КВАНТ. Улика из прошлого

Глава 1

Центральная Африка, 2013 год.

К полудню жара стала почти осязаемой. Она поднималась от земли мутным дрожащим маревом, забиралась под одежду и заставляла пот стекать по спине. Последние полчаса группа двигалась почти без остановок и никто уже не тратил силы на разговоры.

Алексей Рощин шёл четвёртым, стараясь не смотреть на часы. Это была бесполезная привычка: стоило один раз проверить время, как через несколько минут начинало казаться, что прошло не меньше получаса. Он уже дважды попадался на этом за последние сорок минут и теперь решил терпеть до следующей остановки.

Они двигались в стороне от дороги, стараясь вообще к ней не приближаться. Маршрут был проложен через редколесье и высокую, выгоревшую под солнцем траву. Под ногами лежала сухая красноватая земля, местами растрескавшаяся от жары, между редкими деревьями рос колючий кустарник. Идти здесь было тяжелее, зато на дороге группа была бы видна издалека. Сама дорога то появлялась справа между деревьями, то снова исчезала. Две красноватые колеи местами почти полностью заросли травой. За всё утро Алексей заметил лишь один старый грузовик, прошедший вдали. Они переждали, пока он скроется, и продолжили движение. Чем дальше они уходили, тем безлюднее становилась местность. Исчезли редкие хижины, не стало видно ни людей, ни скота. Только сухая трава шуршала под ветром, над деревьями иногда проносились птицы, а вдали над раскалённой землёй дрожало марево.

Сергей Савельев шёл позади.

— Лёх.

Рощин не обернулся.

— Что?

— Как думаешь, сколько сейчас градусов?

— Не знаю.

— Тридцать пять наверное?

— Может быть.

Сергей некоторое время молчал.

— Я просто пытаюсь понять, насколько мне плохо.

— Тебе всегда плохо.

— В России сейчас дождь.

— И что?

— Ничего. Приятно знать, что где-то существуют нормальные страны.

Алексей усмехнулся. Сергей мог жаловаться часами, особенно когда уставал, но это давно перестало кого-либо обманывать. Он был одним из самых выносливых людей, которых Рощин встречал за годы службы, и если однажды Сергей действительно скажет, что больше не может идти, значит, идти он уже физически не способен.

В группе его называли Седым, хотя седины у тридцатипятилетнего Сергея пока было всего несколько волос над правым виском. Позывной появился после какой-то давней истории, о которой существовало не меньше пяти версий. Сам Сергей каждый раз рассказывал новую и уверял, что именно она настоящая.

Алексей был Квантом. Этот позывной он выбрал сам — в память о матери, погибшей, когда он был ребёнком. Она преподавала физику и много лет выписывала журнал «Квант».

Впереди остановился командир.

Капитан Руднев поднял руку, и группа почти одновременно замерла. Алексей, его заместитель, машинально посмотрел по сторонам. Ничего необычного он не увидел. Та же дорога, те же деревья, выгоревшая трава. Где-то далеко справа темнела полоса более густой растительности.

Руднев сверился с картой и подозвал его.

— Ещё километра четыре.

Алексей посмотрел туда, откуда они пришли. Обратный путь ему нравился всё меньше. За последние два часа группа не встретила ни одного человека. Для этой местности это могло ничего не значить, но после утреннего грузовика отсутствие людей почему-то стало заметным. Они возвращались после выполнения секретного задания. Погони не было, признаков преследования тоже, но расслабляться было рано.

— Что? — спросил Руднев.

— Ничего.

Командир посмотрел на него внимательнее.

— Говори.

— Тихо слишком.

Руднев огляделся.

— Здесь везде тихо.

— Утром было не так. А сейчас что-то беспокоит, но не пойму что.

Несколько секунд они молчали. Руднев ещё раз посмотрел на дорогу, затем на часы.

— Надеюсь дойдём нормально. Пройдём ещё четыре километра и там остановимся. Долго торчать здесь всё равно хуже.

Алексей кивнул. Он не мог возразить, ведь никакой конкретной угрозы он не видел, а ощущение — всего лишь ощущение.

Группа снова двинулась, но теперь он чаще смотрел по сторонам.

Они прошли ещё около километра, когда Мельников спросил, сколько осталось воды.

— У тебя или вообще? — отозвался Котов.

— У меня.

— А я откуда знаю?

— Тогда зачем отвечаешь?

— Поддерживаю разговор.

Алексей видел перед собой спину Мельникова и его пыльные ботинки. Тот сделал ещё пару шагов, зацепился носком за сухую траву — во всяком случае, сначала Рощину показалось именно так — и вдруг тяжело повалился вперёд.

Выстрела Алексей не услышал.

Он ещё смотрел на Мельникова, пытаясь понять, что произошло, когда справа затрещала автоматная очередь. Несколько пуль прошли где-то совсем рядом, одна с сухим щелчком ударила в ветку над головой.

— Контакт!

Руднев крикнул почти одновременно с начавшейся стрельбой. Алексей бросился на землю и перекатился к ближайшему дереву. Только там до него дошло, что стреляют не только справа. Слева тоже работал автомат, чуть дальше бил пулемёт, а ещё через несколько секунд огонь открыли откуда-то спереди.

Засада.

Мельников остался лежать посреди открытого места. До него было метров пятнадцать, не больше, но сейчас эти пятнадцать метров казались совершенно непреодолимыми.

В наушнике заговорили сразу несколько человек:

— Второй, левее!

— Вижу!

— Мельник ранен!

— Не высовывайся!

Алексей пытался разглядеть Руднева и не видел его.

— Первый, ответь!

Ничего.

— Первый, я Квант. Ответь.

В наушнике трещало. Руднев молчал.

Слева снова прошла очередь. Котов что-то крикнул, пригнувшись за деревом, но половину слов заглушила стрельба.

И только Сергей говорил почти так же, как несколько минут назад, когда рассуждал о жаре:

— Квант, я Седой.

— Говори.

— Справа насчитал шестерых. Возможно, больше.

— Понял.

Небольшая пауза.

— Лёх, их тут до хрена.

Вот теперь Алексей и сам это понимал.

Руднев по-прежнему молчал. Рощин нажал кнопку рации:

— Всем, кто слышит. Первый не отвечает. Командование принимаю на себя. Доклад по состоянию.

Ответили четверо. Потом ещё один. Сергей был шестым. Руднев и Мельников молчали. Их вышло восемь.

Позже он не сможет восстановить бой целиком. В памяти останутся отдельные куски, почти не связанные между собой. Лицо Котова, покрытое красной пылью. Чужой силуэт между деревьями. Разбитая рация возле Руднева. Резкий запах дыма. Сергей, несколько раз что-то говорящий ему в наушник совершенно будничным голосом, словно они находились на стрельбище.

Он запомнит собственную жажду.

Это почему-то будет раздражать его больше всего. Вокруг погибали люди, а он в какой-то момент совершенно отчётливо подумал о бутылке воды, лежавшей в рюкзаке. Горло пересохло так сильно, что каждое слово давалось с трудом.

Судя по всему, нападавших было около двадцати. Они явно ждали группу и успели подготовиться, поэтому первый удар оказался самым тяжёлым. Если бы в первые секунды погибло ещё несколько человек, всё закончилось бы очень быстро.

Но группа удержалась, а затем профессионализм начал понемногу отбирать у противника преимущество внезапности.

Рощин не чувствовал времени. Могло пройти десять минут, могло сорок. Он несколько раз менял положение, один раз упал рядом с Котовым и только тогда увидел кровь на его одежде.

— Задело?

Котов отрицательно качнул головой.

— Не моя кровь. Макса.

Он закрыл глаза на долю секунды и заставил себя вернуться к происходящему. Считать будем потом. Если будет кому.

Котов погиб минут через десять. Алексей видел это и ничего не смог сделать. После этого их осталось трое. Он и Сергей всё ещё поддерживали связь. Третий голос принадлежал Белову, но тот был ранен и говорил всё реже. Затем замолчал и он.

Стрельба стала редкой. Противник тоже понёс тяжёлые потери, несколько человек попытались уйти. Алексей не знал, сколько именно. Он уже давно перестал пытаться оценить численность нападавших и думал только о том, откуда может последовать следующий выстрел.

А потом наступила тишина, и он слышал только собственное дыхание. Рощин продолжал лежать. Где-то в траве стрекотало насекомое, и эта совершенно обычная жизнь вокруг вдруг показалась ему почти оскорбительной.

— Седой.

Ответа не было. Алексей почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Седой, ответь.

Несколько секунд тишины.

— Здесь.

Голос был слабее прежнего. Но это был Сергей.

— Состояние?

— Бывало лучше.

— Где ты?

Сергей объяснил. Рощин осторожно поднялся. Первым на пути оказался Руднев. Алексей присел возле него, хотя ещё с нескольких метров всё понял. Всё равно проверил пульс. Потом увидел Мельникова.

До начала стрельбы тот хотел узнать, сколько у него осталось воды. Почему именно это сейчас вспомнилось, Алексей не понимал.

Максимов лежал дальше, почти у самой дороги. Котова Алексей нашёл возле дерева. У Белова пульс был.

— Белов. Слышишь меня?

Никакой реакции.

Алексей проверил рану, попытался сделать всё, что ещё имело смысл делать, и несколько минут оставался рядом. Пульс становился всё слабее, а потом исчез.

Только после этого Алексей позволил себе осмотреться. Вокруг была красная земля, вытоптанная трава, оружие, брошенное там, где его уже никто не подберёт. Тел противника было больше.

Почему-то это совершенно не радовало.

— Лёх...

Алексей резко поднял голову. Голос пришёл не из наушника.

Сергей находился совсем недалеко, за толстым стволом дерева. Его автомат лежал рядом. Сам он сидел, привалившись спиной к коре, и прижимал руку к боку.

Рощин подбежал к нему. По лицу друга он сразу понял, что слова «бывало лучше» были очень серьёзным преуменьшением.

— Только не смотри на меня так, — пробормотал Сергей.

Алексей опустился рядом и начал осматривать ранение.

— Как?

— Как будто выбираешь место для могилы.

— Тебе не понравится. Земля твёрдая.

Сергей попытался улыбнуться, но вместо этого поморщился.

— Остальные?

Руки Алексея на мгновение остановились. Сергей посмотрел на него и больше не спрашивал.

Связаться со своими не удалось, потому что основная радиостанция была уничтожена; остальные либо не доставали до нужной точки, либо местность мешала прохождению сигнала. Рощин пробовал снова и снова, менял положение, поднимался выше, но в ответ получал только помехи.

Сергею тем временем становилось хуже. Уходить нужно было немедленно.

Алексей собрал всё, что могло пригодиться, взял воду, ещё раз проверил перевязку и помог другу подняться.

Сергей простоял самостоятельно секунд пять.

— Нормально я. Идти могу, — сказал он.

Он сделал шаг, потом второй. На третьем Алексей его поймал.

— Отлично ты можешь идти.

— Не начинай.

— Я даже не собирался.

Сергей опёрся на его плечо, и они пошли.

Как бы не хотелось, но Рощин не оглядывался. Там оставались шестеро людей, с которыми он утром вышел на дорогу. С кем-то он служил несколько лет, кого-то знал меньше года. С Рудневым они неделю назад спорили из-за совершенно идиотской мелочи, и Алексей сейчас никак не мог вспомнить из-за какой именно.

Он заставил себя смотреть вперёд.

Он понимал, что за погибшими постараются вернуться. А сейчас его задача — сделать так, чтобы возвращаться пришлось не за восемью.

Первый час Сергей ещё помогал, на втором большая часть его веса уже лежала на Алексее. Потом Сергей окончательно перестал справляться, и Алексей взвалил его на спину.

Они двигались медленно. Настолько медленно, что Рощин старался не думать о расстоянии. Стоило представить, сколько ещё осталось, и ноги сразу становились тяжелее. Жара понемногу спадала, но легче не становилось.

Сергей впервые предложил оставить его примерно через два часа. Сказал спокойно, без драматизма, как будто обсуждал маршрут.

— Один ты дойдёшь быстрее.

Алексей не ответил.

— Я серьёзно.

— Да, знаю.

— Тогда ты понимаешь, что я прав.

— Понимаю.

Сергей некоторое время молчал. Они прошли ещё метров двадцать.

— И почему ты меня всё ещё тащишь?

Алексей остановился, помог ему сесть в тени и достал воду. Осталось немного. Он дал Сергею несколько глотков и убрал флягу.

— Потому что я тебя здесь не оставлю.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Лёх, послушай...

— Нет, ты послушай. Мы можем потратить следующие полчаса на этот разговор, а можем пройти ещё километр. Мне второй вариант нравится больше.

Сергей посмотрел на него.

— Ты всегда был упёртым идиотом.

— Вот видишь. Девять лет знакомы, а только сейчас разобрался.

На этот раз Сергей действительно улыбнулся. Совсем немного. Больше к этому разговору они долго не возвращались.

К вечеру Сергей начал терять сознание, и вот тогда Рощину впервые стало по-настоящему страшно, не то что во время засады. Там не было времени бояться — нужно было только реагировать на происходящее.

Теперь время появилось. Слишком много времени.

Каждые несколько минут Алексей заговаривал с Сергеем, заставляя его отвечать. Спрашивал всякую ерунду: какой сейчас месяц, как зовут их командира, где тот собирался провести отпуск. Сергей сначала ругался, потом отвечал всё медленнее.

В какой-то момент он перестал.

— Серый.

Тишина. Алексей остановился.

— Сергей.

Никакой реакции.

Он осторожно опустил друга на землю и хлопнул по щеке.

— Серый!

Сергей открыл глаза. Несколько секунд смотрел непонимающе, затем узнал его.

— Чего орёшь?

Рощин выдохнул.

— Проверяю, насколько ты меня ещё раздражаешь.

— И как?

— Пока нормально.

— Тогда отстань.

Они двинулись дальше.

Солнце уже касалось горизонта, окрашивая всё вокруг в густой оранжевый цвет. В другой день здесь, наверное, было бы красиво. Алексей этого почти не замечал.

Он считал шаги. Не специально. Просто в какой-то момент обнаружил, что считает. Сто сорок семь, сто сорок восемь, сто сорок девять. Сбился и начал заново.

Через некоторое время Сергей снова заговорил:

— Лёх.

— Что?

— Если не дотащишь...

— Дотащу.

— Дай договорить.

— Не хочу.

— Скажи...

— Сергей.

— Что?

— Заткнись.

Несколько секунд они молчали.

— Хорошо, — наконец ответил Сергей.

И больше ничего не сказал.

Двигатель Алексей услышал, когда уже начал сомневаться, что они движутся в правильную сторону. Сначала решил, что показалось, но потом остановился и прислушался. Звук исчез.

Рощин почувствовал почти физическое разочарование и уже собирался идти дальше, когда издалека снова донёсся низкий рокот.

Машина.

Алексей осторожно усадил Сергея у дерева, достал бинокль и посмотрел в сторону дороги. На дороге вдали появилась пыль. Одна машина. За ней вторая. Рощин смотрел несколько секунд, не позволяя себе поверить раньше времени.

Потом первая машина подошла ближе, и он наконец смог её рассмотреть.

Свои!

Он вернулся к Сергею. Тот сидел с закрытыми глазами.

— Серый.

Сергей не ответил.

— Всё. Пришли.

Глаза открылись.

— Куда?

— Домой.

Сергей попытался что-то сказать, но Алексей уже поднимал его.

Навстречу бежали люди.

Последние десятки метров он почти не запомнил. Сергея забрали у него, кто-то начал задавать вопросы, кто-то протянул воду. Алексей отвечал автоматически, продолжая смотреть на машину, куда положили друга.

— Где остальные?

Он услышал вопрос, но не сразу понял его смысл.

— Что?

— Ваша группа. Где остальные?

Алексей посмотрел назад. Туда, откуда они пришли.

Ещё утром их было восемь.

Он попытался ответить и неожиданно понял, что не может произнести ни слова.

Из машины позвали медика. Кто-то пробежал мимо.

Алексей опустился прямо на землю.

Только теперь он заметил, что у него дрожат руки.

***

Сергей выжил, хотя первые дни врачи не давали никаких уверенных прогнозов. Ранение оказалось тяжёлым, впереди были несколько операций и долгие месяцы восстановления. Алексей навещал его, когда позволяла служба, и каждый раз заставал примерно одну и ту же картину: Сергей раздражался из-за больничной еды, спорил с врачами и требовал сказать, когда ему наконец разрешат встать с кровати.

В первый раз он поднялся на ноги только через несколько недель. Сделал несколько шагов вдоль стены, держась за поручень, после чего медсестра почти силой усадила его обратно. Сергей потом рассказывал об этом как о большом успехе и утверждал, что ещё немного — и он дошёл бы до лестницы. Алексей не стал напоминать, что тот едва добрался до конца коридора.

Полностью восстановиться удалось далеко не сразу. Сначала Сергей ходил с тростью, потом научился обходиться без неё. Через несколько месяцев он уже мог передвигаться почти нормально и начал добиваться возвращения в часть. Врачи были против. Сергей — категорически не согласен.

В этом споре победили обе стороны наполовину. К службе его допустили, но на боевые выходы больше не отправляли. Некоторое время Сергей воспринимал это почти как личное оскорбление, а потом занялся подготовкой молодых бойцов. Неожиданно оказалось, что получается у него хорошо. Новички его побаивались, командование было довольно, а сам Сергей уверял, что впервые в жизни понял, какое удовольствие можно получать, наблюдая за чужими мучениями на полосе препятствий.

С Алексеем они продолжали общаться так же, как раньше. Могли спорить из-за машин, оружия, футбола или какой-нибудь совершенно бессмысленной ерунды. Могли вспоминать старые командировки и людей, с которыми когда-то служили. Но тот день в Африке почти никогда не вспоминали.

Однажды, уже много позже, Сергей всё-таки спросил, сколько Алексей тащил его на себе.

— Не помню, — ответил тот.

Это была неправда, Алексей помнил.

— Но ты меня тогда спас, и я за это всю жизнь буду благодарен.

Спустя несколько лет Сергей окончательно ушёл со службы. К тому времени он уже смирился с тем, что вернуться к прежней работе не получится, хотя вслух этого никогда не признавал. Опыт, связи и годы службы без дела не остались: вскоре ему предложили возглавить службу безопасности крупного бизнесмена.

С Алексеем они связи не потеряли.

Глава 2

Московская область, октябрь 1989 года.

Ночью дождь шёл долго. Он то затихал, превращаясь в едва слышный шелест по крышам, то снова принимался с такой силой, что вода шумела в водосточных желобах и переливалась через край старых бочек, расставленных по огородам. К утру ветер стих, дождь ушёл куда-то дальше на восток, но низкое тяжёлое небо осталось. Над огородами лежал туман, с голых веток яблонь падали крупные капли, а деревенская дорога за ночь превратилась в месиво из грязи и наполненных водой колей.

Анна Павловна проснулась около половины седьмого, хотя вставать так рано ей было незачем. Некоторое время лежала, прислушиваясь к тишине, потом поняла, что больше не уснёт, нащупала ногами тапочки и пошла на кухню.

