимала, что сейчас перед ней находится много людей, которых через несколько минут может не стать. Они просто превратятся в куски мяса, которые покинула душа. Это поразило её. Наверняка, так себя ощущали предсказатели – смесь всемогущества и беспомощности. Знание будущего, не подкреплённое возможностью изменить это самое будущее.

«Но я же пока не получила своё письмо», – подумала она.

Денис словно прочитал её мысли:

– Постарайся расслабиться. Мы с тобой ещё не получали уведомлений.

Лана посмотрела на него. Было ли письмо обязательным условием? Или, может, это была «старая добрая» традиция? Так, штришок. Такой же, как, например, сороки, стук молотка или скрип колёс. Маленький заскок любителя эффектного выхода Анку, приятный, но совершенно не обязательный.

Денис продолжил:

– Никакой аварии и никаких смертей сейчас не будет. Машинист умрёт не сейчас. Не сегодня.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Видел. Не понимаю, как это получилось, но видел. Возможно, это одна из привилегий работы разносчика уведомлений от Анку.

Лана взглянула в глаза Денису, удивлённая. Но в его взгляде она не заметила ни единой нотки юмора, прозвучавшей в голосе. Скорее это походило на горькую иронию.

– А почему тут можно говорить? – спросила она. – Из-за него?

Она кивнула головой в сторону кабины машиниста.

– Да, – ответил Денис. – Анку не видит меня, пока я нахожусь возле человека, которого я уведомил. По крайней мере, пока это подтверждается.

– Откуда?..

– Выяснил позавчера, когда мне «СОС» рассказывал об Анку.

И тут же ответил на незаданный вопрос:

– Сокращённо от Сажина Олега Сергеевича – одного из получателей «писем смерти».

– Ты их так называешь?

Голос из динамика, неприятно скрипучий из-за помех, сообщил: «Станция Таганская. Переход на Таганско-Краснопресненскую линию и на станцию «Марксистская». Поезд остановился. Денис пропустил маленькую старушку с грязным пакетом, которая молча и упрямо, словно мул, пробиралась к выходу, и сказал:

– Их как не назови, а суть одна. А откуда взялся этот самый Александр Петрович?

– Алексей Петрович. Меня с ним познакомил человек, который следил за тобой.

– За мной следят? – Денис заметно заволновался.

– Не бойся. Это не полиция и не ФСБ. Просто старик, который хотел убить человека, но тот умер раньше, после того, как ты передал ему письмо.

– Просто старик, который хотел убить человека? Знаешь, всё же тебе стоит объяснить всё подетальней.

Скрипучий голос объявил станцию «Павелецкую».

Она постаралась как можно короче описать свою встречу с Виктором. Эпизод с девочкой, погибшей под колёсами внедорожника, она пропустила.

– Вот так повезло, – горько произнёс Денис, когда она закончила. – Вот так просто, взял и попал на главную роль в херовый низкобюджетный сериальчик.

Лана хотела его приободрить, но не нашла слов.

Поезд остановился на «Добрынинской».

– Честно говоря, ума не приложу, что сейчас делать. Может, твой библиофил, Александр Петрович…

– Алексей.

– Да хоть Лаврентий, лишь бы помог. Может он подкинет какую-нибудь здравую идею?

Лана моментально достала мобильник из кармана джинсов и слегка дрожащими пальцами нашла контакт друга Виктора и нажала на «вызов».

«Лишь бы была связь, лишь бы была связь», – мысленно повторяла она своё заклинание.

Связь была. Пошли гудки: первый, второй, третий, четвёртый, пятый. Никакого ответа, лишь прерывистый и слегка плавающий звук гудков. Лана подумала, что в такие моменты, когда счёт идёт на секунды, всегда просыпается закон подлости и радостно бежит навстречу, чтобы помешать, отвлечь, затянуть.

Краешком сознания она отметила, что в вагоне поднялся гомон, чуть громче, чем обычно. Но не успела поразмышлять на эту тему, так как в трубке раздался голос букиниста:

– Алло?

Лана, растерявшись, ответила не сразу.

– Алексей Петрович, – наконец проговорила она и быстро и дёргано начала говорить:

– Мы с Денисом в метро…разговариваем…он говорит, что это можно делать… Анку не слышит, когда рядом… тот, кому дали письмо…получатель…

Букинист коротко ответил на эту сбивчивую тираду и положил трубку.

– Нам нужно на «Нагатинскую».

Денис кивнул, не задав ни единого вопроса.

– Пара станций отсюда. Нужно перейти на другую ветку. Надо здесь выйти.

В вагоне стало свободней. Голоса, сливающиеся в общий гул, напомнили Лане пчелиный улей. Встревоженный пчелиный улей.

– Что за хрень? – Лана задала вопрос, уже зная ответ. – Ты же сказал, что не сейчас.

Денис взял её за плечо и развернул так, что она уткнулась взглядом прямо ему в глаза. Вторую, свободную, руку он поднял к её лицу и, оттопырив указательный палец, повторил вчерашний жест: ни слова.

«Пожалуйста, Господи, только бы этот гад не слышал, только бы не слышал», – взмолился Денис.

Он потянул Лану к переходу. Она двинулась за ним, не проронив ни слова. Как хорошо, что она обладала редким талантом – вовремя замолчать. Не задавать миллион вопросов, не возмущаться, а просто молчать. Не женская черта, но крайне необходимая сейчас.

Ситуация с машинистом походила на небольшой розыгрыш от Анку. Сначала он внушил Денису, что тот может предвидеть, когда человек умрёт, а затем – раз! – и всё оказалось по-другому. И теперь, обнаружив Дениса и Лану, он, несомненно, захочет в очередной раз продемонстрировать свою силу. И ему и Лане.

По пути Денис задел плечом крупного мужика с выдающимся вперёд пузом и двойным подбородком, но, кажется, тот не обратил на это внимания. Толстяк раздражённо и недоумённо крутил головой. Его лицо приняло пунцовый оттенок, а глаза превратились в маленькие щёлочки, утопающие среди жирных пудингообразных щёк. Денис представил, как этот мужик мысленно обкладывает отборным матом машиниста, и у него возникло мимолётное желание подойти к толстяку и спросить, считается ли смерть уважительной причиной нерасторопности Никонова Максима Олеговича.

Возле кабины уже собралось несколько зевак. Они заглядывали внутрь, не решаясь открыть дверь. Хотя наверняка это бы у них не получилось – скорее всего, машинист должен был закрываться изнутри. Метрах в десяти через толпу пробиралась полная женщина в оранжевой униформе. Она двигалась боком, постоянно махая чёрной рацией, и громко басила: «Пустите, граждане, ну пустите же».

Денис, не останавливаясь, обернулся и ещё раз бросил мимолётный взгляд на кабину машиниста, вокруг которой суетились люди. Кто-то всё же решился и открыл дверь. Внезапно Денис с облегчением выдохнул. Среди зевак он увидел машиниста. Тот стоял, слегка покачиваясь, женщина в оранжевой униформе придерживала его одной рукой, второй же раздражённо махала на пассажиров.

«Анку ничего не слышал, – подумал Денис, но тут же возникла другая мысль, которая Денису совсем не понравилась, – Но зато теперь он всё видит».

Глава 25

Анку стоял возле озера и вглядывался в тёмную воду. Волны со звуком, похожим одновременно на чавканье свиньи и на томный вздох влюблённого юноши, разбивались о берег и прятались, чтобы следующие за ними волны тут же заменили их. Бесконечно медленно они совершали свой путь, появляясь на поверхности и исчезая в ней. Свечи человеческих жизней создавали на взволнованной воде переливающиеся и постоянно изменяющиеся грани. Живые грани. Поразительно живые на фоне мёртвого леса.

Многие тысячелетия назад Анку впервые увидел это место: озеро, лес и свечи. Тогда, в самом начале, свечей было гораздо меньше. По прошествии веков их число росло: сотни тысяч, миллионы, миллиарды. Одни зажигались, другие гасли; одни горели долго, другие тухли, едва начав гореть.

Он поймал своё отражение в успокоившейся на секунду воде. Из глубин на него смотрел настоящий Анку – вечная жизнь в оболочке смерти, живая сущность внутри иссохшегося черепа.

Здесь, наедине с собой, Жнец (как он сам предпочитал себя называть) отбросил маску. Маска была нужны для тех, чьи свечи горели за его спиной. Человеческий разум придавал слишком большое значение внешней оболочке. Анку это помнил ещё с тех времён, когда и сам был человеком. Начинка не столь важна, важен фасад. Любой старьёвщик знал это простое правило: можно продать насквозь гнилой товар, если тот радует глаз покупателя, и, напротив, сложно избавиться от того, что неприглядно. И Жнец создал фасад. Он стал своим собственным image maker, художником собственного образа, а уж людской страх и людская тяга всему придать эпичности и таинственности завершили дело.

Густая волна всколыхнула воду, и иллюзия зеркала исчезла, но Анку не шевелился. Ему нравилось созерцание того, что было так же вечно, как и он сам. В такие моменты время останавливалось, мысли, постоянные его спутники и мучители, прятались, и оставалась лишь пустота, чистая и прекрасная. Как же он, Жнец, хотел раствориться в этой пустоте, остаться там! Но Творец не отпускал его. Творец, который вместо справедливости являл собой предвзятость, тем самым позволяя людям делать вывод, что Слово Божие – не догма, а всего лишь мнение, слабое и изменчивое. Этот мясоед мог прощать кого угодно: убийц, насильников, тиранов, но не находил в своём чёрном сердце места для прощения Анку. Не позволял ему уйти в пустоту.

Многие тысячелетия назад это место стало тюрьмой Жнеца из-за преступления, которое ещё не было определено как преступление, а, следовательно, не являлось им. В те времена ещё не было правил, а мораль... мораль – понятие изначально мёртвое. Это слово, которым чаще всего оперируют те, кто давно уже попрал эту самую мораль. Его, Жнеца, словно какого-нибудь жалкого джинна из арабских сказочек, обрекли на прозябание здесь, в этом маленьком ограниченном мирке, даже не имеющем названия. Анку так и не удосужился сам назвать его: ни к чему имя временному пристанищу, даже если это «временно» длится тысячелетиями. Так и существовала тут его вечная, опостылевшая плоть, пока душа, утомлённая жизнью и знаниями, металась между мирами в поисках решения единственной проблемы – как заставить Творца отпустить его в пустоту. И Анку сделал ставку на изменчивость и непостоянство Создателя. Он понимал: чтобы убедить азартного Бога играть по правилам своего невольника-помощника, нужно было терпение и время. И первого и, в особенности, второго у Жнеца оказалось в избытке. Ему нравилась одна английская пословица – “Little strokes fell great oaks”[1]. Иногда он и в самом деле ощущал себя терпеливым дровосеком, который раз за разом ударяет топором по стволу огромного дуба – упрямства Всевышнего.

И действительно, по прошествии веков Творец стал более сговорчивым – дуб поддавался. Бесплотный дух, в итоге оказался не против бросить кости. Оставалось найти предмет пари, который мог бы заинтересовать искушённого Бога. И тут Анку не торопился. Время само найдёт и определит, на что будут сделаны ставки. Время – заклятый враг и, в то же время, самый близкий друг Жнеца. Проклятое бесконечное время.

Анку отвернулся от озера и окинул взглядом развернувшееся перед ним полыхающее поле. Жизни миллиардов людей на его глазах начинали и заканчивали свой путь, зажигались и тухли. Здесь были и безымянные, никому не интересные люди, и те, кого после смерти ещё долго вспоминают и цитируют. Чингисхан, Коперник, Да Винчи, Эйнштейн, Сталин когда-то стояли, ничем не отличаясь от других. Кто-то, может быть, сказал бы, что их свечи горели чуть ярче, но Анку, растерявший за тысячелетия всю романтику, знал, что жизни гениев на этом поле горели точно так же, как и жизни нищих, глупцов и убогих.

Он двинулся между рядов, наблюдая, как тут и там загораются и тухнут свечи. Вот появилась одна жизнь, неимоверно маленькая. У этого существа ещё даже нет имени, и пока горит свеча, его даже не успеют назвать. А вот огарок, вокруг которого могла быть внушительная лужица воска, если бы свеча была сделана из воска. Это Аслан Магомаев, столетний старец, который ещё не закончил свой путь. Анку неспешно продолжал идти. Время здесь всегда казалось каким-то неправильным, и сложно было сказать, как долго он шёл: минуты или часы. Остановился он возле ничем не выделяющейся свечи. Это была жизнь Дениса Крайнова, двадцатипятилетнего курьера, от которого теперь зависело, сможет ли Анку уйти в пустоту от опостылевшей работы или нет.

-Давай, мой друг, не подведи, – наконец разорвал тишину Жнец. Звук получился пустым и бездушным, словно здешний маленький мирок напрочь убивал эмоции.

Он мысленно взглянул на то, что происходит с Денисом. Закрыв глаза, моментально увидел на внутренней стороне век картину: курьер стоит на станции метрополитена. Рядом виднеется табло, время – 10.31.15, а через секунду 10.31.16. Через минуту подъедет поезд, и Денис выполнит свою задачу. Анку надеялся, что тот получит удовольствие. Всегда приятно, когда постоянная работа приносит радость. И видит Бог – Анку улыбнулся своей шутке – что скоро распоряжение людскими жизнями станет единственной работой нового Анку – курьера Дениса.

Поезд появился, и когда первый вагон приблизился к табло, мысленная картинка погасла. Отдав уведомление, он терял связь с обречённым покупателем. Эта странность не беспокоила Анку. В конце концов, какие козыри может иметь в рукаве запуганный, безвольный недоросль? И, кроме того, что успеет предпринять Денис за те несколько секунд, в течение которых он передаёт письмо?

Однако курьер не появился и через две минуты.

Анку открыл глаза. Никакого метро, никакого Дениса. Лишь свечи, свечи, свечи кругом.

– Куда же ты провалился, щенок?

Анку не заметил, как моментально стал распаляться. На кону стояло слишком много, чтобы позволить авантюрам этого беспозвоночного сорвать пари, к которому он, Жнец, тысячелетиями подталкивал Творца. Слишком много!

Он сощурился: зрачки почернели, а по белкам в разные стороны побежали грязно-бурые прожилки. Ссохшиеся щёки, тонкие, как пергамент, судорожно вздрогнули.

– Не смей мне срывать игру, – выплюнул он безгубым ртом. Кости пальцев мерно сжимались и разжимались. – Не вздумай.

Огоньки свечей одновременно колыхнулись в разные стороны, словно испугавшись гнева Жнеца – как будто бесшумная волна прошла по огненному морю. Прошло несколько мгновений, и вновь наступил полный штиль. Анку брал себя в руки.

Закрыв глаза, он попытался мысленно нащупать Дениса, но поначалу ничего не выходило. Он открыл глаза и медленно, размеренно задышал. Истлевшие лёгкие с еле заметным хлопающим звуком качали стерильный воздух. Окончательно вернув контроль над собой, Анку попытался ещё раз. На этот раз получилось. Он увидел курьера, который резво бежал по коридору метро, обгоняя людей. Он постоянно оглядывался, и через несколько мгновений Анку увидел причину этого: за Денисом бежала его подружка, любящая совать нос не в свои дела. К сожалению, Жнец ничего не мог с ней (как и с любым другим смертным) поделать – по крайней мере, на физическом уровне. Единственным исключением был Денис, но это уже по личной договорённости с Творцом. Одно из условий пари.

Картинка изредка пропадала и тут же появлялась вновь – виной тому была толпа, в которой периодически попадались уже уведомленные люди. Мелькание вновь начало раздражать Жнеца, и связь с Денисом пришлось прервать. Анку решил подождать. Немного терпения, и наглец получит полноценный урок. Щенок не поймёт хозяина, пока тот не ткнёт животное мордой в лужу. Пора было раз и навсегда объяснить Денису положение вещей. Ставки были слишком высоки.

Анку вернулся на берег озера. Он чувствовал себя гораздо лучше – ярость ушла. Не подобало Жнецу волноваться из-за какого-то жалкого смертного, пусть тот и был единственным шансом Анку уйти в пустоту. Взглянув на тёмную гладь воды, он увидел худощавое лицо Анкудинова Константина Андреевича. Маску.

[1] Малые удары валят большие дубы (англ. пословица)

Глава 26

Беготня по переходам метро истощила больного Дениса: горло саднило нещадно, голова кружилась, тело ломило, словно какой-то неведомый изощрённый садист отрабатывал на нём удары шестом. Он задыхался, но всё же двигался вперёд – сейчас нельзя было останавливаться. Каким-то внутренним чутьём он понимал, что Анку захочет помешать ему, не позволит строить против себя козни. И хотя Денис совершенно не представлял, какой вред могут причинить Анкудинову эти разговоры, всё же он не позволял себе расслабляться. Нужно было бороться. Перспектива превратиться в подобного Анкудинову пугала его до смерти (хотя и присутствовало некоторое тёмное очарование), и, кроме всего прочего, не хотелось показывать свою слабость Лане. Совершенно не хотелось.

Они молча двигались по улице. Она короткими фразами из-за его спины обозначала направление, а он полушёл-полубежал вперёд, задавая ритм. Лана удивлялась: куда девалась апатия Дениса? В его глазах, в моменты, когда он на секунду поворачивался к ней, чуть сбавляя скорость, читалась мрачная уверенность, словно он принял какое-то решение для себя и уже не отступал. Быть может, их вчерашний разговор что-то изменил в нём? Лана не знала и не слишком беспокоилась. Важно, что ни он, ни она не собирались сдаваться этому ублюдку.

Лана, окликнув Дениса, остановилась и попыталась сориентироваться. Увидев пыльный, без единого яркого пятна, двор и старенькую панельную «пятиэтажку», где жил Алексей Петрович, произнесла:

– Вот его дом, – и махнула рукой, указывая направление.

Именно в этот момент Денис почувствовал присутствие Анкудинова. Голова словно засвербела изнутри, там, где это доставляет жуткое неудобство, но где нельзя почесать. Денису показалось, что он маленький мышонок, бегающий по клетке в то время, как люди в белых халатах внимательно изучают все его передвижения. И ждут, когда они смогут сделать инъекцию, чтобы увидеть последствия. Но мышонок Денис совершенно не хотел последствий и потому резко прибавил шаг. У него было одно предположение, которое, скорее всего, окажется лишь беспомощной фантазией, но всё же это был шанс. А уж мизерные шансы Денис ценить научился.

– Что случилось?.. – взволнованно начала Лана.

– Какой подъезд? – резко перебил её Денис, срываясь на бег.

Она ткнула пальцем в ближайший, метрах в пятидесяти, подъезд, стараясь поспеть за ним.

– Вон тот.

– Слава Богу, – задыхаясь, прокричал он.

Когда до подъезда оставалось метров пять, невообразимая боль взорвалась в его висках. Денис, не сдержавшись, закричал. Левая нога зацепилась за правую, и он нырнул вперёд. Рухнул на землю, заново раздирая ещё не зажившие после прогулки под дождём ладони и лицо.

– Денис!

Это кричала Лана, но как-то очень далеко, с другого края Земли. Ублюдок Анку каким-то непостижимым образом сжимал его черепную коробку, которая была готова вот-вот треснуть. Внутри головы смесь адского жара со смертельным холодом сводила с ума.

Денис поднял глаза и сквозь пелену увидел дверь подъезда. Он пополз. Он уже не думал, сгорая в этой безумной боли, он просто полз. И кричал от нестерпимой агонии.

