Кузница (не)добрых дел

Глава 1 Пирожок с болотной вишней

Я чихнула, и изо рта вылетело облачко серого дыма, приправленное пеплом.

— Ваше Величество, если так пойдет и дальше, вы начнете плеваться огнем, — лекарь Прух посмотрел на меня с укоризной.

— Стану драконом? — воодушевилась я.

— Скорее головешкой, — он пожал плечами. — Вам срочно надо что-то делать с силой. Пока она вас не испепелила.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как в носу опять щекочет пепел. Если после одного чиха лекарь так хмурится, то что будет после второго? Взглядом проследила, как полог над кроватью встрепенулся и отполз к стене, а камень стен под потолком порыжел.

— Вам нужно найти противовес. Что угодно, что способно угомонить огонь в ваших жилах. Вам давно надо было выйти замуж — слияние двух сил… Ваны вот практикуют парную культивацию...

— Культи… Что? Грядки, что ли, окучивают?

— Не совсем, — Прух отвел взгляд, а потом забубнил: — Ну знаете, тычинки, пестики…

— Прух. Ты мне что предлагаешь — мужа или огород? Тебе бы не лекарем быть, а сводником. Или садовником. Я услышала твои советы. А теперь оставь меня.

— Я… в переносном смысле…

— В переносном смысле перенеси себя через порог.

— Ваше Высочество…

— Вон!

Прух попятился к двери, косясь на потолок: камень над ним уже наливался багрянцем. Лекарь знал эту примету не хуже прочих — и знал, чем она обычно кончается.

Я махнула рукой, и все склянки лекаря сами попрыгали в чемоданчик, да так торопливо, что пузырек с настойкой от головной боли чуть не прищемило крышкой. Кажется, будь его воля, Прух и сам сложился бы туда следом, лишь бы убраться поскорее — помнил, как недавно от моего дурного настроения занялась занавеска.

Оставшись одна, я с удовольствием чихнула, растерла по руке пепел, осевший после чиха, и крепко задумалась.

Огненная. Так меня прозвали. Дочь великого воина и великой правительницы, унаследовавшая силу обоих, первая полукровка, надевшая венец Великого Дома, — Дома Надежды. У каждого Дома своя сила и своя цена за нее: детей Надежды убивает собственная кровь, что превращается в золото. Красивая смерть, что и говорить. Даже враги признавали: умираем мы пафосно и дорого.

Моя мать была альвийкой, правительницей Дома. Отец — из народа огня, из тех, у кого вместо крови по венам течет пламя. Он так и не назвал меня дочерью. А я, глупая, все надеялась: взращу в себе силу, и однажды он признает.

Силу крови я приняла на двадцатом году, венец — на двадцать третьем. Мне пророчили, что со мной Дом Надежды станет первым среди Великих. И Дома замерли выжидая. Никто не хотел сгореть раньше срока. Один за другим кланы стали признавать меня — ётуны первыми склонили головы, а потом и Дом Вечности поздравил с днем рождения — тот, кто прежде и не глянул бы на смешанную кровь.

С каждым годом я набирала силу, пока в одно прекрасное утро сила не начала выжигать меня изнутри. Огонь перестал подчиняться. А предвидение — то, чем славился Дом Надежды — будто и не было — осыпалось к ногам пеплом.

Я думала, справлюсь. Будь я истинной дочерью огня — справилась бы, подчинила. Но тело мое было альвийским, и пламя муспелей в нем просто закипало, прожаривая заживо. Живой огонь не мог мне навредить — а этот, внутренний, я не знала, чем тушить.

Не признанная отцом, как дочь, я не могла спросить у него, как быть, когда кровь в венах закипает. Написать, как глава Дома Надежды я тоже не могла. Как и не могла никому рассказать то, что терзало меня каждую прожитую секунду: для главы Дома признать слабость — все равно что признать, что венец ты носишь не по праву. Одна из сильнейших альвов, перед пламенем муспелей я оказалась бессильна.

Накануне, когда замок погрузился в ночь, а сестры разошлись по покоям, я отпустила слуг и закрылась у себя в комнате. Я разглядывала свою руку, пытаясь понять по дорогам на ней, как быть. Где искать желаемое облегчение. Но рисунки на руке сплетались и таяли перед глазами — дар чтения дорог я потеряла первым.

И хотелось до скрежета зубов найти резчика дорог и попросить, приказать, заставить — все что угодно — только исправить, погасить то пламя, что сжигало меня изнутри.

Волосы — тяжелая медь — заструились по плечам. Босая в исподней рубашке, я забралась на ложе, села, скрестив ноги, как садились тысячи женщин до меня, нет, не правительницы Домов, но те, в чьих сердцах поселилось отчаянье.

Плашки молчали, снова и снова падая сломленными копьями, да мечами, стужей и новым днем, сердцем, что будет объято огнем.

К рассвету ответа так и не было. И тогда я поняла: еще один день — и сила просто сожжет меня. Ждать больше нельзя. Я вышла из покоев, в чем была, босая. Падал снег, и подол, загребая белое, оставлял за собой черный след. Призвать провиденье, войти в поток — это последнее, что было доступно. Попросить помощи у Высших, но какой будет цена?

Стены зала прорицаний покрыла легкая изморозь, облачко пара вырывалось изо рта каждый раз, когда я хотела было призвать, но слова все не слетали с языка, комком оставались в горле. Призвать — значит признать свою слабость, признать, что я чего-то не вижу. А для главы Дома Надежды — это признать, что место свое я заняла не по праву.

Столп света проходил сквозь окно в центре крыши и попадал прямо на часы Надежды. Я оставалась в тени, все не решаясь ступить в круг света. Не решаясь признать свое поражение. В это утро венец Дома Надежды был для меня тяжел как никогда.

Я сделала шажок. Пальцы моих босых ног оказались в потоке света. После ледяного пола тепло света проникало через кожу и поднималось все выше и выше по венам, в самое сердце. Я вдохнула полной грудью и шагнула в свет. Зал прорицаний опустел.

Пол остался таким же холодным, стены — почти как в моем замке. Только мои стены настоящие, а эти — иллюзия, что держится по воле той, кто их создал.

Комната была заброшенной: пепел на полу, потухший камин, у стены — шкаф с книгами. За узким окном, похожим на бойницу, ворочалось грозовое небо. Пахло пылью и отчаянием.

Я была здесь лишь однажды. Тогда мы тоже вошли в свет — и оказались в обители Высших, тех, кто питает силой наш Дом. Тогда я и узнала: у каждого Дома свой покровитель. У нашего была Сату, — правительница времени и порядка, это ее золотой поток был в главном зале.

Маленькой я была подобно пламени, и мне было все интересно. Подбежав к шкафу с книгами, я потянулась за одной, но шкаф пошел рябью и по нему пробежали искры. Книгу я так и не вытащила. Тогда Сату мне показалась ослепительно красивой. В платье их серебристого шелка, с высокой прической, со шпилькой в волосах, на которой покачивался кроваво-красный камень. Золотая шпилька, золотые браслеты на запястьях — серьги в ушах тоже из золота. Я сглотнула и вместе со слюной проглотила слова «Так вот почему мы любим золото» — потому что золото любит Сату.

Сколько бы я ни думала над тем, отчего мать так поступила, ответа не было. Отчего она перешагнула через двух старших дочерей и отдала Дом мне? Отдала право править. Вопрос вгрызался в меня, и я бы все отдала за ответ.

— Двадцать лет прошло, а ты все еще думаешь об этом? Не устала?

Я обернулась. За спиной стояла девушка — тонкая, в глухом сером платье без единой вышивки, черные волосы прямыми прядями струились по плечам. От прежнего блеска не осталось и следа. Передо мной была такая же уставшая от жизни женщина, как я сама.

Какая ирония.

— Не зазнавайся, — окликнула Сату. — Забыла, что я все слышу? Или пришла позлить?

— Я пришла за помощью. Мне нужны ответы.

— Разве ты их уже не прочла?

— Нет. Всё молчит.

— Да неужели. — Она устало опустилась на стул. — Разожги камин, раз в тебе столько пламени. И разве мать не учила приходить ко мне одетой? Заледенеешь. Каждое поколение одно и то же: являются босиком, в исподнем, с мольбой в глазах, а мне потом выбирать нового правителя. Или, что еще хуже, лужи от растаявшего снега вытирать.