В доме было прохладно. Она подбросила дров в печь, поставила на плиту чайник и решила пойти к колонке за водой. Вчера вечером собиралась сходить за водой, но начался дождь, и она решила отложить до утра.

Впрочем, ночью её будил не только дождь.

Кузьмины опять ругались.

Дом Петра Семёновича стоял через несколько домов, однако когда тот выпивал, слышала обычно вся улица. Вчера он начал ещё засветло. Сначала Анна Павловна слышала только его голос, потом ответила Валентина. Ближе к десяти что-то с грохотом упало, после чего Пётр заорал так, что у соседей залаяла собака.

Минут через пятнадцать хлопнула калитка.

Анна Павловна тогда выглянула в окно и увидела Валентину. Та быстро шла по дороге, накинув поверх домашней одежды старое пальто и прикрывая голову платком от дождя. Куда пошла, было понятно. К сестре.

После этого у Кузьминых стало тихо.

Анна Павловна давно перестала вмешиваться в их семейные дела. Несколько лет назад попыталась поговорить с Валентиной, но та только обиделась. «Сами разберёмся», — сказала. Ну сами так сами.

Она оделась, взяла ведро и вышла во двор.

Холодный воздух окончательно прогнал сон. Пахло мокрой землёй, дымом и прелыми листьями. Где-то далеко тарахтел трактор. В соседнем дворе лениво прокричал петух, затем ещё один ответил с другого конца деревни.

Обычное октябрьское утро.

Анна Павловна закрыла за собой калитку, прошла немного по улице и почему-то посмотрела направо.

Дом Рощиных был следующим после дома Кузьминых.

Виктор с Еленой приехали вчера днём. Анна Павловна видела их машину возле ворот, а ближе к вечеру успела перекинуться с Еленой несколькими словами. Та сказала, что хотят убрать картошку из погреба, кое-что забрать в город и подготовить дом к зиме. Алёшку оставили у бабушки в городе, потому что в такую погоду ребёнку здесь делать было нечего. Дом принадлежал родителям Виктора, но оба они уже умерли — с разницей в два года. Теперь Рощины приезжали сюда по выходным.

Сейчас машина всё ещё стояла возле дома.

А во дворе кто-то лежал.

Анна Павловна сначала даже не поняла, что именно видит. Между домом и старым сараем темнело что-то большое, похожее на брошенную телогрейку или мешок.

Она подошла ближе. Из-под тёмной куртки выступали сапоги. Несколько секунд Анна Павловна просто смотрела.

— Витя?

Никакого движения.

Она поставила ведро на землю.

— Виктор!

Тишина.

Анна Павловна медленно перешла дорогу и подошла к калитке Рощиных. Та была закрыта, но не заперта. Женщина толкнула её и вошла.

Чем ближе она подходила, тем меньше оставалось надежды на какое-нибудь простое объяснение. Виктор лежал на спине, чуть повернувшись на правый бок. Одежда на нём промокла насквозь. Волосы слиплись от воды и грязи.

— Витя...

Она подошла ещё на несколько шагов. На куртке, немного ниже груди, виднелось тёмное пятно.

Анна Павловна замерла.

За свою жизнь она видела мёртвых. И мать хоронила, и мужа. Но это было другое. Те лежали дома, вымытые и одетые, вокруг стояли родственники, горели свечи. А здесь человек лежал один посреди мокрого двора, точно там, где его застала смерть.

Анна Павловна почувствовала, что ноги становятся ватными.

Она попятилась и только тогда вспомнила про Елену.

— Лена!

Голос прозвучал неожиданно тихо. Она прокашлялась и позвала громче:

— Лена!

Никто не ответил.

Дверь дома была прикрыта. Анна Павловна посмотрела на неё, потом снова на Виктора. Подойти к дому она не решилась.

Через несколько минут она уже стучала в окно ближайших соседей.

***

Примерно через час возле Рощиных стояло человек десять.

Никто не знал, что делать. Один из мужчин хотел зайти во двор, но Анна Павловна остановила его. Другой предложил проверить Виктора — вдруг ещё жив. В конце концов всё-таки подошли двое. Один наклонился над телом, почти сразу выпрямился и молча покачал головой.

После этого во двор больше не заходили.

Кто-то побежал к председателю сельсовета. Оттуда стали звонить в милицию.

Новость расползалась по деревне быстрее, чем наступал день.

Люди выходили из домов, останавливались возле дороги, спрашивали друг у друга, что случилось. Через двадцать минут уже рассказывали, что Рощина застрелили. Откуда это стало известно, никто толком объяснить не мог. Ещё через полчаса кто-то сообщил, будто убийц было трое и их ночью видели возле леса.

Анна Павловна смотрела на собравшихся людей и никак не могла отделаться от одной мысли.

Вчера около шести она видела Виктора живым.

Он стоял у сарая с молотком в руке и что-то прибивал к двери.

Они даже поздоровались.

Теперь он лежал почти на том же месте.

Между этими двумя событиями прошло меньше суток.

***

Милицейский УАЗ участкового появился после восьми.

Его заметили ещё на въезде в деревню. Машина медленно объезжала глубокие лужи, несколько раз сильно накренилась в разбитой колее и наконец остановилась возле собравшихся людей.

Старший лейтенант Николай Гаврилов выбрался наружу, натянул фуражку и несколько секунд молча смотрел на толпу.

— Вы чего здесь устроили?

Ему сразу начали отвечать человек пять.

— Николай Иванович, там...

— Витьку Рощина...

— Утром нашли...

— Говорят, застрелили...

Гаврилов поднял руку.

— Тихо. Кто обнаружил?

Люди расступились, кто-то показал на Анну Павловну.

Он бывал здесь прежде и её знал хорошо. Подошёл к ней, достал блокнот и попросил рассказать всё с самого начала. Анна Павловна сбивалась, возвращалась к ночной ссоре Кузьминых, потом опять к обнаружению тела, потом вдруг вспомнила, что вечером у Рощиных горел свет.

Гаврилов не торопил.

— Во сколько вы его увидели?

— Да где-то без пятнадцати семь. Может, чуть раньше.

— Подходили?

— Подошла.

— Трогали?

— Нет.

— Кто-нибудь трогал?

Анна Павловна задумалась.

— Семён подходил. Проверить хотел, живой или нет.

— Семён который?

— Носков.

Гаврилов записал.

— Ещё кто-нибудь во двор заходил?

— Вроде нет. Я сказала всем не ходить.

— В дом?

— Никто.

Участковый немного помолчал.

— Елена где?

Анна Павловна посмотрела на него.

— Не знаю, Коль. Я звала. Она не отвечает.

Гаврилов перестал писать.

— Может, уехала?

— Машина-то здесь.

— А сын?

— Алёша у бабушки.

— Точно?

— Точно. Елена вчера сама говорила. Оставили его в городе, чтобы не таскать сюда по грязи.

Гаврилов кивнул и убрал блокнот.

Он не сказал этого вслух, но от известия про мальчика стало немного легче.

У калитки пришлось повышать голос.

— Отойдите от ворот! Все! Чего смотреть-то?

— Коль, а что там?

— Сейчас посмотрю.

— Его застрелили?

— Откуда я знаю?

— Так кровь же...

— Вот и не мешайте работать.

Он вошёл во двор.

Дождь сделал всё возможное, чтобы испортить место происшествия. Земля была размокшей, в углублениях стояла вода, от ворот к дому тянулись уже сегодняшние следы обуви. Какие из них принадлежали погибшему, какие убийце, а какие любопытным соседям, определить на глаз было невозможно.

Гаврилов подошёл к телу.

Виктора он знал лет семь. Обычный мужик. Не близкий приятель, но встречались не раз. Инженер-механик на автотранспортном предприятии, руки всегда чем-нибудь заняты, выпивал редко. Ездил на тёмно-зелёной ВАЗ-2106, которая стояла тут же во дворе. За последние годы участковому приходилось разбирать два его соседских спора, оба по такой ерунде, которую через неделю никто уже не мог толком пересказать.

Теперь Виктор лежал перед ним на мокрой земле.

Гаврилов присел. На куртке было хорошо заметно повреждение. Он не стал его трогать. Опыт подсказывал, что Виктор умер не от ножа и не от удара.

Выстрел.

Но ночью никто о выстреле не сообщал.

Гаврилов поднялся и посмотрел на дом. Дверь по-прежнему была прикрыта.

Можно было дождаться следователя. Наверное, правильнее было бы именно так и сделать. Но там могла находиться Елена. Если она ранена и ещё жива, ждать нельзя.

Участковый достал пистолет, подошёл к крыльцу и толкнул дверь.

— Елена!

Тишина.

В сенях пахло сырым деревом и чем-то ещё, чего он сначала не распознал.

— Елена Викторовна!

Ответа снова не было.

Гаврилов вошёл на кухню и остановился возле стола. Здесь всё выглядело совершенно обыденно: две чашки, нарезанный хлеб, нож. В одной чашке оставалось немного чая, в другой он давно остыл и покрылся тонкой плёнкой. Похоже, вечером Рощины сидели здесь вдвоём и никуда особенно не собирались.

Из кухни Гаврилов прошёл в комнату и сразу заметил опрокинутый стул. Чуть дальше, возле стены, блестели осколки разбитой чашки. На полу темнели пятна.

Он уже понял, что увидит дальше.

Елена лежала за столом, поэтому от двери её почти полностью закрывала мебель. Гаврилов обошёл стол и остановился рядом. Домашний халат, одна тапочка на ноге, вторая почему-то отлетела почти к самому стулу. Волосы упали на лицо. Крови здесь было много.

Несколько секунд Гаврилов стоял молча, потом всё-таки присел, стараясь ничего вокруг не задеть. Прикасаться к телу он не стал. В этом уже не было смысла.

Вернувшись на кухню, он снова посмотрел на стол.

Две чашки.

Вот теперь эта мелочь показалась ему важной. Если вечером Виктор и Елена были здесь одни, всё понятно. Но если чашки ставили не только для них, значит, незадолго до убийства в доме мог находиться ещё кто-то.

Он вышел из дома.

Люди у дороги сразу замолчали. По лицу участкового они всё поняли ещё до того, как кто-то спросил:

— Лена тоже?

Гаврилов посмотрел на толпу.

— Всем отойти от дома метров на двадцать. И больше никто во двор не заходит. Вообще никто.

На этот раз спорить не стали.

Он вернулся к УАЗу и связался с райотделом.

Теперь торопиться действительно было некуда.

***

Следственно-оперативную группу ждали больше часа.

За это время деревня окончательно проснулась. По улице несколько раз проехали велосипеды, прошёл трактор, возле дальнего дома появилась почтальонша. Все замедлялись возле Рощиных. К десяти часам там собралось, наверное, человек сорок.

Гаврилов несколько раз разгонял людей, но через пять минут они снова подходили ближе. В конце концов он заставил двух местных мужиков натянуть верёвку между деревьями и приказал никого за неё не пускать.

Машины из района появились около половины одиннадцатого. Первой остановилась светлая «Волга». За ней — служебный УАЗ.

Из «Волги» вышел следователь районной прокуратуры Андрей Павлович Лавров. Гаврилов встречался с ним несколько раз и сразу понял: для него важнее всего карьера.

Следователь был в сером плаще и тёмных ботинках, совершенно не подходивших для здешней грязи. Увидев двор, он некоторое время молча смотрел на него.

— Ночью лило?

— Почти до утра.

— Прекрасно.

Лавров взглянул на него, поморщился, но ничего не сказал.

Следом вышли эксперт-криминалист, сотрудник уголовного розыска и судебный медик. Из второй машины начали доставать чемоданы с оборудованием.

Лавров первым делом попросил Гаврилова рассказать всё, что известно.

Тот рассказывал минут десять. Лавров несколько раз задавал уточняющие вопросы, затем достал сигарету, но, посмотрев на дом, передумал и убрал пачку обратно.

— Ну пойдём посмотрим.

Осмотр начался с двора.

Фотограф работал медленно. Сначала общий вид, потом положение тела, затем отдельные участки земли и одежды. Судебный медик присел возле Виктора.

Лавров стоял рядом.

— Давно?

— Ночью. Точнее после вскрытия.

— Огнестрельное?

— Очень похоже.

Врач осторожно осматривал повреждение одежды.

— Ранение сквозное.

Лавров нахмурился.

— Блин, теперь пулю искать. А он лежит, как ты видишь, головой в сторону огородов.

— Да, помучиться придётся.

— А приблизительно можешь сказать, из чего стреляли?

— По ране — только калибр прикинуть. Около семи с половиной миллиметров. Возможно, семь шестьдесят два.

— ТТ?

— ТТ, Наган, карабин... Пока пулю не найдём — гадание.

— Да уж...

Криминалист тем временем начал осматривать землю вокруг тела.

Лавров прошёл несколько шагов к сараю, остановился и посмотрел назад. Потом подошёл к стене дома. Ему хотелось понять хотя бы общую картину: где стоял Виктор, откуда мог прийти человек, который стрелял, почему хозяин вообще оказался ночью во дворе.

Ответов пока не было.

— Гильзу нашли? — спросил он.

Криминалист отрицательно покачал головой.

— Пока нет.

— Ищите. Тогда мы узнаем из чего стреляли.

В доме работа заняла ещё больше времени.

Лавров задержался на кухне возле двух чашек.

— Они ужинали?

Гаврилов пожал плечами.

— Наверное.

— Когда приехали?

— Вчера днём.

— Зачем?

— Дом к зиме подготовить. Вещи забрать.

Лавров заглянул в комнату, где лежала Елена. Здесь следы были гораздо выразительнее, чем во дворе. Перевёрнутый стул, разбитая посуда, кровь. Женщина, судя по всему, сопротивлялась.

Судебный медик осматривал тело долго.

— Нож, — сказал он наконец.

— Точно?

— Колото-резаные ранения. Несколько.

— Орудие?

— Здесь нет.

Лавров оглядел комнату. Криминалист уже проверял пол и мебель.

— Получается, мужа стреляют во дворе, жену режут в доме, — сказал оперативник.

— Получается, что они умерли по-разному, — поправил Лавров.

— Думаешь, двое?

— Я пока вообще ничего не думаю.

Он снова посмотрел на две чашки. Потом спросил:

— Здесь что-нибудь пропало?

Гаврилов не знал. Шкафы не выглядели обысканными. Телевизор стоял на месте. В ящике обнаружили документы и небольшую сумму денег. Позже предстояло разговаривать с родственниками и выяснять, что находилось в доме раньше, но явных признаков ограбления не было.

К полудню версия случайного ограбления нравилась Лаврову всё меньше. Из дома, насколько пока удавалось установить, ничего ценного не пропало, зато разговоры с соседями постепенно вывели их на другую историю.

Первой про Кузьмина заговорила женщина, жившая напротив. Лавров спрашивал её, не замечала ли она возле дома Рощиных посторонних, но та вместо ответа вспомнила недавнюю ссору Виктора с соседом.

— Они возле огородов сцепились, дня три назад, — сказала она. — Я сама не слышала, из-за чего. Вроде Пётр забор куда-то не туда поставил.

Лавров записал фамилию, хотя поначалу не придал этому особого значения. Соседская ссора из-за забора для деревни была событием не самым редким.

Однако через некоторое время о Кузьмине заговорили снова. Другой сосед утверждал, что история началась примерно месяц назад и мужчины с тех пор успели поругаться не один раз.

— Раньше-то нормально жили, — объяснял он Лаврову. — А потом сцепились. Пётр, когда трезвый, нормальный мужик. Выпьет — сами знаете.

— До драки доходило?

Мужчина помялся.

— Да какая драка... Толкались как-то.

— Рощину угрожал?

— Ну, во время ругани чего только не скажешь.

Лавров не отставал:

— А всё-таки?

— Говорил: «Я тебе покажу», «ты у меня дождёшься». Вроде того. Только вы из этого не делайте...

— Чего не делать?

— Ну, будто Петька его из-за забора убил. Он дурак по пьяни, конечно, но не настолько же.

— А вчера Кузьмина кто-нибудь видел?

Тут снова пришлось звать Анну Павловну. Она терпеливо повторила то, что уже рассказывала Гаврилову: вечером у Кузьминых опять началась ссора, причём такая, что слышала едва ли не половина улицы.

— Долго ругались? — спросил Лавров.

— Да порядочно. Пётр ещё засветло начал, а потом всё сильнее расходился.

— Жена всё это время была дома?

— Сначала дома. Потом не выдержала и ушла.

— Когда?

Анна Павловна задумалась.

— Около семи, наверное. Может, чуть позже. Я на часы не смотрела.

— Вернулась?

— Вон стоит в толпе.

— А Кузьмин после этого?

— Стало тихо.

— Из дома выходил?

— Я не караулила его.

— Позовите сюда Валентину.

Та подошла.

— Здравствуйте. Где ваш муж?

Валентина испуганно посмотрела:

— Дома спит, пьяный. А зачем он вам?

Лавров не ответил. Посмотрел на соседний дом:

— Ещё кто дома есть?

— Дочь в Москве, в институте учится.

— Ну ладно, пойдёмте разбудим.

Но вдруг остановился и спросил у эксперта:

— Ну что, гильзу нашли?

— Нет, весь двор осмотрели, и со стороны улицы, но нигде нету.

— Может наган?

— Пока рано об этом говорить.

Пошли к Кузьмину, и Лавров распорядился провести осмотр его двора. Валентину во двор не пустили. Они с Гавриловым начали подходить к крыльцу и вдруг его окликнул эксперт:

— Андрей Павлович!

Он обернулся. Криминалист стоял недалеко от тропинки.

— Что там?

— Подойдите.

В мокрой траве лежал нож. Обычный хозяйственный нож с деревянной рукояткой. Клинок был мокрым и почти чистым, но возле рукоятки сохранилось несколько бурых пятен.

Лавров остановился в двух шагах.

— Не трогали?

— Нет.

Криминалист готовил фотоаппарат.

— На кровь похоже?

— Похоже. Но точнее скажет лаборатория.

Всё это Лаврову уже начинало не нравиться.

***

В доме пахло перегаром.

На столе стояла пустая бутылка, рядом — стакан, тарелка с засохшей едой и пепельница, переполненная окурками. Стул действительно лежал на боку, как рассказывала Анна Павловна.

Кузьмин спал одетым поверх покрывала.

— Петь.

Никакой реакции.

— Пётр!

Гаврилов потряс его за плечо.

Кузьмин открыл глаза, посмотрел на участкового и снова закрыл.

— Вставай.

— Чего надо?

— Вставай, говорю.

— Коль, иди ты...

— Я тебе сейчас дам "иди ты". Вставай.

Что-то в голосе участкового заставило его всё-таки открыть глаза. Он сел, морщась от головной боли.

— Воды дай.

— Потом.

Кузьмин наконец заметил Лаврова и оперативника.

— А это кто?

Следователь представился.

Пётр посмотрел на него, затем на Гаврилова.

— Чего случилось?

— Вчера вечером где были?

— Здесь.

— Всю ночь?

— А где ещё?

— Во сколько легли?

— Не помню.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы оставались дома?

Теперь Кузьмин впервые почувствовал неладное.

Он посмотрел на одного, на другого.

— А что произошло?