Он почувствовал чьи-то руки на своём вороте. Затем дверь подъезда открылась, и Денис потерял сознание.

– Кажется, ваш злосчастный кавалер приходит в себя, – услышал Денис в полудрёме незнакомый голос.

– Денис.

А этот испуганный голос он узнал. Это была Лана.

Он открыл глаза. Мир вращался с бешеной скоростью, угрожая пропасть вновь. Всё сливалось в многоцветное пятно, постоянно движущееся и меняющееся. Опустив веки, Денис вновь оказался в темноте.

Прошло несколько секунд. В висках что-то глухо тукало, распространяя волны тупой боли по голове. Денису казалось, что кто-то переместил его сердце в черепную коробку и заставил биться.

Что-то мокрое и холодное прикоснулось к его лбу, принеся небольшое облегчение.

– Как ты, милый?

– Жив, – проговорил он, не открывая глаз. – Больше ничего не могу утверждать.

Лана рассмеялась нервно, но приятно.

– Это главное. Остальное лечится.

Денис ответил:

– Тогда можно мне таблеточку от головы?

Незнакомый голос вновь вмешался в темноту, окружающую Дениса:

– Я помню каждую книгу в моём доме, но никак не могу запомнить, от чего помогают те или иные таблетки. Но в моих обширных запасах точно должен быть аспирин.

Денис вновь предпринял попытку вернуться в реальность. На этот раз получилось лучше: вещи были на своих местах, а перед его глазами было взволнованное и неимоверно красивое лицо Ланы.

– С возвращением, незнакомец.

Теперь к головной боли прибавилось ещё и саднящее подёргивание в правой щеке. Приподняв обессиленную руку, он нащупал несколько царапин.

– Привет.

– Щёку я тебе промыла перекисью. Зелёнки не нашла.

Денис улыбнулся, отметив в повреждённой щеке лёгкое онемение.

– Спасибо. Давно я в отключке?

– Полчаса, может минут сорок. Я не очень хорошо следила за временем.

– Я рад, что познакомился с тобой, – проговорил Денис немного невпопад.

Лана мило покраснела.

– Перестань меня смущать, иначе мою девичью голову заполнят ненужные мысли.

– Если там буду я, то я не против.

– Прошу меня простить, что вмешиваюсь в вашу непринуждённую беседу, но, думаю, нам необходимо заполнить наши головы нужными мыслями, – проговорил сухонький старичок с катарактой на левом глазу. – Меня зовут Алексей Петрович, а вас, насколько мне известно, – Денис. Отбросим дальнейшие любезности, ибо времени у нас практически нет. Вот ваши таблетки.

Алексей Петрович протянул к Денису руки: в одной лежали две белые таблетки, во второй оказался стакан с водой.

Денис сидел на диване, уперев локти в колени и положив голову на ладони. Головная боль никуда не делась, но ослабла: то ли действовала таблетка, то ли сила самовнушения. Тем не менее, он чувствовал себя чуть лучше. Рядом с ним устроилась Лана, поджав под себя ноги и прильнув к плечу Дениса.

Напротив, на стуле, устроился Алексей Петрович. Вчера на этом самом стуле сидел его друг Виктор Погодин.

Лана, только сейчас вспомнив, спросила:

– Алексей Петрович, а где Виктор?

Букинист улыбнулся, но ничего весёлого в этой улыбке не было.

– Он уехал домой. Полагаю, что нам с ним не суждено уже увидеться. По крайней мере, на этом свете. Но обнадёживает одно – есть шанс встретиться с ним на «том». Конечно, если предположить, что существование Бога доказывает существование загробного мира в той или иной форме.

Лана открыла рот, но, не найдя нужных слов, промолчала. Денис то смотрел на Алексея Петровича, то начинал водить взглядом по комнате, не зная, как себя вести.

Алексей Петрович продолжил, обращаясь к Денису:

– Вам повезло, что я живу на первом этаже. И подозреваю, что ещё больше вам повезло, что я вышел вас встречать. Иначе могло быть чуть больнее.

– Могло быть гораздо больнее, – проговорил Денис.

Алексей Петрович кивнул, не отрывая от него взгляда.

– Судя по тому, что рассказала мне Лана о вашей с ней встрече, и тому, как вы реагируете сейчас, полагаю, вы знаете мой маленький секрет. Это была логическая выкладка или у вас есть какой–то источник информации?

– Просто пришло в голову. А так как вариантов у меня не было, пришлось действовать. – И добавил, глядя на букиниста. – Сочувствую.

Алексей Петрович махнул рукой:

– Не стоит. За последнюю неделю, пока заканчивал свои немногочисленные дела, я к этому привык.

Лана непонимающе переводила взгляд с одного на другого.

– Вы пять минут как знакомы, а уже имеете от меня какие-то секреты?

Она сидела, чуть отстранившись от Дениса, и ждала ответа. Денис заговорил первым, коротко глянув на букиниста и получив его молчаливое согласие:

– Алексей Петрович получил уведомление. Я понял это, когда он нас позвал к себе. Здесь, рядом с ним, Анку нас не видит.

Пару секунд Лана пыталась понять, о каком уведомлении идёт речь, потом, ошарашенная, взглянула на букиниста:

– Я…не…

Алексей Петрович прервал:

– Лана, милая, не стоит сочувствовать или огорчаться. Я прожил свою жизнь так, как прожил, и у меня не возникает ни малейшего желания что-либо переиграть. И судя по тому, как долго я ношу своё письмецо, я не слишком сильно навредил своим существованием. И, – Он сделал паузу, – прошу меня извинить за то, что пришлось лукавить перед вами и Витей. Да, я получил своё письмо – нашёл его среди моих книг. Дата и время на конверте с точностью до минуты совпадали с тем моментом, когда я увидел письмо. Я был в замешательстве и испуган. Я, конечно, перевёл послание, но не представлял, что мне делать со этим знанием. Поэтому я и солгал. Меня это не оправдывает ни в коей мере, но это хотя бы объяснение. И, естественно, к вашему приходу тему обсуждения я изучил, потому так быстро и сориентировался.

Он слегка покраснел при этих словах. Затем, чуть помолчав в смущении, окинул Лану и Дениса взглядом.

– Однако же не стоит испытывать судьбу и тянуть драгоценное время.

Но всё же, вопреки своим словам, Алексей Петрович сначала пошёл на кухню поставить чайник.

Вернувшись, он снова уселся на стул, слегка поморщившись.

– Денис, Лана мне сказала, что у вас есть одна небольшая история, которая могла бы нам помочь. Сослагательное наклонение я использовал не просто так. Вполне может статься, что наши гипотезы, а точнее, будущие гипотезы, не будут иметь к этой ситуации никакого отношения.

– Надеюсь, всё же, что вы будете правы, – пробормотал Денис.

– Сенека говорил: «Кто ни на что не надеется, тот никогда не отчаивается». Но давайте мы не будем слушать канувшего в Лету самоубийцу, а будем верить, что всё разрешится. Итак, если вы не против поделиться своей историей, начинайте.

Денис посмотрел на Лану в ожидании поддержки. Та улыбнулась, как бы говоря: «Давай, смог один раз, сможешь и второй», хотя он видел, как ей тяжело далась эта улыбка. Видимо, она очень переживала из-за того, что только что узнала от него и букиниста. Он начал рассказывать. Как ни странно, теперь история убийства родного брата Денису далась гораздо легче.

На протяжении всего рассказа Алексей Петрович сидел, не шевелясь. Его единственный зрячий глаз уставился на старый, местами порванный, линолеум. Он уже понимал, о чём рассказывал Денис. Меняются обстоятельства, меняются лица, меняются причины, но результат всё тот же – убийство. Нет, он не судил парня. Жизнь иногда делала невообразимые повороты и манёвры так, что человек не всегда мог управлять этой сложной машиной. Мало того, со временем он убеждался, что чаще всего люди бывают не водителями своих жизней, а пассажирами – сидят себе на заднем сиденье и почитывают журнальчик, полностью положившись на автопилот. Конечно, убийство это не оправдывало, но, как минимум, давало понять, что зачастую виновны те плохо контролируемые чувства, которыми Господь наградил живых разумных тварей – людей: зависть, ревность, злость.

Денис замолк. Под конец рассказа его голос дрожал и срывался, а глаза покраснели. Алексей Петрович хотел сказать ему что-нибудь ободряющее, успокаивающее, но правильные слова почему-то не хотели приходить. Вместо этого в голове крутилось что-то непонятное, какая-то неродившаяся мысль, которая сейчас только мешала сосредоточиться. Возможно, что-то имеющее значение.

– Вы забыли про чайник, – произнёс Денис и попытался улыбнуться.

– И вправду, – с облегчением произнёс Алексей Петрович и встал. – Хотите чайку?

Денис и Лана согласились.

Букинист вышел на кухню, достал три чашки и налил заварку из заварочного чайника. Его руки дрожали, и он пролил немного на стол.

– Дьявол, – тихо чертыхнулся он и принялся вытирать тёмно-коричневую лужицу. Страх, который спрятался, пока он разговаривал с молодыми людьми, вернулся вновь. Он очень боялся. Не смерти, нет, – к ней он был готов. Он боялся неопределённости и мучительного ожидания этой самой смерти.

Алексей Петрович вспомнил слова Дениса: «Вся любовь доставалась Лёше, меня как будто не существовало. Естественно, кроме тех моментов, когда нужно было кого-то наказать». Старик представил себе мальчика с заплаканными глазами, сидящего на табуретке, и родителей, занимающихся своими делами и не обращающих на него внимания. Что думал в этот момент ребёнок? Он желал умереть и чтобы родители по нему плакали? Или хотел убить своего брата, потому что тому досталось больше любви?..

Внезапно Алексей Петрович дёрнулся и чуть не обжёг себе ногу кипятком.

– Боже мой, – пробормотал он. – Вот оно. Естественно. Несомненно.

А потом проговорил:

– Боже, какого дьявола ты мне перед смертью загадываешь такие загадки?

Он рассмеялся своему небольшому каламбуру, сдержался, чтобы не побежать в комнату и не поделиться своим озарением, и доделал чай.

– Сахар нужен? – громко произнёс он. Голос почти не дрожал.

– Нет, – раздались в унисон два голоса.

Когда букинист скрылся на кухне, Лана прижалась к Денису.

– Ты ведь его любил, да?

– Что? – не понял Денис.

– Братика. Ты ведь его любил. Несмотря на всё то, что происходило, ты его любил. И понимал, что он ни в чём не виноват.

Денис чуть отстранился, посмотрел в глаза Лане.

– Ты считаешь, что мне сейчас станет легче, от того, что он ни в чём не виноват?

Лана не стала обижаться.

– Я на это очень надеюсь.

Он потупил взгляд.

– Извини. И да, я его любил. Что не мешало его ненавидеть. Вот такая хрень. Хоть сейчас беги к психиатру и ложись на кушетку.

Лана улыбнулась, и вновь Денис отметил, как почти физически ощутимо она отогнала от себя свои собственные переживания.

– Ты смотришь слишком много фильмов, – сказала она.

– Если ты права, то ты права. Да я и сейчас, как в каком-нибудь засраном блокбастере.

– Ты же говорил, что это сериальчик.

Денис посмотрел на Лану, и ей не понравился его взгляд.

– Я очень надеюсь, что всё закончится в первой серии. Так или иначе.

Из кухни раздался голос букиниста, спрашивающего про сахар.

Оба отказались.

Алексей Петрович следил за реакцией своих собеседников. В глубине души он мечтал о немой сцене из «Ревизора» с ошалевшими глазами и раскрытыми ртами. Ну или, на худой конец, возгласы изумления. Но то, что он наблюдал, совершенно не вязалось с его ожиданиями. Денис со спокойным лицом смотрел на него, как бы проигрывая в голове сказанное букинистом. Во взгляде Ланы читалось лёгкое непонимание. Немая сцена, в конце концов, имела место, но была явно неудовлетворительной.

– Вы уверены, Алексей Петрович? – произнёс после нескольких секунд молчания Денис.

– Уверен ли я? Учитывая, что мы не имеем более ни единой гипотезы, хорошей или плохой? Да, я абсолютно уверен.

– Опять сказочка получается, – вступила в разговор Лана.

– Моя теория не более сказочна, чем история про Анку. А Анку, как мы выяснили, есть. Поэтому вполне логично предположить, что некоторые иные легенды, в том числе и библейские, тоже являются не совсем выдумкой.

– Охренеть можно, – с чувством выдохнул Денис. – Как же вы до всего этого допёрли?

– Я до всего этого, как вы изволили выразиться, допёр с помощью логики, счастливого случая и вон той кучи, – не без самодовольства сказал Алексей Петрович, указывая в направлении заваленного со всех сторон книгами шкафа.

Денис машинально оглянулся на книги. Он перебирал в голове слова букиниста. Выяснялось, что у него с Анку было кое-что общее. И именно это общее привело Смерть к совершенно заурядному московскому курьеру. И что теперь с этим можно было сделать, Денис не представлял.

Он почему-то вспомнил сумасшедшего у станции Кропоткинской. Что он кричал? Что-то насчёт выздоровления с помощью раскаяния. Почему-то Денису казалось, что этот псих появился в том месте и в то время не просто так. Он хотел что-то передать. Быть может, подсказать, помочь.

«Да нет, ерунда. Я же не в фильме, чтобы всякая хрень вместо случайности оказывалась намёком», – размышлял Денис.

Но всё же, что он кричал? Денису показалось чрезвычайно важным вспомнить слова психа.

– Выздоровление с помощью..., – пробормотал он себе под нос. – Нет, не с помощью, а через раскаяние.

– Исцеление через покаяние, – поправила Лана, отстранившись и пристально взглянув ему в глаза. – Кажется, так.

– Точно, не раскаяние, а покаяние, – всё так же тихо проговорил Денис.

Букинист отвлёкся от своих мыслей и, не расслышав, спросил:

– Что, простите?

Молодые люди помотали головой. А Лана вновь взглянула на Дениса.

Алексей Петрович обвёл своих собеседников взглядом.

– Но все мои мистические логические выкладки рассыпаются об один единственный вопрос, которым в своё время грешил Чернышевский, – «Что делать?» Как мы (а судя по тому, что я уже почти что списан, скорее вы) будем противостоять Смерти? Или уже стоит называть её своим именем?

Лана молчала, всё так же глядя на Дениса. Денис тоже безмолвствовал, сверля взглядом пол.

Алексей Петрович вздохнул:

– Дайте мне часик. Я посижу, поразмышляю. Ответ должен быть неглубоко.

– Не надо размышлять, – наконец поднял голову Денис. – Я, кажется, знаю, что нужно делать.

Он нервно хихикнул и взъерошил волосы на голове. В глазах читалось волнение вперемежку со страхом.

– А если я окажусь не прав..., то я буду не прав.

Глава 27

Около трёх часов дня Алексей Петрович остался один. Сначала, в полвторого, ушёл Денис. Затем, спустя час, его покинула Лана.

Он видел, как терзалась девушка. С одной стороны, она должна была хоть как-то помочь своему кавалеру в воплощении вполне логичного и последовательного и, в то же время, абсолютно авантюрного, плана. С другой, она чувствовала, что должна поддержать старого букиниста. Алексей Петрович прочёл всё это в глазах девушки, где сочувствие боролось с жаждой действий.

Лана пыталась пойти с Денисом, но тот оказался очень настойчив. Она довольно долго пыталась его переубедить, но в итоге все её аргументы и уловки разбились о стену принятого им решения. Когда Денис ушёл, она не могла найти себе места. Алексей Петрович, видя её растерянность, угощал её чаем, рассказывал разные истории из своей жизни, вспоминал свою с Виктором дружбу. Делал всё, чтобы хоть как-то развеять это напряжённое молчание. Но через некоторое время всё же решился и напрямую сказал:

– Лана, милая, я вижу, что если вы сейчас не примете какое-либо решение, то просто-напросто взорвётесь.

Девушка непонимающе взглянула на него.

– Алексей Петрович…

– Да, это я, – прервал он её. – Я – Алексей Петрович, старая рухлядь, которая в этой жизни увидела всё, что нужно. И я достаточно самостоятелен, чтобы умереть.

Лана вздрогнула.

– Извините за бестактность и резкость в выражениях, но грызть себя почём зря не стоит. Вы мне ничего не должны, хотя, признаться, ваше сочувствие мне крайне приятно. Но в данном случае в вашем сочувствии и, что важнее, в вашей помощи нуждается Денис, поэтому без сомнения бегите и помогайте ему. И даже если он говорит, что должен справиться один, всё равно сделайте это. А если… нет, когда вы двое добьётесь успеха, и Анку останется с носом, расскажите ему, что старый буквоед Дорохов Алексей Петрович поспособствовал тому, чтобы подложить ему свинью.

Лана плакала, беззвучно и спокойно. Обычно слёзы обезображивали человека, превращая лицо в нечто аморфное, бесформенное. С Ланой всё выглядело иначе. На её красивом лице просто появились капельки влаги, которые, начав свой путь в уголках покрасневших карих глаз, нежно пробежали по щекам, и, добравшись до подбородка, исчезли из виду. Перед Алексеем Петровичем сидела юная девочка, которая, наконец, разрешила свой внутренний конфликт и плакала скорее от облегчения, чем от печали.

– У меня никогда не было детей, моя милая. Господь, который, оказывается, существует, как-то не соизволил мне в этом помочь. Два моих недолгих брака закончились быстро и скучно. Хотя, – улыбнулся Алексей Петрович, – если учесть, что мне всегда твердили, что единственной моей спутницей в жизни могла быть и была только книга, то я имею полное право называть себя многожёнцем. Собственно, из-за книг и развалились мои союзы. Я не терпел вмешательство в этой сфере моей жизни, а женщины, в свою очередь, не терпели моей нетерпимости. Поэтому компромисса мы не находили. И вопрос о детях, естественно, даже не успевал назреть.

У него на секунду закружилась голова, и он потерял нить рассуждения.

– О чём же я?

– О детях, – тут же ответила Лана.

– Да. Знаю, что я, как всегда, излишне многословен, но избавляться от своих недостатков уже поздно. – Алексей Петрович устало улыбнулся. – Так вот, если бы я был вашим отцом, я бы очень вами гордился. И считал бы, что у меня самый лучший ребёнок в мире.

Он сделал паузу, подбирая слово.

– Вы светлая. Сохраните в себе этот свет.

Он замолчал. Соображать становилось всё тяжелее, видимо, от усталости. Он не хотел оставаться в последние минуты один, но понимал, что девушке надо идти.

Немного застеснявшись своего откровения, он сменил тему:

– Будьте очень аккуратны. Шутки со смертью никогда не доводили до хорошего, как бы это сейчас странно ни звучало.

– А шутить с этим козлом никто и не будет, – резко и жёстко ответила Лана.

Алексей Петрович невольно улыбнулся.

– Остра, как бритва. Витя правильно сказал, что вы не промах. А от этого сварливого хрыча, – он вздохнул, – нечасто можно было услышать подобный комплимент. Ну да хватит меня слушать. Допивайте чай и бегите скорее. И… всё же будьте аккуратны.

Лана кивнула. Затем, не глядя на полупустую чашку с остывшим чаем, встала и поцеловала его в щёку. Алексей Петрович не нашёлся, что сказать. Он просто молча провёл рукой по коротким волосам Ланы и слегка улыбнулся. А девушка встала, обулась и вышла, не сказав ни слова.