— В прошлый раз не было так холодно, — ответила я. «И так грустно», — добавила про себя.

Сату подняла на меня взгляд серых глаз, он кричал: «Я слышу твои мысли».

Я присела у камина, раскрыла ладонь — на ней тут же вспыхнул огонек. Я дунула, и пламя перепорхнуло на дрова, вгрызлось в них. Поленья затрещали.

— Хоть на что-то еще годишься, — буркнула Сату. — В прошлый раз один такой огнедышащий мне полкамина спалил вместе с каминной полкой. — Так зачем пришла? Ответы у тебя уже есть.

— Нет.

— Есть!

— Я потеряла дар! Я больше не вижу будущего. Не могу прорицать.

— Какая же ты наглая девчонка. Еще и споришь.

Вот тут я могла бы поспорить, кто здесь девчонка. Сату выглядела моложе меня — будто с той нашей встречи мое время бежало вперед, а ее часы отматывали назад.

— Ты полукровка. Огня в тебе больше, чем времени, оттого он тебя и сжирает. И здесь я тебе не помощница — у муспелей свой покровитель. Но он тебе не друг.

— Тогда кто мне поможет? Отец?

— Нет. — Сату пожала плечами. — Муспели живут со своим огнем спокойно, муспель без огня — мертвый муспель. А ты — альвийка. Ты привыкла, чтобы все в тебе было уравновешено. Огню нужна противоположность.

— Лед? — неуверенно спросила я.

— Да, — кивнула Сату. — Ты ведь все видела на плашках. Зачем тебе я?

— Я видела ледяное сердце, объятое пламенем и пронзенное тремя копьями. Но никак не портрет потенциального жениха.

— И что тут непонятного? У кого бывает ледяное сердце?

— У Дома Вечности. Но чье оно? И что мне с ним делать?

— Наверное, какого-нибудь альва. — Сату закатила глаза. — Неужели мать оставила Дом на такую глупую девчонку? Если не хочешь сгореть дотла — откажись от силы. Чем меньше зовешь огонь и провидение, тем меньше в тебе силы, и тем дольше протянешь. Дотянешь до того, как найдешь нужное сердце. А что делать с ним потом — решать тебе. Вырвать, пронзить, сжечь, полюбить. — Сату пожала плечами. — Девушки, вроде тебя, обычно выбирают последнее. И потом жалеют сильнее, чем если бы просто вырвали.

Разговор о любви меня совсем не воодушевил. Сегодня все сговорились выдать меня замуж?

— Глава Дома на то и глава, чтобы предвидеть. Что я за глава без дара?

— У главы Дома лишь одна дорога. У альвийки — две. А ётунам и муспелям нет дела до дорог: они сами себе дороги. — Сату посмотрела мне прямо в глаза. — Ты уже знаешь, что должна сделать. Ты пришла сюда с ответом. Просто боишься сказать его себе. Хочешь, чтобы я сказала за тебя. Чтобы это было мое решение — потому что свое ты принять не смеешь.

Я поникла. Она была права. Я знала ответ еще несколько месяцев назад. И все оттягивала.

— Мы больше не увидимся? — спросила я с надеждой.

— Если ты сделаешь то, что решила? Кто знает, куда заведут тебя твои дороги. Со мной может говорить только глава Дома.

— Тогда последний вопрос. Почему я? Почему мать выбрала меня, а не сестер?

— Так хочешь знать? — Сату помолчала. — Ответ ты найдешь там же, где и ледяное сердце, когда решишь, что с ним делать. А теперь иди. И сделай правильный выбор. — Она обвела рукой разрушенные покои. — Ведь сожаление — это самое горькое, что есть на свете. До встречи, Арделла.

Я открыла глаза — и снова оказалась в зале прорицаний.

В последний раз обвела взглядом все это. То, что казалось незыблемым. Моим. По праву крови.

И, не оглядываясь, вышла.

Во дворе мне навстречу шла Улика. Кухарка несла жирного гуся; тот бил крыльями, пытаясь избежать смерти, но пухлые руки держали крепко. Даже у смерти, подумала я, бывают мягкие руки.

Гусь, впрочем, был с этой лирикой не согласен.

— Доброго утречка, госпожа! — кухарка расплылась в улыбке.

— Доброе, Улика. Собери-ка мне еды в дорогу. Мясо, сыр, хлеб. Хочу прокатиться в лес.

— Да, госпожа! Я и пирожков напекла, ваших любимых, с болотной вишней. Как вернетесь — ух, накормлю-отогрею!

Я лишь грустно улыбнулась в ответ.

Через полчаса я, в дорожном костюме, с заплечным мешком, спустилась на кухню, там еще дурманящие пахло болотной вишней и пряными травами, а на сковороде распластался выпотрошенный гусь. Тесто замешивалось само: деревянная ложка вертелась в миске так усердно, что Улике оставалось только покрикивать: «Помедленнее, помедленнее! Корж жестким выйдет! Хозяйка не любит жесткие коржи!» Ложка обиженно сбавляла ход, будто ее отчитали ни за что. Мне стало жарко и тошно. Я забрала у Улики сверток с едой, прихватила из корзины пару краснобоких яблок и вышла.

У конюшни я наткнулась на хранителя покоев.

— Вернусь поздно. Ешьте гуся без меня, — не глядя на верного слугу сказала я.

— А как же встреча с кланом Черных волков? — удивился он.

— Перенеси на завтра. Скажи — захворала. Дай им мяса и напитков, пусть будут заняты.

— Госпожа, а… — Его взгляд впился мне в лоб, будто хотел прожечь дыру. Кулаки сжались, губы вытянулись в тонкую линию. Я подняла ладонь, останавливая его.

— Завтра. Скажешь всем завтра.

Я вскочила на кобылу. Старую — подарок матери. Столько лошади не живут, но эта была не простой: она стала моим фамильяром и черпала силу из меня. Иногда мне казалось, что переживет она не только меня, но и весь Дом Надежды — просто из вредности. Ну и на ней была ванская гарантия.

— Ты хорошо служил мне, — сказала я хранителю. — Теперь служи также хорошо новой главе Дома.

На глаза старика навернулись слезы.

— Благодарю за верность и за годы, что ты отдал мне.

— Благо Принимаю, госпожа, — ответил хранитель и поклонился. — Пусть ваша дорога будет легкой.

Я бросила последний взгляд на замок. Стены были серые холодные — такими я их почти не помнила. Дом молчал. За все годы он ни разу не был так спокоен рядом со мной. Будто почувствовал, что хозяйки у него больше нет. Я пришпорила кобылу. Знала: хранитель не разогнет спины, пока я не скроюсь из виду. В его-то годы. Оставалось надеяться, что новая глава будет к нему добра.

Венец больше не сдавливал мне лоб — я оставила его на алой подушечке. Той самой, что я приняла из рук хранителя, когда матери не стало.

Кто наденет его теперь? Которая из сестер? Пусть решают сами.

Кобыла несла меня к болотам, с той самой вишней, что была в пирогах, а я вцепилась зубами в теплый пирожок, и по щекам побежали слезы.

Глава 2 Чего желает твое сердце?

Кобыла остановилась около болота, обнюхала кусты с переспевшей вишней, и дальше идти не желала, как бы я не дергала за поводья.

— Вообще-то, ванские кобылы славятся всепроходимостью, — пробубнила я и дернула за уздцы.

Кобыла сделала один шаг в сторону болота, жижа под ее копытами зачавкала, но потом попятилась, брод кобыла искать отказывалась категорически. Вот же зараза. Туман начинал медленно клубиться над землей, и надо было убираться отсюда поскорей, иначе мнимая смерть вполне могла стать настоящей.

— И как прикажешь мне разыгрывать смерть? Они же просто так меня не отпустят. Уже к вечеру отправят погоню и вернут нас: тебя в стойло, меня на трон. Ты действительно этого хочешь?

Кобыла заржала, тряхнула головой и поплелась вдоль берега. Выглядела она неважно: еще утром черная шкура ее лоснилась, а грива блестела, сейчас же вся она будто подернулась пеплом. Огонь, который был заметен в зрачках, потух. Она привыкла подпитываться излишками моего огня, и теперь ей было голодно. Кру́гом росла лишь пожухлая трава, да кусты торчали с примороженной листвой.