Лавров не ответил сразу.

— С Виктором Рощиным давно конфликтовали?

Пётр нахмурился ещё сильнее.

— При чём здесь Витька?

— Ответьте.

— Ну ругались. И что?

— Из-за чего?

— Из-за забора. Я недавно поставил новый, но когда он приехал из города и увидел, ему не понравилось, говорит на двадцать сантиметров на его территорию зашёл.

— А, значит вы решили присвоить кусок чужого участка?

— Да какой присвоить? Этим городским вечно всякое кажется.

— До драки доходило?

— Нет.

Гаврилов посмотрел на него.

Кузьмин заметил.

— Ну потолкались один раз. Это драка, что ли?

— Угрожали ему?

— Да все чего-то говорят, когда ругаются.

Лавров несколько секунд наблюдал за ним.

— Пётр Семёнович, Виктор Рощин сегодня утром найден мёртвым.

Кузьмин перестал тереть висок.

— Что?

— Убит.

Пётр смотрел на него, будто не понял слова.

— Как убит?

— Его жена тоже.

Несколько секунд в доме было совершенно тихо.

— Ленка?

— Да.

Кузьмин медленно встал.

— Да вы чего...

— Сядьте.

— Я тут при чём?

— Я пока не говорил, что вы при чём.

— А чего тогда спрашиваете?

— Потому что вы с ним конфликтовали.

Пётр посмотрел в окно в сторону дома Рощиных. Отсюда ничего не было видно за деревьями.

— Я его не убивал.

— Хорошо.

— Чего «хорошо»? Я говорю — не убивал.

— Я вас услышал.

Кузьмин начал трезветь буквально на глазах.

— Валю спросите. Я дома был.

— Ваша жена ушла около семи вечера.

Пётр замолчал.

— До этого вы были сильно пьяны?

— Выпил.

— Сколько?

— Не считал.

— После её ухода что делали?

— Спал.

— Ничего не слышали?

— Нет.

— Выстрела?

Кузьмин посмотрел на него.

— Какого выстрела?

Лавров не ответил. Вместо этого спросил:

— Ножи у вас какие есть?

Пётр медленно повернул голову.

— Какие ещё ножи?

— Обычные. Хозяйственные.

— На кухне лежат.

— Ещё?

— Больше нету.

— И все на месте?

— Не знаю, у Вальки спросите.

Это ничего не доказывало. Найденный в траве мог принадлежать кому угодно. Но Лаврову всё меньше нравилось количество вещей, которые случайно сходились вокруг одного человека.

Он попросил Гаврилова проверить, зарегистрировано ли на Кузьмина оружие.

Участковый посмотрел на него несколько удивлённо.

— Я и так знаю.

— Что есть?

— Ружьё.

— Какое?

— ИЖ, двустволка.

Лавров кивнул.

— Ещё?

Гаврилов немного помолчал.

— Карабин есть.

Следователь поднял голову.

— Нарезной?

— Да.

— А зачем ему столько?

— Он у нас охотник. Давно уже.

— А какой карабин?

— «Лось».

Несколько секунд Лавров смотрел на него молча.

Потом перевёл взгляд на дом Рощиных, крыша которого виднелась между голыми деревьями.

— Калибр?

Гаврилов ответил:

— Семь шестьдесят два.

Лавров медленно закрыл блокнот.

Впервые с самого утра отдельные, пока ещё ничего не доказывающие обстоятельства начали складываться в одну картину. Он не знал, правильную ли. Но сомнений оставалось всё меньше.

А над деревней снова начинался дождь...

Глава 3

Спустя две недели дело об убийстве супругов Рощиных уже перестало казаться Андрею Лаврову сложным.

В первые дни всё выглядело иначе. Два трупа, разные орудия убийства, ночной дождь, уничтоживший большую часть следов во дворе, отсутствие очевидных свидетелей и непонятный мотив. Лавров даже предполагал, что расследование затянется на месяцы.

Не затянулось.

Почти всё, что они находили, так или иначе вело к Петру Кузьмину.

Нож из мокрой травы возле его участка оказался испачкан кровью той же группы, что и у Елены Рощиной. Эксперт, правда, осторожно напомнил, что группа крови сама по себе ещё не позволяет установить конкретного человека, однако для общей картины этого оказалось достаточно. Из-за дождя отпечатки пальцев на ноже не сохранились.

С карабином было сложнее.

Пулю, которая прошла на вылет, так и не обнаружили. На следующий день двор и прилегающий сзади огород снова прочесали. Из Москвы привезли металлоискатель, но за несколько часов нашли только ржавые гвозди, куски проволоки, две пробки и обломок старой петли. Пули среди них не было. Лавров несколько раз возвращался к этому вопросу, но всякий раз получал примерно одно и то же: без самой пули уверенно связать ранение с конкретным оружием невозможно.

Гильзу также не нашли.

И всё-таки Кузьмин владел нарезным карабином. В его доме обнаружились патроны. Он конфликтовал с погибшим. Вечером накануне убийства был пьян. Жена ушла около семи часов и до утра его не видела. Никто другой подтвердить, что Кузьмин оставался дома, не мог.

Сам он продолжал утверждать одно и то же. Он напился и уснул.

Экспертиза подтвердила, что из карабина недавно стреляли. Но Кузьмин клялся, что стрелял за несколько дней до этого на охоте и карабин не чистил.

А самое странное - выстрела вообще никто не слышал, хотя карабин стреляет очень громко. И ещё странность - нигде не нашли ключей от машины Виктора, и так как машина стояла запертая, пришлось её вскрывать, но ничего полезного для дела в ней обнаружено не было.

Пригодных для идентификации отпечатков Кузьмина в доме Рощиных не обнаружили. Это тоже не укладывалось в версию следствия. Если Пётр действительно пришёл туда пьяным, после ссоры, убил двух человек и ушёл, неужели он ещё догадался аккуратно уничтожить следы?

Других посторонних в деревне никто не заметил. Правда, примерно в пять вечера по улице проехала незнакомая «Нива». В машине сидели трое мужчин, которых местные раньше не видели, но автомобиль мог просто направляться в соседнюю деревню.

Слишком много всего не сходилось.

***

Сегодня Кузьмина снова привели на допрос около одиннадцати утра. За две недели он сильно изменился. Пётр осунулся, под глазами появились тёмные круги.

Лавров положил перед собой протокол.

— Давайте ещё раз. После ухода жены вы легли спать?

— Да.

— Во сколько?

— Не помню.

— В одиннадцать?

— Может, в одиннадцать.

— В двенадцать?

— Может, в двенадцать. Я же говорил — пьяный был.

— К Рощиным не ходили?

Кузьмин устало посмотрел на него.

— Не ходил.

— Виктора не убивали?

— Нет.

— Елену?

— Нет.

— Нож возле вашего участка откуда взялся?

— Не знаю.

— На нём кровь.

— Я знаю. Вы уже говорили.

— Группа совпадает с группой крови Елены Рощиной.

Кузьмин ничего не ответил.

— Объяснить можете?

— Нет.

— У вас был конфликт с Виктором.

— Был.

— Вы ему угрожали.

— Я был злой.

— У вас имеется нарезной карабин.

— И что?

Лавров откинулся на спинку стула.

— Пётр Семёнович, вы сами понимаете, как всё это выглядит?

— Понимаю.

— Тогда помогите мне.

Кузьмин вдруг усмехнулся. Впервые за весь допрос.

— А чего тебе помогать? Ты уже всё решил.

Лавров нахмурился.

— Следите за выражениями. И давай мне тут не тыкай.

— А что я не так сказал? Нож мой? Не мой. Витьку я стрелял? Не стрелял. Ленку я резал? Не резал. А ты две недели одно и то же спрашиваешь.

— Потому что ваши ответы ничего не объясняют.

— А я откуда знаю, кто их убил?

Кузьмин наклонился вперёд.

— Ты другого-то кого-нибудь ищешь?

Лавров некоторое время смотрел на него.

— Это я буду решать. И обращайся ко мне на вы.

— Вот и решил уже.

Следователь закрыл папку.

— Уведите.

Кузьмин поднялся. Возле двери остановился и обернулся.

— Андрей Павлович.

Лавров посмотрел на него.

— Я Витьку не убивал.

— Я слышал.

— И Ленку тоже.

— Я слышал.

Кузьмин постоял ещё секунду.

— Расстреляют ведь.

На этот раз Лавров ничего не ответил.

Дверь закрылась. Несколько минут он сидел один. Потом снова раскрыл дело.

Материалов накопилось достаточно. Свидетельские показания о конфликте. Угрозы. Отсутствие алиби. Нож. Кровь. Оружие. Пьянство в ночь убийства.

Конечно, оставались вопросы.

Лавров выписал их на отдельный лист ещё несколько дней назад.

Почему никто не слышал выстрела?

Почему не нашли гильзу?

Где пуля?

Почему Виктора застрелили, а Елену убили ножом?

Где ключи от машины?

Почему нет отпечатков пальцев Петра?

На эти вопросы можно было искать ответы ещё долго.

Можно было снова опрашивать деревню. Проверять машину, которую видели местные. Возвращаться к знакомым Рощиных, к работе Виктора, к последним дням их жизни.

Лавров посмотрел на часы. Потом на толстую папку.

За две недели у него появились ещё три дела. Насчёт одного из них уже звонили спрашивать из области.

Он взял лист с вопросами, некоторое время смотрел на него, затем положил в конец папки.

Версия была. Подозреваемый был. Доказательства были. Для продолжения расследования этого хватало.

Для Лаврова — тоже.

К тому же дело было громким. Двойное убийство в тихой деревне успело дойти до области, и Лавров прекрасно понимал: быстрое раскрытие такого преступления сулило хорошие перспективы в карьерной лестнице.

Он пододвинул к себе чистый лист и начал печатать.

Через несколько часов основные очертания обвинения уже лежали перед ним.

Пётр Кузьмин, находясь в состоянии алкогольного опьянения и испытывая личную неприязнь к Виктору Рощину вследствие длительного бытового конфликта, пришёл к дому соседей. Последовавшие события следствие восстановило по совокупности собранных доказательств.

В этой версии всё имело объяснение. Кроме того, что в неё не помещалось.

Лавров перечитал текст, исправил несколько слов и потянулся за сигаретами.

За окном уже темнело.

Дело, которое две недели назад казалось ему запутанным, теперь выглядело почти законченным.

Он закурил и снова открыл папку.

На самом дне лежал лист с шестью вопросами. Лавров задержал на нём взгляд, закрыл папку и убрал её в ящик стола.

Больше в тот вечер он к этим вопросам не возвращался.

***

Лавров вышел из здания прокуратуры, когда на улице уже совсем стемнело.

За день снова похолодало. Дождя больше не было, но асфальт блестел под фонарями, а в лужах возле обочины плавали жёлтые листья. Лавров поднял воротник плаща и направился к стоянке, думая только о том, что дома наверняка давно остыл ужин.

— Андрей Павлович!

Он не сразу понял, что обращаются к нему.

Возле крыльца стояла пожилая женщина. Лавров видел её раньше, но не мог вспомнить где. Невысокая, в тёмном пальто и шерстяном платке, она держала обеими руками небольшую сумку.

— Вы Лавров?

— Да.

Женщина подошла ближе.

— Я мать Лены Рощиной.

Теперь он вспомнил.

Мария Ивановна. Они коротко разговаривали с ней несколько дней назад, когда уточняли сведения о семье погибших. А допрашивали её другие.

— Мария Ивановна, добрый вечер.

— Я вас жду.

Лавров посмотрел на часы.

— Давно?

— Да.

Он вздохнул. Разговор был последним, чего ему сейчас хотелось.

— Что случилось?

— Мне сказали, вы дело заканчиваете.

Лавров нахмурился.

— Кто вам это сказал?

— Люди говорят.

— Люди много чего говорят.

— Значит, неправда?

Следователь помолчал.

— Следствие продолжается. Кузьмину предъявлено обвинение.

Мария Ивановна смотрела на него внимательно.

— Значит, это он?

— У нас имеются серьёзные основания считать именно так.

Она не ответила.

Лавров ожидал чего угодно: слёз, проклятий в адрес Кузьмина, вопросов о наказании. За последние две недели родственники погибших спрашивали его обо всём.

Но Мария Ивановна спросила другое:

— А зачем он Лену убил?

Лавров чуть заметно поморщился.

— Мы считаем, что она стала свидетелем убийства мужа.

— Считаете?

— Это наиболее вероятная версия.

— А Витю зачем?

— Вы знаете об их конфликте с Кузьминым.

— Из-за забора?

— Не только.

— А из-за чего ещё?

Лавров не ответил сразу.

Мария Ивановна продолжала смотреть на него.

— Они поругались из-за забора, и Петя пришёл ночью с карабином, застрелил Витю, потом вошёл в дом и зарезал мою дочь?

В её голосе не было ни злости, ни насмешки. Именно поэтому вопрос прозвучал неприятнее.

— Мария Ивановна, расследование подобных преступлений несколько сложнее...

— Я не следователь. Я простая женщина. Поэтому и спрашиваю.

— Кузьмин неоднократно угрожал вашему зятю. В ночь убийства он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения. Алиби у него нет. Рядом с его участком найден нож со следами крови. Кроме того, у него имеется нарезное оружие.

— Я всё это слышала.

— Тогда чего вы хотите от меня?

Мария Ивановна немного помолчала.

— Чтобы вы нашли того, кто убил мою дочь.

— Именно этим мы и занимаемся.

— Нет.

Лавров посмотрел на неё.

— Что значит «нет»?

— Вы нашли человека, которого можно обвинить.

Он почувствовал раздражение.

— На основании чего вы решили, что Кузьмин невиновен?

— Я этого не решила.

Ответ немного сбил его.

— Тогда о чём мы разговариваем?

— О том, что вы тоже не знаете, виновен он или нет.

Лавров отвернулся, посмотрел на пустую улицу. Рабочий день давно закончился, и стоять здесь неизвестно сколько времени он не собирался.

— Мария Ивановна, все доказательства будут оцениваться не только мной. Будет прокуратура, потом суд. Если Кузьмин невиновен, одного моего желания обвинить его недостаточно.

— А если виноват другой?

— Тогда мы это установим.

— Когда?

Лавров снова посмотрел на неё.

Она впервые отвела глаза.

— Алёша каждое утро спрашивает, когда мама с папой вернутся.

Мария Ивановна сжала ручки сумки.

— Мы ему сказали уже. Конечно, сказали. А он вроде понимает. Потом через час опять спрашивает. Вчера ночью проснулся и говорит: «Бабушка, а если мама умерла, почему она мне не приснилась?»

Лавров ничего не сказал.

— Девять лет ребёнку, — продолжила она. — Я теперь не знаю, что ему отвечать. И всю жизнь ему потом с этим жить. Поэтому мне не надо, Андрей Павлович, чтобы кого-нибудь посадили. Мне надо, чтобы вы не ошиблись.

Несколько секунд они стояли молча.

Где-то в соседнем дворе хлопнула дверь автомобиля. По улице прошёл мужчина с портфелем, посмотрел на них и пошёл дальше.

— Мы не собираемся ошибаться, — наконец сказал Лавров.

Мария Ивановна подняла глаза.

— Все так говорят.

Она поправила платок.

— Я Лену знала тридцать один год. Витю — почти двенадцать. Я не верю, что их убили из-за какого-то забора.

— Людей убивают и по гораздо более ничтожным причинам.

— Может быть.

Она сделала несколько шагов, потом остановилась.

— Вы у Вити на работе спрашивали?

Лавров нахмурился.

— Что именно?

— Не знаю. Просто спрашивали?

— Конечно.

Это было не совсем правдой. Оперативник разговаривал с начальником Виктора и двумя сослуживцами. Ничего интересного они не сообщили, и глубже это направление пока не проверяли.

— Он последний месяц какой-то был не такой, — сказала Мария Ивановна.

Лавров насторожился.

— Какой?

— Не знаю.

— Мария Ивановна, если вы что-то знаете, надо говорить конкретно.

— Если бы знала, сказала бы. Лена жаловалась. Говорила, Витя стал нервный. Несколько раз поздно возвращался. А когда она спрашивала — отвечал, что работа.

Лавров несколько секунд молчал.

— Когда она вам это рассказывала?

— Недели за две до смерти.

— Почему раньше не сказали?

Женщина пожала плечами.

— А вы спрашивали?

Эта фраза ему не понравилась.

— Может быть, у него действительно были проблемы на работе?

— Может быть.

— С кем?

— Не знаю.

— Что именно происходило?

— Не знаю.

Лавров начал раздражаться сильнее. Никакого факта. Только воспоминание погибшей женщины о том, что муж несколько раз поздно пришёл домой.

— Хорошо. Я проверю.

Мария Ивановна кивнула.

— Проверьте.

Она пошла к остановке.

Лавров ещё несколько секунд смотрел ей вслед. Мария Ивановна вытирала глаза краем платка и тихо повторяла:

— Бедный мой Алёшенька... Бедный мой Алёшенька...

Глава 4

Московская область, июль 2021 года.

Старый Chevrolet Avalanche чёрного цвета с серым пластиковым обвесом свернул с асфальта на разбитую деревенскую дорогу, и Алексей Рощин почти сразу пожалел, что утром заехал на мойку.

Ночной дождь здесь тоже не прошёл бесследно. В глубоких колеях стояла вода, из-под широких колёс разлеталась жидкая грязь, и бока автомобиля очень быстро покрылись бурыми пятнами. Алексей сбросил скорость и повёл тяжёлую машину осторожнее, объезжая самые глубокие ямы. Подвеска всё равно время от времени глухо отзывалась на очередную выбоину, а из багажного отделения доносился негромкий стук инструмента, который он так и не удосужился нормально закрепить.

Деревню он узнал сразу и одновременно не узнал совсем.

Последний раз Алексей приезжал сюда больше пяти лет назад, ненадолго. Тогда он дом ещё поддерживал в каком-то порядке: весной косил траву, осенью закрывал окна ставнями, иногда приезжал проверить крышу. После смерти бабушки заниматься им стало некому. Несколько раз Алексей собирался продать участок, даже звонил знакомому риелтору, но всякий раз находилась причина отложить это решение.

В действительности причина была одна.

Он не любил этот дом.

Именно не любил — страха Алексей перед ним не испытывал. Слишком много лет прошло, чтобы бояться нескольких комнат, старой мебели и заросшего двора. Но здесь существовало странное ощущение чужой жизни, которая когда-то должна была стать его собственной и не стала.

Некоторые вещи он помнил до сих пор. Крыльцо. Старую яблоню возле сарая. Зелёный умывальник, висевший когда-то возле двери. Отец ставил его на перевёрнутое ведро, когда они вместе что-то мастерили. Мать ругала обоих за испачканную одежду.

Самих родителей Алексей помнил хуже, чем ему хотелось.

Когда они погибли, ему было девять. С возрастом он всё чаще обнаруживал неприятную особенность памяти: она сохраняла совершенно бессмысленные мелочи и постепенно стирала то, что хотелось удержать. Он мог вспомнить запах отцовской куртки, коробку с гвоздями в сарае, голос матери из соседней комнаты, но иногда не мог восстановить её лицо без фотографии.