Алексей Петрович дотронулся до щеки и накрыл ладонью то место, куда поцеловала его Лана. Он хотел хоть ненадолго сохранить это тепло.

Прошло несколько минут. Алексей Петрович, медленно передвигая ноги, вернулся в комнату, взял первую попавшуюся книгу и лёг на диван. На обложке небольшого томика было написано

Габриэль Гарсиа Маркес

«Сто лет одиночества»

– Я вас умоляю! – пробормотал он. – Из всего, что я накопил, умудрился вытянуть самое занудное.

Положив книгу на пол возле дивана, он откинулся на потрёпанную подушку. Закрыл глаза и попытался расслабиться, но мысли, хаотично крутящиеся в голове, не позволили это сделать.

Решив не сопротивляться, он стал перебирать в голове свой разговор с Ланой. Конечно, разговором это назвать было сложно – скорее, монолог. Девушка, по большей части, молчала, и, как ни странно, это не походило на стеснение. Время от времени она подталкивала беседу какой-нибудь короткой ремаркой или своевременным вопросом, делая это столь естественно и непринуждённо, что Алексею Петровичу казалось, что они давно знакомы. Лана придавала разговору уют пледа в промозглую погоду. Напоследок он сказал ей, что был бы горд считать её своей дочерью. Тут он был искренен. Но он слукавил, сказав, что Господь не дал ему детей. Он сделал это машинально, не задумываясь, и теперь очень стыдился этого лукавства. Неправильно было заканчивать свою жизнь с ложью на устах. Попахивало Петровым отречением от Христа.

Оба его брака были изначально обречены на провал. Единственная женщина, которую любил Алексей Петрович, была Катя. Студент, он проявлял к ней чувства, которые, казалось, были несовместимы с его возрастом: в них не было пошлости, похоти. Он боготворил её, но при этом так и не набрался смелости признаться ей в этом. А когда нашёл-таки силы, было уже поздно – его лучший (и единственный) друг Витя, бабник и балагур, оказался смелее. На их свадьбе Алексей радовался за друга, пытаясь смириться со своей собственной потерей. И за годы их дружбы он научился прятать «ненужные» чувства далеко в сердце. Было одновременно тяжело и отрадно видеть этих двоих вместе, созерцать их тихое счастье. Алексей Петрович так никогда и не сказал Виктору об этом. Это было ни к чему. Потеряв любовь, он не хотел лишиться ещё и дружбы.

С первой женой, спортсменкой Ларисой, брак длился недолгие полгода. Она, начинающая биатлонистка, не дожидаясь вопроса, сразу обозначила, что не хочет заводить детей. И это нежелание оказалось единственной общей чертой молодожёнов. Уже после развода Алексей Петрович не раз задавался вопросом: как он умудрился связаться с девушкой, которая ему была совершенно неинтересна и которую абсолютно не интересовал он сам.

Второй брак протянул чуть дольше и был чуть более приятен: у пары родился сын Егор. Но через два года жена Татьяна (тридцативосьмилетний Алексей Петрович называл тридцатилетнюю супругу исключительно Танюшей) собрала вещи, посадила сына в коляску, вызвала такси и уехала к своим родителям, напоследок сказав: «И живи со своими книгами, червь несчастный». Первое время он приходил к ней, чтобы повидаться с сыном, но через год Танюша, выйдя второй раз замуж, запретила это делать.

Время шло, сын рос. Алексей Петрович не старался искать его – он боялся. Он боялся, что не найдёт, что сказать, не будет знать, как себя вести. Тысячи прочитанных книг не могли подсказать, что отец, не видевший сына долгие сорок лет, должен делать. Он знал, что как только он увидит Егора, всё его красноречие моментально превратится в косноязычие, и он всё испортит. Сотни раз он проигрывал в голове сюжет под названием «Встреча с сыном», но получалась всегда бессмыслица.

За те несколько дней, что дал ему Анку, он смог найти номер телефона Егора. В социальных сетях, которые называл «убийцей времени», он разыскал свою бывшую жену – Танюшу. Она изобразила радость несколькими восклицательными знаками в сообщениях, но позвонить не предложила. Как и Алексей Петрович. А вот номер Егора она дала. Следующие три дня Алексей Петрович время от времени подходил к телефону с твёрдым намерением позвонить сыну, но страх показаться никчёмным старым глупцом неизменно останавливал его.

Алексей Петрович встал с дивана и тут же пошатнулся, едва не упав. В глазах потемнело, и замелькали маленькие звёздочки. Несколько секунд, и головокружение прошло.

Он достал телефон, нашёл в списке контакт Егора, и, пока смелость не покинула его, нажал на «вызов».

Слушая гудки, Алексей Петрович думал: что он скажет сыну? Как объяснит своё отсутствие в его жизни? Нужно ли вообще Егору это знакомство? И тут же ответил на свои вопросы – всё равно. Всё равно, что он будет говорить и как на это отреагирует сын. Сейчас важнее было дозвониться и попытаться объяснить. Весь его страх попасть впросак теперь казался смешным и бессмысленным. Чего, в конце концов, может бояться человек, которому остались считанные часы, а то и минуты?

Гудки прервались, и неприятный звук, оповещающий, что соединение разорвано, резанул по уху.

– Дьявол, – пробормотал Алексей Петрович.

«Насмешка судьбы», – подумал он, в бессилии сев на диван. Телефон выпал из ослабевших рук на маленький, потёртый половик.

Он несколько дней тянул с разговором, а сейчас мог просто-напросто не дожить до беседы с сыном. В бульварных книжонках этот разговор обязательно должен бы был состояться. Но Алексей Петрович, человек, который так и не получил женщину, которую любил, очень сомневался, что фортуна подыграет ему на этот раз.

Он взглянул на окно и понял, что так оно и случится. Никакого счастливого финала. За стеклом по карнизу расхаживала огромная чёрно-белая сорока.

Когда откуда-то снизу раздалась примитивная мелодия мобильного телефона, он удивился. Собравшись с силами, поднял аппарат с пола. Звонил Егор. Голова кружилась, перед глазами всё плясало и прыгало, поэтому букинист смог нажать на кнопку ответа только с третьего раза. Наконец справившись, он поднёс трубку к уху и слабым голосом проговорил:

– Алло.

Глава 28

Анку не просто негодовал – он был в ярости. Он метался из стороны в сторону, не касаясь земли, – от поля к озеру, от озера к лесу и обратно. Путь, по которому недавно шёл Денис, Жнец преодолевал за считанные мгновения, хотя, возможно, всё было совсем наоборот. Время здесь не отличалось постоянством и логикой.

Давно он не испытывал такого чистого, ненаигранного гнева. Десятилетия, века! Анку отвык от того, что что-то идёт не по его правилам. Он был распорядителем судеб, а какой-то посыльный забыл об этом и посчитал себя достаточно важным, чтобы принимать свои собственные решения.

Перед глазами мелькнуло озеро, мост и первые деревья мёртвого леса. В голове Жнеца возникло желание вернуться на поле, найти свечи курьера и его глупенькой любопытной подружки и затушить никчёмные жизни, а сами свечи втоптать в здешнюю мёртвую землю, пока они не успели раствориться в воздухе. И плевать на Бога, на спор и на желанную пустоту. Хотелось поддаться мимолётному порыву и забыть о последствиях. Порыву, подобному тому, которым Анку тысячи лет назад прогневал Творца и из-за которого он до сих пор работал Божьим курьером. И Жнец ни разу не пожалел о содеянном. Если бы время повернулось вспять, и вновь встал бы выбор: убить или не убить, он, не раздумывая, поступил бы так же, как тогда.

Вспомнив о Творце, Анку вновь мыслями вернулся к спору. Теперь, немного успокоившись, он уже более взвешенно посмотрел на ситуацию и удивился, насколько в нём ещё были живы эти бесполезные человеческие фантазии. Они походили на телескоп: смотришь на большую проблему и не замечаешь её серьёзности, но стоит развернуть зрительную трубу, и какая-то мелкая заноза превращается в огромное неподъёмное бревно. Такая мелкая заноза, как курьер по имени Денис. На самом деле не произошло ничего из ряда вон выходящего. Просто курьер пытается найти какие-либо способы избежать предначертанной участи. Трудно его в этом винить. Сам Анку когда-то был в таком положении – в положении испуганного, загнанного зверя, который пытается, но не может найти выход. Ведь Господь не предлагал альтернативы. Его наказание было прямым и неизбежным. Естественно, всё закончилось тем, что Жнец смирился. По крайней мере, тогда. Вот и Денису предстояло то же самое – смириться.

«Кроме того, этому сопляку выпала великая честь – стать предметом пари между Богом и Смертью. Многие из тех, кто обивает пороги церквей, изошлись бы пеной от такого счастья».

Анку, слегка улыбнувшись последней мысли, плавно опустился на берег, где находились свечи, и сел на землю, устремив взгляд на озеро. Жирная чёрная вода, ни разу не видевшая солнца, окончательно привела мысли Жнеца в порядок. Он закрыл глаза и попытался нащупать курьера. Не получилось. Но это не было проблемой. Рано или поздно Денис должен появиться.

А пока, чтобы отвлечься от опостылевшего маленького мирка, в котором он был заточён, Анку мысленно перенёсся в мир людей.

Он постоянно собирал знания. Веками, тысячелетиями, по крупинкам он вбирал в себя всю мудрость и глупость мира, созданного Творцом. Он пытался проникнуть под кожу этой многогранной оболочки. Ему казалось, что сложность – напускная, непостоянство – иллюзорное. Со временем он пришёл к выводу, что под всем, что происходит наяву, что рождается в головах, что прячется в сердцах, – под всем этим прячется лишь одна причина, повод и основа – бренность. Страх, любовь, благородство, подлость – всё было крепко привязано к желанию чуть продлить недолговечное существование. Отсрочить приход Анку. Люди барахтались, как та лягушка в горшочке, наивно полагая, что сметана превратится в масло. Нет. Никакого масла – в конце жизни всех ожидала пустота.

Если бы эти бестолковые млекопитающие знали, как гнетёт неизменность, как невыносима жизнь без смерти. Но им повезло – у них был свой Анку, который помогал каждому найти путь в пустоту. А вот Жнецу некому было показать этот путь. Он оказался сапожником без сапог. Смертью, которая не в состоянии умереть.

И так выходило, что основная мечта и смысл существования – иллюзия и ложь. Бессмертие – это адское пекло, которое манило к себе яркими жизнерадостными огнями своих костров. И лишь смерть, неприглядная, гниющая, давала покой, как мягкая постель в придорожной таверне – уставшему путнику.

Анку пересекал в доли секунды материки и моря. Под ним с головокружительной скоростью проносились мимо города, леса, горы. Где-то там внизу, люди шагали навстречу пустоте: кто-то пытался сберечь огонь своей свечи, кто-то старался быстрее спалить её, наивно полагая, что огарок будет чадить ещё долго. Вот молодая девушка, только что вышедшая замуж. Она не считает себя бессмертной, но при этом и отрицает саму мысль о смерти. А вот двадцатилетний парень, сидящий в пустой, пропахшей мочой и безумием, квартире. Он только что пустил в вену иллюзию бессмертия.

Они оба такие разные, но Жнец их обязательно уравняет. В этом была часть его работы.

Путешествие, как всегда, успокоило Анку и уверило, что всё идёт как надо. Всё же в нём ещё были живы остатки романтизма. Эдакий Бодлер – поэт тёмных сторон человеческой души. Стоило чаще выбираться из мёртвого леса в мир живых. Хотя зачем? В ближайшее время он намеревался покинуть это место навсегда.

Мысленный полёт Жнеца оборвался достаточно резко. За закрытыми глазами вместо земного ландшафта появилось лицо Дениса, мятежного курьера. Тот отходил от дома, до которого смог добраться несколько часов назад. Анку показалось, что в глазах Дениса показались отблески уверенности и целеустремлённости. Словно тот знал, что нужно делать. Жнеца это не расстроило. Он не сомневался, что сможет справиться с сопливым юнцом, возомнившим себя взрослым. Анку даже решил пока не наказывать курьера. Сначала нужно было окончательно всё разъяснить.

Глава 29

Свербение в голове, сообщающее о присутствии Анку, Денис почувствовал, когда вход в метро уже был хорошо виден. Он даже не рассчитывал, что сможет пройти так далеко незамеченным, но суть от этого не менялась – теперь он был во власти Анкудинова.

Но ожидаемая боль так и не пришла. Вместо этого в голове зазвучал голос Анку, на удивление спокойный и мягкий. Вкрадчивый.

– Мой бунтующий друг, ты всеми силами пытаешься подорвать нашу сделку. А невыполнение обязательств – есть наихудшее из нарушений. Obligatio est iuris vinculum, как говаривали древние мудрые римляне. Обязательство – узы права. И ты, Денис, на данный момент крепко связан узами моего права. Поэтому, если в твоей вольнодумной голове вдруг возникнет соблазнительная мысль о нарушении нашей сделки, настоятельно советую подумать о последствиях.

– Ваша сделка, – произнёс, выделив слово «ваша», Денис, – скорее напоминает шантаж.

В голосе Анкудинова послышалась обескураженность:

– А где ты видел договорённости, в которых обе стороны полностью свободны? В любой сделке чресла одного зажаты в кулаке другого. Это аксиома. Называй, как тебе заблагорассудится: шантаж, обман, мошенничество – смысл от этого не изменится. Единственное, чего ты добьёшься, – это того, что моё дружелюбие растает, как дым.

Денис почувствовал некоторое замешательство в тоне Анкудинова.

«Удивительно, но, кажется, я заставил эту сволочь поволноваться. Будет о чём рассказать внукам... если доживу».

Мысль придала ему смелости. Он промолчал, ожидая, что ещё скажет Анку, не забывая при этом двигаться в направлении станции.

Через несколько секунд Анкудинов вновь заговорил:

– Теперь о деле. Через полчаса (думаю, тебе достаточно этого времени) я ожидаю тебя у себя дома. Нам есть, что обсудить и что прояснить.

Денис хотел спросить, в каком именно доме ожидает его Анку: в квартире номер двадцать четыре или на поле за озером, но понял, что это не выведет Анкудинова из себя. Но Денис знал, что выведет. И хотя разум твердил, что не стоит играть со Смертью, он всё же раскрыл рот:

– Это будет оплачено дополнительно?

И тут же пожалел. Ему показалось, что в голове произошёл ядерный взрыв. Сначала взор заполонило невыносимо яркой белизной, а затем, через вечность, до него дошла взрывная волна боли. Но через секунду всё прошло, оставив лишь фантом агонии.

– Парень?

Денис, оглушённый, не сразу понял, что происходит. Затем увидел перед собой женщину, невообразимо худую, почти иссушенную. Одежда, джинсы и кофта, смотрелись на ней так, как будто студент-медик, решивший пошутить, одел скелет в кабинете анатомии. Ключицы выпирали видимыми бугорками, сетка вен растянулись на висках, чересчур высокий лоб нависал над запавшими глазами, как утёс.

– Парень? Тебе помощь нужна?

Он подумал, что помощь требовалась скорее этой истощённой женщине, чем ему. А потом он понял.

– Как давно вы получили своё письмо? – спросил он.

На сухом, как пергамент, лице отразился целый поток чувств: от страха и изумления до раздражения и ненависти. Эмоции смотрелись неестественно и чужеродно в безжизненных глазах.

– Я вас не понимаю, – тут же перешла она на «вы». – Но, судя по всему, вы в порядке.

Она резко обогнула Дениса и быстрым шагом пошла прочь. Он посмотрел ей вслед, отметив, что женщина напоминала марионетку: каждый её шаг сопровождался лёгким подёргиванием сухих плеч.

«Она и есть марионетка», – подумал Денис.

Кукла, которой поиграли достаточно, чтобы она успела надоесть. И теперь пришло время избавиться от опостылевшей игрушки. Справедливость от Анку. И Денис понимал – как ни плоха эта справедливость, другой не было и не могло быть. И пусть эта теория прозвучала из уст Анкудинова, она не стала менее верной.

Денис не стал терять времени и быстро прошмыгнул в метро. Когда он заходил в вагон, намереваясь ехать на станцию «Кропоткинская», голос Анку, теряя связь, произнёс: «На…юсь, … меня поня…».

– Понял, понял, – пробормотал Денис, разглядывая карту метро, приклеенную возле выхода из вагона. – Отлично понял. Уже еду.

Почувствовав на себе взгляды, Денис замолчал, мысленно пожелав Анкудинову получить своё письмо.

Он бы очень удивился, если бы узнал, что Анку мечтает о том же.

Жнец замечательно себя чувствовал. Всё было под контролем. Хитрый юнец направлялся к нему, покорно, как овца на заклание. Пари вот-вот должно было завершиться, что открывало ему путь в пустоту. Всё шло, как по маслу.

Отпускать курьера на этот раз Анку не собирался. Он видел, что юнцу приглянулась новая работа, как бы тот не отрицал это. Распоряжение жизнями себе подобных – это высшая степень власти, высшее наслаждение. Словно ты становишься Богом для них – для стада. Только по прошествии веков осознаёшь, что приедается всё, даже высшее наслаждение. Но курьеру, будущему Анку, пока было рано об этом знать. У него будут свои века и тысячелетия, чтобы прийти к этому.

– Думаю, пари за мной, Всевышний! – воскликнул он, не в силах сдержать радость.

С того момента, как было заключено пари, Творец перестал отвечать Жнецу, хотя раньше Анку часто проводил своё время заключения, разговаривая с Ним. Складывалось ощущение, что Он обиделся. Или разочаровался.

– Плевать, – произнёс Анку, широко улыбаясь безгубым ртом. Лоскутки грязно-серой плоти натянулись на щеках, грозя лопнуть от напряжения. – Мне в пустоте не нужен собеседник. Мне там вообще ничего не нужно. И Твоё одобрение тоже. Я выиграл это пари.

Жнец оглядел поле свечей, которое он так ненавидел, мысленно попрощался с ним и повернулся к озеру. Анку решил прогуляться по лесу, ещё раз напоследок обойти свою тюремную камеру. Но прежде он закрыл глаза, мысленно нащупывая курьера. Картинка моментально появилась за закрытыми веками. Юнец бежал по пешеходному переходу, лавируя между машин. И он явно не планировал идти на Остоженку, так как двигался в другом направлении. Впереди, в сорока метрах от дороги, виднелся Храм Христа Спасителя.

– Тварёныш, стоять!

Он мысленно толкнул курьера в спину.

Денис полетел вперёд, на асфальт, в третий раз обдирая ладони, на которых уже не осталось живого места. Синяя легковушка, истошно визжа тормозами, ударила его бампером в плечо. Дениса отшвырнуло на пару метров.

– Мудила сраный, какого рожна ты лезешь под машину?! – заверещал толстяк из-за руля, не собираясь выходить из автомобиля.

Денис поднялся и поглядел на водителя. Испуганные глаза на перекошенном от злости лице. Видимо, толстяк не на шутку перепугался. Но Денису сейчас было не до этого. Он повернулся и рванул к ступенькам Храма, не обращая внимания на крики, летящие в спину.

Знакомая боль скрутила виски. Ноги подкосились, и он рухнул на колени. Из головы вылетели все мысли. Сквозь боль проникал только один животный рефлекс – двигаться вперёд. Он пополз на четвереньках.

Словно гром с ясного неба раздался в голове голос Анкудинова.

– Куда ты идёшь, сопляк? Разве я тебе недостаточно ясно сказал, куда ты должен идти?