Я стянула с плеч плащ, оставшись лишь в простом костюме для путешествий: высокие сапоги, штаны, куртка, скомкала и закинула на дальний куст. Может, сработает? И все подумают, что я утопла в болоте? Пока будут искать тело, да горевать, пока сестры будут решать, кому править, я успею добыть сердце и вернуться? Вот она я! Отдохнувшая, нашедшая лекарство и больше не огнеплюйка!

Пока никто не видит, я спешилась: было жаль кобылу, но никто не должен знать о моих слабостях. И вот мы уже обе грустные поплелись вдоль берега. Я обернулась лишь раз, проверить, не унесло ли плащ — он все еще алел на кустах, а за ними виднелись шпили моего дома.

Я представила, как Алинарейра будет заламывать руки и лить слезы, а Сильверавель упадет в обморок. Это же надо править целым Домом! Самое большее, чем они правили раньше — это сходкой альвиек брачного возраста. Кстати, про голову: по правде сказать, без короны мне было хорошо только первые несколько часов, потом как будто стало чего-то не хватать, и голова заболела. Вот откуда Прух набрался всей этой ереси про парную культивацию? Теперь он ее подает не только как лекарство от головной боли, но и от всех бед.

Выйдя к тракту, я достала из-за пазухи амулет — тот четко указывал дорогу прямо по тракту. В голове я прокрутила несколько карт земель. Пара деревень и земли Дома Надежды закончатся, и дальше нет земель альвов. Только земли ётунов. Ближайший город — Утгард. Что пай-мальчику — тонкому, звонкому наследнику Вечности делать в городе-притоне?

Я глянула на амулет, что держала в руке. Единственный подарок отца матери, а та подарила его мне. Никак главе Дома, но как дочери, в тот момент, когда статус был не важен. Так что по протоколу — это был подарок до моего становления во главе Дома и оставлять его в замке, как секретный артефакт Дома, я была не обязана. На золотом лепестке перекатывалась бусина живого огня. Я несколько лет не могла понять, что это за штука и как она работает. Я даже не была уверена, что мать и сама знала, что это, и насколько это могло быть ценным, когда дарила мне. Сердце не желало или она так и не поняла, как этим пользоваться?

Ярко-красная бусина огня перекатывалась по листку, указывая на то, что сердце желало больше всего. Ходили слухи, что правительница Дома Надежды однажды побывав в землях муспелей просто не смогла найти к ним дорогу во второй раз, вот откуда у нее дочь безотцовщина. Но если отец ей дал такую штуку, то почему мать не вернулась к нему? Или почему он никогда не приходил к ней? Земли альвов вполне пригодны для огненных демонов. Я же на них как-то обитаю.

Я свою цель знала, и вот, преодолев земли Дома Надежды, я ступила на земли ётунов. Бусина вела именно сюда. Сердце мое больше всего желало найти лекарство от огня, что день за днем откусывал от меня по кусочку. Сейчас я желала найти наследника Вечности, а что уж с ним делать — решу потом.

До меня доходили слухи, что в Доме Вечности не все гладко и что-то там не в порядке с наследником. Но тогда мне было не до сплетен, а когда припекло, оказалось, что наследник год уже, как сбежал, и найти его никто не может. Достав из походной сумки яблоко и сыр, я хмыкнула, это даже интересно. Руку обдало горячим дыханием, рядом с пальцами клацнули зубы. Пока я соображала, что этому сыночку понадобилось в Утгарде, кобыла цапнула у меня из рук яблоко. Хорошо хоть пальцы не откусила.

***

К вечеру второго дня мы доплелись к воротам Утгарда. За несколько метров до городских ворот я снова запрыгнула на кобылу. Вдруг кто увидит, что я тут пешая разгуливаю? Несолидно.

Утгард был обнесен высокой каменной стеной, такими же огромными и прочными были ворота. С последней нашей встречи на них появились железные вставки, я готова была поспорить, что те зачарованы от огня. Я приостановила кобылу, дожидаясь, пока ворота распахнутся, но ворота и не думали распахиваться. Кобыла нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Мое терпение тоже заканчивалось.

Как глава Дома Надежды я имела некоторые привилегии. Вообще-то, я их честно выжгла для себя в бойне у Железного леса.

По мирному договору между ётунами и мной, ворота любого города должны были распахиваться передо мной, как перед главой Дома. Вот только эти ворота распахиваться не хотели.

— Я прибыла! — сказала я громко. Кобыла фыркнула и ударила хвостом по боку. Яблока ей было мало и, похоже, она хотела на постоялый двор больше, чем я. Ворота остались глухи.

— Я прибыла! — прокричала я уже во всю глотку, как героиня драмы, мне показалось это эпичным. Эту сценку я увидела в одной из постановок ванского театра, когда они к нам захаживали в прошлом месяце. Уж очень нашим альвийкам нравились тонкие звонкие и длинноволосые мужчины, которые даже в преклонном возрасте выглядят как юнцы, а ваннам нравилось альвийское золото. Так что все от таких представлений были довольны. Мой крик согнал стаю ворон с перекладины для виселицы и, похоже, разбудил кого-то еще. За воротами послышались сопение и ворчание. Кобыла повела ухом, а я сделала вид, что не понимаю ётунские наречья. Нехорошо правительнице альвов, хоть и на отдыхе, знать такие словечки.

Через несколько минут, когда я в третий раз набрала в грудь воздух, чтоб заорать громче, в воротах открылась дверь и из нее вышел стражник. Судя по нагруднику, невысокому росту и пышным усам — ётун из клана каких-нибудь бобров.

— Чего разоралась?

Я даже опешила с такого обращения. Да, короны на мне не было. Но разве не видно, что я из благородных, и не стоит мне тыкать?

— Ворота открыл, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как во мне закипает злость. А это было очень плохо. Не хватало еще спалить стражника. Или ворота. Или город. Тогда мирный договор пойдет цвергам в печень. Я еще сердце не добыла и не готова к новой драке. Нащупав в кармане золотой, я кинула им в стражника. Тот поймал монету на лету, прикусил и скрылся в дверном проеме.

Все, что я о нем думаю процокала моя кобыла, когда я въехала в город и направилась на поиски наследника и ночлега.

Район мастеров в пригороде Утгарда был тихим и непримечательным, жил своей особенной тихой жизнью, и цоконье копыт, которое перебудило всех петухов, не вписывалось в эту тихую и непримечательную жизнь.

Утгард когда-то был перевалочным пунктом для бродяг, разбойников, да и табличка на рыночной площади гласила, что на рынке Утгарда можно продать и купить что угодно или кого угодно. Но вот мастеровой район жил обособленно. От отца к сыну передавались знания и традиции дела, дочки учились у матерей вести хозяйство, вышивать узоры и ткать, сыновья пекли хлеб и шили обувь, возделывали землю. Ювелиры мастерили украшения, мебельщики делали утварь и все не только в Утгарде, но и во всем Ётунхейме знали, что мастеровые — это особая каста и к ней лучше не соваться. И именно в этот квартал вел меня амулет.

Петух, что вечером забыл дорогу в свой курятник и примостился на заборе, ошалело встрепенулся, когда на его улице зацокало копытами. Поняв, что шалеть одному ему неохота, он заорал, что было мочи, товарищи его поддержали. Петушиный крик разбудил старого пса, что дороги домой не забыл, его просто не пустили на порог.

Цокая копытами, мы с кобылой прошли мимо домишки с голубым забором, на калитке которого была повязана белая лента. Это означало две вещи: в этом доме жила ётунка, и она недавно стала вдовой. Почувствовав на себе чей-то взгляд, я машинально подняла голову вверх. Из окна на втором этаже, придерживая белые ажурные занавески, на меня уставилась рыжеволосая женщина. Я сдунула рыжую прядь, упавшую мне на лицо. Если она вздумала померяться со мной рыжиной, то она проиграла.

Не сводя с меня глаз, она поманила что-то из комнаты легким движением руки. И плюх! В мою сторону полетело содержимое ночного горшка, но не долетая до хвоста кобылы нескольких сантиметров, жидкость врезалась в невидимую преграду и стекла вниз.