Через несколько лет после убийства родителей воспоминания о том времени стали ещё более отрывочными. Бабушка никогда не запрещала говорить о дочери и зяте, но сама начинала такие разговоры редко. Алексей тоже не спрашивал. Сначала потому, что был ребёнком, потом потому, что стал подростком и научился прятать всё неприятное за показным безразличием, а ещё позже просто привык считать эту историю законченной.

Человек, убивший его родителей, был найден. Его осудили и расстреляли. Для Алексея на этом всё кончилось ещё в детстве.

Бабушки не стало в 2005 году. После этого из близких у Алексея, по существу, никого не осталось. Спасали только служба в спецназе и постоянные командировки. Бывали короткие отношения, но до чего-то серьёзного, а тем более до семьи, не дошло.

Avalanche медленно проехал мимо автобусной остановки. Старая деревянная будка исчезла, вместо неё стоял навес из металлического профиля. Магазин на перекрёстке оказался закрыт, хотя Алексей не сразу понял, закрыт сегодня или уже несколько лет. На одном из домов появилась спутниковая тарелка, на другом — пластиковые окна, совершенно не сочетавшиеся с потемневшими брёвнами.

Людей почти не было. У одного двора пожилой мужчина складывал дрова. Он проводил Avalanche долгим взглядом, но Алексей не узнал его. Через несколько домов дорогу перебежала кошка.

А потом показался нужный поворот. Алексей остановился возле старой калитки и выключил двигатель. Наступила тишина.

После низкого гула большого восьмицилиндрового мотора она всегда казалась особенно глубокой. Алексей некоторое время сидел, положив руки на руль, и смотрел через лобовое стекло.

Забор за пять лет наклонился ещё сильнее. В одном месте несколько досок отсутствовали. За ними виднелась высокая трава и верхушка той самой яблони, которая каким-то образом пережила и хозяев, и бабушку, и десятилетия почти полного отсутствия ухода.

— Ну здравствуй, — негромко произнёс Алексей.

Он достал ключи и вышел.

Avalanche остался возле дороги — огромный, грязный и совершенно нелепый на фоне старых деревянных домов.

Эту машину Алексей любил.

Купил он её в 2012 году, когда ей самой было уже около десяти лет. Многие знакомые тогда не поняли, зачем. Огромный американский пикап Chevrolet Avalanche первого поколения с бензиновым V8, немалым расходом топлива и запчастями, которые иногда приходилось ждать неделями, плохо соответствовал представлениям окружающих о разумной покупке.

Алексей и сам понимал все доводы. И всё равно купил.

Тогда он впервые за долгое время располагал деньгами, которые мог потратить не на необходимость, а просто на вещь, которая ему нравилась. Avalanche продавал человек, уезжавший из страны. Машина была ухоженной, но уже достаточно старой, чтобы стоить не каких-то фантастических денег. Алексей проехал на ней несколько километров и в тот же день оставил задаток.

С тех пор прошло девять лет.

Менялись места службы, квартиры, люди вокруг. Avalanche оставался.

После Африки Алексей однажды почти продал его. Деньги были нужны, машина несколько месяцев стояла без движения, и практический смысл подсказывал избавиться от неё. Сергей тогда каким-то образом узнал об объявлении и позвонил.

— Ты совсем дурак?

— Почему?

— Машину продаёшь.

— И что?

— Не продавай.

— Очень содержательный аргумент.

— Другого у меня нет.

Объявление Алексей снял через два дня.

Сейчас он обошёл автомобиль, открыл задний борт и достал рабочую куртку. Потом вынул ящик с инструментами, пару сумок и продукты, купленные утром. Если всё пойдёт по плану, в ближайшие недели ездить обратно в город ему придётся нечасто.

План, впрочем, появился совсем недавно.

Ещё полгода назад Алексей не представлял, что когда-нибудь добровольно вернётся сюда жить. После службы он собирался начать всё заново. Первое время это даже казалось возможным.

Последняя операция произошла в 2018 году. Он тогда уже командовал группой. Операция, о которой Алексей впоследствии старался не вспоминать, закончилась взрывом. Несколько человек погибли на месте. Его самого вытащили тяжелораненым.

Первые дни в госпитале он почти не запомнил.

Потом были операции, ещё одна операция, месяцы восстановления и бесконечные разговоры с врачами. Они осторожно объясняли, что вернуться он, возможно, сможет, но прежним уже не будет. Алексей слушал, соглашался и был уверен, что они ошибаются.

Не ошибались.

Через год он мог бегать. Мог стрелять. Мог выполнять большую часть того, что делал раньше. Только организм теперь каждый раз напоминал, что ему досталось. Старые повреждения отзывались после серьёзных нагрузок, иногда немела левая рука, а после особенно тяжёлых тренировок требовалось несколько дней, чтобы прийти в норму.

Ему предложили остаться. Работа нашлась бы. Опыт офицера, много лет прослужившего в подразделении, никто не собирался выбрасывать. Можно было перейти на штабную должность, заниматься подготовкой молодых, планированием, обучением.

Алексей попробовал. Продержался чуть больше года. Оказалось, сидеть в кабинете и смотреть, как другие уходят туда, куда раньше уходил он сам, значительно тяжелее, чем представлялось.

Особенно тяжело было встречать молодых бойцов, которые смотрели на него почти так же, как он когда-то смотрел на своих инструкторов. Алексей объяснял им вещи, которые сам делал сотни раз, а потом возвращался домой и понимал, что больше не принадлежит ни той жизни, ни новой.

В сорок лет он написал рапорт. В отряде отговаривали, но не очень настойчиво. Они знали Алексея достаточно давно, чтобы понимать: если тот действительно решил, спорить бесполезно.

Но свободная жизнь, о которой иногда мечталось во время службы, быстро потеряла привлекательность. Алексей немного работал в частной охранной структуре, потом консультировал знакомых по безопасности, несколько раз ездил в командировки. Деньги были, но ощущения, что он занимается чем-то своим, не появлялось.

Квартира бабушки в Москве тоже вдруг стала раздражать. Соседи за стеной, машины под окнами, ремонт этажом выше, постоянное ощущение тесноты. После стольких лет, когда каждый день был расписан и почти всегда рядом находились люди, Алексей неожиданно обнаружил, что больше всего хочет тишины. Была ещё квартира родителей, но Алексей её сдавал.

Тогда он и вспомнил про дом. Сначала мысль показалась абсурдной. Потом — не такой уж плохой.

Дом всё равно стоял пустой. Электричество было. Газ в деревню провели ещё при бабушке. До города на машине добраться не проблема. Само здание требовало ремонта, но Алексей никогда не боялся работы руками.

Что делать с обеими городскими квартирами, он пока не решил. Решение поселиться здесь тоже не считал окончательным. Хотел пожить до зимы и понять, сможет ли вообще находиться в этом месте дольше нескольких дней.

Если нет — выставит дом на продажу. Если сможет — приведёт в порядок. На этом и остановился.

Алексей отпер калитку. Петли жалобно скрипнули. Во дворе он задержался. Вот здесь воспоминания неожиданно стали ярче.

Слева когда-то стояла небольшая песочница. От неё давно ничего не осталось. Сарай находился рядом с домом и выглядел почти так же, как Алексей его помнил, только крыша заметно просела с одного края.

Он посмотрел на землю возле сарая.

Тридцать два года назад именно там нашли отца.

Место ему показали гораздо позже, уже когда он был взрослым. Самого тела Алексей, к счастью, никогда не видел.

Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом взял сумки и пошёл к дому. Призраков здесь не было. Была работа. И работы было много.

Открыл окна, вымел из комнат пыль и дохлых мух, проверил электричество. Разобрал вещи, которые привёз с собой. К вечеру вынес во двор несколько мешков старого мусора и понял, что переоценил собственное желание закончить всё сразу.

Следующее утро оказалось ясным.

Впервые за несколько дней выглянуло солнце. Алексей позавтракал на крыльце, выпил кофе и минут десять просто сидел, глядя на двор.

Странное дело: место, которое он столько лет не любил, утром выглядело совершенно обыкновенным.

Старая яблоня. Пожелтевшая трава. Воробьи возле забора. Соседский петух, который с шести утра пытался убедить всю деревню в собственной исключительной важности.

Алексей допил кофе и решил заняться сараем.

Дверь открылась не сразу. Нижний край разбух от сырости и цеплялся за землю. Пришлось несколько раз сильно дёрнуть, прежде чем она поддалась. Внутри пахло старым деревом, ржавым железом и пылью.

Алексей остановился на пороге. Здесь время сохранилось лучше, чем в доме. На стене всё ещё висела ручная пила. На полке стояли банки с гвоздями и шурупами. В углу лежали обрезки досок. Большая часть вещей принадлежала уже бабушке или появилась позже, но некоторые Алексей помнил с детства.

Он взял одну из банок. Обычная железная банка из-под чая, заполненная гвоздями разного размера. Почему-то именно она вызвала воспоминание.

Отец сидит возле двери на низкой табуретке и перебирает гвозди. Алексей стоит рядом и ждёт, когда ему наконец разрешат ударить молотком самому.

— Только пальцы береги.

— Я умею.

— Конечно умеешь. Поэтому и говорю.

Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось.

Алексей поставил банку обратно.

Работать он начал с дальнего угла. Половину вещей можно было сразу выбрасывать. Сгнившие верёвки, куски старого рубероида, пустые банки из-под краски, несколько непонятных железяк, назначение которых не смог бы объяснить уже никто. Более полезные вещи Алексей складывал отдельно.

Через час у входа выросла приличная куча мусора.

Ещё через полчаса он добрался до старого верстака. Тот стоял у стены столько, сколько Алексей себя помнил. Тяжёлый, грубо сколоченный из толстых досок, с многочисленными порезами и вмятинами на столешнице. Выбрасывать его Алексей не собирался. Верстак можно было восстановить.

Он убрал лежавший сверху хлам, попробовал пошатать конструкцию и обнаружил, что одна задняя ножка провалилась в сгнившую половицу.

— Замечательно.

Пришлось освобождать пространство вокруг. Алексей оттащил ящик, свернул старый кусок линолеума и увидел под ним почерневшие доски пола. Несколько явно требовали замены. Он взял монтировку.

Первая доска поддалась легко. Под ней находилась сухая земля, смешанная с мусором и щепками. Вторая сопротивлялась дольше. Гвозди проржавели, дерево крошилось вокруг них, и в конце концов Алексей просто сломал край.

Под третьей обнаружилась мышиная нора. Он выругался и продолжил.

Работа была простой и приятной именно своей простотой. Не требовалось ничего решать. Старая доска — снять. Целая — оставить. Мусор — вынести.

Примерно в полдень Алексей решил сделать перерыв.

Он выпрямился, почувствовал знакомую тяжесть в пояснице и несколько раз размял плечи. Старые травмы сразу напомнили о себе.

— Сорок один, — пробормотал он. — Прекрасный возраст.

Он собирался выйти, когда носок ботинка задел что-то твёрдое. Предмет негромко стукнул по доске.

Алексей посмотрел вниз. Возле края снятой половицы лежал маленький кусок потемневшего металла. Он наклонился и поднял его.

Сначала решил, что это обломок старого болта. Потом повертел между пальцами. Форма была слишком знакомой.

Алексей подошёл к двери, где было светлее. Металл сильно потемнел от времени. Один конец был деформирован, поверхность покрыта царапинами и следами окисления. Но спутать предмет с чем-то другим человеку, который много лет имел дело с оружием, было трудно.

Алексей замер. Такие патроны он держал в руках десятки раз. Заряжал ими магазины, получал вместе с оружием перед операциями и сдавал после возвращения. Видел и пули после стрельбы.

СП-4.

А оружие под него он знал ещё лучше.

Специальный бесшумный пистолет ПСС, который стрелял специальными патронами и не требовал глушителя. Такие пистолеты состояли на вооружении спецслужб СССР, а затем России.

Несколько секунд Алексей просто смотрел на кусок потемневшей стали у себя на ладони. И в голове крутился только один вопрос.

Как пуля от оружия спецслужб могла оказаться в старом деревенском сарае?

Глава 5

Алексей ещё несколько секунд стоял возле распахнутой двери сарая, разглядывая лежавшую на ладони пулю.

В первый момент ему хотелось найти самое простое объяснение. Здесь жила бабушка, бывали соседи, когда-то меняли часть крыши, позже проводили новый кабель от дома, складывали инструмент. После смерти бабушки не раз приезжал и сам Алексей, хотя почти никогда не задерживался дольше одного дня. Кто-нибудь мог принести пулю с собой, найти где-то в другом месте, бросить среди хлама, а потом она каким-то образом провалилась под старые доски.

Объяснение выглядело вполне разумным, если не учитывать одну мелочь.

СП-4 не относился к вещам, которые случайно валяются по деревенским сараям.

Алексей вернулся к двери, где света было больше, и снова осмотрел находку. Носовая часть была деформирована, на поверхности виднелись царапины и следы окисления, однако характерная форма сохранилась достаточно хорошо. С такими боеприпасами он имел дело много раз и прекрасно представлял, как выглядит пуля после выстрела.

Если первое впечатление его не обманывало, перед ним находилась именно такая.

Он присел возле разобранного пола и посветил фонарём в пространство под половицами. Земля там была сухой, перемешанной с древесной трухой, мелкими камнями и мусором, который накапливался десятилетиями. Пуля лежала недалеко от стены, и это заставило Алексея посмотреть в ту же сторону.

Внутренняя обшивка сарая сохранилась хуже наружной. Доски рассохлись, во многих местах появились трещины, несколько сучков давно выпало. Алексей медленно провёл лучом фонаря снизу вверх и почти сразу увидел небольшое повреждение примерно в метре от пола, прямо напротив двери. В другой ситуации он вряд ли обратил бы на него внимание. Неровная выбоина в старой древесине мало отличалась от десятков других следов времени, но сейчас её положение выглядело слишком удачным.

Алексей подошёл ближе.

Края углубления давно потемнели и почти сравнялись по цвету с остальной доской. Он осторожно провёл пальцем по поверхности, затем подсветил сбоку. В глубине сохранилось ещё одно, более узкое повреждение, уходившее под углом вниз.

Он перевёл взгляд на разобранный пол. Расстояние между выбоиной и местом, где лежала пуля, составляло меньше двух метров.

Теперь появлялось объяснение, которое нравилось ему значительно меньше первого. Пуля могла попасть в сарай через открытую дверь, удариться о внутреннюю стену, потерять скорость, отлететь вниз и оказаться между половицами рядом с верстаком. Со временем её затянуло землёй и мусором.

Алексей вышел во двор.

Дверь сарая открывалась наружу и сейчас стояла почти в том же положении, в каком могла находиться много лет назад. Если провести воображаемую линию от повреждения на стене через дверной проём, она уходила в сторону середины двора.

Примерно туда, где тридцать два года назад нашли отца.

Алексей не стал продолжать эту линию в уме. Для неё пока не хватало слишком многого. Он не знал точного положения тела, не знал, где находился стрелявший, под каким углом прошла пуля и действительно ли повреждение в сарае появилось одновременно с ней. Любая попытка сейчас восстановить траекторию была бы не расследованием, а подгонкой неизвестных обстоятельств под заранее понравившуюся версию. Он слишком хорошо знал цену таким версиям.

Однако вернуться после этого к сгнившим доскам и заниматься верстаком уже не получилось.

Алексей отнёс пулю в дом, положил её на чистый лист бумаги и некоторое время просто сидел за кухонным столом. Из открытого окна доносилось стрекотание кузнечиков, на улице лениво переговаривались птицы, а где-то в конце деревни работал триммер. Обычный летний день продолжался независимо от того, что человек, проживший здесь меньше двух суток, только что обнаружил под полом собственного сарая.

Через несколько минут Алексей достал телефон.

Сергей ответил не сразу. На четвёртом гудке в трубке раздался его голос, на фоне которого кто-то разговаривал и хлопали двери.

— Ты выбрал удивительно удачный момент. Я только сел обедать, а это со мной в последнее время случается значительно реже, чем хотелось бы. Тут у шефа важное мероприятие, и времени даже поесть не хватает.

— Тогда доедай.

— Уже поздно. Раз позвонил, говори. Ты ведь всё равно не звонишь, чтобы узнать, как у меня настроение.

Алексей невольно усмехнулся. Сергей не изменился. За годы после службы они могли не разговаривать месяцами, но после первых двух фраз всегда возникало ощущение, будто предыдущий разговор закончился вчера.

— Я в деревне.

— Помню. Ты собирался изображать помещика, восстанавливать родовое имение и жаловаться мне на отсутствие нормального интернета.

— Родовое имение пока пытается провалиться под землю. Сегодня полез менять пол в сарае и кое-что нашёл.

— Если клад, половина моя. Я морально поддерживал тебя все эти годы.

— Пулю.

На другом конце линии ненадолго замолчали.

— Какую?

— Сейчас фотографию отправлю.

Алексей сделал несколько снимков, положив рядом металлическую линейку, и переслал Сергею. Пока тот смотрел фотографии, он достал из шкафа старый штангенциркуль и ещё раз измерил находку.

— Лёш, — произнёс наконец Сергей, и прежняя насмешливость исчезла из его голоса, — откуда она у тебя?

— Я же сказал. Под полом сарая.

— Я понял, где ты её нашёл. Я спрашиваю, откуда она там взялась.

— Если бы знал, наверное, не звонил бы.

— Хорошо. Дай мне минуту.

Сергей снова замолчал. Алексей слышал приглушённые голоса, затем звук закрывшейся двери. По всей видимости, тот вышел из помещения, где обедал.

— Сделай ещё фотографию основания и отдельно боковой поверхности, — сказал он. — Желательно при нормальном свете.

Алексей выполнил просьбу.

— Получил. Размеры снимал?

Он продиктовал результаты.

— Что думаешь?

— Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что нашёл. По фотографии уже понятно, что это СП-4. Причём, судя по деформации, она обо что-то прилично приложилась.

— Об стену сарая.

— В смысле?

Алексей рассказал о повреждении напротив двери. Сергей слушал уже совершенно молча. Когда Алексей закончил, некоторое время в трубке слышался только слабый уличный шум.

— Ты уверен, что это след от неё?

— Нет. Поэтому и не говорю, что уверен. Доске столько лет, что она могла получить это повреждение десятком способов. Но расположение подходит. И тут такое дело, даже не знаю, как об этом сказать…

— Да говори уже.

— Я ведь рассказывал тебе, что у меня в детстве убили родителей, но не говорил, как. А убили их, когда они приехали в выходные в деревню, отца застрелили во дворе, маму ножом в доме. Пуля тогда прошла насквозь и её не нашли. И самое главное, что я сейчас понял - отец лежал как раз перед входом в сарай.

— Нифига себе…

На этот раз пауза получилась заметно длиннее.

— Вот теперь мне окончательно расхотелось обедать.

— А мне чинить сарай.

— Про убийство что помнишь?

— То же, что помнил всегда. Сосед, ссора, алкоголь. У него нашли карабин, возле участка нашли нож с кровью. Соседа потом расстреляли. Насколько я помню, гильзу, кстати, тоже не нашли.