Денис бездумно продолжал передвигать колени. Ступени Храма были близко, но в то же время казались неимоверно далёкими. Практически недостижимыми.

– Ты разве не помнишь условия нашего договора? Тебе их напомнить?

Денис молча полз. Он не мог ответить голосу в голове, да и не обращал на него внимания. Всё его естество было направлено на движение вперёд. Туда, где было спасение. Или где его не было. До ступенек оставалось не более полуметра, но сил ползти уже не оставалось. Его словно схватила огромная рука и выжимала, как сырую губку. Мышцы практически не работали. А боль и ощущение тисков сводило с ума, лишая воли.

– Напоминаю. Ты должен выполнять то, что я тебе сказал. Очень простое правило. А если не поймёшь, то твоя свеча будет тухнуть медленно и мучительно.

Денис чувствовал, что ещё секунда – и его голова лопнет, как спелый арбуз. И когда боль стала совершенно невыносимой, он взмолился:

«Боже! Если ты там существуешь, успокой эту сволочь! Дай мне сделать то, что я должен. Я уже готов».

Отчаянным движением он сдвинулся на несколько сантиметров вперёд. Удивительно, но боль стала уходить. Денис почувствовал в себе силы ещё на один рывок. И боль стала ещё тише. Когда смог говорить, он чётко произнёс:

– Ты не можешь меня убить, скотина!

Вокруг Дениса собралась приличных размеров толпа. Одинаково ошарашенные лица в глазах Дениса сливались в одно, крайне удивлённое лицо. Кто-то что-то говорил, но из-за звона в ушах он не мог разобрать, что именно. Да его это и не сильно беспокоило.

Он встал и на дрожащих ногах, стал подниматься по ступенькам вверх. Лестница казалась бесконечной, и Денис опасался, что Анку может вновь поселиться у него в голове. Но когда Денис пересёк ворота Храма, Анкудинов так и не появился.

Глава 30

Отец Павел поднял глаза к своду. Оттуда, с высоты в несколько десятков метров, на него взирали Господь, Сын Божий и Дух Святой. Взирали печально и, одновременно, требовательно, словно понимали и сочувствовали слабой человеческой плоти, но в то же время и не освобождали от бремени ответственности за мысли и действия этой самой плоти.

Сегодня этот взгляд из-под купола Храма как нельзя лучше сочетался с состоянием отца Павла. Голова нещадно болела, словно он поднялся на колокольню и отыграл трезвон к утрене раз эдак сто подряд, всё тело ломило, а мышцы ног, казалось, заменили на вату, мягкую и безвольную. А глаза ветхозаветной Троицы добавляли: «Терпи, Павел, не ропщи».

– Прости, Господи, – не задумываясь, неслышно пробормотал отец Павел себе в бороду.

Видимо, снова поднималось давление. Чтобы немного отвлечься, он решил пройтись до свечного ящика, приютившегося слева от входа в Храм. Лавку окружали немногочисленные в этот час посетители. Свечница с одутловатым лицом что-то объясняла подошедшему старичку, похожему на шампиньон. Судя по уставшему взгляду женщины, объяснение проходило нелегко.

Отец Павел уже, было, хотел подойти и помочь ей, чтобы хоть как-то отвлечься от головной боли, когда краем глаза увидел, как через рамку металлоискателя проходит молодой человек. Павел остановился под мраморной плитой на стене, где перечислялись раненые во время сражения при Смоленске в августе одна тысяча восемьсот двенадцатого. Он решил понаблюдать за происходящим.

Охранники, трое крепких молодцев в чёрных костюмах и белых рубашках и с одинаковым выражением (словно это была одна из неотъемлемых черт «секьюрити») на лицах, следили взглядами за парнем. Лёгкая настороженность в глазах, по всей видимости, должна была означать тревогу. Один из них долго и тщательно копался в засаленном рюкзаке молодого человека, достал оттуда все вещи, прощупал каждый уголок. Затем второй охранник, с вежливой, но натуженной улыбкой принялся ощупывать одежду странного визитёра, хотя было очевидно, что под футболкой и в карманах джинсов тот ничего не держит.

Странность этого парня заключалась в глазах: на осунувшемся, искажённом, словно в агонии, лице они выглядели огромными, выпученными, словно хотели сбежать от своего хозяина. Отец Павел вспомнил, как пять лет назад его овчарку Дору сбил пьяный сосед, решивший устроить во дворе многоэтажки гонки на своём стареньком фургончике «Газель». Дора тогда лежала среди своих внутренностей и, приподняв чёрную от крови морду, смотрела на хозяина. В ужасно человеческих глазах овчарки читалась мольба: «Хозяин, помоги. Ты всегда был добр ко мне, так помоги мне сейчас, избавь меня от этой жуткой и непонятной боли. Ведь ты всё можешь». Тогда он смог помочь, и ему до сих пор изредка снился сон, как он держит за передние лапы Дору в то время, как ветеринар делает смертельный укол собаке, и безотрывно смотрит в угасающие собачьи глаза. А теперь глаза этого удивительного молодого человека с искажённым от боли лицом говорили о том же: «Кто-нибудь, избавьте меня от боли. Помогите мне». У священника кольнуло сердце. Что-то происходило, странное и необъяснимое. И самое отвратительное было то, что он понятия не имел, с чем столкнулся. В тот момент, когда охранники всё же пропустили парня (но тут же принялись тихо передавать что-то по рации), у отца Павла возникло мимолётное желание отвернуться и уйти подальше от этого странного посетителя, но усилием воли он подавил в себе низменное стремление и поблагодарил Бога за то, что тот дал ему сил.

Молодой человек, заметив священника, пошёл к нему, не отводя от лица отца Павла выпученных глаз. Один из «секьюрити», рослый, под два метра, детина, тут же двинулся следом. Бдительный охранник, всё с тем же непроницаемым, но слегка настороженным взглядом, передвигался удивительно грациозно для своей комплекции. И он явно был готов к любому развитию событий.

«Не позавидуешь тому, кто его разнервирует», – машинально подумал Павел.

Он приподнял руку в успокоительном жесте, хотя его сердце стучало словно набат, тяжело и тревожно. Охранник, тем не менее, не отреагировал и остался позади посетителя, когда тот остановился перед священником. Этот «Голиаф» возвышался над посетителем – «Давидом», словно гора, и в какой-то момент Павел испугался, что охранник всё же скрутит парня в бараний рог. Но нет, детина продолжал тактично стоять и ждать развития событий. А молодой человек, казалось, и вовсе не замечал угрозу. Он лишь пристально смотрел на священника.

Теперь Павел смог более детально рассмотреть визитёра: лицо бледное, словно воск, и столь же безжизненное, на худом лице чётко выделялась каждая жилка, каждая мышца, челюсть не тряслась, но вибрировала мелкой дрожью, будто парень замёрз, глаза с красными прожилками вокруг зрачков постоянно двигались туда-сюда, не останавливаясь ни на секунду.

Молодой человек, глядя на священника, хотел что-то сказать, но из его уст раздался лишь слабый стон. Он поднял дрожащую руку к лицу и провёл по своей небритой щеке. Так и не убрав ладонь, он несколько секунд просто стоял и смотрел перед собой. Затем попытался снова, на этот раз успешно:

– Мне нужна ваша помощь.

Денис ожидал, что его тут же выпроводят на улицу. Он спиной чувствовал громилу-охранника, сверлившего его взглядом. Его выведут отсюда, и это будет конец. Анку возьмёт его за жабры и уже больше не отпустит. Теперь храм, словно в Средневековье, становился единственной защитой от божьего курьера с замашками садиста.

Было удивительно, что Денис вообще дошёл сюда. Здесь, в храме, по какой-то причине он не чувствовал в своей голове Анкудинова. Сердце чуть не пробивало грудную клетку, заходясь в бешеном исступленном темпе; ноги сводило от постоянного напряжения; руки, поднятые к вискам, не хотели опускаться, но в голове всё смолкло. И в этой тишине стук сердца казался громким уханьем огромного пресса.

Денис не боялся Анку. Страх пропал, когда пришло осознание, что Анкудинов – жалкое, закомплексованное существо, которое ни разу, до этого момента, не получало отпора. Истинная сила проявлялась не тогда, когда её демонстрировали перед слабыми, а когда она проходила проверку большей силой. Анкудинов не понимал этого, и века доминирования сослужили ему плохую службу – он недооценивал существ, которых ежедневно тысячами отправлял на тот свет.

Сейчас, стоя перед священником, который мог помочь, спасти его, а мог и прогнать, Денис боялся только одного – стать таким, как Анку, – нераскаявшимся, вечно ненавидящим убийцей. Остаться навечно со злобой и чувством вины – двумя чудовищными спутниками, подпитывающими друг друга и не дающими умереть друг другу.

Но сердце приходило в нормальный ритм, а в голове крепла мысль, что он делает всё правильно.

– Чем я могу помочь вам? – взгляд священника был в одно и то же время напряжённым и возбуждённым, словно он с нетерпением ждал, что сейчас услышит от странного посетителя, и одновременно боялся того, что может узнать.

– Мне нужно покаяться.

Сказав это, Денис перестал отводить взгляд и посмотрел на священника, твёрдо и немного зло, словно обвиняя его в том, что тот стал невольным свидетелем хаоса в душе Дениса.

Священник, мимолётом взглянув за спину Денису, сказал:

– Меня зовут отец Павел. А как вас?

Денис назвал своё имя, всё так же глядя в глаза. Почему-то сейчас ему казалось, что его дальнейшая судьба зависит от того, сможет ли он не отвести взгляд, хватит ли ему твёрдости для этого.

Священник пару секунд молчал, потом произнёс мягко и тихо:

– Денис, постарайтесь немного расслабиться. Я попробую вам помочь, но для этого мне понадобится ваша помощь.

Денис закрыл глаза. От слов священника он почувствовал успокоение, тёплое, словно стакан чая.

– Хорошо. Но я не очень-то верю в Бога.

В голове непроизвольно возник киношный образ священника, говорящий: «Это не важно, главное Он верит в вас».

– Думаю, всё обстоит иначе. Вы бы не пришли за помощью к тому, в кого не верите.

Денис кивнул. Священник ему нравился. Он внушал доверие и покой и походил на человека, который сможет, если не помочь, то хотя бы выслушать.

– Теперь попробую предположить, что вам сейчас нужна исповедь, а не покаяние.

– Я думал, что это одно и то же.

Отец Павел слегка помотал головой, спокойно, словно перед ним сейчас не стоял всклокоченный посетитель, а за спиной посетителя – напряжённый охранник.

– Не совсем так. А точнее, совсем не так. Если не углубляться в дебри, то исповедь – это диагноз, а покаяние – это исцеление.

Денису пришла в голову мысль, что отец Павел одной удачной метафорой показал, что Денис напрасно прошёл весь этот путь. Видимо, эта мысль отразилась на его лице, так как священник тут же произнёс:

– Но мы прекрасно знаем, что без диагноза любое лечение – лишь напрасная трата сил и времени.

Священник говорил коротко, стараясь не удаляться от сути, но с явным удовольствием. Денис решил, что Павел любит себя послушать. Он совсем не походил на образ служителя церкви, который Денис сложил для себя: не было напыщенности, мягкого, скрытого за всеобъемлющей любовью, превосходства над другими. Ничего подобного. Священник, на которого Денис теперь возлагал все свои надежды, как и любой смертный, имел свои слабости и пристрастия.

– Итак, начнём с малого, а большее зависит от вас.

Денис вновь кивнул и тут же спросил:

– Отец Павел, почему вы мне помогаете?

Почему-то ответ на этот вопрос показался ему важным.

Священник мягко улыбнулся, задумался на секунду, словно выуживая что-то из своей памяти, и произнёс:

– Аще кто, епископ, или пресвитер, обращающегося от греха не приемлет, но отвергает: да будет извержен из священного чина.

Денис смотрел на отца Павла, стараясь понять то, что услышал. Наконец, до него дошло.

– То есть вы не имеете права мне отказать?

– Да, формальная сторона такова. И если я сейчас не попытаюсь вам помочь, Денис, то боюсь, спать я буду хуже. Это – неформальная.

А внутренний голос в голове священника добавил: «И если ты не удовлетворишь своё любопытство, то совсем не сможешь заснуть».

– Прости, Господи, – снова еле слышно пробормотал он.

Почувствовав, что головная боль, то ли из-за происходящего, то ли сама по себе, немного утихла, отец Павел улыбнулся странному визитёру чуть шире, вызвав тем самым ответную улыбку. Денис тоже чувствовал себя гораздо лучше, чем пару минут назад.

– Следуйте за мной.

Отец Павел двинулся вглубь Храма. Денис поспешил за ним, с радостью ощущая, что охранник, стоявший за спиной, не последовал за ними. Возможно, ему передалось спокойствие священника, но, скорее всего, «секьюрити» передал своим коллегам информацию, а сам остался на своём посту. Тем не менее, Денис почувствовал облегчение.

Священник подошёл к лестнице, спрятавшейся в углублении, и кивнул Денису на неё. «Вход в Преображенскую церковь», – гласила надпись на небольшой зелёной табличке. Они двинулись по узкой винтовой лестнице вниз: впереди священник, за ним Денис, окидывая взглядом светло-зелёные стены помещения. Круглая лестничная шахта вызывала него стойкую ассоциацию с колодцем. Денису показалось, что они спустились этажа на три (хотя в тесном пространстве «колодца», лестница могла показаться длиннее, чем она есть), когда, наконец, ступеньки кончились, и они вышли в зал с высокими, метров под пять, сводами. Оказалось, что под Храмом пряталась довольно большая, просторная церковь.

– Я не знал, что здесь есть церковь под землёй, – проговорил он.

– На самом деле, мы находимся как раз на уровне земли, – ответил священник, не оборачиваясь.

Денис вспомнил ступеньки, к которым он полз вверх, к дверям Храма, сходя с ума от дикой боли в висках. Они казались ему в тот момент бесконечными.

Он кивнул, хотя отец Павел и не мог увидеть его движения.

Священник вёл его через маленькие залы, разделённые между собой арками. Когда Денис увидел табличку «Выход» на чуть покосившейся металлической стойке, он удивился.

– А куда мы идём?

– В будни литургия проходит не в здании Храма, а…

В этот момент они прошли в следующий зал, в конце которого Денис с ужасом увидел распахнутые двери. Пятачок перед выходом был залит ослепительным солнечным светом.

– …в часовне.

Отец Павел оглянулся, произнося это, и увидел то, что всегда считал оборотом речи – красивым, поэтичным, но слегка преувеличенным. Фраза «краска сошла с лица» скорее подходила дамским романам девятнадцатого века, где все преувеличенно охали и ахали и, чуть что, грохались в обморок. Но сейчас он в действительности наблюдал, как краска схлынула с лица молодого человека, превратив щёки и лоб в бледную, цвета гипса, плоть. Болезненные мешки под глазами тут же проявились, словно на лакмусовой бумаге. В глазах появилось то же выражение, что и при их встрече у входа в Храм.

– Что-то не так?

Денис открыл, было, рот, но не смог произнести ни звука.

«Туда нельзя», – ярко, как солнечный свет за дверями, вспыхнуло в голове Дениса.

Так не могло быть. Он проделал весь этот путь сюда, в Храм, спрятался в нём, словно какой-нибудь древний житель во время набега монголо-татар, убедил священника помочь ему. И всё должно было закончиться там, за этими дверями, где, словно рыбак несчастную рыбёшку, его ожидал Анку?

Священник взволнованно смотрел на него, возможно, уже жалея, что решил помочь странному посетителю. Денис и сам понимал, как он сейчас выглядит, но его это не волновало. Он просто не собирался идти туда, где его ждал Анку, до того, как сделает то, за чем пришёл.

«Иди», – внезапно услышал он.

Денис удивлённо посмотрел на священника, но тот молчал.

«Иди, не бойся», – повторил голос, и Денис понял, что он не услышал эти слова, а почувствовал их в своей голове. И это не был его внутренний голос. Этот новый голос озвучивал в его голове чужую мысль чужими словами.

«Я не могу туда идти. Эта скотина Анку меня уже не отпустит. Он ждёт меня там», – мысленно проговорил Денис, чувствуя себя немного глуповато и понимая, что голоса не существует, и ответа он не дождётся.

Но голос ответил.

«Иди и делай то, что должен. Жнец не увидит тебя».

Жнец. Судя по всему, голос так называл Анкудинова. Денис отметил про себя, что это имя, Жнец, очень подходило Константину Андреевичу.

– Денис, ничего не бойтесь, – голос священника звучал неуверенно. – Вы в Храме Божьем.

Денис повернулся к отцу Павлу и ответил, но не священнику, а голосу внутри.

– Идёмте. Но если вдруг со мной начнёт происходить что-то странное, затащите меня обратно в эту дверь.

Священник непонимающе приподнял бровь. В его лице чувствовалась нешуточная борьба эмоций. Наконец он кивнул.

– Хорошо.

И вышел первым, словно давая понять Денису, что бояться нечего. Денис мельком увидел в глазах священника довольное выражение, словно тот радовался тому, что так просто смог уговорить испуганного посетителя. В этот момент отец Павел стал ему ещё более симпатичен.

Он шагнул за дверь следом и остановился, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Константин Андреевич, Жнец, себя никак не проявил. Ни голоса, ни свербящего ощущения в голове. Ничего. Только шум машин от находящейся рядом дороги.

Сзади раздался скрипучий, с истерическими нотками, старушечий голос:

– Молодой человек, вы здесь не один. Дайте пройти.

Денис пропустил сварливую старушку и пошёл следом за отцом Павлом, который время от времени настороженно оборачивался, словно думая, что Денис убежит прочь, хихикая и громко возвещая кару на головы неправедных.

Часовня оказалась невысоким зданием из сруба, окружённым клёнами и палисадниками. Здесь после помпезности и монументальности Храма всё казалось лёгким и открытым. Словно бы они находились не в центре мегаполиса, а в какой-нибудь малочисленной, хоть и богатой, деревушке.

Отец Павел поднялся по ступенькам, открыл одну створку дверей и обернулся к Денису.

– Ничего страшного не произошло?

И вновь неосознанное выражение довольства показалось на его лице.

– Кажется, не произошло, – проговорил Денис, но всё же поспешил войти следом за отцом Павлом под свод часовни.

Они оказались в небольшом, но довольно просторном помещении. В отличие от Храма, закованного в камень, часовня казалась более живой, естественной: стены из сруба, пробитого паклей; слегка поскрипывающий деревянный пол; мягкий дневной свет, льющийся сквозь узкие окна – здесь было естественнее размышлять о праведной жизни, чем о наказании за неправедную. Денис мысленно порадовался, что в итоге они пришли сюда. В часовне он почувствовал себя более уверенно.

Отец Павел повёл Дениса мимо в дальний угол справа от иконостаса, занявшего центральную часть стены. Здесь в углу на стене висела высокая, метра три-четыре, икона Божьей матери, восседавшей на троне в короне на голове и со скипетром и державой в руках. На коленях у неё был младенец Иисус.

Священник подвёл Дениса к тёмно-коричневой деревянной подставке с покатым верхом, доходящей Денису до груди. Там, на подстеленной материи, лежала книга с длинной и широкой атласной лентой между страниц и большой крест.

Отец Павел повернулся:

– Вы побудьте здесь, а я сейчас вернусь.