И стоило бы этой рыжей захлопнуть ставни на окне, ведь приличные горожанки не выливают ночные горшки в окна, но любопытство взяло верх. И она так и замерла, держась за одну ставню, тот самый момент, когда сто́ит захлопнуть окно, был упущен. Она уже приготовилась к словесной перепалке, набрала в грудь воздуха, даже собралась крикнуть первой, но я усмехнулась, пришпорила кобылу и поскакала дальше.

Еще бы я стала тратить свое время на какую-то… вспомнив солому, застрявшую в ее волосах, и белую ленту, я попыталась найти ей название на альвийском, но, увы. Вдовствующие альвийки не кувыркаются в стогах сена, когда траур по мужу еще не прошёл. Мы вообще очень редко выходим второй раз замуж. Я фыркнула и тряхнула копной волос, кстати, цвета благородной меди, а не рыжей пакли, как у некоторых. По руке пробежала искра, но волшебство было таким ничтожным, что обошлось без огнеплюйства. Как хорошо, что, побывав в стычках, я успела натренировать инстинкты, и поставить щит раньше, чем эта курица сбросит на меня нечистоты.

И что этот наследник забыл именно здесь? Нет, пригород Утгарда был неплох, но вот никак не подходил для величия наследника Дома Вечности. Может, слухи врут, что он сбежал? Но учитывая, что амулет привел меня в пригород Утгарда — это может быть правдой. Капля огня указывала направление прямо, я продолжила путь, а с этой курицей разберусь позже.

Дома вокруг были ухоженными: с покрашенными стенами, цветочками на окнах и радостно распахнутыми ставнями, но не было того размаха и величия, с которым жил Дом Вечности. Не было лоска, с которым строятся замки, когда их владельцы думают, что они будут жить вечно. Хоть все и упрекали Дом Надежды в расточительности, но у меня в замке не было ни одного золотого ночного горшка. Чего нельзя было сказать о Доме Вечности. Зуб даю, горшки у них из алмазов. Причем цельных.

В животе заурчало, у кобылы тоже, и я отпустила поводья. Зная ее прожорливость, она сама выведет нас к постоялому двору. Или к чьему-нибудь огороду. Культивация, чтоб ее!

Наследник. Как там его звали? Точно последние буквы в имени были "ис" — как принадлежность к Дому. А что там стояло впереди? Я не помнила. Да я и не была уверена, что вообще знала. Совет мне подсовывал нескольких кандидатов в мужья, но этого среди них не было. Как бы так сказать, родились мы немножко в разные эпохи. Совсем чуть-чуть… Я попыталась вспомнить, как взрослеют в Доме Вечности. Оказалось, что и об этом я знала мало. Не то, чтобы я прогуливала уроки по истории Великих Домов, просто мне казалось, что занятия на плацу и владение мечом, важнее каких-то там отличительных особенностей у подвидов альвов. Альв и альв. Две руки, две ноги, уши торчком. Которые у меня, кстати, не торчат, спасибо папочке за это. И это без иронии.

Когда родился наследник у Вечности? Двадцать? Тридцать лет назад? По меркам Дома Надежды он еще мелкий. Что ему здесь вообще делать? Сидеть в песочнице?

— Так что? Где, говоришь, наш малыш, сбежавший из дома? — проговорила я и отвесила щелбан бусине, та обиженно сделала пару виражей по листу и, покружив по краю, вдруг резко воткнулась в центр и застыла каплей крови, говоря, что наследник вот здесь.

Из чудо-компаса огненных бродяг превратившись в обычный фиговый лист с полудрагоценным камнем. Я нацепила амулет обратно на шею, спрятала под одежду и огляделась.

Мы с кобылой стояли посреди улочки. Между двух таверн. На одной висела табличка «Почти съедобно», на второй: «Могло быть хуже». На обоих рядом с надписями плясали человечки, нарисованные мелом, видно, пляска должна была заманить меня к столу.

Я втянула воздух носом, единственный способ сделать правильный выбор. С обоих сторон пахло чем-то подгоревшим, сбежавшим и не совсем свежим. Кобыла нюхала тоже, повернула голову налево, повернула направо. Ее ноздри втягивали воздух и с фырчаньем выплевывали обратно. А потом она поплелась прямо и уткнулась в деревянную ограду. Таблички не было, но заглянув в приоткрытую дверь и увидев столики и скамейки, я поняла, что на верном пути. Спешившись, я примотала лошадь к забору и вошла на постоялый двор. И тут же на меня обрушился гомон голосов, лязганье посуды, треск камина. Раньше я считала полог тишины бесполезным, но теперь поняла его полезность. С виду тихая улочка на самом деле… Цверг его знает, что на самом деле на ней творится, раз здесь так шумно, но с улицы не слышно ничего. Как и во всех постоялых дворах, комнаты для стояльцев были на втором этаже, на первом же был общий зал с массивными деревянными столами и скамьями, которые в этот вечер были все заняты. На меня никто не обратил внимания. Я прислушалась, чтобы оценить обстановку. Где-то в углу двое подвыпивших обсуждали высокую кухню. Альвийскую, что ли?

Разносчица порхала между столиками, останавливаясь у каждого лишь на мгновение. Блюда сами спрыгивали на стол с веселым звяканьем, или глухим стуком пузатой кружки. Я подошла к стойке с высоким стулом, единственное свободное место, за которой был сам хозяин.

— Мне бы комнату.

— Мест нет, — пожал плечами хозяин. — Ужином накормлю, но вот ночлег сто́ит поискать в другом районе.

— Тогда мне гусятины, овощей и хлеба, — помедлив, я спросила шепотом: — А помпончики у вас есть?

— Конечно, есть, — хмыкнул хозяин, — А чего же им не быть, мы ж не знать, которая блюдет фигуру. — Гусь, овощи и помпончики, — крикнул хозяин на кухню.

— Две порции, — попросила я в предвкушении.

Помпончики были сладостью из кухни ётунов, уважающий себя альв никогда не стал бы есть что-то сладкое. Тем более глава Дома. Но сладкое было моей второй слабостью. После огнеплюйства. Каждый раз, когда мне удавалось побывать в землях ётунов, я тайком объедалась сладким.

Пока несли еду, я обдумывала, что делать. Мне не нужен был другой район. Я собиралась с утра пораньше отправиться на поиски этого наследничка, пока остроухий не смылся куда-нибудь еще. Что-то мне подсказывало, что в таком месте, как это наследнику Дома делать нечего.

— Все занято. И комнат нет даже в соседнем районе. — сказал мне ётун, сидевший слева от меня, потягивая напиток из кружки. — Завтра же праздник, все с соседних деревень съехались на гулянье. Утгард решил арену открыть, огни пускать в небо будет. Так что если есть знакомцы какие — лучше иди к ним спать. Время нынче не спокойное, и гулять такой красавице одной не стоит.

— А что за гулянье? — удивилась я. Утгард просто так не раскошеливался на гулянье. Принесли заказ, и я откусила от ножки хороший кусок.

— Так Элеарделлайн померла. Утопла в болоте. Утгард отмечает восхождение новой главы, ее коронацию.

— То есть как коронацию? — я поперхнулась.

Померла я два дня назад, и по всем традициям меня надо было как минимум похоронить, попричитать на моей могиле, поотказываться от власти. Да хотя бы для приличия нашли бы мое тело! Слова ётуна будто пригвоздили меня к стулу, я вцепилась в гусиную ножку крепче, но не смогла больше откусить ни кусочка, вся обратившись в слух.

— Вот такая. Венец Дома приняла Сильверавель . Вчера. И сегодня объявили о празднестве. Ну и Утгард решил отметить.

Сильверавель? Кроткая Силь, которая не могла связать даже двух слов на совете? Вечно витавшая в каких-то своих фантазиях, о трагической любви принцессы-альвийки и ее верного рыцаря. Вот про эту Силь сейчас идет речь? А где вторая сестра и почему все так быстро?

Я схватила со стола первую попавшуюся кружку и осушила ее залпом. Совсем не по величественному стерла с подбородка пролившиеся капли и наконец-то спросила о самом важном:

— Так, а какие Дома поддержали праздник? Кто одобрил смену власти?

— Да все, — вклинился в разговор какой-то старик. — Мне свиных ребрышек и хлебушка. — старик присел рядом, хотя я его и не приглашала. — И поделом. Сгинула огненная ведьма. Поговаривают, что она полезла в болото за отравой, чтоб морить своих подданных. Мало ей было, когда она пол-леса Железного сожгла.