— Из какого оружия его застрелили по заключению?

— Не знаю.

— Ты же сказал, у соседа был карабин.

— Был. И следствие считало, что стреляли из него. Но самого дела я никогда не видел.

— Вообще?

— Вообще.

Сергей удивился.

— Даже когда вырос?

— Не хотел.

Объяснять подробнее Алексей не собирался, но Сергей и не требовал. Он знал достаточно.

После смерти родителей бабушка много лет старалась не превращать случившееся в запретную тему. Если Алексей спрашивал, она отвечала. Когда ему исполнилось шестнадцать, впервые рассказала значительно больше, чем раньше. Позже, уже после армии, они несколько раз возвращались к этой истории, и постепенно Алексей узнал почти всё, что знала она сама: про конфликт с Кузьминым, найденный нож, карабин, отсутствие алиби, суд и приговор.

Однажды бабушка после очередного разговора об итогах расследования предложила показать ему свои записи, но он отказался смотреть их. Тогда это решение казалось совершенно естественным. Алексей слишком хорошо помнил, что происходило с ним в первые годы после убийства. Детские страхи давно исчезли, ночные пробуждения прекратились, фотографии родителей перестали вызывать желание немедленно закрыть альбом. Он научился жить с прошлым и совершенно не хотел проверять, насколько прочно оно улеглось. Читать протоколы, узнавать подробности ранений, смотреть фотографии с места преступления и представлять последние минуты родителей казалось не поиском истины, а добровольным возвращением туда, откуда он выбирался несколько лет.

Тем более виновный был найден. По крайней мере, тогда Алексей в этом не сомневался.

— Бабушка рассказывала, — сказал он. — Мне хватало.

— А сейчас?

— Сейчас уже не хватает.

Сергей вздохнул.

— Если это действительно СП-4 и если она действительно имеет отношение к убийству, история становится очень нехорошей.

— Я знаю.

— Нет, погоди. Давай пока не будем перескакивать через половину лестницы. Пуля могла оказаться там позже. В сарае кто-нибудь стрелял после восемьдесят девятого?

— Насколько мне известно, нет.

— Ты там постоянно жил?

— Нет.

— Значит, не знаешь. Кто-нибудь из твоих армейских знакомых мог привезти её как сувенир?

— И бросить мне её на пол сарая? Не говори ерунды. Тем более сюда, в деревню, ко мне никто из армейских знакомых не приезжал.

— Ладно. Пока у нас есть СП-4, которая может быть связана с убийством твоих родителей. Всё остальное начинается после слова «если».

Алексей усмехнулся.

— Не думал, что когда-нибудь услышу это от тебя.

— Я начальник службы безопасности, мне теперь положено быть занудой. За это деньги платят.

— Хорошо платят?

— Не настолько, чтобы я после обеда бесплатно расследовал убийства тридцатилетней давности.

— Тридцатидвухлетней.

— Тем более. У меня почасовая ставка повышается.

Несмотря на обстоятельства, Алексей улыбнулся. Сергей всегда обладал полезным свойством: мог вернуть разговор к нормальному тону именно тогда, когда тот начинал становиться слишком тяжёлым.

Но следующую фразу он произнёс уже серьёзно:

— Есть ещё одна вещь, Лёш. Если это СП-4, не надо сразу делать вывод, что твоего отца убивал сотрудник какой-нибудь службы.

Алексей посмотрел на пулю. Именно об этом он до сих пор старался не думать.

— А я этого не говорил.

— Но наверняка думаешь? Поэтому я и сказал первым.

— ПСС в восемьдесят девятом в магазине не продавался.

— Разумеется. Но между «оружие состояло на вооружении специальных подразделений» и «человека убили спецслужбы» расстояние примерно как от твоей деревни до Владивостока. Оружие теряют, воруют, передают, списывают, оно оказывается у людей, у которых оказываться не должно. Особенно если прошло тридцать два года и мы понятия не имеем, когда именно эта пуля попала под пол.

— В восемьдесят девятом ПСС был достаточно специфической вещью. Да и сейчас тоже.

— Ты прав.

— Значит, круг не бесконечный.

— Уже начинаешь.

— Что?

— Расследовать.

Алексей ничего не ответил. Сергей оказался прав.

Всего час назад он собирался поменять несколько досок и перейти к другим делам. Теперь на столе лежала пуля от специального бесшумного оружия, а в голове постепенно складывался вопрос, которого ещё утром не существовало.

Если Виктора Рощина действительно убили не из охотничьего карабина соседа, а из ПСС, кто мог получить такое оружие в СССР 1989 года?

А главное — зачем этому человеку понадобился обычный инженер-механик московского автотранспортного предприятия?

— Ничего пока не делай с пулей, — сказал Сергей. — Не чисти, не ковыряй, не пытайся самостоятельно вытащить из неё историю Советского Союза. Положи отдельно и больше руками не лапай.

— Уже наляпал.

— Поздравляю. Значит, прекращай. Я вечером подумаю, кому можно показать фотографии без лишних разговоров.

— Пока никому.

— Почему?

— Сначала хочу понять, имеет ли она отношение к отцу.

— И как ты собираешься это сделать?

Алексей посмотрел на старый шкаф в соседней комнате.

— У бабушки оставались бумаги.

— Ты же сказал, дело не видел.

— Это не дело.

— Тогда посмотри. И позвони вечером.

— Если будет зачем.

— Зная тебя, зачем обязательно появится.

Разговор закончился. Алексей ещё некоторое время держал телефон в руке, затем завернул пулю в чистую бумажную салфетку, положил в небольшой пластиковый контейнер из-под крепежа и убрал в верхний ящик кухонного шкафа.

Мысль о спецслужбах уже появилась, и избавиться от неё простым усилием воли не получалось.

Он не был любителем конспирологических историй. За годы службы Алексей успел насмотреться на людей, способных объяснить деятельностью спецслужб всё — от политических событий до сломанного замка в подъезде. Реальность обычно оказывалась прозаичнее. Большинство преступлений совершали совершенно обычные люди по совершенно обычным причинам, а большинство странностей при внимательной проверке объяснялось чьей-нибудь глупостью, случайностью или совпадением.

Но ПСС был реальной вещью. И пуля лежала на его кухонном столе не в теории. Если она действительно находилась под полом с 1989 года, количество простых объяснений резко сокращалось.

***

Бабушкины бумаги Алексей начал искать после обеда. Когда он связал свою жизнь со службой и стал редко бывать дома, бабушка постепенно перебралась в деревню. Сюда же она перевезла почти все свои вещи, поэтому старые записи, если они сохранились, следовало искать именно здесь.

Он довольно хорошо представлял, где они могли находиться, но старый дом быстро доказал, что память хозяина и порядок покойной хозяйки — совершенно разные вещи. В первом шкафу обнаружились квитанции за электричество почти двадцатилетней давности, инструкции к холодильнику, которого давно не существовало, гарантийный талон на телевизор «Рубин» и несколько конвертов с фотографиями. Во втором лежали документы на дом, старые медицинские справки, письма родственников и почему-то три одинаковых календаря за 2003 год.

Алексей перебирал всё это без раздражения. После утренней находки даже обычные вещи приобрели неожиданную ценность. Раньше половину содержимого шкафов он собирался просто выбросить. Теперь каждая бумага заставляла хотя бы посмотреть на дату.

В одной из коробок нашлись его школьные тетради.

Он вытащил первую попавшуюся и прочитал на обложке:

«Рощин Алексей. 3 „Б“ класс».

Внутри были примеры на умножение и деление, несколько исправлений красной ручкой и большая пятёрка внизу страницы. Алексей перелистнул дальше и неожиданно обнаружил засушенный кленовый лист, пролежавший между страницами больше тридцати лет.

Он совершенно не помнил, зачем его туда положил.

Следом нашлись рисунки.

Дом с красной крышей. Зелёная машина, больше похожая на прямоугольник с четырьмя колёсами. Три человека возле неё. Над самым высоким детской рукой было написано «папа».

Алексей задержал рисунок в руках.

Память всегда обращалась с ним несправедливо. Она сохранила цвет старого умывальника возле сарая, запах машинного масла на отцовских руках, треск радиоприёмника на кухне, но постепенно стирала лица. Иногда ему приходилось смотреть на фотографию матери, чтобы вспомнить точную линию её улыбки.

Рисунок он аккуратно положил обратно.

Нужная коробка нашлась на антресолях в спальне. В ней лежали свидетельства, несколько старых фотографий, газетные вырезки и тонкая общая тетрадь в коричневой обложке.

Алексей узнал бабушкин почерк ещё до того, как открыл её. На первой странице стояла дата: ноябрь 1989 года.

Ни заголовка, ни пояснений не было. Бабушка просто записывала всё, что считала нужным. Не копировала материалы дела и не пыталась изображать следователя. Это был обычный человеческий конспект, составленный женщиной, которая потеряла дочь и боялась забыть хоть что-нибудь из того, что ей рассказывали. Иногда записи занимали страницу, иногда состояли из двух строк. Встречались имена соседей, даты разговоров, телефонные номера, некоторые давно перечёркнутые.

Алексей сел на край кровати и начал читать. Первые страницы давались тяжело.

Бабушка записала время, когда ей сообщили о смерти дочери. Кто приехал. Кто разговаривал с ней. Куда отвезли Алёшу. Именно так — Алёшу, словно тетрадь предназначалась только ей самой и никакого другого Алексея в мире не существовало.

Дальше начинались обстоятельства расследования.

«Петра забрали».

«Говорят, нашли нож».

«Лавров сказал, что всё серьёзно».

«Пётр опять говорит, что ничего не делал».

«Ключей от машины не нашли».

Алексей читал медленно. Некоторые вещи он знал. Другие вспоминались только после того, как видел их написанными. Бабушка рассказывала, что Кузьмин отрицал убийство до конца. Тогда Алексей воспринимал это как обычное поведение преступника. Кто станет признаваться, если ещё остаётся возможность избежать наказания? Теперь эта деталь воспринималась иначе.

На нескольких страницах постоянно повторялась одна фамилия: Лавров.

Алексей помнил её хорошо. Бабушка никогда не говорила о Лаврове с ненавистью, но и добрых слов в его адрес не произносила. По её мнению, тот слишком быстро решил, что знает ответ.

В тетради это чувствовалось ещё сильнее.

«Спросила про выстрел, ведь никто из соседей не слышал. Сказал, могли не услышать из-за дождя».

Чуть ниже:

«Пулю опять не нашли».

Алексей остановился. Перечитал эту строку. Потом ещё одну, написанную через несколько дней:

«Сказали, без пули всё равно достаточно других доказательств».

Он встал, прошёл на кухню и достал контейнер. Пуля лежала там, где он её оставил. Вернувшись с ней в комнату, Алексей положил контейнер рядом с тетрадью.

Тридцать два года назад несколько человек искали эту пулю во дворе. Сегодня она, возможно, лежала перед ним.

От этой мысли становилось не страшно. Скорее возникало неприятное ощущение, будто привычная картина прошлого начала медленно сдвигаться, открывая за собой то, чего там быть не должно.

И возникал другой вопрос: почему пулю не искали в сарае? Ведь свежий след от удара пули на стене сарая тогда был свежим и более заметным.

Кстати, гильзу от карабина Кузьмина тогда не нашли. Как и гильзу от ПСС. При выстреле из него все пороховые газы оставались внутри гильзы, а движение пуле передавалось через поршень. Поэтому выстрел получался без шума и вспышки, только лязг затвора звучал как громкий щелчок. Если эта пуля связана с убийством, понятно, почему никто ничего не слышал. А гильзу, получается, подобрал убийца, но он рисковал, ведь газы в ней заперты поршнем и гильза могла разорваться, хотя это маловероятно.

Алексей продолжил читать. Примерно через десяток страниц записи стали реже. Следствие двигалось к завершению, Кузьмину предъявили обвинение, бабушка несколько раз разговаривала с Лавровым.

И здесь Алексей обнаружил то, о чём почти забыл.

«Лена перед смертью говорила, что Витя нервный. Приходил поздно. Говорил — работа».

Эту историю бабушка когда-то рассказывала ему.

Алексей закрыл глаза, пытаясь вспомнить разговор. Кажется, ему было уже за двадцать. Они сидели на кухне в квартире и между делом она сказала, что отец в последние недели был сам не свой. Тогда Алексей не придал этому значения, ведь у любого взрослого человека бывают неприятности на работе.

Теперь он прочитал следующую запись:

«Сказала Лаврову. Обещал проверить».

И всё. Ни результата проверки, ни объяснения. Бабушка, вероятно, его просто не знала.

На следующей странице стояла более поздняя дата и короткая фраза:

«На работе говорят, ничего особенного».

Алексей отложил тетрадь.

Отец работал инженером-механиком в московском автотранспортном предприятии. Обычная работа. Машины, ремонт, путевые листы, запчасти, водители, начальство. Алексей никогда не слышал, чтобы Виктор Рощин имел отношение к армии, милиции, государственной безопасности или чему-нибудь хотя бы отдалённо похожему. Именно поэтому лежавшая рядом пуля выглядела ещё более чужой. Если за убийством действительно стоял человек с ПСС, вариантов было два.

Либо оружие каким-то образом оказалось у обычного преступника.

Либо отец столкнулся с людьми, с которыми инженер-механик автотранспортного предприятия сталкиваться не должен был.

Второй вариант звучал эффектнее, поэтому Алексей доверял ему меньше.

Он закрыл тетрадь и решил, что на сегодня хватит. Но через пять минут снова открыл.

***

Ближе к вечеру возле калитки кто-то позвал:

— Хозяева есть?

Алексей в это время вытаскивал из сарая старые доски. Он выглянул во двор и увидел пожилого мужчину в выцветшей синей рубашке. Тот стоял за калиткой, опираясь одной рукой на велосипед. Лицо казалось знакомым, хотя вспомнить имя сразу не получилось.

Мужчина решил проблему сам.

— Не узнаёшь, конечно. Семёныч я. Корнеев. В синем доме дальше по улице живу.

Теперь Алексей вспомнил.

Не нынешнего старика, а крепкого мужчину лет сорока, который когда-то держал пчёл и угощал детей яблоками. В памяти он почему-то всегда оставался в белой сетчатой маске.

— Михаил… извиняюсь, отчество не помню.

— Семёнович. Ну, значит, не совсем ещё забыл.

Алексей открыл калитку.

— Заходите.

— Да я увидел машину возле дома, думаю, кто такой богатый объявился, да ещё на такой необычной машине. Потом Петровна сказала, что Рощин приехал. Решил посмотреть, правда или опять деревня раньше времени новости сочинила.

— Правда.

Корнеев поставил велосипед возле забора и оглядел двор.

— Давно здесь тебя не было.

— Пять лет.

Они сели на крыльце. Алексей принёс чай, печенье и конфеты, которые он привёз из Москвы.

Разговор долго не касался убийства.

Корнеев рассказывал, кто умер, кто переехал, кто продал дом москвичам, приезжающим два раза в год. Алексей постепенно обнаружил, что половину фамилий помнит, хотя был уверен в обратном. Деревня менялась, но делала это медленнее города. Здесь человек мог отсутствовать десять лет и всё равно обнаружить за соседним забором знакомую семью. Но сказывалась ещё профессиональная способность хорошо запоминать.

— Бабка твоя до последнего крепкая была, — сказал Корнеев. — Всё сама. Мы ей говорили: Мария Ивановна, скажи, если помочь надо. Нет, пока сама не упадёт, никого не позовёт.

— Это на неё похоже.

— Последние годы только сдала.

Алексей кивнул. О бабушке говорить было легче, чем о родителях. Её смерть была естественной и понятной. Человек прожил жизнь, состарился, заболел и умер. С этим можно было спорить эмоционально, но не логически.

Корнеев посмотрел на сарай.

— Решил восстанавливать?

— Пока разбираю.

— Верстак Витькин ещё стоит?

— Стоит.

— Хороший делал. На века.

Алексей немного помолчал.

— Вы отца хорошо знали?

— Смотря что значит хорошо. Здесь летом постоянно виделись. В Москве-то мы не общались.

— Каким он был перед смертью?

Корнеев повернул голову.

Вопрос прозвучал достаточно неожиданно, чтобы старик сразу перестал улыбаться.

— Это ты чего вдруг?

— Нашёл бабушкину тетрадь. Она писала, что отец перед убийством нервничал.

— Маша много чего потом записывала.

— Значит, знаете про тетрадь?

— Видел. Она со всеми разговаривала. Несколько лет успокоиться не могла.

— А вы что-нибудь помните?

Корнеев задумался. Алексей не торопил. Старые воспоминания плохо переносили давление. Стоило начать задавать слишком точные вопросы, и человек незаметно для себя начинал не вспоминать, а достраивать.

— Нервный... — наконец произнёс Корнеев. — Может, и был. Трудно теперь сказать. Мы тогда все моложе были, у всех дел по горло. Кто за кем следил?

— Он ничего не рассказывал?

— Мне — нет.

Корнеев взял чашку, сделал глоток и вдруг нахмурился.

— Хотя человек к нему приезжал.

Алексей ничего не сказал.

— Незадолго до этого, — продолжил старик. — Вот сейчас вспомнил. Мужик какой-то.

— Когда?

— Да откуда я тебе через тридцать лет день назову? Может, за неделю. Может, за две.

— Вы его знали?

— Нет.

— Почему тогда запомнили?

Корнеев некоторое время смотрел во двор, словно пытался увидеть поверх заросшей травы другую, давно исчезнувшую картину.

— Потому что Витька потом ко мне пришёл.

— После разговора?

— Вроде после.

— Что хотел?

Старик усмехнулся.

— Сигарету.

Алексей ожидал чего угодно, только не этого.

— Отец курил?

— Вот поэтому и запомнил. Почти нет. Мог за компанию, если выпивали, а так не курил. Да и пил он редко. А тут пришёл, сел возле меня и говорит: «Семёныч, дай сигарету». Я ещё спросил, случилось чего или жена из дома выгнала.

— Что ответил?

— Что работа.

Корнеев пожал плечами.

— Я и не лез. Мужику если надо будет — сам расскажет.

— А тот человек?

— Уехал.

— Они ругались?

— Нет. По крайней мере, крика не было. Разговаривали возле калитки. Потом тот уехал, Витька минут через десять ко мне пришёл.

— На чём приехал?

Корнеев поморщился.

— Не помню.

— Совсем?

— Алексей, я сейчас могу назвать тебе «Волгу», и через неделю сам поверю, что была «Волга». Не хочу врать. Машина была — это помню. Какая именно, уже нет.

— Как выглядел мужчина?

— Обыкновенно.

— Это очень помогает.

— А чего ты хочешь? Чтобы я через тридцать два года фоторобот составил?

Алексей улыбнулся.

— Нет.

— Высокий вроде. Или не высокий. Старше Витьки. Может, лет сорок. В рубашке... Хотя насчёт неё тоже не ручаюсь.

Корнеев посмотрел на него внимательнее.

— Ты зачем это спрашиваешь?

Алексей не собирался рассказывать про пулю первому же человеку, вспомнившему отца. Поэтому ответил почти правду:

— Хочу понять, что с ним происходило перед смертью.