Он исчез за небольшой дверкой в иконостасе и через минуту появился снова, облачённый поверх рясы в длинное, в пол, подобие шарфа с вышитыми на нём золотыми нитками крестами. В руках он держал узкую книжицу, больше похожую на блокнотик для записи телефонов и адресов. Подойдя к Денису, он вкратце объяснил, что этот «шарф» называется епитрахилью, а подставка – аналоем, на котором лежит крест и Евангелие.

Он проинструктировал Дениса:

– Подойдите и встаньте лицом к аналою. Я прочитаю молитву, и мы можем начинать.

Денис сделал несколько шагов и встал перед аналоем. Отец Павел расположился слева от него так, что Денис видел его краем глаза.

– Боже, Спасителю наш, – начал священник, – иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениих оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и раба Твоего Дениса, кающагося о нихже…

Денис чуть повернул голову и посмотрел на висящую икону. Глаза Божьей матери и Иисуса были устремлены вперёд, но Денис почему-то подумал, что было бы хорошо, если бы они смотрели на него. Это бы ему помогло.

– … величество Твое безприкладное, и милость Твоя безмерная…

Он не слушал молитву.

«Вот бы они смотрели на меня», – думал он.

– …и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Священник несколько секунд хранил молчание, затем произнёс всё с той же присущей ему мягкостью:

– Вы можете начинать, Денис.

Денис начал рассказывать: тяжело, подбирая слова, словно боялся, что если даст волю чувствам, то остановиться не сможет. Он сухо и сдержанно упомянул о своих родителях, не вдаваясь в подробности его взаимоотношений с ними, и сразу же перешёл к пожару. Денис и сам понимал, что его речь больше походила на исполнение тяжёлой и нежелательной обязанности, чем на исповедь, но это понимание нисколько не помогало. Он стоял лицом к аналою и поэтому не видел стоявшего за спиной священника и не мог сказать, как тот реагирует на рассказ. Денису ежесекундно казалось, что священник захлопнет Евангелие и выгонит его со словами: «Уйди вон, братоубийца!»

– Денис, – тихо проговорил священник, когда тот закончил короткую историю.

Денис чуть поднял опущенную голову, не поворачиваясь.

Отец Павел, видя, что его слушают, продолжил:

– Что вы чувствовали, когда убегали из квартиры?

– Я…я… злился.

– Вы на что-то обижались?

– Да. Я не хотел быть чужим дома, – выпалил Денис и понял, что в этом и была причина его ненависти к брату, а не постоянное навязывание родителями ему ответственности. – Мне хотелось, чтобы хоть иногда что-нибудь сделали для меня. Любую мелочь. Чтобы я понимал, что я им нужен. А вместо этого отец, скотина…

– Денис, Вы здесь, чтобы открыть свои собственные грехи, – раздался сочувствующий, и в то же время внезапно ставший твёрже, голос священника.

Денис кивнул, и его злоба словно бы свалилась с него с этим резким кивком. Он несколько секунд помолчал и сказал то, что держал в себе все эти годы, не имея возможности выговориться и избавиться от этого.

– Я вижу его постоянно. Я имею в виду Лёшу, – произнёс он и добавил. – Брата.

Он на секунду задумался:

– Естественно, не в реальности. Он мне снится. Постоянно. Я не вижу лица. Наверное, потому, что не помню его. Он даже ничего не делает, он просто присутствует. Напоминает мне о том, что я натворил.

Денис немного замялся, вспомнив последний сон, в котором его брат говорил с ним.

Священник спросил:

– Сейчас в вашей душе есть обида?

– На Лёшу?

Денис замолчал.

Он попытался найти в себе обиду, злость. Хоть что-нибудь похожее. Но нет. Только сожаление за содеянное и страстное желание вернуться в ту самую квартиру, в тот самый день, чтобы на этот раз уже не убегать.

– Нет, – наконец сдавленно произнёс Денис. Больше он не смог ничего сказать – в горле стоял ком.

– Склоните голову, Денис, – попросил отец Павел.

Денис, уставший и опустошённый, выполнил просьбу. Священник положил ему на голову край «шарфа» – епитрахильи и начал быстро нараспев молиться:

– Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Денис, вся согрешения твоя: и аз, недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Затем убрал епитрахилью и проговорил:

– Не знаю, что у вас сейчас происходит в жизни, но то, что вы здесь появились, – очень важно. Как для вашей пошатнувшейся веры, так и для вашей неспокойной души. И, продолжая мою аллегорию, – диагноз вам известен, и вы уже встали на путь исцеления. Возможно, путь будет неблизким, но, по крайней мере, он в нужном направлении.

Денис кивнул. Он хотел что-то сказать, ответить, но сил не было.

– А теперь идите, довершайте начатое и… будьте аккуратны.

Отец Павел вышел из часовни и посмотрел вслед молодому человеку, который так и не раскрыл секрет того, почему он прибежал в Храм в таком расстроенном виде. Наверняка, его история стоила того.

«Так же как и плод, который вкусила Ева», – мысленно осёк он себя.

Несколько раз во время исповеди он порывался направить беседу так, чтобы Денис рассказал о том, что толкнуло его прийти в Храм, но каждый раз он усилием воли останавливал себя. И сейчас был безмерно рад этому, хотя в душе и остался лукавый голосок, который жалел, что священник не утолил своё любопытство.

«Чиста должна быть та рука, что омывает нечистоты других», – вспомнились ему где-то прочитанные слова.

Повернувшись к Храму, отец Павел обнаружил, что от головной боли не осталось и следа.

Глава 31

Короткий, не более полукилометра, путь от Храма Христа Спасителя до дома номер шесть «а» по улице Остоженка показался Денису долгим и удивительным. Он практически не замечал окружающей действительности, машинально выбирая направления и переходя перекрёстки по пешеходным переходам. Внутри него происходило нечто невообразимое: дикое необузданное чувство радости, взявшееся словно ниоткуда, перемешивалось с ужасом, который возникал при мысли о посещении квартиры двадцать четыре. И этот самый ужас моментально менялся на твёрдую убеждённость, что он со всем справится. А потом приходили растерянность и неуверенность, вплетаясь в бурлящий бессознательный поток мыслей и чувств. И над всей этой неразберихой, на поверхности, плавал единственный осознанный вопрос: «Где же Анку?» Ведь после выхода из часовни Анкудинов ни разу не обозначил своё присутствие. Ни единого намёка на то, что в голове Дениса присутствовал этот монстр. От этого становилось ещё хуже – кто знает, что тот задумал.

На Остоженке, в нескольких десятках метров от пункта назначения, непонятный душевный подъём спал, и мысли приняли более конкретное, но менее оптимистичное, направление. Шаг за шагом он подходил к дому, где его ждала Смерть. Денису не нравилась эта фраза, но он не мог не думать об этом. С одной стороны, он понимал, что думает он именно о Смерти, о ком-то осязаемом. Именно так, с большой буквы, имя собственное. Но в том, что его ждёт Смерть, уже была заложена обречённость, ведь смерть с маленькой буквы была где-то рядом, и, возможно, она тоже ожидала его.

Двор дома номер шесть «а» встретил Дениса безжизненной тишиной. Денис ожидал, что обстановка каким-то чудесным образом подскажет, что он победил, но правило голливудских фильмов вновь не сработало. Всё казалось в точности таким же, как и раньше. Всё так же ветер, который совершенно не чувствовался на улице, гонял мусор по палисадникам двора. Всё те же мёртвые деревья и та же мёртвая трава.

Денис набрал на домофоне код «51», открыл дверь второго подъезда и поднялся на первый этаж. Его встретили двери семнадцатой и восемнадцатой квартиры. Стены, двери, потолок – всё выглядело безжизненным и брошенным. Словно люди, жившие здесь, однажды собрались и организованно покинули дом. Эта мысль настолько поразила Дениса, что он, не раздумывая, приблизился к двери семнадцатой квартиры и нажал на кнопку звонка. Ничего не произошло – раздался еле слышный щелчок пластмассовой кнопки и ничего более. Звонок не работал. Денис несколько секунд задумчиво поизучал отчётливый отпечаток своего пальца на пыльной кнопке и затем постучал кулаком по железной поверхности двери. Звук получился мягкий и безжизненный, словно он бил в кусок поролона. И вновь – никакой реакции с той стороны двери.

Он постучал в восемнадцатую, уже понимая, что произойдёт то же самое. Произошло. По звуку казалось, что за дверью находится не помещение, а глухая стена. Денис ощущал себя человеком, попавшим на съёмки фильма, когда декорации вокруг такие реалистичные на вид, но оказываются бутафорскими на проверку. Иллюзия для зрителя. И зрителем сегодня был именно Денис.

Он ещё раз постучался в «восемнадцатую», внутренне надеясь на чудо. Хоть на какое-нибудь. Чуда не произошло. Поблизости всё так же не было ни единой живой души, кроме самого Дениса и Анкудинова, ожидающего его на четвёртом этаже этого подъезда-декорации. Хотя в том, что Анку – живая душа, Денис сомневался. Оснований для сомнений было более чем достаточно.

Небольшая задержка на первом этаже заставила Дениса засомневаться в правильности того, что он делает. У него возникло сильное желание рвануть прочь из этого дома. Вдруг исповедь сделала его недосягаемым для Анку? Вдруг уже всё закончилось, и его возвращение сюда только всё испортит, перечеркнёт? Вдруг сейчас нужно избегать места, где обитает Анкудинов, чтобы тот не смог вновь контролировать Дениса?

«Нет, – раздалось в голове. – Иди и доведи дело до конца. Другого не дано».

Снова тот же голос и снова он толкал вперёд. И раз уж Денис затеял противостояние, то останавливаться было нельзя. И, кроме того, несмотря на свой страх, он отчаянно хотел взглянуть этой сволочи Жнецу в глаза и сказать то, что собирался сказать. Не очень праведное желание, но, как он недавно сказал Анкудинову, он и не Христос.

Нужно было идти, пока сомнения вновь не вкрались в голову, и Денис двинулся вверх.

Алюминиевая табличка с цифрами «24» словно бы кричала: «Ничего не изменилось. Всё в силе. И в этом договоре твои чресла зажаты в руке Смерти!»

Денис не стал звонить или стучать. Соблюдать условности не имело смысла. Он просто опустил тяжелую ручку вниз и слегка толкнул дверь внутрь квартиры.

Ещё по пути сюда он мысленно расставлял сегодняшние знамения в два столбика. Первый назывался «Знамения против» и состоял из всего того, что не изменилось после посещения часовни: мёртвенность дворика, пустота подъезда, сама квартира двадцать четыре. Во втором столбике с названием «Знамения за» было лишь одно, не очень убедительное, предзнаменование – молчание Анку. И сейчас, в проклятой квартире, получалось, что шансы Дениса, в соответствии с законами жанра, стремились к нулю.

«Да ну эти глупости», – мысленно отбросил он от себя ненужные мысли и сделал шаг вперёд. И тут же сквозь его тело прошёл безболезненный разряд тока, добавив ещё одно «знамение против».

Жнец сидел в пустой квартире в ожидании курьера. Он пытался сохранить самообладание, но это у него получалось из рук вон плохо. Проклятый сопляк заставил его понервничать – это стоило признать. Анку слишком расслабился за века своей работы. Он не думал, что человек, в особенности такой тщедушный, каким казался Денис, мог что-то противопоставить самой Смерти. Оказалось, мог. Жнецу вновь пришла на ум сказка про лягушку в горшочке со сметаной. Юнец оказался той лягушкой, которая будет дрыгать лапками, если не оставить ей выбора. Будет дрыгать, пока не выкарабкается.

– Или пока ей не оборвут её зелёные лапки, – произнёс Жнец и рассмеялся, но пустая квартира не отдалась эхом. Вместо этого пыльные стены, словно губка, поглотили звук. Убили его. Здесь всё было мертво, кроме самого Жнеца, свеча которого до сих пор горела.

Он видел, что курьер вышел из Храма и двинулся в направлении дома Анку. И это был хороший знак. А вот плохой заключался в том, что он не мог влиять на юнца. По какой-то неведомой причине Всевышний внёс изменения в пари.

– Это нечестно, Творец! – проговорил Жнец, вскакивая с места. При этом его лицо, словно помехи в телевизоре, рябило, то превращаясь в трухлявый грязно-серый череп, то вновь принимая человеческий облик.

Жнец никак не мог совладать со своей яростью. В какой-то момент он даже испугался, что злоба испортит всё дело, а этого нельзя было допустить. Страдать века из-за вспышки ярости? Нет, он это уже проходил и повторения не желал. Поэтому нужно было брать себя в руки. Ведь не будет же он нервничать из-за конвульсивных сокращений жалкого червяка. Как бы резко и непредсказуемо тот не сокращался, он всё равно остаётся червяком, и кобры из него не выйдет.

Анку сел в кресло и несколько минут не шевелился. Рябь на лице постепенно сошла на нет, вернув Жнецу человеческую маску.

Когда раздался звук открываемой двери, он был совершенно спокоен.

Поначалу пришло ощущение повторения. Не дежавю, когда не можешь вспомнить, какой именно эпизод из жизни повторяется, а ощущение попадания в прошлое. Словно Денис был героем очередной части «Пункта назначения»: он видел и знал, что произошло, а виденное повторялось с точностью до секунды. И даже если бы этот герой вздумал сейчас рвануть прочь, то рок всё равно бы его настиг.

Дениса встретил коридор, покрытый толстым слоем пыли. На полу не было видно ни единого отпечатка. Шкаф в дальнем правом углу и вешалка слева всё так же неудачно имитировали человеческое жилище. Грязно-серый телефон на тумбочке казался безжизненным чучелом, которое сюда выставил безумный таксидермист, так, для заполнения пространства.

«Интересно, с этого телефона он звонил мне? Мобильника я у него не видел».

Почему-то мысль, что Анкудинов мог пользоваться телефоном, удивила его. Как-то не вязался этот инфернальный демон с благами цивилизации. Хотя, с другой стороны, имел же Анку ноутбук.

Денис двинулся по небольшому коридорчику в сторону комнаты, мимоходом взглянув на дверь туалета, за которой ему вчера открылся неведомый раньше мир Анку. Безжизненный мир непрощённого убийцы. Мёртвый лес, мёртвое озеро и бесконечное поле жизни.

Оторвав взгляд от двери, он шагнул к проходу в комнату и остановился. На него пристально смотрели древние глаза Анку. Лицо, по которому невозможно было определить возраст, светилось холодным спокойствием, а на тонких губах играла лёгкая уверенная улыбка. Именно спокойствие и улыбка окончательно привели Дениса к выводу, что не только не произошло улучшений, но и что степень дерьмовости ситуации повышалась с каждой секундой.

«Приплыли», – обречённо вздохнул Денис.

На него навалилось чувство безразличия. Тяжёлое, но спокойное. Мысль о том, что при плохом раскладе ему предстояло стать преемником Анку, не вызвала в нём никаких эмоций.

В комнате из мебели остался лишь один стул, на котором и сидел Анку. Второй стул и журнальный столик исчезли. И без того безликая комната превратилась в некое подобие одиночной палаты в психиатрической клинике.

«Здесь была картина», – вспомнил Денис, шагнул в комнату и обернулся на стену. Правее от выхода висело полотно, на которое он обращал внимание в оба посещения квартиры. Адам и Ева.

Денис против воли усмехнулся. Это походило на усмешку обречённого преступника, которому начали рассказывать о вечной жизни после казни.

– Ты увидел что-то забавное? – произнёс Анку, и Денис моментально почувствовал, что за каменным спокойствием скрывается дикая, еле сдерживаемая ярость.

– Просто смотрю на картину, – сказал он.

Вспомнив, что из себя представляет Анкудинов, Денис понял, что не всё ещё потеряно. Анку ненавидел его и в глубине души боялся. А значит, шанс был. Но Денис не представлял, как действовать дальше: в голливудских фильмах герой по какому-то нереальному совпадения или по знамению в последний момент всегда находил выход из ситуации. Но здесь и сейчас не было ни режиссёра, ни сценария, чтобы понять, что делать.

– Посмотри, посмотри, – проговорил Анкудинов. – Только не долго, ибо нам предстоит выдвигаться.

– Мы куда-то идём? – спросил Денис.

– Естественно! – произнёс Анку всё с тем же внутренним бешенством, глубоко запрятанным за ширмой внешнего спокойствия. – Сам понимаешь, мне нужно передавать дела и уходить на пенсию. Я её заслужил, не правда ли?

Денис ничего не ответил. Он почувствовал в груди несильное жжение, смешанное с лёгкой дрожью, похожее на ощущение курильщика, который давно не брал в рот сигарету, и которому предстояло подождать ещё несколько минут. Странное чувство, но не неприятное.

– Конечно, заслужил, – сам ответил на свой вопрос Анку.

Он встал, наигранно поправил полы пиджака, неспешно стряхнул несуществующие пылинки с рукавов. Затем медленно, шаг за шагом, прошествовал мимо Дениса к коридору. У Дениса по спине побежал холодок, а на руках появилась «гусиная кожа». Он готов был сейчас отдать всё, что угодно, лишь бы не ощущать этой холодной, промозглой сырости, которой веяло от Смерти. Анкудинов это заметил и улыбнулся чуть шире.

– Не волнуйся, я задержу тебя ненадолго. Я, знаешь ли, сам очень спешу.

Он рассмеялся уже до боли знакомым Денису бесчувственным смехом.

– Билеты куплены, сумки собраны. Так что поспешим.

И он распахнул дверь туалета, открывая путь во Владения Смерти, которые она (или скорее, он), решила переписать на московского курьера Дениса Крайнова.

– Я никуда не пойду! – произнёс Денис. В его голосе появилась уверенность, которой он не ощущал.

– Прости? – переспросил Анкудинов, но по его глазам было видно, что он всё прекрасно расслышал. Лицо Анку от ярости запузырилось язвами, лопающимися и вновь надувающимися. Зубы, видневшиеся из-за просвечивающей тонкой, омертвелой кожи скалились в ухмылке. Серые глаза сверлили ненавидящим взглядом Дениса.

В голове Дениса в мгновение ока промелькнули две мысли, совершенно противоположные: страх, что сейчас начнётся невыносимая экзекуция в стиле Анку, и дикая радость от того, что он смог довести до белого каления гада, который превратил его в разносчика смерти.

Через секунду Денис с удивлением понял, что боль в голове не возникла, но прежде, чем он успел это обдумать, две мёртвенно-холодные, как сталь, руки сжали его горло, и он почувствовал, как его ноги отрываются от пола.

Жнец подождал, пока из горла курьера не раздастся хрип, и только тогда бросил уже не сопротивляющееся тело на мёртвую землю безымянного мирка. Стена леса окружала их, создавая интимную обстановку для разговора tet-a-tet . Он не мог убить наглеца, он не мог, как недавно выяснилось, забраться к нему в голову и привести в чувство бунтовщика, но он пока ещё был в состоянии воздействовать на него физически. Хотя для того, чтобы убедить Дениса, сила ему не требовалась. Он знал другой способ.

– Прошу меня великодушно извинить, – произнёс Анку нарочито грустным голосом, – но необходимость выполнения сделки требует от меня более радикальных мер.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал ярко-белый конверт.Затем бросил его на грудь распростёртому на земле курьеру. На письме, слишком ярком в этом мрачном лесу, бурлила кроваво-красная надпись “AMS”. В графе «Кому» значилась «Абадеева Светлана».

Денис, не поднимаясь, вытянул шею и взглянул на письмо. Увидев фамилию Ланы, он рванулся, словно бы вылетел из-под письма, не дотрагиваясь до него.