— Поделом ей! — поддакнула ему сухонькая старушка. — Вот Морис, я трав принесла. — старушка сунула хозяину куль с травами. — Эта демоница сожгла столько жизней. Я слышала, что в ее замке долго не живет прислуга, потому что она ест сердца юношей.

И кто этот слух распустил? Не Прух ли? О каких молоденьких юнцах идет речь? Самому молоденькому в моем окружении перевалило за полтинник.

— Да драконица она, — услышала я новую идею, схватила сразу два помпончика и засунула себе в рот. Чтоб зажевать накатывающие чувства. — У меня нет знакомых, но мне нужен ночлег, — проговорила я с набитым ртом.

— Мест нет, — пожал плечами хозяин двора.

— А если свободные дома? Кто-нибудь продает дом? — от сладкого моя голова стала соображать лучше, я вскочила, задрала ногу на стул и достала из сапога мешочек с заначкой. На ладонь мне выскользнула каплевидная серьга с красным карбункулом. — Эй! Кто мне продаст дом?

Я потрясла сережкой, камень в ней был настолько чистым, что по стенам зала заплясали красные блики.

— Послушай, незнакомка, мы честные работяги и все при деле, — хозяин нахмурился. — У нас нет свободных домов, и никто тебе дом не продаст. Лучше пока не слишком поздно, отправляйся на другие ворота. В торговых рядах попытай счастье.

— А я слышал, что кузница Петро все еще пустует. Алар так и не продал ее, — прошамкал старик, сидевший рядом.

— Так кто же купит про́клятый дом? Тоже скажешь.

— Я куплю! Давайте мне сюда этого Алара! — сахар, кажется, ударил мне в голову. — Алар, Алар, Алар — начала скандировать я, ударяя каждый раз ладонью по столу. Гимн атаки, когда я вела войска в бой, вышел сам собой. Хорошо, что здесь не было никого, кто знал бы этот ритм.

— Да вот же он сидел рядом с тобой, — удивился хозяин отсутствию Алара.

Я не помнила, где этот Алар сидел.

А потом мне принесли еще помпончиков. И еще… Если бы за обжорство сжигали на кострах — от меня остались бы одни головешки в этот вечер.

А потом я проснулась от холода в стогу сена, с сеном же в волосах. Точь-в-точь как у той рыжей, что я видела по дороге.

Глава 3 Рыжая бестия

Аларис вышел из жаркой кузницы на улицу, прикрыл за собой дверь и пошел вглубь квартала мастеровых. Как обычно, ни со стороны таверны «Почти съедобно», ни от ее соперницы: «Могло быть хуже» съедобным и не пахло. Человечки на вывесках над входными дверьми этим вечером плясали особенно разнузданно. Попробовав однажды стряпню в «Почти съедобно» Аларис понял, что своим желудком он рискнет еще раз, только если в этой таверне будет ужинать цверг-торговец ну с очень редкой рудой.

На постоялом дворе у Мориса, где Аларис ужинал каждый вечер, было многолюдно. Краем уха он слышал, что Утгард готовит празднество, и в город съехались жители селений со всей округи. Это было только на руку: за несколько дней молву о ледяной стали разнесут сплетники и торговцы, а значит, заказов прибавится, и он сможет наконец-то купить у цвергов руду, о которой думал последний месяц.

Еще Аларис слышал, будто кто-то умер из правящего Дома, но подробностей не знал: это был не Дом Вечности — хвала Бездне. Если бы кого-то не стало, он бы понял, но на всякий случай прислушался к сарире в груди. Полная, без изъянов, та гудела ровно: Аларис в этот миг почувствовал всех из своей семьи. Ну, почти всех.

Постоялый двор в тупике улицы мастеровых найти было не легко, чужаки сюда редко доходили, но в этот вечер посетителей оказалось много, а общий зал был настолько маленький, что поначалу Аларису показалось, что весь квартал решил сегодня здесь поужинать.

Левый угол заняли хозяева несъедобных таверн, и это не удивило: все в округе знали про их ритуал: по вечерам собираться на постоялом дворе, делиться неудачами и составлять новые рецепты. Только рецепты эти раз за разом оставались несъедобными.

Любимое место — у очага — тоже оказалось занято, там расположились незнакомые путники. Обычно, зная любовь Алариса к теплу, мастера не занимали этот стол. Он раздосадованно огляделся: ища себе место, прошел дальше, но свободных не оказалось и в другом углу: пекарь и сапожник обсуждали прошедший день и выручку. Аларис замедлил шаг, вслушиваясь: все ли хорошо у соседей? В квартале мастеровых каждый вопрос собеседнику сопровождался интересом и сочувствием, а не праздным любопытством, потому что Морис для своей кухни заказывал хлеб в пекарне, пекарня заказывала муку у мельника, мельник мешки для мельницы у ткачей и так по цепочке — кто-то что-то покупал у соседа. И если у кого-то дела шли неважно, то страдали все. И поэтому спрашивать, как дела, и нужна ли какая помощь, было не вопросом вежливости, а вкладом в собственную судьбу. И если кому-то нужна была помощь, Аларис всегда приходил на выручку. Этому его научили еще в детстве: как глава Дома он обязан заботиться о подданных. Нера-разносчица сновала между столиками, Аларис проследил за ней взглядом: все места были заняты, и единственное свободное место нашлось у прилавка.

— Тебе как обычно, Алар? — спросил Морис, хозяин постоялого двора.

— Да, без сладкого, — кивнул Аларис, присаживаясь, он не любил сюрпризы, и каждый раз он брал одно и то же — главное блюдо повара, и по привычке каждый раз просил не класть в свой заказ сладкое.

Судя по тарелке ётуна, что присел рядом, главным блюдом оказался жареный гусь, приправленный ваннскими специями.

— Как сегодня? — спросил Морис, протирая кружки. Хоть мылись они сами в зачарованном тазу, вытирал их хозяин без магии, говоря, что это его успокаивает.

— Доделал клинок, — с гордостью ответил Аларис. — Завтра отправлю капитану стражи. А у тебя что случилось?

— Да видишь, мест свободных нет, и власть меняется и непонятно, в какую сторону. Не люблю я такие перемены. Да ладно, — Морис махнул рукой, отложил полотенце и примостил пузатый строй кружек на полку. — Ты своей сталью скоро прославишься, и тебя какой-нибудь Великий Дом заберет к себе, что мы тогда будем делать без твоих ножей? — хохотнул он, уходя на кухню.

— Брось, — Аларис отмахнулся, хотя и зарделся от похвалы, пришлось чуть повысить голос, чтобы хозяин услышал его на кухне: — Оружие и сталь — это последнее, что интересует Великие Дома. Они им не нужны. — А я бы поспорил, — вклинился в разговор ётун, имени которого Аларис не помнил. — Вон огненная ведьма полагалась на огонь и где она теперь?

— Огненная? — спросил было Аларис, но разговор оборвался, когда Морис вернулся с порцией еды для него. Однажды Аларис выручил его: у повара затупились ножи, и никто не мог понять, отчего любимый нож перестал резать, ведь как известно, от нарезки зависит судьба блюда. Оказалось, кто-то зачаровал нож, снять колдовство не удалось, заточить тоже, и Аларис попросту выковал новый. С тех пор хозяин сам всегда приносил ему еду, и брал за нее всегда меньше денег.

Аларис втянул носом аромат мяса, в желудке сразу заурчало, а рот наполнился слюной: кусок гуся на тарелке был с золотистой корочкой, обложен овощами, посыпанными зеленью. Он вспомнил, что, уйдя с головой в ковку, забыл поесть, и это была его первая еда со вчерашнего вечера. Он был настолько увлечен едой, что заметил неладное, только когда рядом кто-то поперхнулся и спросил:

— Так, а какие Дома поддержали праздник? Кто одобрил смену власти?

Соседи по ужину откликнулись, а Аларис насторожился, перестал жевать и посмотрел в сторону удивленного возгласа. Оказывается, пока он ел, к нему подсела рыжеволосая девушка.