— Кузьмина ведь тогда осудили.

— Осудили.

— Так чего понимать?

— Пока не знаю.

Корнеев ещё несколько секунд смотрел на него, затем кивнул. Возможно, решил, что сын погибших имеет право на любые запоздалые вопросы.

— Тогда на работе спрашивай. Если там ещё кого живого найдёшь.

— Бабушка говорила, что проверяли.

— Проверяли, наверное.

— Вы ей верили?

— В чём?

— Она сомневалась, что Кузьмин виноват.

Корнеев тяжело вздохнул.

— Маша дочь потеряла. Ей любой ответ плохой был.

— Это не ответ.

— А другого у меня нет. Петя дурной был, особенно пьяный. С Витькой ругался. Мог убить? Наверное, мог. Убил ли? Суд сказал, что убил.

Старик помолчал и добавил:

— Только сам Петя до последнего клялся, что не трогал их.

— Преступники часто так говорят.

— Часто.

— А вы ведь тогда были? Расскажите, что тогда видели.

— Милиции тогда понаехало. Сначала участковый был, потом из района приехали. Дом оцепили, никого близко не пускали. Один всё во дворе ходил, смотрел под ноги, другой соседей по одному расспрашивал — кто чего слышал, кто когда Рощиных последний раз видел. Особенно расспрашивали, слышал ли кто выстрел. Мне и самому показалось странным, что никто ничего не слышал, а как громко бахает оружие, я по армии знаю. Фотограф всё снимал: и крыльцо, и комнаты, и двор. Тела не сразу увезли, долго там возились. Петра в наручниках вывели, посадили и увезли. А на другой день опять приехали. Уже с какой-то штукой, вроде миноискателя, и начали землю позади дома на огородах проверять. Большой участок охватили. Мы тогда ещё гадали, чего они потеряли. Потом кто-то сказал — пулю ищут. Только так и не нашли ничего. Я хорошо запомнил: дождь накануне был, грязища во дворе по щиколотку, а они чуть ли не каждый метр облазили. Тогда всё село возле Рощиных крутилось, сами понимаете: у нас человека-то убитого раз в десять лет увидишь, а тут сразу двое. А потом злые, уставшие стали спереди дома искать - уже гильзу, но тоже ничего не нашли.

“А почему в сарае не искали?” — подумал Рощин, но вслух спросил:

— А как мой отец тогда лежал, помните?

— Конечно помню. Головой в сторону огородов, ногами к воротам.

Теперь всё становилось понятно. Милиция искала пулю исходя из положения тела, но пуля на самом деле улетела в левую сторону, в сарай. Выходило, что либо отец после выстрела при падении повернулся, либо сам преступник изменил положение тела.

Корнеев вдруг сказал:

— А знаешь, ты сейчас как милиционер спрашиваешь. Так в чём дело? Сомнения появились насчёт расследования?

— Ну хорошо, честно вам скажу - да, появились. Особенно после прочтения записей бабушки. Сами видите - пулю не нашли, гильзу тоже. И выстрела никто не слышал, вам ведь самому показалось странным.

Корнеев задумался.

— Возможно, ты и прав, странностей хватает. Но разве через столько лет можно что-либо найти?

— А ведь у Кузьминых дочь была? Где она сейчас? И жива ли её мать? - перескочил на другое Алексей.

Он знал, что после расстрела Петра его жена слишком сильно переживала, хоть и муж доставал своими пьянками. Вся эта история для неё была тяжёлым ударом. Здоровье её постепенно ухудшалось. Потом дочь забрала её в город, а дом продала. А новые владельцы приезжали сюда редко.

— Катька-то? Да она замуж вышла и осела в Москве, а потом и Валю к себе забрала. И больше о них никто ничего не слышал.

Они просидели ещё минут двадцать, снова разговаривая о деревне. Потом старик поднялся, забрал велосипед и перед уходом остановился возле калитки.

— А мужик тот мне потом ещё раз вроде попадался.

Алексей посмотрел на него.

— Где?

Корнеев нахмурился, явно недовольный собственным воспоминанием.

— Вот теперь не скажу. Может, путаю.

— До убийства или после?

— Кажется позже.

— Здесь?

— Не помню, Лёш. Правда не помню. Если всплывёт — скажу.

Он вывел велосипед на дорогу.

— Телефон-то оставь.

Они обменялись номерами.

Алексей смотрел ему вслед, пока Корнеев медленно не скрылся за поворотом. После этого он вернулся в сарай, но работать уже не стал.

Солнце опускалось за домами, и лучи проникали через открытую дверь почти горизонтально. В их свете особенно хорошо была видна старая выбоина на противоположной стене.

Алексей встал в дверном проёме.

За сегодняшний день появилось слишком много вещей, каждая из которых по отдельности могла ничего не означать.

Пуля СП-4 могла оказаться в сарае позднее. Повреждение на стене могло не иметь к ней отношения. Отец мог нервничать из-за обычных неприятностей на работе. Незнакомый мужчина мог быть коллегой, начальником, снабженцем или человеком, приехавшим купить какую-нибудь запчасть. Сигарета могла быть просто сигаретой.

Проблема заключалась в том, что все эти ничего не значащие вещи начали собираться вокруг одной даты.

Алексей достал телефон и посмотрел на фотографию пули. Мысль о спецслужбах снова вернулась.

ПСС создавался не для бытовых ссор между соседями. Его смысл заключался именно в специальном применении, когда обычный выстрел был нежелателен. Если такой пистолет действительно использовали здесь осенью восемьдесят девятого, значит, убийство родителей могло оказаться совсем не тем, чем его считали тридцать два года.

Но от этой мысли Алексей немедленно заставил себя перейти к другой.

Он закрыл сарай и пошёл к дому.

На кухне снова открыл бабушкину тетрадь и нашёл запись о последних неделях отца. Прочитал её несколько раз, после чего перевернул страницу.

Там было всего четыре строки.

«Сегодня опять была у Лаврова. Спросила, проверили ли Витину работу. Сказал, проверили, ничего нет. Я спросила, с кем говорили. Он рассердился и сказал, что следствие знает своё дело».

Ниже бабушка приписала:

«Не верю».

Алексей долго смотрел на последние два слова.

Раньше ему казалось, что недоверие бабушки было частью горя. Неспособностью принять бессмысленность случившегося, желанием найти более сложное объяснение там, где существовало простое и страшное: пьяный сосед, старая ссора, оружие.

Возможно, так оно и было.

Но теперь рядом с её тетрадью лежал пластиковый контейнер с пулей СП-4.

А на стене сарая напротив открытой двери оставался старый скол.

Алексей взял телефон и снова позвонил Сергею.

— Ты быстро, — сказал тот. — Я рассчитывал хотя бы спокойно поужинать.

— Придётся ещё раз испортить тебе аппетит.

— Что нашёл?

— Бабушка записывала всё после убийства. Не материалы дела, просто для себя. Отец перед смертью несколько раз поздно возвращался с работы и был чем-то обеспокоен. Следователь вроде проверял работу и сказал, что ничего не нашёл.

— Это пока немного.

— Есть ещё сосед. Вспомнил, что незадолго до убийства к отцу приезжал незнакомый мужчина. После разговора отец попросил у него сигарету, хотя почти не курил. Сказал, что проблемы по работе.

Сергей некоторое время молчал.

— Уже интереснее.

— Мне тоже так показалось.

— Только опять не прыгай к чекистам в чёрных плащах.

— Серый, я не идиот.

— Я знаю. Поэтому предупреждаю заранее, пока ты не начал строить схему со стрелочками на стене.

— ПСС от этого обычным пистолетом не становится.

— Не становится.

— Отец от этого сотрудником спецслужб тоже не становится.

— Вот это как раз правильный вопрос.

Алексей подошёл к окну.

— Почему у обычного инженера могла появиться проблема, которую решали таким оружием?

— Если решали таким оружием.

— Если.

— Тогда завтра начни не со спецслужб.

— А с чего?

— С отца.

Алексей ничего не сказал.

— Ты пытаешься понять, кто мог владеть ПСС, — продолжил Сергей. — Это логично, но слишком рано. Сначала выясни, что Виктор делал перед смертью. С кем работал, куда ездил, почему задерживался. Если там действительно что-нибудь было, оно приведёт тебя дальше само. А если не было, значит, мы зря превращаем старую пулю в заговор государственного масштаба.

— Разумно.

— Запиши этот момент. Ты только что признал, что я сказал что-то разумное.

— Не преувеличивай.

Сергей рассмеялся.

— Завтра позвоню. Возможно, найду человека, который сможет что-то рассказать по этим пистолетам.

— Без фамилий.

— Я понял.

— И без истории про убийство.

— Лёш, я всё-таки не вчера устроился на эту работу.

Они попрощались. Алексей убрал телефон и остался возле окна.

За стеклом медленно темнел двор. Старый сарай почти слился с тенью яблони, и только открытая утром земля возле верстака ещё выделялась тёмным пятном.

Сергей был прав. Начинать следовало не с оружия. Начинать следовало с человека, которого Алексей всю жизнь считал просто своим отцом и о котором, как неожиданно выяснилось сегодня, знал значительно меньше, чем думал.

Он вернулся к столу, открыл тетрадь на чистой странице и впервые за тридцать два года написал сверху имя:

Виктор Рощин.

Под ним поставил дату смерти. Потом немного подумал и записал первый вопрос.

Что произошло на работе?

На этом Алексей остановился.

До сегодняшнего утра убийство родителей было для него событием из прошлого, страшным, но давно законченным. У преступления имелся виновный, у виновного — приговор, а у самого Алексея была целая жизнь, построенная уже после всего случившегося.

Теперь впервые возникла возможность, что законченной была не история.

Закончено было только расследование.

Глава 6

В Москву Алексей выехал на следующее утро.

До самого отъезда он ещё дважды заходил в сарай и каждый раз останавливался возле открытой двери, пытаясь посмотреть на двор так, словно ничего не знал о случившемся здесь тридцать два года назад. Это оказалось труднее, чем он ожидал. Стоило взгляду остановиться на старой выбоине в доске, как воображение само дорисовывало траекторию, фигуру отца во дворе и человека с пистолетом, которого никто из соседей не слышал.

Поэтому Алексей в конце концов запер сарай, закрыл дом и отнёс контейнер с пулей и некоторые вещи в машину. Оставлять находку в пустой деревне ему почему-то не хотелось, хотя рационального объяснения этому решению он не нашёл. Кроме него и Сергея о пуле никто не знал, а если кто-нибудь решил бы забраться в дом, едва ли стал бы искать небольшой пластиковый контейнер среди хозяйственных вещей. Тем не менее он забрал его с собой.

Ещё вчера он сфотографировал тетрадь, двор, сарай и вместе с фотографиями пули загрузил на всякий случай в облако.

Дорога дала несколько часов, в течение которых можно было спокойно подумать, но ничего нового Алексей не придумал. Фактов по-прежнему оставалось слишком мало, зато вопросов становилось всё больше. Но сначала предстояло разобраться с уголовным делом.

Он приехал в Москву немного раньше полудня, оставил вещи в квартире и почти сразу отправился заниматься заявлением. Перед этим Алексей позвонил по найденному накануне номеру, несколько раз объяснил, какое именно дело его интересует и кем он приходится погибшим, после чего получил достаточно расплывчатую, но ожидаемую инструкцию: приехать с документами и оформить обращение.

Всё заняло меньше времени, чем он предполагал. Никаких длинных коридоров с людьми, годами ожидающими допуска к государственным тайнам, не оказалось. Алексей предъявил паспорт, объяснил обстоятельства, назвал фамилии родителей и год расследования, заполнил заявление и ответил на несколько уточняющих вопросов. Женщина, принимавшая документы, сначала удивилась давности дела, затем проверила что-то в компьютере и сказала, что материалы находятся на архивном хранении и их потребуется подготовить.

— Когда можно будет ознакомиться?

— Оставьте номер телефона. Вам сообщат.

— Примерно?

Она ещё раз посмотрела на экран.

— Если всё нормально, примерно через неделю. Возможно, раньше. Нужно проверить все ваши документы.

Алексей поблагодарил её и вышел.

Вот и всё. Тридцать два года он не хотел видеть эти материалы, а когда наконец решился, между ним и делом оказались заявление, подпись и неделя ожидания.

Но эти дни можно было использовать значительно полезнее.

Выйдя на улицу, Алексей некоторое время стоял возле машины, решая, с чего начать. Вчера Сергей посоветовал искать не владельца ПСС, а причину, по которой этот пистолет вообще мог появиться во дворе их дома. Совет был правильным, и единственное место, откуда пока можно было потянуть эту нитку, находилось в другой части Москвы.

Предприятие, на котором работал отец, никуда не исчезло.

За тридцать два года оно несколько раз меняло название, форму собственности, пережило девяностые, расширилось и теперь занимало территорию значительно большую, чем та, которую Алексей смутно помнил по детству. Старые ремонтные корпуса ещё сохранились, но за ними стояли новые ангары, административное здание было облицовано светлыми панелями, а возле въезда находилась большая асфальтированная площадка с рядами грузовиков.

Алексей остановил Avalanche на гостевой стоянке и несколько секунд смотрел через стекло на проходную. Он приехал сюда, толком не представляя, что собирается делать дальше.

Сказать, что тридцать два года назад здесь работал его отец, было недостаточно. Алексей не знал ни одного нынешнего сотрудника, не знал, сохранились ли кадровые документы тех лет и, главное, не представлял, кто из работавших вместе с Виктором людей вообще оставался жив. Тем не менее сидеть в машине было ещё бессмысленнее. Он вышел и направился к проходной.

За стеклом сидел охранник лет пятидесяти. Выслушав Алексея, он сначала посмотрел на него с некоторым недоумением.

— В восемьдесят девятом?

— Да.

— А кто вам нужен?

— В том-то и проблема, что пока не знаю. Мне нужен кто-нибудь из сотрудников, кто работал здесь в то время.

— Сейчас работает?

— Необязательно. Скорее всего, уже на пенсии.

Охранник откинулся на спинку кресла.

— Так я вам чем помогу?

— Может быть, у вас есть совет ветеранов. Или отдел кадров сможет подсказать фамилию человека, который тогда работал в технической службе.

— А по какому вопросу?

Алексей немного помедлил.

— Личному. Здесь работал мой отец. Он умер в восемьдесят девятом году, мне нужно поговорить с кем-нибудь из его бывших коллег.

Охранник стал чуть менее равнодушным, но дверь не открыл.

— В отдел кадров без пропуска я вас всё равно не пущу. И телефоны бывших сотрудников вам там вряд ли дадут.

— А связаться с кем-нибудь из ветеранов через них можно?

— Может, и можно. Только это вам надо официально обращаться. Я на проходной сижу, у меня таких сведений нет.

Возразить было нечего.

— Понятно. Спасибо.

Алексей отошёл от окна. Он и сам понимал, насколько странно выглядела просьба. Приходит неизвестный человек и предлагает найти ему бывших работников предприятия тридцатилетней давности. Охранник не обязан заниматься частным расследованием только потому, что посетителю очень хочется поговорить о событиях 1989 года.

Можно было попытаться дозвониться в администрацию, написать обращение, поискать совет ветеранов. В крайнем случае — попросить Сергея помочь установить нескольких бывших сотрудников, хотя обращаться к нему с настолько расплывчатой задачей Алексей не хотел.

Он уже собирался вернуться к машине, когда взгляд задержался на большом красивом стенде возле входа.

Верхнюю часть занимали старые чёрно-белые фотографии: грузовики возле ремонтных боксов, колонна машин, групповой снимок водителей. Ниже шли современные цветные фотографии и короткие подписи.

«Люди предприятия. Наша история».

Алексей машинально начал читать. Водители, механики, диспетчеры, руководители подразделений. У некоторых рядом с фамилией указывался трудовой стаж — тридцать лет, сорок, почти пятьдесят. Несколько человек начинали работать ещё в шестидесятые и семидесятые. Именно такие люди ему и были нужны.

Алексей подошёл ближе к стенду. Он медленно переводил взгляд с одной фотографии на другую, стараясь найти хотя бы человека из технической службы. Одна фамилия показалась знакомой.

Илларионов Николай Петрович.

Под фотографией седого мужчины было указано, что тот проработал на предприятии больше тридцати лет, начинал механиком, позднее был начальником ремонтного участка, а последние годы перед выходом на пенсию занимал одну из руководящих должностей технической службы.

В 1989 году Илларионов здесь уже работал. Но зацепило Алексея не это. Он определённо где-то видел фамилию совсем недавно.

Несколько секунд Алексей продолжал смотреть на фотографию, затем достал телефон и открыл фотографии бабушкиной тетради и начал листать. На пятом снимке Алексей остановился.

Между записью о разговоре с Лавровым и дальнейшими размышлениями бабушка оставила одну короткую строчку:

«Звонила Илларионову. Но опять пусто».

Алексей увеличил фотографию. Ни имени, ни отчества рядом не стояло. Только фамилия. Вчера эта запись ничего ему не сказала. Бабушка после смерти дочери разговаривала со множеством людей, пыталась самостоятельно выяснить подробности, задавала вопросы соседям, следователю, знакомым Виктора. Илларионов среди остальных фамилий ничем не выделялся.

Теперь перед Алексеем находилась его фотография. Если речь шла об одном и том же человеке, Николай Петрович не просто работал здесь одновременно с Виктором. Он начинал механиком, затем руководил ремонтным участком, а значит, по службе почти наверняка пересекался с инженером-механиком Рощиным. И почему-то после убийства бабушка ему звонила.

Алексей вернулся к окошку проходной. Охранник, увидев его, вопросительно поднял брови.

— Ещё раз извините. Илларионов Николай Петрович у вас работал?

— Слушайте, обращайтесь в администрацию. Я разглашать никакие данные не собираюсь.

Такой вариант существовал, но мог занять несколько дней, а ждать ещё одного ответа одновременно с подготовкой уголовного дела Алексей не хотел.

Он молча вышел и вернулся к машине. Теперь поездка уже не казалась бесполезной. Алексей сел за руль, положил телефон на центральную консоль и ещё раз открыл фотографию бабушкиной записи.

«Звонила Илларионову. Но опять пусто».

Что именно означало «пусто», он не знал. Возможно, бабушка просто спрашивала, не замечал ли тот чего-нибудь необычного в поведении Виктора, и получила тот же ответ, который позже записала со слов других сотрудников: на работе ничего особенного не происходило.

Но было другое обстоятельство. Мария Ивановна выбрала именно этого человека.

Тридцать два года назад, пытаясь понять, что происходило с её зятем перед смертью, она нашла Илларионова и позвонила ему. Теперь Алексей, идя по тому же следу и ничего об этом не зная, самостоятельно пришёл практически к той же фамилии.

Совпадение могло ничего не означать. Но впервые за сегодняшний день у него появился конкретный человек, с которым имело смысл поговорить.

Алексей набрал Сергея. Тот ответил после второго гудка.

— Я надеялся, что до вечера ты обо мне не вспомнишь.

— Не повезло.

— Что на этот раз?

— Нужно найти человека.

— Полиция уже объявила тебя в розыск или ты пока работаешь на опережение?

— Пока только бывшего механика.