«Это какая-то ошибка! – панически метнулась в голове мысль, и тут же на неё наслоилась другая, – Нет, этот гад сделал так намеренно. Это письмо не Лане…»

– Это не однофамилица, смею тебя заверить, – холодно проговорил Анку и, присев, поднял конверт. – Как я уже говорил, сделка, в результате, никогда не бывает взаимовыгодной, но у тебя есть серьёзный шанс хотя бы сохранить то, что тебе дорого.

Он с преувеличенно торжественным видом взглянул на надпись на конверте:

– Вернее сказать, сохранить того, кто тебе дорог. Вариантов – два. Первый – наименее предпочтительный. Ты продолжаешь своё героическое позёрство, в то время, как твоя спутница отправляется в пустоту, а в итоге ты всё равно попадаешь сюда. И второй – наиболее предпочтительный. Ты перестаёшь паясничать, а я рву письмо, и Лана живёт, долго и счастливо коптя своей свечкой.

Он убрал конверт обратно в пиджак.

Денис растерянно смотрел на лацкан, за которым исчезло уведомление о смерти для Ланы, не в силах проговорить ни слова. В голове перемешалось всё: и постыдное желание сопротивляться, несмотря на последствия, и желание согласиться с Анкудиновым и тем самым обречь себя на вечное проклятие.

«Бог, где ты, когда мне нужна помощь?»

Анкудинов терпеливо ждал, не торопя Дениса. Теперь, когда он контролировал ситуацию, можно было и не спешить.

Под чёрным неподвижным небом мёртвые деревья всё так же безмолвно смотрели на открывшуюся перед ними картину. В тишине раздавалось лишь частое дыхание Дениса, который собирался принять самое важное решение в жизни.

Денис так и не дождался ответа Господа. Сейчас он, и только он, должен был решить вопрос, и от его решения вновь зависела жизнь.

Через минуту он молча встал.

Анкудинов приподнял бровь и изобразил сочувствующую улыбку на чистом, без изъянов, лице и произнёс:

– Итак? Ты принял своё решение?

Денис зло посмотрел на Анку и тихо проговорил, морщась от боли в горле:

– Да, мы идём. – И тут же добавил. – Чтоб ты сдох, скотина.

Анкудинов рассмеялся, и впервые его смех звучал естественно:

– Само собой, мой друг! Чтоб я сдох! В этом и весь план. И я рад, что у нас с тобой здесь нет расхождений во мнениях.

Денис следовал за Анкудиновым по мёртвому лесу по направлению к озеру и полю со свечами. Горло горело внутри, будто он сделал огромный глоток кипятка, а снаружи он ощущал пульсирующий холод от пальцев Анкудинова.

«Рабочее место», – с мрачной безнадёжностью подумал он.

Место, где ему предстояло провести вечность. Думая об этом, Денис не мог отделаться от мысли, что происходящее находится на той грани, где пересекается фантазия и реальность. С одной стороны, опыт, ограничитель человеческого восприятия, кричал: «Бред! Такого не может быть! Мы не в Стране чудес, в которой может произойти всё, что угодно, только потому, что может произойти всё. Ты просто спишь под деревом, а не гоняешься за сраным белым кроликом». А с другой стороны, невозможно было себя убедить, что всё вокруг – лишь его разыгравшаяся фантазия, не вынесшая постоянного пресса голливудского мусора. Анку, Лана, Алексей Петрович, отец Павел…

Пару недель назад он шатался по жизни, где всё было хоть и скучно, но предсказуемо, а теперь мир перевернулся с ног на голову и вывернулся наизнанку. Да и сам Денис ощущал себя совершенно другим человеком – на те же вопросы он бы давал уже совершенно иные ответы. А как иначе, если за несколько дней он превратился в смертоносного почтальона – в демоническую версию Печкина из «Простоквашино», который приносит свои дурные вести всегда туда, куда нужно, и тогда, когда нужно?

Денис резко остановился. Как он мог оказаться таким дураком? Денис мысленно проиграл диалог с Анку. Нет, всё верно: Анкудинов провёл его, как первоклассника! В голове Дениса раздался тихий, но уверенный голос, тот самый, что несколько минут назад посоветовал ему доводить начатое до конца.

– Он лжёт. Он всегда лжёт – такова его суть.

Только через секунду он понял, что на этот раз услышал голос не в голове. Кто-то произнёс эти слова вслух: мягко и тихо, но отчётливо.

Анку резко обернулся, но Денис тут же понял, что причиной этого был не прозвучавший голос, а задержка Дениса.

– Какие-то проблемы?..

Анкудинов ничего не слышал. Денис почувствовал, как в груди вновь появилось то самое лёгкое жжение курильщика, жаждущего никотина. И с этим жжением пришла надежда и уверенность.

– Да, есть небольшая проблемка. На твоём славном конвертике для Ланы нет даты вручения. А это значит, что ты – просто жалкий балабол, у которого…

Он не смог договорить начатое, так как вновь на его шее сомкнулись руки Анку.Но боли Денис не чувствовал. Его словно мягко отбросило вглубь сознания, и теперь он, немного отстранённо, наблюдал за тем, что происходит. Его тело уже ему не принадлежало, и на данный момент его это устраивало. А вот жжение он чувствовал. Оно ежесекундно усиливалось. И теперь оно было в десятки раз сильнее, словно внутри него открыли маленький химический заводик, на котором внезапно произошла утечка ядохимикатов. Это жжение тоже не причиняло боли, скорее – трепет. Священный трепет перед чем-то непознаваемым, необъятным. Денис прислушивался, погружался в это ощущение, и ему казалось, что внутренний трепет всё рос, хотя больше расти уже не мог. Казалось, что ещё немного, и он в клочья разорвёт слабое тело и вырвется наружу. Этому жжению-трепету было тесно внутри. Оно требовало выхода.

Глядя на пыльно-серые истлевшие, с зияющими отверстиями, щёки Анку, сквозь которые виднелись столь же серые зубы, Денис назвал его по имени. Но голос, который он услышал, был чужим. Этот голос, который только что прозвучал и который не услышал Анкудинов («Лжёт. Он всегда лжёт»), раздался теперь отовсюду. Казалось, каждая частичка его тела, каждое дерево и каждая травинка в мёртвом лесу произнесли настоящее имя Анку:

– КАИН!

Глава 32

Чем дольше Лана ждала Дениса у дома номер шесть «а», тем меньше она верила в то, что увидит его живым. Надежда на то, что все их злоключения не должны были пропасть даром, таяла с каждой минутой, проведённой тут. Тот боевой настрой, с которым она покидала квартиру Алексея Петровича, медленно, но неумолимо, сходил на нет, уступая место безысходности.

Сначала Лана обошла двор вдоль и поперёк. Затем зашла в единственный подъезд, вызвав подозрительный взгляд консьержки, которая всё же предпочла промолчать. Поднявшись на четвёртый этаж, она тупо уставилась на дверь квартиры номер шестнадцать. Никакой двадцать четвёртой тут не было и быть не могло. В определённый момент к ней закралась подленькая мысль, что все: Виктор, Алексей Петрович, Денис, – были просто сумасшедшими. Письма, сороки, бретонские сказки – всё это напоминало чью-то хоть и весьма правдоподобную, но всё же больную, фантазию.

Она села на ступеньки и заплакала. В эти дни она плакала больше, чем за последние несколько лет. То ли из-за того, что она оказалась вовлечена в странную и жуткую пляску со смертью, то ли из-за того, что в её жизни появилось то, что она боялась потерять. Она ни на секунду не жалела, что всё это произошло с ней, хоть сейчас от этого не было легче.

– Почему вы плачете? – раздался тихий голосок за спиной.

Лана резко обернулась и прижалась к стене. Сердце подскочило и заухало в бешеном ритме в висках.

Смуглый мальчик лет восьми с длинными чёрными, как смоль, волосами смотрел на неё. Он нисколько не смущался: его большие карие глаза светились интересом и сочувствием, немного странным для восьмилетнего мальчугана.

Лана невольно улыбнулась.

– Мне просто немножко грустно. Но, кажется, всё прошло.

Мальчик с деловым видом кивнул.

– Это хорошо. Моя мама говорит, что, если часто плакать, можно ослепнуть. – И продолжил заговорщицким тоном. – Но я в это не верю.

Лана рассмеялась:

– Твоя мама очень умная.

Мальчик, видя, что его слушают, продолжил:

– А ещё мама говорит, что плакать не надо, потому что слёзки не помогают.

– Ты слушаешь маму? Не плачешь?

Мальчик кивнул, но его пухлые щёки тут же густо покраснели.

Лана почувствовала, что слёзы и в самом деле отступили.

– Паша, ты где? – раздался голос из-за двери пятнадцатой квартиры.

– Я уже тут, мам!

– В подъезде?

Из-за двери появилась женщина – миловидная худенькая брюнетка, при взгляде на которую можно было сразу сказать, что она – мать Паши: те же губы, тот же нос, даже блеск карих глаз был точно таким же.

– Здравствуйте, – проговорила Лана, смахивая рукавом слёзы.

– Добрый день! – доброжелательно проговорила женщина, а затем повернулась к мальчику. – Ты ничего не забыл?

– Ой, – проговорил Паша после нескольких секунд размышлений.

Он повернулся к Лане и прошептал, словно его шёпот не могла слышать мама:

– Я забыл взять Барсика. Мы несём его к ветеринару. Он обжёг себе лапу.

И Паша шмыгнул за дверь.

– Находка для шпиона, – улыбаясь, проговорила ему вслед женщина и захлопнула дверь.

Лана несколько секунд смотрела на дверь. Странно, но слова добродушного мальчишки привели её в чувство. Это походило скорее на глоток вкусного бодрящего кофе, чем ушат воды на голову. Действительно, не имело смысла сидеть здесь и жалеть себя. Ведь где-то рядом, в несуществующем втором подъезде, Денис находился в столь незавидном положении, что её причитания казались пустым и бессмысленным сотрясанием воздуха. Даже если сейчас она не знала, как ему помочь, то, по крайней мере, она должна быть готова к тому, чтобы помочь.

Мальчик Паша, кроме того, что каким-то чудесно-непринуждённым способом вернул ей силу духа, произнёс одну фразу, которая почему-то прочно засела у Ланы в голове. Пока она спускалась с четвёртого этажа, медленно переставляя ноги, слова мальчика крутились в мыслях, но всё ещё не имели никакого значения для Ланы. Когда же, на первом этаже картинка полностью сложилась в голове, она остановилась.

– А почему бы и нет? – вслух произнесла она.

Её идея не имела особого смысла, но почему-то показалась ей необходимой.

– Девушка, а вы к кому пришли? – громко и немного угрожающе раздался голос консьержки.

Лана обернулась и изобразила самую доброжелательную улыбку, какую только могла.

– Я уже увидела, кого хотела. Не стоит беспокоиться.

И, оставив старушку, которая раскрыла рот, чтобы продолжить свою раздражённую тираду, но так и не сделала этого, она двинулась к входной двери. Лана теперь чувствовала себя гораздо лучше.

Выйдя во двор, она обошла дом и встала на тротуаре Остоженки. Люди шли по своим делам: кто-то медленно прогуливался, кто-то целеустремлённо спешил. А где-то за спиной Ланы, в доме номер шесть «а», находилась Смерть – эта безжалостная, бескомпромиссная сволочь, с которой встретятся все те, кого она сейчас видела. И, скорее, даже не так. Просто все. Независимо от толщины кошелька или количества совершённых добрых дел. И если смотреть с этой позиции, то вся эта показная суета не имела смысла. Результат был предрешён. Как говорила Раневская, жизнь – это затяжной прыжок из утробы матери в могилу. Но в последние дни Лана осознала, что важен не результат. Важен процесс. Важно, как ты прыгнешь и как будешь лететь. Раз нельзя отменить падение, то почему нельзя привнести в прыжок немного смысла, хотя бы и иллюзорного? Глядишь – не останется времени на мучительное ожидание удара об землю.

Лана выбросила из головы ненужные мысли. Сейчас ей нужен был магазин. Она очень надеялась, что найдёт там то, что нужно. То, что ей подсказал мальчик Паша, беспокоящийся о своём коте Барсике. Вспомнив магазинчик, где Денис покупал ей сигареты в их первую, случайную, встречу, Лана повернулась в направлении «Кропоткинской».

«Денис, Денис, в какую аферу ты меня затащил?» – подумала она, торопливо шагая по Остоженке. И вновь пришла к выводу, что не жалеет об этом. Что-то появилось в ней. Что-то незаметное, но в то же время столь необходимое. Маленький невзрачный гвоздик, который держит на себе весь дом, и без которого вся конструкция постепенно, этаж за этажом, развалится. Это что-то походило на свет. Не яркое, режущее глаза и раздражающее свечение, а тусклый, еле ощутимый, но позволяющий разглядеть всё вокруг, огонёк. Огонёк, позволяющий больше не метаться в потёмках. Спасительный огонёк.

Глава 33

Жнец заозирался, услышав своё старое имя, которое долгие века он старался забыть. Всевышний звал его, и в голосе чувствовался гнев. Лес незримо бурлил. Окружающее было всё так же недвижимо, но в этом окаменелом спокойствии чувствовалось дыхание Творца. Словно каждая крупинка в этом лесу замерла, напрягшись в ожидании.

Каин взглянул на курьера. Тщедушный до этого момента юнец теперь стоял, выпрямившись, и, казалось, сильно прибавил в росте. Шея под рукой Анку оказалась жёсткой, словно камень, и он не был уверен, что это он держит за шею Дениса, а не Денис удерживает его руку. На лице, бледном, но как будто бы светящимся из каждой поры, горели глаза. Другие глаза. Глубокие, как небо. Каину казалось, что эти глаза направлены сразу на всё и вся, так, что скрыться от них невозможно даже в самой глубокой горной пещере. Каин чувствовал себя окружённым негодующей толпой, держащей в руках сотни факелов. И куда ты не побежишь, свет этих факелов всё равно будет слепить тебе глаза. Такой же взгляд, он помнил, был у Творца, когда тот спрашивал: «Где брат твой, Каин?» Этот взгляд, как и раздающийся отовсюду громоподобный голос, не сулил ничего доброго.

– КАИН!

Жнец убрал руку с шеи курьера так быстро, словно это была не шея, а клубок разъярённых змей.

– Да, Всевышний, я тебя слышу.

Голос стал тише, но всё так же сочился отовсюду, и его невозможно было не услышать.

– Каин, думаю, наш спор можно считать завершённым.

Денис, забившись в угол своего сознания, наблюдал за тем, что происходило. Он чувствовал, что его рот открывается так, как чувствует человек прикосновение к онемевшей руке – отдалённо, словно всё происходит не с ним.

Каин произнёс:

– Почему, Всевышний? Ведь я привёл себе замену. Ты забыл условия пари? В конце концов, я сделаю из него Жнеца, как и обещал. Сопляк готов. И если Ты не будешь вмешиваться, я доведу начатое до конца.

– Твоя самоуверенность опять сослужили тебе плохую службу, Каин. Ты проиграл, даже не узнав об этом. Ты слеп, как крот, даже с широко распахнутыми глазами.

– Я не понимаю, Всевышний.

Денис почувствовал, что первоначальный гнев, звучавший в голосе, был наигранным – для того, чтобы приструнить зазнавшегося собеседника, и теперь он звучал мягко, сочувствующе, но в то же время непоколебимо, как скала.

– Шоры на глазах мешают тебе понять. Этот мальчишка сделал то, до чего ты не можешь дойти уже многие тысячелетия.

– Он такой же убийца, как и я. Ведь мы так и договаривались, – проговорил Каин, сдерживая свои страх и гнев. Творец был терпелив, но когда терпение кончалось, никто не желал быть тем самым, кто вывел Его из себя.

Денис заворожено следил из своего убежища за Каином. С лицом Анку происходило нечто невообразимое. Метаморфозы происходили с бешеной скоростью: вот бледное, но вполне человеческое лицо, а вот оголённый, местами покрытый тонкими полосками кожи, череп, вот лицо, а вот череп, лицо, череп, лицо, череп. Это походило на слегка замедленный бег плёнки в кинокамере, когда глазом видно двигающиеся вверх рамки кадров.

– Нет, – произнёс рот Дениса. – Не такой же. Он – раскаявшийся убийца. Он нашёл в себе силы найти путь ко мне. И тебе этот шанс давался не единожды, но, спрятавшись за жалостью к себе, ты не видел очевидного. Предпочитал лгать и мне и себе. Ты начал со лжи и никогда не расставался с ложью.

Лицо Каина скривилось. Это было заметно, даже когда оно становилось черепом. Словно злость этого существа впиталась в кости.

– А в чём я должен был раскаяться? В том, что Ты призрел жертвоприношение моего братца? В том, что Ты – мясоед?

Денис задержал дыхание, ожидая от собеседника Анку («Бог, это Бог! Во мне Бог») жёсткой ответной реакции на подобный выпад, но голос Всевышнего ни на секунду не зашёл за границы мягкого и непоколебимого спокойствия:

– Нет, тебе надлежало раскаяться в своей ненависти и себялюбии. И тогда было бы совершенно не важно, какую жертву ты бы мне преподнёс. Около меня найдётся место всем, кто выбрался из болота самовлюблённости к свету любви к ближнему.

Каин, внезапно лишившись сил, как будто уменьшился в размерах. Он, как и несколько секунд назад, смотрел сверху вниз в глаза того, кто сейчас находился в Денисе, но теперь жуткое изнеможение отразилась в каждой его чёрточке. Лицо, вновь возникшее на месте черепа, осунулось, щёки – ввалились, глаза спрятались в глазницах. Руки беспомощно повисли вдоль тела. Вся ярость, ненависть ушли, осталась только нечеловеческая усталость. Денис на несколько секунд проникся жалостью к этому существу – то ли человеку, то ли нет. Он видел теперь перед собой настоящего Каина – несчастного, обречённого на тысячелетия одиночества, к которому так и не привык, имеющего в своей бесконечной жизни лишь одно удовлетворение – иллюзию управления человеческими жизнями.

Денис понял (он не мог объяснить, откуда приходило знание, оно просто рождалось в нём), что Каин был лишь исполнителем воли того, кого он называл Всевышним. Все слова Анку по поводу справедливости были очередной ложью. Ложь заключалась не в том, что отнимание жизни было справедливым – тут Анку говорил правду, а в том, что эта самая справедливость зависела от Анку. Тот лишь исполнял волю Всевышнего, как Денис, в свою очередь, исполнял волю Смерти. И все угрозы Анкудинова теперь казались всего лишь пустым словоблудием. Анку ничего не мог сделать Лане просто потому, что не имел на это полномочий.

«Дешёвые понты, не более того», – удовлетворённо подумал он.

Каин открыл рот, затем закрыл его, вновь распахнул. Он силился что-то сказать, но пока не мог. Слова рождались тяжело. Наконец, тихо и беспомощно он произнёс:

– Отпусти меня.

Всевышний молчал.

– Отпусти меня, Творец. Я оплатил свои грехи в полной мере. Я уже тысячи раз пожалел о содеянном. Отпусти меня в пустоту. Я больше не могу этого терпеть. Я получил своё наказание.

Каин продолжал говорить одно и то же, неразборчиво шевеля тонкими губами. В конце концов, он остановился на середине слова и просто смотрел в глаза собеседнику.

– Нет.