Ходили слухи, что самые красивые девушки в Доме Вечности, но Аларис видел в своей жизни столько красоток со всех Домов, и что-что, а толк в них знал, и слухи были просто слухами. Мать старалась найти ему невесту поскорее, поэтому портреты альвиек на любой вкус, приходили чуть ли не через день, но ни от одного из портретов, не разливалось такое тепло в груди, как при виде этой рыжеволосой красавицы.

Статная, в дорожной одежде она была словно огонь, выпрыгнувший из горна, и присевший рядом. Аларис замер залюбовавшись: на незнакомке был дорожный костюм, не тот, что носят альвийки, а ближе к мужскому. Этот костюм не скрывал, а подчеркивал, в отличие от нарядов альвиек, которые фигуру всегда старались прятать, ведь в Доме Вечности формы были не в почете, но такой фигуре позавидовали бы все остальные: узкая талия, широкие бедра, пышная грудь. Непослушная прядь цвета темной меди упала на лоб, и незнакомка привычным движением заправила ее за ухо. Вполне себе кругленькое ухо, совсем не альвийское.

Значит, она ётунка. Вот только к какому клану она принадлежит, Аларис определить не смог; судя по рыжине волос, которые волнами темной меди струились по спине до самой поясницы, она была либо из клана Лисиц, либо Белок. Девушке принесли такой же заказ, как ему, и судя по тому, сколько она уже съела, пока ее не остановили, это был клан Лисиц.

Да и рыжина была редкостью среди альвов, хотя Аларис слышал, что глава Дома Надежды была огненно-рыжей, но ее он никогда не встречал, обстоятельства не способствовали знакомству. Их Дома если не враждовали, то относились друг к другу настороженно, потому Аларис и не видел прежде ни одной рыжей девушки, даже на портретах невест — за единственным исключением. Это была Марта, недавно овдовевшая портниха. Вот только Марта была ётункой, и ее лицо было усыпано веснушками, а у этой незнакомки кожа была белоснежной. Лишь на миг она повернула к нему милое личико, мазнула взглядом ярко-зеленых глаз и принялась за помпончики!

Аларис несколько минут наблюдал, как ее тонкие пальцы подхватывают золотистый кусочек теста, как ловко она макает его в сироп, как смешно морщит аккуратный вздернутый нос, перед каждым укусом, как ее губы с предвкушением распахиваются, как она чуть слышно вздыхает от наслаждения, каждый раз прикрывая веки с длинными пушистыми ресницами. Ну точно лисичка! Аларис почувствовал, что кончики ушей начали гореть, но он продолжал смотреть на нее как зачарованный, будто бы не она сейчас объедалась сахаром, а он. Опомнился он, только когда рыжая вытащила из-за сапога мешочек и достала из него серьгу с карбункулами, и кто-то из дальнего угла зашептал про его кузницу, что стоит пустой.

Понимая, к чему идет дело, Аларис буркнул благодарность Морису, кинул плату за ужин на прилавок и выскочил на улицу. Как добрался домой он уже не помнил, влетел в кузницу, не совладав с собой воспользовался силой, дверь, подчиняясь воле наследника Великого Дома, хлопнула так, что чуть не слетела с петель. Наваждение, пока он шел домой, развеялось.

Он прожил здесь целый год, жизнь шла своим чередом, он только освоил ковку ледяной стали, появились постоянные заказчики... И вот тебе раз! Кто-то решил купить его кузницу из-за прихоти. Потому что негде переночевать! И потому что этих кузниц у него две!

Хотя, то, что кузниц стало две, виновата только сама кузница, которая решила, что ее хозяину уж очень одиноко, и чтобы и этот хозяин не сбежал, надо б ему пару. Кузница хоть и была волшебной, но ковать альвиек не умела, зато наковала вторую кузницу. Теперь поди разбери, кому она пыталась сделать лучше. Хозяину или себе.

Когда Аларис приехал в городок, кузница стояла уже несколько лет как заброшенная. Предыдущий кузнец выковал в ней какой-то необычный амулет, да такой необычный, что сам Утгард позвал его работать в своей личной кузнице, ковать новые диковинки. Как оказалось, дело было не в кузнеце, а все же в кузнице. Как все же одна буква меняет суть.

Мастеровые узнали об этом, когда увидели бывшего кузнеца в петле на воротах, с табличкой на шее «Он обманул правителя». После этого все дружно решили, что кузница приносит несчастья своему владельцу, и она осталась пустовать. И стояла она такой до той поры, пока Аларис не решил, что кузница лучшее место, где можно спрятаться и не искать оправданий, отчего ему постоянно холодно.

— Да что б ее! Бездна бы ее забрала, эту рыжую бестию! — проговорил Аларис, тряся кулаком в воздухе. Не для нее его кузница строилась!

Впрочем, если эта выскочка попадет в Бездну, то та попросту растает. Стоп! Какая же она незнакомка? Уже соперница. Причем богатая. Как она лихо достала из сапога мешочек с серьгами! Решила, что вот так просто завладеет его домом? Цверга с два она угадала! Пусть вторая кузница навсегда останется пустой, но он ее не продаст!

За какие такие услуги дарят вот такие украшения? Аларис потер глаза и опустился на чурбак рядом с печью. От мыслей, за что могли платить серьгами с такими карбункулами, кровь ударила в голову, и не только в нее. Уши начали гореть, Аларис готов был поспорить, что они стали пунцовыми. Обернулся: закрыл ли дверь? Не хватало еще, чтобы соседи увидели его за таким непотребством — с алеющими ушами-то. Он схватился за уши, и пальцам на несколько минут стало теплее, а потом опять стало холодно. Невыносимо холодно. В сердце кольнуло. Пальцы заломило, и изо рта вырвалось облачко пара.

Из-за переполоха на постоялом дворе он не успел погреться у огня и теперь замерзал. Страх, что мать найдет и вернет домой, был сильнее страха замерзнуть насмерть, поэтому он не пользовался силой источника Дома. А если он попадет домой, то там уж и отец постарается сделать все, чтобы он попал в эту проклятую академию. Бездна бы их всех побрала!

Аларис не был против учебы — настоящей. Но то, что в Тенебрис называли учебой — было просто меренье силой Домов. У кого посох длинней, тот и умница. Он не был уверен, что его посох окажется длиннее. А в том, что он сумеет сохранить свою тайну тем более.

И как он раньше не заметил, что прошло уже столько времени, и ему пора греться? Аларис попытался растереть коченеющее тело, но толку было мало. Рядом с этой рыжей он забыл все на свете, забыл даже о том, что замерзает без огня. При ней он плавился, что те куски руды в горне, чувствовал, как кровь бежит по венам, как становится жарко от одного только ее присутствия. Кстати, как ее там зовут? Кажется, она не представлялась. Ничего. Завтра спросит и отправит ее восвояси.

Какой стыд! А еще наследник Великого Дома!

Пока его не было, огонь в печи потух. Пальцам было больно, но он все же наломал лучин и поднес одну к тлеющим углям. С первого раза огонь не появился, со второго тоже. Вот будет здорово, если он замерзнет насмерть. Тогда и делить кузницу не придется.

Очередная лучина в пальцах сломалась. Еще чуть-чуть и он превратится в ледышку. А может, были правы горожане, когда говорили, что эта кузница приносит одни несчастья своим владельцам? Аларис почувствовал, как сердце в груди сделало отчаянный удар и замерло.

Лучина выпала из его рук.

Глава 4 (3/4) Мимоза на морозе

Я вытащила из волос солому и огляделась. Это был стог сена в конюшне. На удивление, лошадей рядом не было, хотя моей кобылы тоже не нашлось, а вроде бы я ее ставила сюда. Интересно, она-то куда делась? Тоже мне, фамильяр ваннского розлива. Ощупав себя: по ощущениям все целое, я встала, одежда на месте, и начала вспоминать, как же я сюда попала.

Воспоминания обрывались где-то на четвертой порции помпончиков. Кажется, я выкупила это место для ночлега за пару золотых. Ну и расценки! Теперь понятно, почему этот городок славится своей способностью облапошить любого. Вроде бы меня не обманули, но осадочек остался: я заплатила Морису за ночь в деннике два золотых! Мест на постоялом дворе вчера не было, но стойла пустовали. Кроме меня, другие путники были пешими? Или места не было только для меня?