— Уже легче. А я, значит, бюро розыска пенсионеров?

— Ты начальник службы безопасности, и насколько я знаю, некоторые возможности у тебя есть. Но, если честно, мне больше не к кому обратиться.

— Да ладно, я же пошутил. Так кого нужно найти?

— Илларионов Николай Петрович. Москва. Работал в том же автотранспортном предприятии, что и отец. Начинал механиком, потом был начальником ремонтного участка. Сейчас на пенсии.

— Возраст?

— На стенде не написан. Но, судя по тому, что он работал до 2015 года, сейчас должно быть за шестьдесят.

— И ты предлагаешь мне найти одного Николая Петровича Илларионова среди нескольких миллионов москвичей?

— Я дал место работы. Причём он проработал там больше тридцати лет и ушёл на пенсию относительно недавно.

— А сам чего не попросил телефон?

— Попросил.

— И?

— Представь себе, постороннему человеку на проходной не стали раздавать персональные данные пенсионеров.

— Удивительная страна.

***

Номер Сергей прислал через три часа, когда Алексей успел вернуться домой, пообедать и отдохнуть. Номер был от домашнего телефона.

Ответила женщина.

— Слушаю.

— Добрый день. Я могу поговорить с Николаем Петровичем Илларионовым?

Пауза.

— А вы кто?

— Меня зовут Алексей Рощин. Мой отец работал вместе с Николаем Петровичем в конце восьмидесятых.

Женщина ничего не сказала, и Алексей добавил:

— Виктор Рощин.

После этого молчание изменилось.

— Подождите.

Телефон положили на стол. Где-то далеко прозвучал женский голос, затем мужской, разобрать слова Алексей не смог. Примерно через минуту трубку взяли.

— Да.

Голос был старческий, но достаточно крепкий.

— Николай Петрович?

— Да.

— Алексей Рощин. Сын Виктора Рощина.

— Я понял.

Снова пауза.

— Вот уж не ожидал, — произнёс Илларионов. — Я помню, отец говорил о тебе, ты тогда в школе учился.

— Девять лет.

— Да, вроде так. Мы с ним дружили. Ну да ладно, что случилось?

Вопрос был естественным. Через тридцать два года сын убитого коллеги редко звонит просто для того, чтобы узнать о здоровье.

— Я сейчас разбираюсь в некоторых обстоятельствах смерти родителей и хотел бы поговорить об отце. В основном о его работе перед гибелью.

Илларионов ответил не сразу.

— А что там разбираться? Тогда вроде нашли убийцу.

— Да, соседа. Но у меня появились вопросы.

— Какие?

— По телефону долго объяснять. Если вам удобно, я мог бы приехать.

Старик назвал адрес на юго-западе Москвы и сказал:

— Сегодня после шести приезжай. Только если ты хочешь, чтобы я тебе по дням вспомнил, чем Витя занимался осенью восемьдесят девятого, ничего не обещаю. Столько лет прошло.

— Мне достаточно того, что действительно помните.

— Вот это правильный подход. Приезжай.

В начале седьмого Алексей припарковал Avalanche возле девятиэтажного дома и поднялся на шестой этаж.

Дверь открыл невысокий седой мужчина в домашних брюках и светлой рубашке. Возраст уже заметно давал о себе знать, но двигался Илларионов без посторонней помощи и смотрел внимательно.

— На Витьку не похож, — сказал он вместо приветствия.

— Мне это часто говорили.

— На мать, значит. Лену я всего раза два видел, поэтому уже не вспомню. Заходи.

Квартира выглядела так, словно последние двадцать лет здесь меняли только бытовую технику. Книжные шкафы, большой ковёр на стене, застеклённый сервант, фотографии детей и внуков. На кухне уже стоял чайник, а женщина, с которой Алексей разговаривал по телефону, представилась дочерью Илларионова, поставила на стол чашки и вскоре оставила мужчин вдвоём.

Николай Петрович некоторое время расспрашивал Алексея о жизни, армии и бабушке. На известии о её смерти перекрестился, хотя до этого ничто не указывало на его религиозность.

— Звонила несколько раз. Всё хотела понять, не было ли у Вити неприятностей.

— Именно поэтому я здесь.

Илларионов внимательно посмотрел на него.

— Ты всё-таки считаешь, что сосед не виноват?

— Пока я ничего не считаю. Мне нужно понять, что происходило с отцом перед смертью.

— Через тридцать два года?

— Другого срока уже не будет.

Старик кивнул.

— Тоже верно.

Алексей не стал рассказывать о пуле. Пока для этого не было необходимости. Он начал с самого простого: каким был Виктор на работе, с кем общался, были ли у него конфликты, задерживался ли он в последние недели. Илларионов отвечал медленно, иногда надолго замолкал, и Алексей снова не торопил его.

Виктора он помнил хорошо. По словам Илларионова, Рощин был человеком спокойным, не особенно разговорчивым, но не замкнутым. С водителями ладил, с начальством спорил редко, выпивал умеренно, в партийные и производственные интриги не лез.

— Если чего не нравилось, говорил прямо, — вспоминал Николай Петрович. — Но без скандала. У нас один начальник гаража был, любил орать. Витя на него посмотрит, подождёт, пока тот закончит, и спокойно скажет: «Теперь можно по делу?» Тот ещё сильнее заводился.

— В последние недели он менялся?

— Вот этого точно не скажу. После убийства нас то же самое спрашивали.

Алексей сразу насторожился.

— Кто спрашивал?

— Из милиции приезжали. Не помню фамилию.

— Лавров?

Илларионов нахмурился.

— Нет.

— Один приезжал?

— Вроде один. С начальством разговаривал, потом с нами. Не со всеми, конечно. С кем Витя работал непосредственно.

— И что ему сказали?

— Да примерно то же, что я тебе сейчас. Врагов не было, долгов больших не знали, ни с кем не дрался. Нормальный мужик.

— Он действительно задерживался на работе перед смертью?

Илларионов потёр ладонью подбородок.

— Задерживался. Но тогда многие задерживались.

— Почему?

— Машин не хватало, запчастей не хватало, всё надо было выбивать. Если какая-нибудь машина встала, вокруг неё полдня плясали. Сейчас тебе новую деталь привезут, а тогда попробуй достань.

— Бабушка записала, что отец в последние недели был обеспокоен.

— Мог быть.

— Чем?

Старик посмотрел на чашку.

— Вот здесь я тебе ничего уверенно не скажу. После его смерти мы тоже вспоминали. Каждый начинал: а вот он тогда сказал, а вот он тогда был невесёлый. Только понимаешь, какая штука? Когда человека убили, прошлое сразу начинает выглядеть подозрительным. Если бы Витя остался жив, никто бы и не вспомнил, что он в какой-то вторник сидел хмурый.

Это почти дословно совпадало с тем, как Алексей сам относился к подобным воспоминаниям.

— Было что-нибудь объективное?

— Что значит объективное?

— Проверка. Конфликт с руководством. Недостача. Что-нибудь, что можно установить не по настроению.

Илларионов посмотрел на него и неожиданно усмехнулся.

— А ты точно не из милиции?

— Уже второй человек за два дня спрашивает.

— Значит, есть повод.

Он немного подумал, а затем сказал:

— Проверка была.

Алексей не изменил выражения лица.

— Какая?

— ОБХСС.

Слово прозвучало настолько неожиданно, что несколько секунд Алексей просто смотрел на собеседника.

— Когда?

— Как раз тогда. Осенью.

— До смерти отца?

— Нет, позже.

— Что проверяли?

Илларионов откинулся на спинку стула.

— Вот теперь придётся вспоминать. Там не одна машина и не пять канистр бензина были. Серьёзно копали. Запчасти, горючее, списания, какие-то левые рейсы. Я в бухгалтерию не лез, поэтому всего не знал. Потом говорили, что деньги большие получались.

— Насколько большие?

— По тем временам — очень. Цифр не помню и придумывать не стану.

Алексей почувствовал, как отдельные детали, до этого лежавшие далеко друг от друга, начали медленно сближаться. Неизвестный мужчина приезжает к Виктору незадолго до убийства. После разговора Виктор, почти не куривший, просит у Корнеева сигарету и говорит о проблемах на работе. После убийства Виктора начинается проверка.

— Кого арестовали?

— Несколько человек забрали. Заместителя директора точно. Начальника снабжения. Ещё кого-то из руководства. Главного бухгалтера таскали, но арестовали или нет — не помню. Потом дело большое было.

— Когда началась проверка?

— После убийства Вити. Не на следующий день, конечно. Через какое-то время.

— Неделя? Месяц?

— Лёш, не заставляй меня выдумывать. Помню, что Витю уже похоронили. А сколько прошло — не скажу. Несколько недель.

— Отец был связан с проверкой?

Илларионов долго молчал.

— Не знаю.

— Никто не говорил?

— Говорили всякое.

— Например?

— Что кто-то из наших помогал ОБХСС.

Вот теперь Алексей перестал касаться чашки.

— Кто?

— Не знали.

— Подозревали отца?

— Учитывая его смерть — да. Что он мог передавать сведения.

— Почему?

— Потому что его убили.

Ответ был настолько простым, что Алексей невольно усмехнулся. Илларионов тоже улыбнулся.

— Вот видишь. Та же самая проблема. Человека убили — и всё, что с ним происходило до этого, начинаешь связывать с убийством. Когда потом начальство стали брать, кто-то сказал: может, Витька им помогал, поэтому его и убрали. Другой сказал, что ерунда, нашли же виновного. Потом ещё неделю поговорили и забыли.

— Сосед не признавался.

— Возможно. Нам тогда говорили, что убийцу нашли. Подробностей никто не знал.

— Милиция интересовалась проверкой ОБХСС?

— Вот этого не помню.

— Лавров спрашивал о ней?

Илларионов нахмурился.

— Нет, он до этого приезжал.

Алексей откинулся на спинку стула. Версия складывалась слишком хорошо. Именно поэтому доверять ей не следовало.

Он уже знал, как легко несколько независимых фактов превращаются в красивую историю, если заранее решить, какую историю хочется получить. Виктор мог нервничать из-за проверки, не имея к ней никакого отношения. Неизвестный мужчина мог приехать по совершенно другому поводу. Аресты руководителей могли не иметь никакой связи с убийством. Даже слух о том, что кто-то помогал ОБХСС, мог возникнуть уже после задержаний.

Но оставался ПСС. И вот он в эту картину вписывался хуже всего.

— Николай Петрович, насколько серьёзными были люди, которых потом арестовали?

— В каком смысле?

— У них могли быть связи?

Старик усмехнулся.

— В восемьдесят девятом у человека, который мог годами воровать на государственном предприятии и не попасться, какие-то связи обычно были.

— Я не об этом. Представьте, что кто-то действительно решил убрать человека, который помогал ОБХСС. И убрать так, что посадили другого.

Илларионов посмотрел на него уже совсем иначе.

— Я тебе вот что скажу. Если думаешь, что Витю убили из-за нашей проверки, сначала найди кого-нибудь из тех, кто её проводил. Я тогда ничего не знал и сейчас не знаю. Мы видели только то, что происходило у нас под носом.

— Фамилии помните?

— Нет.

— А документы предприятия где-нибудь сохранились?

— Часть после развала таскали неизвестно куда. Что-то в архив должно было уйти. Что-то, думаю, просто выбросили.

Разговор продолжался ещё почти час. Илларионов вспомнил несколько фамилий, которые могли оказаться полезными, назвал бывшего начальника ремонтной зоны и женщину из бухгалтерии, которая, по его сведениям, ещё несколько лет назад была жива. Алексей записал всё, но не собирался бросаться к каждому из них немедленно.

Перед уходом он задал последний вопрос:

— Отец когда-нибудь говорил с вами о человеке из ОБХСС?

— Нет.

— А незнакомого мужчину возле него незадолго до смерти не видели?

Илларионов отрицательно покачал головой.

— Там каждый день десятки людей ходили. Водители, снабженцы, представители других организаций. Даже если видел, через тридцать лет не отличу одного от другого.

На улице уже темнело. Алексей сел в машину, но двигатель заводить не стал.

Если отец действительно помогал ОБХСС разоблачить крупные хищения, мотив убийства становился понятен. Неизвестный посетитель мог оказаться оперативником. Нервозность Виктора тоже получала объяснение. Даже последующие аресты укладывались в эту версию почти идеально.

Крупные хищения могли привести к угрозам, шантажу и даже убийству. Но специальный бесшумный пистолет в руках работников автотранспортного предприятия выглядел как деталь из совершенно другой истории.

Он позвонил Сергею.

— Ну как твои поиски? Позвонил Илларионову?

— Да, нашёл.

Алексей кратко рассказал о том, что узнал.

— Так что вот такие дела. А теперь мне нужен телефон Кравцова.

Сергей замолчал.

— Какого именно Кравцова?

— Не прикидывайся. Андрея Викторовича. Ты хоть тогда уже и не был в моём отряде, но я знаю, что ты с ним пересекался.

— Ого.

— Что «ого»?

— Ничего. Просто сначала ты ищешь пенсионера, а теперь такого человека. Твои аппетиты растут не по дням, а по часам.

— Найдёшь?

— У меня должен быть. Если старый — найду через людей.

— Желательно сегодня. И ещё… ты говорил что в последнее время занят, но неплохо нам встретиться. А то что мы всё по телефону.

— Да, времени не хватает, но через несколько дней будет лучше.

— Ну и отлично.

— И да, ты помнишь, что Кравцов тебе ничего не должен?

— Помню.

— Просто напоминаю.

Напоминание было справедливым. С Андреем Викторовичем Кравцовым, тогда майором ФСБ, они никогда не были друзьями.

Познакомились они за несколько лет до увольнения Алексея, во время операции на юге страны, которая изначально выглядела значительно проще, чем оказалась в действительности. Несколько месяцев разные службы собирали сведения о группе, занимавшейся похищениями людей и их переправкой через южную границу. Когда удалось установить место, где удерживали очередную группу похищенных, стало ясно, что обычным задержанием дело не закончится.

Кравцов тогда координировал часть операции со стороны ФСБ. Первое впечатление у Алексея осталось не самым приятным. Кравцов говорил мало, вопросов задавал много и относился к любым предложениям штурмовой группы так, словно заранее искал в них слабое место. Алексей поначалу решил, что перед ним очередной кабинетный руководитель, который собирается управлять людьми по схеме, нарисованной на бумаге.

Через несколько часов мнение пришлось изменить. Кравцов знал об объекте больше, чем казалось, не вмешивался в решения тех, кто лучше него понимал конкретную часть работы, и дважды отменял уже согласованные действия, когда появлялись новые сведения о положении заложников. Операция из-за этого задержалась почти на сутки, зато закончилась так, как подобные вещи заканчиваются редко: всех удерживаемых людей освободили живыми, своих потерь не было, а значительную часть подозреваемых удалось взять, не превратив место задержания в груду трупов, бесполезных для дальнейшего следствия.

Алексей тогда со своим отрядом провёл штурм и после завершения операции впервые нормально поговорил с Кравцовым. Тот не произносил речей и не раздавал комплиментов. Просто пожал руку и сказал:

— Хорошо сработали.

После этого они ещё несколько раз пересекались по службе. Дружбы не возникло. Они не ездили друг к другу на дни рождения, не созванивались по праздникам и могли годами ничего друг о друге не слышать. Но между ними оставалось то редкое профессиональное доверие, которое иногда значило больше приятельских отношений.

Последний раз они виделись ещё до ранения Алексея. С тех пор Кравцов заметно поднялся по службе. Насколько именно, Алексей знал только приблизительно: Сергей однажды упоминал, что Андрей Викторович теперь занимает достаточно серьёзную должность и напрямую обращаться к нему с бытовыми просьбами было бы странно.

Найденная под полом пуля от СП-4 бытовой просьбой не являлась.

Телефон коротко пискнул. Сергей прислал номер и следом сообщение:

«Действующий. Если пошлёт — я тебя не знаю».

Алексей усмехнулся.

Звонить сразу он не стал. Сначала выехал со двора, проехал несколько кварталов и остановился возле небольшого сквера. Было уже около девяти. В такое время звонить человеку, с которым не разговаривал несколько лет, не слишком вежливо, однако откладывать до утра Алексей не хотел.

Он набрал номер. После третьего гудка ответили.

— Слушаю.

Голос почти не изменился.

— Андрей Викторович?

— Да.

— Алексей Рощин.

Несколько секунд Кравцов молчал.

— Рощин?

— Он самый.

— Вот кого не ожидал услышать.

В голосе не было ни особенной теплоты, ни раздражения. Кравцов просто констатировал факт.

— Надеюсь, не слишком поздно звоню.

— Если бы было поздно, я бы не взял трубку. Как ты?

— Нормально.

— Сергей говорил, что после увольнения ты наконец научился жить без приключений.

— Сергей много говорит.

— Это я помню. Значит, приключения всё-таки появились?

Алексей посмотрел через лобовое стекло. В сквере женщина выгуливала небольшую собаку, возле магазина двое подростков возились с велосипедами. Обычный московский вечер.

— Мне нужна консультация.

— По какому вопросу?

— По старому делу, по которому всплыли необычные факты. Но это не телефонный разговор.

Глава 7

— Ну как живётся на вольных хлебах? — спросил Кравцов.

Рощин усмехнулся и закрыл дверь «Аваланча».

— Пока не жалуюсь.

— Значит, ещё не успел соскучиться.

— По чему именно?

— По людям, которые объясняют тебе, куда ехать, когда спать и почему отпуск опять переносится.

— По этому особенно.

За прошедшие годы Кравцов изменился меньше, чем ожидал Алексей. Седины стало больше, лицо сделалось суше, возле глаз появились глубокие складки, однако в остальном Андрей Викторович оставался тем же человеком, которого Рощин помнил по совместной работе: собранным, внешне холодным и почти никогда не торопившимся ни с выводами, ни с эмоциями. Даже в те минуты, когда вокруг начиналась суета и каждый считал необходимым немедленно что-нибудь предпринять, Кравцов сначала выяснял, что произошло на самом деле, и только потом принимал решение.

Встретиться он предложил на набережной Москвы-реки. Не в кабинете, не в ресторане и не в одном из тех мест, которые принято выбирать для разговоров, когда человеку хочется подчеркнуть их неофициальность, а просто возле машин, оставленных в стороне от наиболее оживлённой части дороги.

Был тёплый июльский вечер. Дневная жара уже начала отступать, хотя нагретый асфальт всё ещё отдавал накопленное тепло, над водой тянуло прохладой, а по реке медленно шёл прогулочный теплоход. За спиной время от времени проезжали машины, на противоположном берегу загорались первые окна, и встреча двух давно не видевшихся людей ничем не выделялась среди десятков других.

Кравцов приехал один, на тёмно-сером седане. Пиджак он снял и оставил на заднем сиденье, ослабил галстук, но даже это почему-то не делало его менее официальным.

— Сергей как? — спросил он.

— Работает. Начальником безопасности.

— Нашёл всё-таки тихое место.

— Он утверждает, что теперь в него стреляют значительно реже.

— Хороший критерий выбора профессии.

— У нас были невысокие требования.