Короткое слово, раздавшееся со всех концов этого маленького мирка, из каждой точки, прозвучало мягко, почти сочувствующе. Но сказанное, оно моментально стало законом – Денис это почувствовал. Взгляд Анку потух окончательно, и тот, закрыв глаза, опустил голову так, что его лицо невозможно было рассмотреть.

Денис, сидя в уголке своего сознания, попытался пошевелить рукой, но ничего не получилось. Всевышний ещё не отдал ему его тело. У Творца ещё оставалось что сказать беспомощному Каину.

Голос, раздавшийся из уст Дениса, поразил отцовской мягкостью и в то же время суровостью.

– Я буду ждать, когда ты придёшь ко мне со склонённой головой, а не с хитрым трюком в рукаве, и тогда возле меня найдётся место и для тебя, Каин.

Анку в последний раз посмотрел в глаза Творца, не ожидая отмены приговора, и повернулся в сторону озера, которое уже виднелось за стволами деревьев. В этот момент с Денисом начало происходить что-то ещё более странное. Сначала он понял, что вернулся в своё тело: чуть онемевшие пальцы сжимались, задеревеневшие мышц рук слушались, веки шевелились. Это ощущение оказалось удивительно приятным – словно Денис вернулся в родной дом, где тапочки всегда стоят в нужном углу, на кухне всегда тот же самый стол, а ковёр в гостиной всегда одинаково щекочет босые ноги. Затем приятное чувство сменилось жутким ощущением – в него словно воткнули огромный шприц и стали высасывать что-то очень важное и родное, оставляя на своём месте вакуум. В глазах потемнело. Ему до ужаса не хотелось отпускать то, чего его лишали, – он боялся появляющейся пустоты. В какой-то момент он не смог сдерживаться и закричал. Закричал от страха, от внутренней, душевной, боли и от бессилья остановить то, что происходит.

Каин медленно пошёл к озеру, но Денис этого уже не видел. Он витал в темноте, потерянный и испуганный, пытаясь в панике найти выход отсюда. Он не боялся того, что может прятаться в этой темноте, он страшился того, что здесь никогда и ничего не будет. Уж не та ли это «пустота», которой так жаждал Каин (или Анку, или Анкудинов или, Бог его знает, как ещё)?

Внезапно в темноте появилось окошко. Часть пространства вдруг оказалась заполненной изображением, словно кто-то включил в тёмной комнате телевизор. На этом экране вовсю светило солнце, но ни капельки света не попадало за его пределы. Денису казалось, что он стал бесплотным духом, который может только видеть и слышать.

На экране появилось жёлтое пятно, которое тут же превратилось в пустыню. Денис мог рассмотреть клубы пыли и песка, поднимаемые ветром. В нижнем краю экрана были видны две цепочки следов, которые уже через секунду исчезли под вездесущим песком. Стирающаяся дорожка следов шла вглубь экрана, где Денис разглядел человека. Это был мужчина, неимоверно худой, напомнивший Денису чёрно-белые картинки узников Бухенвальда или Освенцима из интернета. На ногах грязно-серые штаны, на которых, казалось, не осталось ни одного живого места, рваные ботинки, из которых при каждом поднятии ноги высыпался песок. Шаг, второй, и человек упал. Денис видел на экране его обгоревшую, покрытую волдырями, спину. Внезапно появился ещё один герой этого немого фильма. Денис, витая в темноте, вздрогнул. Естественно, он узнал долговязую худую фигуру и длинные ярко-белые волосы, которые отчётливо выделялись даже на жёлто-сером пейзаже пустыни. Анку. Он был одет в чёрный плащ с капюшоном и был совершенно неуместен в своём одеянии в этом месте. Анку шёл от края экрана к середине, где лицом вниз лежал несчастный с обгоревшей спиной. Песок под его ногами оставался нетронутым, словно он шёл по воздуху. Анку остановился в двух шагах от человека и что-то произнёс. Обречённый мужчина («А он обречён, – подумал Денис, – раз к нему пришёл Анку и уведомил его»), медленно поднял голову, но Анку, выполнив свою работу, уже ушёл. Мужчина смог встать на колени, затем на ноги, рухнул и встал опять. На этот раз удержался. И двинулся вперёд.

Картинка стала терять фокус, но перед тем, как она окончательно пропала, Денис смог разглядеть, что человек вновь упал.

Когда размытые пятна вновь превратились в отчётливое изображение, Денис увидел комнату. Высокие, метров под десять, потолки; огромная люстра с большим количеством свечей; стены, увешанные гобеленами; тяжеленная на вид кровать, окружённая людьми. Несколько женщин в громоздких платьях загораживали того, кто лежал в кровати. Денис понял, что происходило, и, когда в дальнем углу комнаты появился Анку, не удивился его появлению. Одетый в чёрный плащ немного другого покроя, чем в предыдущем «ролике», Анку прошествовал к смертному одру. Женщины, даже не заметив этого, одновременно расступились. Они не видели Анку, а вот умирающий в постели, которого теперь Денис мог разглядеть, напротив, видел. Маленькая, словно птичья, голова повернулась к Смерти, на бледном лице с острыми чертами отразились страх и понимание. Анку, глядя в глаза умирающему, беззвучно произнёс своё уведомление, и, не медля, тут же развернулся и отошёл, а женщины, вновь сомкнувшись, закрыли больного.

И вновь смена кадра, на этот раз быстрее, и Денис увидел разрушенную множеством снарядов и пуль комнату. Среди дырявых стен, разбитой мебели и вставшего на дыбы пола лежали мёртвые тела. Денис насчитал троих: один в бледно-зелёной гимнастёрке, ставшей от гари и сажи почти чёрной, и двое в тёмно-серых кителях.

«Русский и два нациста», – решил Денис.

Один из «мёртвых» зашевелился и, приподнявшись, на руках, перевернулся на спину. На запачканной кровью петлице расположились две буквы S, стилизованные под молнии. Исцарапанное лицо было искажено. Выпученные глаза смотрели вверх на подошедшего Анку. Последний мимолётом взглянул на умирающего эсэсовца, с каменным лицом проговорил своё послание, тотчас развернулся и двинулся прочь.

Денис чувствовал, что «фильм» перед его глазами начинает ускоряться. Эпизоды становились короче, мелькание лиц набирало скорость. Перед его глазами проносились войны, несчастные случаи, катастрофы, убийства. Женщины, мужчины, дети, старики, больные и здоровые. Смерти, смерти, смерти. Несправедливые и, в то же время, справедливые. Закономерные.

Прежде чем мелькание превратилось в бесконечный неразборчивый поток образов и линий, Денис успел заметить ещё одну картину. Перед ним на секунду появилась кабина самолёта. Частично прикрытые креслами пилотов сотни приборов жили своей жизнью: стрелки двигались, лампочки мигали. В левом кресле сидел человек, но это был не пилот – он был в костюме. Денис мог разглядеть короткую аккуратную бородку и большие очки на смуглом лице. На приборах между сиденьями пилотов лежал уже знакомый предмет – белый конверт с красными буквами. Картинка расплылась, но Денис успел увидеть то, на что смотрел этот человек: два стремительно приближающихся небоскрёба, один из которых был объят огнём.

Когда переизбыток информации, казалось, готов был взорвать голову изнутри, мельтешение прекратилось. Денис вновь оказался в темноте, но через секунду понял, что это не совсем так. Постепенно его глаза привыкли, и он смог разглядеть безлунное небо с бегущими чёрно-синими пятнами облаков и тропинку, вьющуюся через небольшую полянку с левого нижнего края экрана к середине и вглубь. Тут и там росли редкие чахлые деревца. Сильный ветер поднимал в воздух сухие ветви и листья.

По тропинке медленным и тяжёлым шагом двигался скелет, облачённый в плащ, более напоминающий рваные бесформенные лохмотья. На опущенном вниз черепе, повёрнутом к Денису в профиль, висели кусочки плоти, которые вот-вот готовы были осыпаться с голых костей. Ярко-белые волосы развевались от ветра, и казалось, что вокруг черепа пробегали беспокойные волны. В костлявой руке скелет сжимал серп с почерневшей ручкой и проржавевшим изогнутым лезвием. Полы плаща при каждом порыве ветра задевали мелкие зубцы лезвия. Во второй руке существо держало поводья, ведя за собой два лошадиных скелета. Вытянутые черепа с пустыми глазницами и без ушей совершенно не были похожи на лошадиные головы. Внутри массивных грудных клеток не было ничего – Денис подумал, что при свете он смог бы разглядеть между рёбер землю. Кости, которые, казалось, крепились между собой так непрочно, что в любой момент могли посыпаться, как кегли, медленно перемещались, ведомые Анку. Позади них, покачиваясь из стороны в сторону на шатающихся деревянных колёсах, двигалась телега. Керосиновая лампа, висевшая на той стороне борта, которую видел Денис, давала настолько слабый свет, что могла осветить только саму себя и маленький участок деревянного борта.

Небольшая процессия медленно удалялась. Всё происходило по законам немого кино – в полнейшей тишине. Через несколько секунд фигура Анку стала понемногу растворяться во мраке, а ещё чуть позже Денис мог разглядеть лишь два слабых пятнышка света – от керосиновых ламп по обе стороны телеги.

Затем наступила полная темнота.

Открыв глаза, Денис некоторое время не мог сообразить, где находится. Серые стены и грязно-белый потолок казались ему незнакомыми. В квартире, которую он снимал, стены покрывали обои, местами рваные, местами протёртые, но всё же более приятного вида, чем эти – голые, больничные.

А затем Денис увидел тумбочку с телефоном. «Интересно, с этого телефона он звонил мне?» – вспомнился ему вопрос, пришедший в голову несколько часов назад.

«Или это были минуты? Дни?»

Время для Дениса сейчас представляло какую-то вязкую субстанцию, которая могла тянуться до бесконечности. Он не понимал, какой сегодня день и сколько сейчас времени. Но теперь он отчётливо осознал, где находится. В проклятой квартире двадцать четыре, в гостях у Смерти. Только вот самого Анку не было ни видно, ни слышно.

Денис попытался встать и тут же сморщился от боли в голове. Он поднял правую руку и дотронулся до виска. Указательный и безымянный пальцы погрузились во что-то густое и мокрое. Посмотрев на руку, Денис не удивился, обнаружив кровь. Он же не мог вырваться из такой передряги без потерь!

Но боль в голове оказалась не самым страшным. Хуже оказалась та пустота внутри, которую он ощутил в момент, когда Всевышний оставил его тело. Чудовищное чувство опустошения слегка притупилось, но никуда не делось.

Денис, наконец, поднялся, и ему тут же пришлось опереться о стену. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота, ноги с трудом держали тело.

«Можно класть в катафалк и отвозить на кладбище», – подумал он, и эта мысль неожиданно приободрила его.

В конце концов, он всё ещё был жив! Плохое самочувствие? После того, как он оказался объектом спора Бога с Каином, удивляться плохому самочувствию не стоило. А тошнота, слабость и боль пройдут.

Денис мысленно пожелал, чтобы и ощущение пустоты куда-нибудь исчезло.

Он повернулся лицом к коридору и заглянул в комнату. Пусто. Ни кресла, ни журнального столика. Ничего. Денис прошёл в комнату и оглянулся. Там, где раньше висела картина с Адамом, Евой и змеем, теперь было пусто. Даже цвет краски не отличался, как это обычно бывает, когда снимаешь картину, провисевшую на стене долгое время.

Анку здесь не было. Денис буквально кожей ощущал, что Жнец ушёл. Теперь квартира двадцать четыре стала окончательно мёртвой.

Денис подошёл к двери в туалет и повернул ручку. Дверь отворилась, и перед Денисом возникла совершенно пустая комната: ни унитаза, ни раковины, ни труб, и уж тем более, никаких лесов, озёр и полей.

Он рванул к выходу, не собираясь ни на секунду задерживаться в этом склепе. Пробежав мимо тумбочки с телефоном и шкафа, он повернул ручку и попытался открыть дверь. Дверь не шевельнулась. Денис поднажал плечом, но результат не изменился.

– Блин! – стукнул он себя по лбу, догадавшись, в чём дело, и потянул дверь на себя. Он обернулся и, посмотрев на пыльный коридор, мысленно пожелал никогда не видеть эту квартиру. А затем вышел, не зная, что через несколько минут он сюда вернётся.

Он бегом спустился с четвёртого этажа на первый. Подъезд, который, казалось, уже не мог выглядеть более безжизненным, был именно таким. Денис считал, что категории живого и мёртвого не имели степеней. Ты либо жив, либо мёртв. Однако дом, в котором проживал Анку, стал ещё мертвее. Естественно, Анкудинов никуда деться не мог, в этом сомнений не было, – ведь для жизни обязательно нужна была смерть. Но именно этот уголок, потеряв своё назначение, угасал.

«Уголок, созданный ради меня», – неожиданная мысль заставила Дениса вздрогнуть. По спине побежали мурашки.

Распахнув металлическую дверь подъезда, Денис выскочил во двор. Обернувшись, он посмотрел на тёмные окна, затем взглянул на тусклое серое небо. Солнце бледным пятном висело в вышине. Денис даже не щурился, глядя на него. Просто жёлтое пятно, размещённое в нужном месте по воле неведомого художника. Мёртвое жёлтое пятно. День в мире Анку оказался ещё более жутким, чем ночь.

Денис поспешно обогнул дом, чуть не наткнувшись на угол заборчика, и выскочил на Остоженку. В этот момент произошло два события. Сначала Дениса ослепило солнце. Такого яркого света он не видел никогда в жизни. Словно перед ним устроили конкурс на звание лучшего сварщика, забыв выдать ему защитные очки. Белизна застилала весь мир вокруг, проникала под сомкнутые веки и тёплыми, почти горячими, руками обволакивало его тело. Денис по инерции сделал вслепую несколько шагов вперёд и тут же столкнулся с кем-то, кого он не мог разглядеть.

Глава 34

Лана почувствовала неожиданный удар в спину и с трудом удержала равновесие. Тяжёлый чёрный пакет, который она держала в руках, выпал, и содержимое полетело на асфальт.

– Вашу мать! – воскликнула она, оборачиваясь. – Разве сложно?..

При виде Дениса, ошарашенного и испуганного, в грязной футболке и покрытых пылью джинсах, все слова куда-то пропали. Лана бросилась ему на шею и крепко, отчаянно, прижалась к нему. Она моментально забыла про пакет на асфальте, про свою небольшую идею, нечаянно подсказанную мальчиком Пашей, про Анкудинова – про всё. В какой-то момент знакомства с Денисом врождённое любопытство перестало доминировать в её мотивации, уступив место новым ощущениям, и она не расстраивалась по этому поводу. Теперь у неё было только одно желание – держать его, никуда не отпускать. Ни на секунду.

Они стояли посреди тротуара, не шевелясь, молча, боясь нарушить хрупкую тишину словами. Пакет лежал на боку, топорщась округлыми формами содержимого. Рядом валялось несколько маленьких пухлых, словно вздувшиеся осколочные гранаты, пластиковых бутылочек. Люди обходили пару, кто молча, кто бормоча что-то недовольно себе под нос. Обоим было плевать: Денису, который только что видел то, что никому из живущих не суждено было видеть, и Лане, которая не имела ни малейшего представления о том, что произошло, и её это сейчас совершенно не волновало.

Молчание прервала Лана. Не отрываясь от грязной футболки Дениса, вдыхая запах пыли и пота, она пробормотала:

– Всё?

Денис молчал. Лана чувствовала, как медленно, тягуче текут секунды. Одна за другой – невыносимо медленно.

Вместо слов она почувствовала, как прижатая к её затылку щека шевельнулась. Ещё через несколько бесконечно долгих секунд он еле слышно проговорил:

– Всё.

Лана внимательно посмотрела ему в глаза. На лице отражалась странная смесь облегчения, торжества и тревоги. Словно Дениса всё ещё что-то волновало.

Она открыла рот, чтобы прямо спросить его об этом, но Денис, отведя взгляд, кивнул в сторону пакета:

– Это твоё?

Лана обернулась.

– Да, ты же мне обещал, и я подумала, что ждать, пока парень исполнит своё обещание – глупо. Поэтому взяла вопрос в свои руки.

Денис присел на корточки, и собрал в пакет выкатившиеся бутылочки. Последнюю он повернул в руках так, чтобы видеть надпись на бумажной красно-белой наклейке, отдалённо напоминающей этикетку «Кока-Колы». Мимолётом Денис вспомнил, что Анку использовал те же цвета на своих конвертах. «Жидкость для розжига» – было написано на пластиковом бочонке.

Денис в недоумении посмотрел на Лану снизу-вверх.

– А зачем?..

– Так и знала, что нужно было брать бензин. Но где же его найдёшь в центре Москвы?

Денис приподнял бровь.

– Скажи мне, незнакомка, ты всегда все вопросы берёшь в свои руки?

– Больше, чем ты думаешь.

И тут же подумала, что прозвучало это двусмысленно.

Денис встал, растягивая губы в довольной ухмылке:

– Я-то как раз об этом и думаю.

Лана покраснела.

– Тьфу ты, дурак.

Она прижалась к Денису, стараясь скрыть своё смущение, и тихо продолжила:

– Я подумала, что я сделала большую глупость, только тогда, когда купила всё это. Не будем же мы поджигать дом? Да и я «засветилась», где только могла. Тётка в магазине на меня посмотрела, как на умалишённую. Представляешь, как я выглядела? Набрала целую кучу этой жидкости. Да и консьержка эта в подъезде…

– В каком?

– В первом. И, судя по всему, в единственном.

Денис сначала непонимающе изучал Лану, затем кивнул.

– Угу, единственный.

Он поставил пакет рядом возле ноги.

– Глупость, в общем, – продолжила она. – Но почему-то припёрла сюда всё это. Давай выкинем бутылки куда-нибудь и пойдём отсюда. С меня хватит этих приключений.

Но Денис покачал головой. Он чувствовал, что нужно было сделать ещё кое-что. Довести начатое до конца.

– Ты всё правильно сделала.

Лана отодвинулась и взглянула ему в глаза.

– В смысле?

– В смысле мы сейчас устроим этой сволочи чудесное жертвоприношение с костерком и всеми прочими удовольствиями.

– Но ведь ты же не знаешь… Что, если ты спалишь весь дом? Денис, не надо, это всё глупости…

Денис взял её за руку. Лана остановилась. Она посмотрела и удивилась, как изменился Денис – в мелочах, почти незаметных, но изменился. Он стал каким-то более уверенным, умудрённым опытом, словно то, что произошло с ним, прибавило ему лет.

Он тихо, но отчётливо, проговорил:

– Я знаю. Он сказал мне.

– Кто он? Анку?

Он медленно покачал головой: вправо, влево и вновь вправо. И ничего не ответил.

Глава 35

Денис прошёл в квартиру двадцать четыре, держа в руках пакет с бутылками. То странное ощущение безболезненного разряда, сопровождавшего вход в проклятую квартиру, появилось, но было настолько слабым, что Денис не сразу заметил его. Ему снова пришло в голову, что квартира, эта маленькая частичка мира Анку, просто напросто выдыхалась, как пиво в открытой бутылке – слабый запах ещё чувствовался, но вкуса уже не было. Денис смог попасть в несуществующий подъезд дома номер шесть «а», но чувствовал, что пройдёт час, два, – и это здание для Дениса будет точно таким же, каким оно было для всех остальных – с одним подъездом и шестнадцатью квартирами.

