Кузнечик цвета хаки

Пролог

Кроме литературы, чем и дышать, опускаясь на дно морское,

Чем убеждать себя, что после дна еще одно, и земля не шар,

Чем утешаться, слыша, как год от года пуще грозится кое-

Кто досадить по первое нам число, вгоняя в озноб и жар?

Первое – а нынче уж вон какое. Кошмар.

М.Щербаков

ПРОЛОГ

24 августа 1891 года.

Эйле.

В доме горел свет. Тени рам крестами падали на грязный огород с торчащими на межах кустиками полыни, на мокрые плитки дорожки.

У калитки, присвечивая себе фонарем, топтались два гражданина откровенно казенной наружности. Рассматривали какие-то бумажки. Видимо, решали, а туда ли они пришли. Анджей и без фонарика знал, что туда.

За электричество было не плачено месяца три. Не от скаредности или потому что денег не было. Деньги-то были. Но от мысли, что нужно вставать и тащиться на почту, подписывать там какие-то бумажки, становилось тошно. Такое состояние накатило на Анджея еще зимой, мучило всю весну, немного отпустило летом -- и вот опять, с первыми желтыми листьями на березах вернулось, тягучее, как зубная боль.

Только лучше бы у него болело хоть что-нибудь. Чтобы, по крайней мере, чувствовать себя живым.

Он и в лицей в прошлом году ходил через пень-колоду, а поскольку родители пребывали в отъезде, поручив почти совершеннолетнего сына заботам полуглухой соседки, заставлять Анджея шевелиться было особенно некому. И даже Юленька, очередная случайная пассия, ничего поделать с этой вселенской ленью не могла. Или не хотела. Анджей не очень-то разбирался.

Яблони терлись о крышу мокрыми ветвями. Заунывный такой шорох. Ничего не хотелось делать. Вообще ничего не хотелось. Отсутствие желаний — это смерть?

Под предостерегающие вопли Юленьки с крыльца он дошагал по огороду до калитки. Земля была мокрая и противно чмокала под надетыми на босу ногу резиновыми сапогами. Где бабье лето с его золотом, синим небом и летящими паутинками? Или он один такой, ощущающий в осени приближение смерти? Влюбляться вредно. Особенно в Юленьку. Лучше заварить чай и глотать огромными чашками; обжигаясь, пробуя на языке аромат. И травки не класть — это все равно что хлебать запаренное сено. Зачем он согласился, чтобы она пришла?

— Энергонадзор. Открывайте.

Он постоял в сенях, размышляя, какими неприятностями может быть чревата лояльность. Потом распахнул дверь.

— Где у вас счетчик?

— Вот сюда, — чувствуя, как глаза любопытной девицы буравят спину между лопаток, сказал Анджей. Указал на квадратную дыру в полу. — Осторожно, лестница гнилая.

Зловеще скрипнула первая ступенька

Анджей знал, если накликать события, они произойдут. И совсем не такие, как хочется. Совсем наоборот, что и есть всего гаже. Вчера, от полного отчаяния и желания хоть как-то повеселить собравшихся на чаек приятелей, он сочинил и даже записал на клочке бумаги байку про домашнего злодея, заманивающего в дом то водопроводчиков, то почтальонов, то, вот как теперь – контролеров. И они все исчезали бесследно. Вроде девиц, охмуряющих Синюю Бороду.

Дом вообще был овеян легендами. Например, про невинную кошку, затерянную в его глубинах. Или про призрачную старуху, согласно тем же легендам, Анджееву бабушку. В огороде она была еще вполне зрима и физически воплощенна, но когда заглянувший в гости старый добрый знакомый Лаки отвел взгляд... Лаки – это для друзей, а для прочих – Александр Валентинович, эсквайр, потому как должность обязывала… а был беспутный эсквайр, ни много ни мало, старостой второго курса в Эйленском Корпусе, и начальство ценило его незнамо за какие заслуги. Так вот, Лаки характером отличался скверным и никому и ничему не верил на слово. Но Анджею рассказывал об исчезновении мистической бабушки со сладким ужасом и почти слезно просил друга признаться, не тот ли бабушку выдумал. Бывает ведь... Анджей загадочно отмалчивался. Или сказание про мумии и два выключателя... и про калитку с неправильной щеколдой. Потому что вверх ногами. Но нормальные люди не знают! А вздумаешь через забор, так вместе с ним и завалишься.