В окна пробивался сероватый свет — скорее всего, уже утро. Толкнув дверь, я вышла на улицу и поежилась. Действительно, холодное утро. Я перестала пользоваться силой, огонь перестал меня сжигать, ну и греть тоже. По привычке я не взяла с собой теплой одежды, а ранняя весна тепла не обещала. Клубы пара вырывались изо рта с каждым выдохом. Ну что же пар все-таки не пепел и не дым. Я огляделась: да, это был задний двор постоялого двора Мориса. Почесала нос и задумалась: куда же мне идти? Единственный пустующий дом — кузница какого-то Алара, которого я вчера так и не увидела. Ну что ж, больше, чем сердце непонятного наследника, меня сейчас интересовало пристанище: ночевать вторую ночь на сеновале мне не хотелось.

Я достала из-за пазухи кулон и представила перед собой кузницу. Бусина огня ожила, закружилась вокруг своей оси, попрыгала немножко, радуясь, что я наконец-то снова ею воспользовалась, будто со вчерашнего дня прошла тысяча лет, а не один день. Бусина покатилась по невидимой траектории, показывая путь.

Ну что ж. Я огляделась еще раз: вдруг моя кобыла куда-то забрела? Но кобылы нигде не оказалось. Неужели кто-то спер у меня лошадь? Что ж, остается этому воришке только посочувствовать: попробуй еще прокорми мою кобылу, да и с ее-то нравом справится не каждый.

Я пошла вглубь квартала, разглядывая все вокруг. Меловые человечки на вывесках двух таверн спали, набирались сил перед новым днем. За тавернами стояла мастерская сапожника с вывеской в виде подошвы башмака и припиской на ней: «После заката никого не принимаем». А мастеровые в этом квартале находчивые, я бы и не сообразила озвучить время, в которое работаю. Хотя у глав Великих Домов не бывает отдыха. Пройдя дальше, я наконец-то увидела два практически одинаковых здания. По закопченной трубе одного из них я поняла, что это кузница Алара. Вторая же выглядела совсем новой. Это было даже странно: создавалось впечатление, что ею никто так и не воспользовался, хотя она давно была построена.

В отличие от таверн, которые соперничали друг с другом, эти кузницы стояли рядом, будто бы две закадычные подружки встретились и о чём-то переговариваются. Они были практически одинаковые, разве что на второй не хватало потёртости, а первая стояла этак бойко, подбоченившись. Конечно, будить хозяина в такую рань — не лучшая идея, особенно когда хочешь сторговаться за лучшую цену. Но мне хотелось поскорее найти пристанище и наконец выспаться в нормальной кровати. Я подошла к той кузнице, которая выглядела рабочей, и постучала. Никто не откликнулся. Постучала снова, уже сильнее. Тоже тишина. Тогда я тихонько толкнула дверь — она оказалась не заперта — и зашла внутрь.

Кузница была вполне обычной, насколько я понимала в обычности кузниц. Я разбиралась в конюшнях, тренировочных залах и оружейных, неужели кузница станет чем-то особенным? Надеюсь, что нет. В кузнице было темно, единственное окно было закопченным, но ночная мгла начала рассеиваться и в неясном свете, и я смогла разглядеть очертания предметов. Я выдохнула, и облачко пара вырвалось изо рта. На сеновале и то было теплее. Странный какой-то холод для помещения с горном. Может кузнец запил или вообще не работает? Когда тут последний раз разжигали огонь? Может я ошиблась и эта кузница пустует, но труба была закопченной именно здесь.

— Эй, есть кто? — для приличия я позвала хозяина.

Тишина в кузнице была какой-то давящей и звенящей одновременно. Будто кто-то ударил металлом о металл, и ускользающий звук задержался в комнате, вместе с запахов угля и железа, и еще чего-то, что я пока не распознала. Даже пустующие дома наполнены звуками: впитывая магию хозяина потихоньку они оживают и начинают жить свою жизнь. А когда хозяин умирает дряхлеют вместе с ним. Серые стены покинутого замка встали перед глазами, и по рукам побежали мурашки. Надеюсь, что он понял, что я не умерла, просто ушла. На время. Я прислушалась. Ничего. Будто меня поместили в пустой кувшин и захлопнули крышку. Мне расхотелось жить в этом здании.

Даже если я не найду жилья в этом квартале, сегодня я здесь не останусь. Найду свою загулявшую кобылу и отправлюсь к северным воротам. Там есть рынок и притоны с комнатами для утех тоже найдутся. За два золотых, что вручила Морису, я могла бы жить в такой комнате месяц. Вот же дурочка. Пальцы на ногах стали подмерзать, и я пошевелила ими в сапогах. Может кузнец помер, и дом теперь умирает вместе с ним? Я принюхалась, но кроме слабого запаха мимозы ничего не почувствовала. Здесь была недавно девушка? Так недавно, что остался шлейф ее духов. Сразу воображение выдало картинку про старых дряхлых пеньков, которые помирали прямо во время акта любви. Б-р-р-р. Я потрясла головой отгоняя непрошенные фантазии.

— Есть кто живой? — прокричала я в направлении двери, за которой должна была быть хозяйская спальня. В памяти образ Алара так и не возник, хотя Морис и говорил, что тот сидел рядом со мной. Надеюсь, он не помер в эту ночь, а то повесят его смерть на меня. В полумраке комнаты я заметила странный проблеск на столе, а подойдя ближе, забыла как дышать.

На стойке лежал меч такой красоты, которую я никогда не видела. Лезвие словно выковано изо льда самой Бездны. Рукоять легла в ладонь, будто его ковали специально под меня.

Вряд ли кто-то есть достойней его, чем я. Я повернула меч, и в лезвие вспыхнула вязь. Я провела по ней пальцем. Вязь была внутри, священные знаки впечатали в руду, а потом сверху нанесли слой прозрачного льда. В сплавах я разбиралась плохо, зато в оружие — хорошо. Этот меч — произведение искусства. Как только разберусь с наследником — выкуплю его у кузнеца.

Я осторожно положила его на место, но еще несколько мгновений не могла оторвать взгляд от лезвия. Кузнец действительно искусен, раз смог запечатать руны.

Разглядывая меч, я и забыла, зачем пришла. Найти кузнеца, проверить, что он жив и можно убираться отсюда. Я огляделась, кроме инструментов и поделок, в комнате не было ничего, что могло бы мне рассказать о хозяине, стоит поискать спальню, ведь должна она у него быть? Света из окна хватало только на полкомнаты, вторая была во мраке, и если я собиралась дойти бесшумно, мне стоило обзавестись огнем. Я подняла было уже руку по привычке, чтобы призвать пламя, но вовремя остановилась. Не стоило тратить силы на пустяки, да и не хватало еще, чтобы этот кузнец увидел мою магию. Около очага должны быть лучины или свечка. В полумраке я ступала бесшумно, странные холод и тишина заставили насторожиться. Я сделала шаг и споткнулась обо что-то. Цверг тебе в печень! Так я думала! И зачем только я пришла сюда посреди ночи!

Рядом с очагом лежало тело. Судя по поломанным лучинам вокруг и скукожившейся позе, горе-кузнец пытался разжечь камин, но что-то пошло не так. Да уж. Повара в тавернах, у которых понос от собственной еды, кузнец, замерзший перед очагом – работники в этом квартале – ну такое. Я легонько пнула носком сапога кузнеца вбок. Пнула сильней. Другой бы застонал уже, будь бы жив. А этот точно мертвый. Вот чувствовало мое сердце, что не стоит сюда соваться. Я присела рядом и взяла его за запястье, сердцебиения не чувствовалось, а в кулаке кузнеца так и остались зажаты лучины. Видно до последнего пытался согреться.

Вот только странная какая-то смерть. Да, в комнате было холодно, но не настолько, что замерзнуть вусмерть. Я смахнула с лица кузнеца прядь медно-коричневых волос. Он оказался молодым и вполне симпатичным. Жалко даже, что помер. И, скорее всего, не по своей воле. Я огляделась, зачем убивать кузнеца, но оставить самую ценную вещь — меч? Убийцы — грабители? Конкуренты?

Хотя если они не забрали меч, то можно забрать мне. Не оставлять же его вот так. Насколько я помнила о тех, кто жил в этом переулке, они не способны оценить всю красоту клинка. А если надписи в стали не просто искусная резьба ради красоты, а символы, наполненные магией… я мечтательно вздохнула. Надо выйти с ним на улицу и попробовать в деле. Вот только если кто-то видел, как я сюда заходила, выходить с мечом и оставлять мертвого кузнеца не очень хорошая идея.