Серые стены, шкаф, тумбочка с телефоном, вешалка точно так же стояли на своих местах, но те блеклые цвета, в которые всё это было окрашено, почти полностью размылись, превращая квартиру в выцветшую фотографию.

Он поставил пакет возле двери и провёл ревизию. Получилось пять бутылок жидкости для розжига. Денис никогда не пользовался парафиновыми жидкостями и теперь немного волновался. Ведь то, что могло подойти для розжига углей в мангале, могло быть совершенно бесполезным сейчас. А что, если горючая жидкость вспыхнет и тут же потухнет?

«Хуже от этого не станет», – решил Денис и выбросил из головы ненужные мысли.

Он вытащил две бутылки. Затем отвинтил у одной пластиковую крышку. Тут же в нос ударил едкий химический запах. Денис взглянул на надпись «Без запаха» на бутылке и усмехнулся.

– Что ж, к операции готов. Надеюсь, Константин Андреевич, ты не будешь использовать это в качестве компромата.

Он двинулся в комнату. Голые стены, потолок и паркет. Вот и всё. Только сейчас Денис обратил внимание на то, что здесь не было окон.

– Долбанный склеп, – пробормотал он.

Внезапно что-то произошло. Денис почувствовал холод. По коже рук побежали мурашки. Волосы на голове, казалось, встали дыбом. Через несколько секунд наваждение прошло, но Денис понял – Анку был здесь. Денис всё ещё имел возможность чувствовать присутствие Каина, но вот видеть его уже не мог. А Каин, в свою очередь, никак не мог воздействовать на Дениса, если не считать эти жалкие попытки. Пари закончилось, и теперь для Анку он был всего лишь смертным, свеча которого ещё не собиралась потухать.

– Ты здесь, – проговорил Денис.

Вновь укол холода, словно Анку в злобе попытался ударить его, но чуть слабее.

«Надо скорее выметаться отсюда!» – решил Денис.

Он на секунду представил себе, как окончательно исчезает фантомная квартира с фантомным подъездом, и он, крича и размахивая руками, летит с высоты четвёртого этажа, а люди в недоумении озираются, не понимая, что происходит. И где-то там, на тротуаре, на крик оборачивается Лана и слышит глухой шлепок упавшего тела.

– Тьфу ты, чёрт.

Денис принялся разливать жидкость по стенам, по полу, начав с дальнего края и постепенно приближаясь спиной к двери. Он лил аккуратно, стараясь не забрызгать себя. Приходилось поддерживать бутылку под дно, так как мягкий пластик продавливался внутрь. Когда горючая жидкость закончилась, он бросил бутылку на пол.

Выйдя из комнаты, он понял, что в этой странной квартире отсутствовали не только окна. Анку не позаботился и о кухне в своём маленьком временном убежище. Денис подумал, что Каин проявил здесь присущую ему самоуверенность, посчитав, что достаточно будет и небрежно созданных декораций.

Денис вернулся к выходу и взял вторую бутылку. Затем распахнул узкую дверь пустого «туалета», которая совсем недавно вела в мёртвый лес, а дальше – к озеру и полю свечей, и принялся разбрызгивать горючую жидкость там. Закончив, он принялся за коридор: обильно полил шкаф, вешалку, а остатки вылил на серо-зелёный телефон. Тут он вновь почувствовал присутствие Анку. Слабое и беспомощное присутствие.

– Придётся тебе подождать, пока моя свеча догорит.

Он улыбнулся. Ему понравилось, как это позвучало.

Холодок еле ощущался. Быть может, это был просто сквозняк от открытой двери в подъезд, а вовсе не жалкие потуги Каина наказать Дениса.

– Какой сквозняк? Тут же нет окон.

Денис рассмеялся нервным, почти истеричным смехом. Он вновь почувствовал внутреннюю пустоту – почти осязаемый вакуум. Смешок застрял в горле.

Он бросил смятую бутылку в телефон. Раздался еле слышная трель звонка, и трубка полетела на пол, увлекая за собой и корпус телефона. Вместо звонкого удара раздался глухой удар, словно аппарат упал не на паркет, а на толстый ковёр.

– Трёхочковый, – проговорил Денис, ухватил за ручки пакет и шагнул из квартиры номер двадцать четыре.

Он аккуратно закрыл за собой дверь. Внезапно он почувствовал шум, похожий на радиопомехи, и успел подумать, что это по какой-то неведомой причине мирок Анку вновь набирает силы, наливается жизнью, и сейчас вновь вернётся адская боль, и окажется, что кошмар ещё только начинается. Но нет, окружающее пространство было всё так же мертво, а в голове вместо боли заговорил голос, который недавно обрёк Каина на дальнейшую жизнь. Голос звучал так же тихо и спокойно, но в нём не чувствовалось тех железных ноток, какие слышал Каин.

– Ты найдёшь, чем заполнить пустоту.

Денис спустился на первый этаж, разбрызгивая жидкость на двери и ступени. Когда последний бочонок болотно-зелёного цвета опустел, Денис остановился. Он стоял, прислонившись спиной к входной двери, и вдыхал кружащую голову тошнотворную смесь запахов керосина и растворителя. До «девяносто второго» этой отраве было далеко.

Денису нравился запах бензина. Это был «аромат» избавления от боли. Огонь помогал Денису прогнать из головы своего брата, свою семью, помогал забыться и не думать о вине, которая лежала на нём. Огонь на некоторое время стирал каинову печать, которая была невидима для других, но столь явна для самого Дениса. Но теперь он чувствовал, что это ему уже не нужно. Он пришёл к миру внутри себя. И теперь, держа в руке свой «Зиппо» и готовясь в последний раз провести операцию «Огненный шквал», Денис понял, чем он мог заполнить пустоту внутри себя.

Чиркнуло колёсико о кремень, и зажигалка полетела на площадку первого этажа. Вдруг пол, стены и двери покрылись сеткой разбегающихся в разные стороны полосок полупрозрачного зеленоватого огня. Денис смотрел на пламя, ожидая, что через несколько секунд огонь сойдёт на нет, так и не начав пожар. Слишком уж несерьёзной ему показалась эта парафиновая смесь с неприятным запахом растворителя и керосина. Сначала так всё и происходило: огонь, который, казалось, горел сам по себе, не трогая поверхности, постепенно становился всё меньше и прозрачней. Но через несколько секунд, когда Денис уже совсем уверился в провале, на стенах всё же стали появляться чёрные прожилки, а потом краска на железной двери квартиры номер семнадцать вдруг покрылась мелкими пузыриками, словно закипающее молоко. Язычки пламени, уже хорошо различимого, принялись облизывать деревянную поверхность перил.

Денис заворожено смотрел на распространяющийся огонь. Он представлял себе молодого Каина, крепкого белокурого юношу с упрямо поджатыми губами, разводящего огонь под своим жертвоприношением – плодами и колосьями. Дым от его приношения стелется по земле в то время, как дым от жертвенного костра младшего брата поднимается вверх, прямо в небеса, разнося запах горящего мяса. Каин воровато поглядывает на более удачливого Авеля и копит внутри себя зависть, которая больше похожа на ненависть.

Внезапно Денис вздрогнул. Его пробрал озноб, хотя жар от огня уже чувствовался.

«Кроме одной свечи», – так сказал Анку-Каин. На том поле побывали свечи всех, кроме одной. Там никогда не было свечи Авеля. Того, чья смерть открыла непрекращающуюся историю убийств.

Денис ощущал, как температура медленно растёт – лёгкие волны тепла постепенно превращались в сильный, обжигающий кожу, жар. Он перебирал в голове историю Каина и Авеля, которую кратко, но очень красочно рассказал Алексей Петрович. Из головы никак не шёл образ упрямца Каина, пытающегося разжечь огонь во что бы то ни стало и доказать, что он достоин любви. Из-за этого упрямства он будет веками тушить свечи потомков Адама и Евы, не раскаиваясь и ненавидя.

«Не только потомков, но и свечи самих Адама и Евы, – подумал он. – Интересно, что он ощущал, уведомляя своих родителей?»

Но размышлять на эту тему становилось всё сложнее – мысли в голове путались. Стоять в подъезде, быстро превращающемся в духовой шкаф, было уже невыносимо. По лицу Дениса градом катился пот, горячий воздух обжигал внутренности, глаза ломило. Но всё же он смог остановить себя и дождаться, пока занялась деревянная дверь восемнадцатой квартиры. Для этого ему пришлось подняться на пару ступенек – с площадки перед входом дверь было не видно.

Жар с новой силой ударил в лицо. Денис, окончательно выбросив из головы всё лишнее, рванул к двери, понимая, что если сейчас не вырвется на улицу, то сгорит в этом фантомном подъезде.

Он нажал на кнопку на стене, отщёлкивающую магнитный замок и подналёг на дверь. Но ничего не произошло. Железная дверь, нагревшаяся от жара в подъезде, не поддалась. Денис стукнул по ней плечом, но та вновь не сдвинулась ни на миллиметр.

«Вот так просто, – подумал он. – Это ни хера не кино».

Он вновь нажал на кнопку, понимая, что огонь мог что-то повредить, и в этот момент раздалось пиликанье, сигнализирующее о том, что дверь разблокирована. Денис распахнул её и оказался на улице.

Глава 36

Лана стояла на улице и всё больше нервничала. Прошло уже тринадцать минут, а Дениса всё не было. Она задавала себе вопрос, сколько нужно времени, чтобы разлить пять бутылочек горючей смеси и поджечь всё это. Пять, десять минут? Сейчас ей казалось, что за это время можно было не только подпалить ненавистную квартиру, но и успеть выкурить сигарету. Как жаль, что она сейчас не могла быть рядом с Денисом там, в квартире, где некоторое время обитала Смерть. Она хотела увидеть всё это своими глазами. Пережить это. Увидеть то, что потом останется в памяти на всю жизнь.

«Я смотрю, твоё любопытство никуда не делось», – проговорил в голове внутренний голос.

Нет, не делось. И в этом не было ничего предосудительного. В каждом человеке живёт авантюрист, и всё зависит от того, насколько убедительно говорит этот жилец. Насколько ярко он расписывает то, на что собирается тебя толкнуть.

Лана закурила. Пересохшее горло саднило от табачного дыма, который не приносил удовлетворения. Рука, державшая сигарету, дрожала.

Она загадала, что Денис появится до того, как уголёк дойдёт до фильтра. Внутренний голос тут же продолжил, что если Денис не появится, пока сигарета горит, это будет означать, что он мёртв.

– Заткнись, – прошипела она. Поднесла сигарету ко рту, но тут же опустила руку. Если не затягиваться, то сигарета будет тлеть медленнее. И, возможно, это прибавит Денису шансов.

К середине сигареты и к окончанию пятнадцатой минуты ожидание стало совершенно невыносимым. Нет ничего хуже, чем неизвестность. Банальность, сейчас она не казалась таковой. Когда от белой части сигареты осталась лишь четвертинка, Лана не выдержала и глубоко затянулась. Чёрный столбик пепла с еле видным оранжево-красным угольком внутри незамедлительно устремился к фильтру. Она едва не застонала.

– Лана!

Она обернулась так резко, что в глазах потемнело. Но уже через мгновение она увидела Дениса. Она завизжала от радости, не обращая внимания на окружающих. И тут же замолчала, разглядев приближающегося Дениса: багрово-красное лицо покрывали крупные капли пота, на одежде виднелись следы копоти. Одна штанина его джинсов была опалена, и от неё явственно шёл дым. Руки Дениса, имеющие такой же специфический «загар», как и лицо, поднялись. На утомлённом лице расплылась счастливая улыбка.

Лана стояла, как вкопанная, не в силах шагнуть навстречу.

«Слава Богу, ты успел».

Она вспомнила про сигарету в руке, посмотрела на неё. До фильтра оставалось всего несколько миллиметров. Но он успел. Лана бросила сигарету на тротуар.

Подходя, Денис счастливо рассмеялся:

– Правильно. С меня хватит огня на сегодня.

Они стояли на тротуаре: он, обняв её за плечи, она – положив руку ему на пояс. Люди с любопытством поглядывали на странную парочку, от которой распространялся запах гари. Некоторое время смотрели, а потом спешили дальше. Мало ли чудиков в Москве! Столько дел ещё нужно выполнить, так что времени разглядывать эту необычную пару совершенно не было. Столько важных и неотложных вопросов нужно было решить до того момента, как придёт Анку и вручит последнее письмо.

Денис и Лана внимательно смотрели на дом номер шесть «а», ожидая, что вот-вот появится дымок, а потом быстро, за считанные минуты огонь распространится на всё здание, и начнётся огненный ад. Логика подсказывала, что пожар в мёртвом мирке Анку не имеет никакого отношения к этому дому, но когда дело сделано, и время ожидания последствий тянется так долго, логика пасует, а бурная фантазия рисует самое неприглядное развитие событий.

Прошло пять, семь, десять, пятнадцать минут. Ничего не изменилось. Дом номер шесть «а», настоящий дом номер шесть «а», жил своей обычной жизнью, не зная, что где-то рядом, в какой-то иной реальности, у него был подъезд номер два, где в самой последней квартире за номером двадцать четыре, за обычной дверью в санузел Смерть вершила свои дела.

Денис сжал плечо Ланы чуть крепче.

– Знаешь, это мой самый крутой поджог и первый, за который ничего не будет. Хотя я очень надеюсь, что другие мне тоже как-нибудь простятся.

Она рассмеялась.

– А я надеюсь, что этот раз будет ещё и самым последним.

– Уж будь уверена. Хотя ты, кажется, хотела поучаствовать в моей операции…

Лана почувствовала улыбку в голосе Дениса.

– Я как-нибудь переживу эту потерю.

Он кивнул.

– Переживёшь.

Лана обняла его и крепко поцеловала в губы, вдыхая запах гари, который сейчас ей казался приятней любых ароматов. Денис прижал её к себе, наслаждаясь вкусом и мягкостью её губ. А в голове тем временем голос повторил:

– Ты найдёшь, чем заполнить пустоту.

Теперь Денис знал, что именно так и будет.

Глава 37

Денис открыл глаза и сел в постели. В комнате было темно, но очертания мебели можно было различить без усилий. За окном слышался вой ветра и виднелись кружащиеся в бешеном ритме снежинки, словно февраль, поначалу больше похожий на позднюю осень, вдруг решил вернуть себе звание зимнего месяца и под конец засыпал Москву снегом. Время от времени по потолку проплывал свет от фар проезжающих автомобилей. Казалось, что Москва не знала, что такое сон.

Денис взял с тумбочки телефон и, сморщившись от яркого света монитора, посмотрел время. 04.02. До звонка будильника ещё чуть меньше трёх часов. Уйма времени, чтобы выспаться.

С момента последнего посещения им квартиры двадцать четыре прошло пять месяцев. Поначалу он ощущал себя довольно странно. То, что с ним произошло, казалось ему каким-то водоразделом. Была жизнь до появления Анку – пустое бессмысленное брожение из одного дня в следующий, и была жизнь после Анку – жизнь, которую нужно было наполнять смыслом. Этим смыслом стала для него Лана – единственный человек, с кем он мог поделиться не только пережитым, но и всем, что угодно. Её поразительная способность толкать человека на откровения каждый раз поражала его, но ни капельки не беспокоила. Ему нужно было открываться. За годы молчаливого самоуничижения многое накопилось.

В начале сентября, через три дня после того, как он спалил квартиру Каина, пришло время похорон. Два анонимных звонка в полицию, и тела двух одиноких стариков были найдены. То, что эти двое дружили более полувека, так никто и не выяснил.

Два дня похорон выдались на удивление тёплыми и солнечными, словно лето, закончившись, сразу сменилось бабьим летом, задержав на несколько дней осеннюю промозглость. Виктора хоронили на Донском кладбище, рядом с его женой и сыном. На похороны пришло всего несколько человек. Это оказались исключительно знакомые Екатерины, ведь единственного друга Погодина Виктора – полуслепого букиниста Дорохова Алексея Петровича – готовили к похоронам на следующий день. Денис и Лана стояли поодаль, решив не подходить к могиле. Они сделали это позже – когда маленькая группа, провожавшая Виктора в последний путь, разошлась, а могильщики закопали гроб. Пара некоторое время смотрела на маленькую табличку

Погодин Виктор Валерьевич

05.06.1936 – 04.09.2011

которую некому было поменять на гранитный памятник, затем двинулась по извилистым дорожкам кладбища к выходу.

На следующий день они появились на Кузьминском кладбище, где хоронили Дорохова Алексея Петровича. Провожавших старого букиниста в последний путь оказалось так же мало, но Лана обратила внимание на пару: аккуратную старушку лет семидесяти в чёрном платье и пухловатого сорокалетнего мужчину в сером костюме. Она сутулилась, но казалась достаточно бодрой женщиной. Он был лысоват, припухлости под глазами и отёчность на болезненно-желтоватых щеках говорили о проблемах с печенью.

Лана мысленно рассуждала, кто это могли бы быть – эти люди не походили на провожавших, которым просто нечем больше заняться, кроме как поприсутствовать на похоронах. И когда она увидела вблизи лицо мужчины, все её вопросы отпали. В уголках глаз мужчины спрятались морщинки, которые придавали лицу совершенно открытый и доброжелательный вид.

«Разрешите мою дилемму, друзья, и разрешите её мудро!» – вспомнились ей слова, услышанные совсем недавно. Она мысленно представила, что эти слова произносит этот толстый, болезненного вида мужчина. Состарить лицо, добавить катаракту на левый глаз, и перед ней возникнет Алексей Петрович.

«Он сказал, что у него никогда не было детей», – подумала Лана.

Но, кажется, это оказалось неправдой. И мужчина, стоящий перед гробом, поставленным на двух табуретках, подтверждал это.

Время похорон прошло, и жизнь, в которую столь грубо и бесцеремонно вмешался Анку, пошла своим ходом. Лана и Денис притирались, ругались, мирились, решали вопросы – наполняли смыслом жизнь «после Анку».

Постепенно всё произошедшее стало стираться из их памяти. Словно с жёстких дисков самостоятельно удалялись ненужные файлы. Со временем их воспоминания превращались в череду непонятных образов, слабо связанных между собой, а затем полностью исчезали, и оставалось лишь воспоминание о том, что что-то забыто. Поначалу Денис и Лана удивлялись этому, но постепенно и это прошло. К началу две тысячи двенадцатого года они помнили, что испытали нечто удивительное, но что именно, они сказать не могли. В жизни «после Анку» не было места самому Анку. По крайней мере, до тех пор, пока не придёт его время позвать на суд.

Теперь же, проснувшись среди ночи, Денис пытался понять, что он видел во сне. Ему определённо снилось что-то очень приятное, потому что он ощущал улыбку на своих губах, а внутри него таилось какое-то непонятное, но прекрасное, чувство. И ещё он помнил мысль, которая была у него в голове, когда он проснулся.

– Я наконец-то вижу его лицо, – произнёс он эту мысль вслух, надеясь, что это поможет вспомнить.

Не помогло. Но новое чувство осталось.

Рядом с ним зашевелилась Лана и пробормотала что-то во сне. Денис погасил телефон и, забравшись под одеяло, обнял её.

*********

Спасибо за то, что прочитали мой роман ✌ Уверен, что он вам понравился.

Буду крайне признателен, если напишите отзыв, а ещё лучше рецензию. И подписывайтесь. И тогда в вашу сторону со скоростью света полетят лучи добра.

Всем ментального здоровья ✌

С уважением, администрация ПНД имени меня.