На этот раз Кравцов улыбнулся заметнее, однако почти сразу посерьёзнел.

— Ладно. Показывай, ради чего вытащил меня сюда.

Рощин достал из машины небольшой пластиковый контейнер и протянул ему. Кравцов взял его, повернул к свету, несколько секунд рассматривал пулю сквозь прозрачную стенку.

— СП-4.

— Она.

Кравцов поднял глаза.

— Где?

— В деревне. Под полом сарая.

Вопросов о том, уверен ли Алексей в типе боеприпаса, не последовало. Кравцов снова посмотрел на пулю, и на этот раз рассматривал её дольше.

— Когда нашёл?

— Несколько дней назад. Мне нужно прогнать её по баллистике.

Андрей Викторович продолжал смотреть на контейнер.

— Что именно хочешь получить?

— Для начала проверить по старым материалам. Может быть, этот ствол где-нибудь ещё всплывал.

Кравцов наконец убрал контейнер в машину и ненадолго задумался.

— Сделать можно, но придётся окольными путями. Без регистрации находки, без привязки к старому делу и без лишних вопросов. Поэтому сразу предупреждаю: быстро не обещаю.

— Хотя бы примерно?

— Нет. Человек, которому я её передам, работает не на меня и свою работу ради моей просьбы бросать не станет. Когда появится возможность, посмотрит.

— Неделя?

— Может, неделя. Может, больше. Если повезёт — меньше. Узнаю что-нибудь существенное, сам позвоню.

Рощин кивнул. Именно такого ответа он и ожидал. Кравцов никогда не обещал сроков, которыми не управлял, и не любил создавать впечатление, будто должность позволяет ему одним телефонным звонком заставить любого специалиста немедленно отложить все дела. А Кравцов добавил:

— И да, с таким оружием обычная проверка может ничего не дать. Если конкретный ствол проходил по закрытым ведомственным материалам или вообще нигде официально не засветился, искать придётся отдельно. Ну, будем надеяться, что-то будет. А теперь рассказывай, что вообще происходит.

Рощин рассказал. Не подробно и не с самого детства, а только то, что имело отношение к делу: убийство родителей, возвращение в старый дом, бабушкину тетрадь, разговоры с Корнеевым, находку в сарае, поездку на отцовское АТП и встречу с Илларионовым. Отдельно остановился на ОБХСС, потому что именно эта линия за последние дни приобрела хотя бы какие-то очертания. Кравцов почти не перебивал. Лишь дважды уточнил даты, ещё раз спросил, когда именно Корнеев видел неизвестного мужчину возле дома, и попросил повторить, что тот запомнил о второй встрече.

— Практически ничего, — сказал Рощин. — Уверен, что видел его ещё раз, но где и когда, вспомнить не может. Может, вспомнит позже, а может, уже нет.

— Тридцать два года прошло. Я бы на второе не рассчитывал.

— Я и не рассчитываю.

Рассказ занял минут тридцать. Кравцов выслушал всё до конца, после чего прислонился к крылу своей машины.

— ОБХСС тебе сейчас кажется наиболее вероятным направлением?

— Не наиболее вероятным. Просто это единственное направление, которое пока можно проверить.

— Разумно.

— Тем более Илларионов помнит, что после убийства на предприятии начались задержания и обыски. Если разработка шла раньше, тот человек возле дома вполне мог иметь к ней отношение.

— Мог.

— Мне нужен оперативник, который занимался АТП в восемьдесят девятом.

Кравцов посмотрел на него.

— Фамилии нет?

— Если бы была, я бы сначала попробовал сам.

— Название предприятия, старый адрес, фамилии людей, которые проходили по делу, всё, что знаешь об ОБХСС, пришлёшь мне. Чем меньше придётся восстанавливать с нуля, тем лучше.

— Найдёшь?

— Если человек жив и не исчез после Союза так, что от него ничего не осталось, найду.

Кравцов отошёл от машины и взглянул на часы.

— По оперативнику постараюсь быстрее. Это проще, чем с пулей. В общем жди.

Рощин кивнул.

— А вообще СП-4 тебя удивляет?

Кравцов на секунду задумался.

— В Москве меня давно мало что удивляет. Но СП-4 под сараем возле дома обычного инженера АТП — вещь, которую я бы не стал считать случайностью, пока не проверил обратное.

— Вот и я не считаю.

— Только не перепутай это с доказательством.

— Кстати, а ты не знаешь случайно следователя Лаврова, который в конце 80-х работал в Лесогорском районе? Моя деревня там.

— Как же, знаю. Андрей Павлович Лавров. Потом он в московской прокуратуре неплохо поднялся, закончил заместителем руководителя одного из следственных подразделений. Сейчас давно на пенсии.

Кравцов помолчал.

— А сын у него тоже далеко пошёл. Дмитрий Лавров, полковник полиции. Сейчас исполняет обязанности начальника московского уголовного розыска.

— Ого, однако какая семейка. Мне бы со старшим поговорить, это ведь он вёл дело убийства моих родителей. Мне бы тоже его контакты, а лучше адрес, ведь если я позвоню - то такой человек меня просто пошлёт. Тем более бабушка о нём тогда не очень хорошо отзывалась. Или слишком много прошу?

— Да нет, это как раз проще всего. Пришлю тебе его адрес и на всякий случай номер телефона. Только ты там аккуратнее, всё-таки фигура известная и связи наверняка остались.

Они пожали друг другу руки.

Кравцов сел за руль, завёл двигатель и через несколько секунд влился в поток.

Рощин остался возле «Аваланча». Некоторое время смотрел на реку, затем достал телефон и проверил фотографии, которые собирался отправить. Ничего нового встреча не дала, да и не должна была дать. Он принёс Кравцову предмет, который требовал нормальной работы специалиста, а взамен получил именно то, на что рассчитывал: возможность эту работу провести, не поднимая раньше времени старое уголовное дело.

Теперь оставалось ждать. За последние дни Алексей успел отвыкнуть от этой части расследования.

***

Кравцов позвонил на следующий день после полудня.

— Нашёл оперативника. Владимир Аркадьевич Иванцов.

— ОБХСС?

— Да. В восемьдесят девятом работал по вашему АТП. Но я с ним не разговаривал. Телефон скинул тебе, как и данные по Лаврову.

— Он в Москве?

— Да. На пенсии давно.

— Спасибо.

— Не благодари. Сначала поговори с Иванцовым. Может оказаться, что он помнит значительно меньше, чем тебе хочется.

Кравцов отключился. Рощин в мессенджере нашёл присланные от Кравцова данные и набрал номер.

— Да.

— Владимир Аркадьевич?

— Слушаю.

— Алексей Рощин. Я сын Виктора Рощина, который в 1989 году был убит.

На другом конце надолго замолчали.

— Откуда у вас мой номер и как вы меня вообще нашли?

— Это было непросто, но у меня получилось.

— Чего вы от меня хотите?

— Владимир Аркадьевич, я хотел бы поговорить об отце. Появились новые обстоятельства. Но по телефону не хотелось бы.

— Ну хорошо. Сегодня можете приехать?

— Могу.

Иванцов назвал адрес.

— Часа через два нормально?

— Буду.

***

Дом стоял в старом московском районе, где девятиэтажки советской постройки давно оказались окружены новыми жилыми комплексами, торговыми центрами и рядами машин, занявшими почти каждый свободный клочок двора. «Аваланч» Рощин оставил у соседнего корпуса и остаток пути прошёл пешком, радуясь хотя бы тому, что старые липы закрывали тротуар от июльского солнца.

Иванцов открыл дверь почти сразу. Высокий, худой, седой, он выглядел моложе своих лет, хотя двигался уже осторожнее человека, которому не приходилось задумываться о коленях и спине. Взгляд оставался живым и внимательным, а привычка несколько секунд изучать собеседника перед тем, как продолжить разговор, выдавала бывшую профессию сильнее любых удостоверений и фотографий на стенах.

— Алексей?

— Да.

— Заходите.

Квартира была небольшой и прохладной. В комнате стояли книжные шкафы, телевизор, диван и два кресла, на стенах висели семейные фотографии. Никаких наград под стеклом, пожелтевших грамот и прочих свидетельств служебного прошлого Иванцов напоказ не выставлял.

Он предложил чай. Рощин отказался.

— Тогда садитесь. Вы, конечно, очень сильно удивили меня своим звонком. И как вы вообще догадались, что я знаком с вашим отцом? Насколько я помню, он не говорил обо мне никому.

— В деревне кое-кто сказал, что к моему отцу приезжал незнакомый мужчина, после чего он сильно нервничал. Я взялся распутывать этот след и вышел и на ОБХСС, и на вас.

— Однако… Вы случайно сами не следователь?

— Я недавно вернулся в старый дом и начал разбираться в деле родителей. Появились вещи, о которых я раньше не знал.

Иванцов медленно кивнул.

— Через столько лет это тяжёлая работа. Не потому, что совсем ничего не осталось. Наоборот, остаётся много всего, только уже трудно понять, чему можно верить.

— Поэтому я и хотел поговорить с вами. На АТП мне сказали, что вскоре после убийства отца там начались задержания по линии ОБХСС.

— Начались. Только для нас эта история к тому времени продолжалась уже несколько месяцев.

Иванцов говорил спокойно, без попытки превратить давнее служебное дело в захватывающий рассказ. Иногда останавливался, подбирая формулировку, и несколько раз заранее предупредил, что точных дат не назовёт.

Разработка началась летом восемьдесят девятого. Сначала речь шла о сравнительно обычных для подобных дел хищениях топлива и запасных частей, однако довольно быстро выяснилось, что на предприятии существовала целая система: фиктивные списания, приписанные ремонты, детали, проходившие по документам и исчезавшие в действительности, левые рейсы. В схеме участвовали люди из разных подразделений, поэтому одной бухгалтерией разобраться было невозможно.

— Нам требовался человек изнутри, который понимал технику, — объяснил Иванцов. — Не по бумагам, а на самом деле. Написано, что на машине заменили узел. Для меня в те годы это просто строка. А Виктор мог посмотреть и сказать, что менять его при таком пробеге вообще не было смысла, или что деталь, которую якобы поставили месяц назад, стоит там уже несколько лет. Такие вещи никакой отчётностью не заменишь. Да и вообще нужен был человек, кто знал коллектив изнутри.

Рощин некоторое время молчал.

— То есть отец помогал вам?

— Помогал.

— Он был вашим агентом?

Иванцов слегка поморщился.

— Не спешите с терминами. Если хотите представить секретного сотрудника с кличкой, заданиями в конвертах и всем остальным, то нет. Мы с ним разговаривали, он давал информацию, объяснял документы, иногда обращал внимание на то, что сам замечал. Главное — он был человеком, которому можно было доверять и который не участвовал в этой системе.

— Он сам согласился?

— Сам. Виктор вообще плохо относился к тому, что происходило у них на предприятии. Не геройствовал и не собирался в одиночку ловить преступников, просто считал, что воровать — это воровать, как это ни называй.

Это было похоже на отца настолько, насколько Алексей вообще мог судить по собственным детским воспоминаниям и рассказам бабушки.

Иванцов продолжал сам, и Рощину почти не приходилось направлять разговор. Встречались они обычно в Москве, старались не делать этого возле предприятия, а Виктор передавал главным образом техническую информацию. Чем ближе разработка подходила к завершению, тем осторожнее становились контакты.

— А в деревню вы зачем к нему приезжали? Когда? — спросил Алексей.

Иванцов сразу посмотрел на него внимательнее.

— Мне срочно нужна была информация. И сказал ему, что осталось недолго до завершения.

— Значит, поэтому отец нервничал?

В тот последний приезд, рассказал Иванцов, Виктор выглядел напряжённым. Никакой конкретной угрозы он не называл, однако на предприятии начали замечать, что вокруг некоторых документов и людей возникает слишком много вопросов. До открытых действий ОБХСС оставалось немного времени, и сохранить разработку совершенно незаметной становилось всё труднее.

— Он не говорил, что его раскрыли, — подчеркнул Иванцов. — Это важно. Ему казалось, что люди начали что-то подозревать. Если бы Виктор пришёл ко мне и сказал, что его прямо спрашивали о встречах или что за ним следят, мы бы действовали иначе. А тогда я решил, что он просто нервничает. В общем-то, основания у него были.

Рощин видел, что следующую часть истории старик помнит лучше предыдущей и одновременно меньше хочет к ней возвращаться.

— Когда вы узнали об убийстве?

— В этот же день, вечером. Через коллег. Сначала услышал фамилию и решил, что совпадение. Потом назвали имя.

Он опустил взгляд на собственные руки.

— Первой мыслью было, что я его погубил.

В этой фразе не было ни театральности, ни попытки вызвать сочувствие. Иванцов произнёс её так, словно спустя тридцать два года просто констатировал то, что однажды уже произошло и изменить чего невозможно.

— Вы решили, что его раскрыли из-за ОБХСС?

— А что ещё я должен был решить? Несколько недель человек нам помогает, в последние дни говорит, что на предприятии начинают что-то подозревать, а потом его убивают вместе с женой. Мне тогда никакие другие версии не требовались. Я был почти уверен, что где-то произошла утечка. На следующий день я поехал в деревню, смешался с небольшой толпой и наблюдал за работой милиции.

«Значит вот где Корнеев видел его во второй раз» — подумал Рощин.

— Там как раз искали пулю с металлоискателем позади дома. Ну и ещё я слушал, что говорят местные. Каких только теорий я не наслушался… Но в контакт с той следственной группой я не входил, потому что скоро планировались задержания, и поэтому мы соблюдали некоторую секретность. Потом уже, после завершения дела по АТП, я через знакомого посмотрел дело по Рощиным, и мне многое не понравилось. То, что пулю и гильзу не нашли, выстрела никто не слышал, а виновного сразу нашли. Я начал тогда сам копать, но это дошло до начальника, и он мне устроил огромный разнос и завалил меня работой.

— Не думаете ли вы, что он не хотел, чтобы раскрыли дело?

— Кто знает? Но вряд ли. У него характер был так себе, считал, что подчинённые должны делать только то, что он говорит.

Он поднялся.

— Всё-таки чай сделаю. Себе. Вы точно не будете?

— Давайте.

Иванцов ушёл на кухню и вернулся через несколько минут с двумя чашками. Некоторое время разговор касался самого АТП, людей, которых задержали после завершения разработки, и того, насколько быстро среди работников поползли слухи о внутреннем источнике информации. Иванцов считал, что после арестов догадаться о помощи кого-то из технических специалистов могли многие, но никаких признаков того, что имя Виктора было известно фигурантам до его смерти, они тогда не получили.

Когда разговор почти исчерпал эту тему, Рощин достал телефон. Нашёл фотографию пули и положил аппарат перед Иванцовым.

Тот взглянул на экран, затем на Алексея.

— Что это?

— Это пуля от пистолета ПСС. Слышали о таких?

— Да, в 90-е наслушался о таких. Практически бесшумный выстрел.

— А нашёл я её под полом в сарае.

Иванцов взял телефон, увеличил фотографию.

— Погодите, вы считаете, что она может быть связана с убийством ваших родителей?

— Да.

— Когда нашли?

— Несколько дней назад.

Старик ещё некоторое время смотрел на экран.

— Но почему её тогда не искали в сарае?

— Видимо, по положению тела решили, что она улетела в другом направлении. А след на стене тоже есть. По направлению всё похоже на тот выстрел.

Иванцов вернул телефон.

— Если это действительно та пуля, тогда я в восемьдесят девятом ошибался ещё сильнее, чем думал.

— Почему?

— Потому что ПСС к нашим людям не подходит.

Он произнёс это не как окончательный вывод эксперта, а как человек, который слишком хорошо помнил среду, в которой работал.

— Не в том смысле, что преступник не способен каким-то чудом достать редкое оружие, — продолжил Иванцов. — Достать можно многое. Но у нас были хозяйственники, снабженцы, водители, люди, которые воровали топливо и детали, обналичивали деньги, договаривались между собой. Кстати, я тогда подозревал оружие с глушителем, но ПСС — совсем другой уровень. Если такой пистолет действительно использовали при убийстве Виктора, я бы сейчас не стал начинать с АТП.

— А с чего бы начали?

Иванцов задумался.

— С самого оружия. Откуда оно взялось и у кого могло оказаться. В восемьдесят девятом это был бы очень короткий список по сравнению с обычным пистолетом.

— Но не обязательно сотрудник спецслужб.

— Конечно, не обязательно. Оружие само никому удостоверение не выдаёт.

Иванцов проводил его до двери, но прежде чем открыть, задержался.

— Алексей.

— Да?

— Если эта пуля действительно от того выстрела, сообщите мне.

— Сообщу.

— Я много лет думал, что подвёл вашего отца. Потом убедил себя, что убийство не имело отношения к нашей работе. Может, так оно и есть. Только теперь мне хотелось бы знать точно.

— Мне тоже.

На этом они расстались.

***

Следующие два дня расследование не двигалось.

Кравцов молчал, и Алексей не звонил ему, помня разговор на набережной. Иванцов тоже не выходил на связь. Они с Сергеем обсудили всю новую информацию.

Рощин ещё раз перечитал бабушкину тетрадь, разобрал фотографии, составил список фамилий, которые встречались в записях, и отдельно выписал людей, имевших отношение к расследованию восемьдесят девятого года. Лавров стоял первым. За ним шли эксперт, фамилию которого бабушка записала неразборчиво, и адвокат Кузьмина. Но до просмотра дела Алексей не хотел говорить с Лавровым.

Всё больше беспокоила мысль, что хищения на АТП могли вообще не иметь отношения к убийству родителей. Если так, единственная найденная им ниточка обрывалась, а куда двигаться дальше - Алексей пока не знал.

Нужно было изучить дело.

***

Из архива позвонили ближе к обеду на третий день.

Женщина назвала его по имени и отчеству, уточнила данные заявления и сообщила, что материалы уголовного дела подготовлены для ознакомления. Рощин запомнил время и на этом разговор закончился.

На следующий день папку положили перед ним на стол.

Она оказалась толще, чем Алексей представлял: старая обложка, номер, дата, потемневшие от времени края листов. Ничего необычного, ничего, что само по себе могло бы объяснить, почему спустя тридцать два года он снова возвращается к этому делу.

Первые страницы читать было тяжелее, чем он ожидал. Имя отца, имя матери, адрес дома, дата убийства — всё это давно было знакомо, но в официальном тексте выглядело иначе. Там не было ни дождя, ни соседей у калитки, ни бабушкиных рассказов, только протоколы, схемы, показания и сухие формулировки.

Рощин быстро заставил себя смотреть на материалы как на чужое дело. Он читал последовательно, делал короткие пометки в блокноте и отмечал страницы, к которым хотел вернуться. Большая часть того, что рассказывала бабушка, совпадала с документами: конфликт с Кузьминым, отсутствие нормального алиби. Различались детали, время отдельных разговоров, формулировки, но ничего такого, что сразу бросалось бы в глаза.

Алексей дошёл до материалов, связанных с оружием. Прочитал всё и не верил своим глазам: в документах было сказано, что обнаружены пуля и гильза, и был отчёт баллистической экспертизы, из которого следовало, что они принадлежали карабину Кузьмина!