Надо избавиться от тела, и можно будет спокойно забрать меч себе. Для приличия я даже готова была оставить плату за него. Может у него есть семья? Кто-то же приходил к нему, пахнущий мимозой.

Я опять глянула на кузнеца, пытаясь понять, отчего он умер. Медно-коричневые волосы, скорее всего, из клана лис, белку я бы распознала сразу, тонкие черты лица, точеные нос и подбородок. Даже странно, что ётун такой… Стоп! В какой момент это безликое тело превратилось в красивое тело?

Кузнец, кстати, был поджарым и в отличие от кузнецов, что я видела в своей жизни, мышц на нем было как-то мало. Да на мне больше мышц, чем на этом. И тут меня осенило. А точно ли он кузнец? Может, кузнец убил вора, и пока я здесь сижу и размышляю, где-нибудь прячется? А я тут сижу на виду? Вот же дурочка.

Покрутила руку, что держала до сих пор в пальцах: запястье хрупкое и пальцы длинные и тонкие. Я перевернула руку ладонью вверх, может удастся прочесть его дороги и понять, кто его убил, а главное, как. Линии молчали, дар точно утерян. Перевернула тело на спину, оно словно замерзшая ледышка глухо стукнуло об пол. Значит, умер давно, да так давно, что успел закоченеть. Я ощупала тело, но ран не нашла. Может яд? Следов отравления не было. Или это был хороший яд. Хороший яд в квартале мастеровых? Я потерла лоб размышляя. Вместо того чтобы унести ноги отсюда, найти свою лошадь, снять комнату в каком-нибудь притоне, найти наследника, добыть сердце, я сижу и размышляю над тем, как умер кузнец. Да уж.

Его скорее всего просто заморозили заклятьем. Магией заморозки обладали не многие. Надо быть поцелованным Бездной, чтобы приручить холод, и такой силой обладал лишь Дом Вечности! Вот же!

Кулон привел меня именно сюда, потому что наследник должен быть где-то рядом. Я кинула взгляд в сторону стола с мечом — сталь поблескивала льдом, выпустила руку кузнеца и аккуратно потянулась за кинжалом на поясе, тот лег в ладонь, и сразу рукоятка его потеплела. Прикрыла веки и прислушалась. Где-то вдалеке проорал петух, скрипнула дверь через пару домов, слышно, как перед входом в кузницу напротив с умывальника капает вода. Где-то совсем близко еле уловимое движение воздуха. Я перестала дышать, пытаясь уловить звук. Легкий выдох. Чужой невесомый выдох. Очень близко, настолько близко, что если я протяну руку, то смогу сжать его в ладони. Что я и сделала. Распахнув глаза, я увидела, что схватила за ворот распростертое передо мной тело. И звук дыхания исходил именно из него. Других звуков в кузнице не было.

— Ты живой, что ли? — опешила я, выпустила ворот из рук, и тело упало, снова стукнувшись головой об пол.

Это меняло дело, если на кузнеца напал наследник Вечности, то, возможно, тот успел его разглядеть, и мне будет проще найти нужного засранца. Стоит немного побыть спасительницей кузнецов.

— Эй! — Я крепче схватилась за одежду, притянула к себе и затрясла. — А ну-ка, не вздумай умирать! Ты мне живой нужен! Слышишь!

Так и не дождавшись ответа после нескольких минут тряски, я отпустила ворот, и кузнец упал обратно на пол. Я приложила пальцы к его шее, пытаясь нащупать биение сердца, хотя готова была поклясться, что не слышала его минутой раньше.

А может быть, просто не хотела слышать, одурманенная жаждой нового клинка.

— Алар! Или как там тебя, — Я отвесила кузнецу оплеуху, чтоб привести в чувство, но толку было мало, даже щека не заалела. Я ударила еще раз. По-хорошему стоило бы окатить его водой, обычно это помогало при обмороках, но учитывая синеву его губ, и холодность конечностей, обливать ледышку водой не стоит. Если не помер до этого, то могу случайно добить его я.

Засунув кинжал обратно в ножны, я глянула на свою руку, а потом, не осознавая, что делаю, призвала магию огня, и теперь пламя, которое молчало несколько дней снова разгорелось во мне. Рука тут же покрылась тонким слоем пепла, будто я решила вместо кожаных перчаток носить угольные.

Развязала завязки на одежде Алара, я распахнула рубаху, обнажая грудь, и положила на нее руку, туда, где тихо, почти невесомо, но все же билось сердце. Я не знала, что за магию применил к нему наследник Вечности, но на поле боя мне удавалось так спасти жизнь нескольким воинам. Я представила, что огонь внутри меня, превращается в целебное тепло, способное разогреть кровь и отогнать любую хворь, мой огонь, это не пламя-убийца, но целебный свет. Я сконцентрировалась и направила поток этого света через пальцы в грудь Алара, к его сердцу. Представила, как пламя не испепеляет, а согревает, напитывает жизнью. Если бы у этого ётуна была сарира, то к его магии на какое-то время добавилась и моя, но я ее не чувствовала, или в нем была настолько слабая магия, что даже не отозвалась на воздействие. Огонь моей магии потек вместе с кровью Алара по его венам. Я вздохнула с облегчением, впервые за долгое время огонь не сжигал меня изнутри, а спасительно тлел. Я не испепеляла, но пламенела. Как и говорила Сату, имя мое перестало быть устрашающим, и стало чем-то прекрасным.

Сквозь пелену тепла и неги я услышала вздох. Приоткрыла один глаз, надо все же проследить, чтобы не поджарить горе-кузнеца, — тот перестал быть синюшного цвета, щеки его порозовели, на одной из них даже красовался отпечаток моей ладони. Что же, надеюсь, в беспамятстве он не будет помнить, кого последним видел перед тем, как потерять сознание, и можно будет повесить оплеуху на наследника Вечности.

Теперь грудь кузнеца вздымалась, он дышал глубоко и ровно, жилка на шее билась почти в такт дыханию, и постепенно поза стала расслабленная.

Не помер.

Я прикрыла глаза, так хорошо мне давно не было, пламя, что сжигало меня изнутри, будто присмирело. Тело этого ётуна словно губка впитывало его, стараясь отогреться, хорошо же по нему ударил холодом наследник.

Сидела бы я так и дальше, выпуская из себя весь жар, но меня схватили за руку и больно сжали запястье. Даже удивительно для такого щуплого кузнеца. Может, и вправду он настоящий кузнец, а не какой-нибудь бродяга, зашедший сюда случайно?

— Что ты делаешь? — голос у кузнеца был хриплый, надеюсь, это он простудил горло, пока валялся на полу ледышкой, а иначе в такой голос можно запросто влюбиться.

Он хотел было отдернуть мою руку от своей груди, но переоценил силы. Не зря я этой рукой махала столько лет и не только на поле брани, но и на плацу, да и меч мой весил не перышко. Так что сила в этой руке у меня была.

Я покосилась в сторону прекрасного клинка и вздохнула: надо держаться легенды, и выглядеть правдоподобно. Хотя какая у меня легенда, я еще не придумала, пока ехала до города, как-то не думалось об этом, а потом не до того: помпончики, сестра, которой на минуточку, отдали мой венец, и та его приняла, даже не думая.

— Очухался? — я подбоченилась, но руку не отдернула. Судя по тому, что он не орет, что его обожгли, можно и дальше сливать в него силу.

— Что. Ты. Делаешь. — Процедил ётун, вцепившись мне в руку сильней и зыркая на меня так, будто я его не спасла сейчас, а как минимум лишила невинности.

— Вообще-то, снимаю с тебя проклятье. Тебя приложили каким-то замораживающим заклятьем. И ты тут посинел уже.

— Угу, — С усилием, но он все же отцепил мою ладонь от своей груди и тут же запахнул одежду. — Обязательно было меня раздевать? Похоже, у тебя нет ни стыда, ни чувства такта.

— Да? — хмыкнула я. — А у тебя, похоже, нет чувства благодарности. Я, между прочим, тебе жизнь спасла. Отогрела. Ничего не хочешь мне сказать?