Бедные воры, стонал Лаки, если вздумают к тебе залезть.

— Красть нечего.

— А рукописи?

Анджей молчал.

Из погреба не доносилось ни звука.

— Все, — сказал Анджей, посветив вниз трофейным, оставшимся от контролеров, фонариком. – Больше они тут шастать не будут.

— Почему? – Юленька смотрела на него в священном ужасе. Причем, вполне натуральном.

— А нету никаких контролеров. И не было никогда.

— Это… погреб? Это что, если я туда спущусь, я тоже… исчезну?

— Ты же барышня, а не мессир из энергонадзора, — возразил Анджей резонно.

— И тебе… их не жалко?

— Может, и жалко, — неуклюже соврал он. В самом деле, если начать задумываться об истинной природе событий, недолго и спятить. Почему-то Анджей был уверен, что попавшие в его погреб контролеры благополучно выживут. Только где-нибудь не здесь. В другом мире. И будут там терзать неплательщиков визитами и угрозами. А впрочем, не его ума это дело.

— Пошли чай пить, — сказал он.

— Он меня предал, — сообщила Юленька, для пущей убедительности всхлипнув и поднеся к носику платочек с вышивкой. Юленьку полагалось утешать и жалеть, и даже пытаться поцеловать в щечку, невзирая на опасность схлопотать по морде за наглость. А иначе как же.

— Тебе плохо? – спросил Анджей. Не потому, что испытывал сочувствие, а потому что именно этого от него ждали.

— Нет. Только я каждый раз убеждаюсь, что люди такие, как я о них думаю. Обидно.

— И никогда не ошибалась?

— Всегда в худшую сторону. И вообще, не смущай меня.

Она обхватила колени руками и щурилась на мерцающий в печке огонь. Кошка, подумал Анджей. Она похожа на кошку. И пришла по-кошачьи, поскреблась под дверью, потом потерлась спиной, помурлыкала – и он купился, как дурак. Как покупались все остальные, кого Юленьке взбредало на ум дрессировать. А теперь она сидит и рассказывает, какой плохой ее бывший ухажер. Банально. Он, Анджей, на такие переживания не способен.

Желания отсутствовали. Словно он уже умер, но зачем-то еще ходил, сидел, даже ел, запивая чаем сметану с сахаром — ел маленькой аккуратной ложечкой, опасаясь, что в какой-то момент эта сметана полезет наружу. А здорово было бы совсем не есть...

— Еще чаю? — вежливо спросил он у Юленьки.

— А зачем они засовывают соню в чайник?

— Хотят проверить, может ли соня жить в чайнике, — механически выдал он. — Ты эту книжку любишь?

— Она не про меня.

— Интересно, — вслух подумал Анджей, — почему мы так любим книжки, про которые думаем, что они – про нас?

— Потому что каждому человеку интересен только он сам, остальное – чепуха или хорошие манеры.

Надо же, подумал он, какие мысли могут водиться в этой хорошенькой рыжей головке. Было противно – как будто Юленька могла догадаться, что именно он о ней думает.

— Давай, лучше, я тебе стихи почитаю.

— Свои?

— А то чьи.

— Про меня?

— Хочешь – про тебя…— Анджей глотнул чаю и поморщился. Показалось чересчур сладко. Сахару переложил, что ли?

Он ушел на кухню, налил свежего кипятку, вернулся к Юленьке, но едва потянулся к заварочному чайнику, в доме погас свет.

Зажигая приготовленную заранее свечку, Анджей начисто забыл про заварку и сахар, отпил из чашки и замер с полным ртом. Сахарница была на месте, и Юленька сидела с невинным видом, будто и не старалась только что отравить его таким неэкономным способом.

До кухни Анджей едва добежал. С омерзением плюнул в раковину и старательно, с мылом, вымыл чашку. Опять налил воды. Из-под крана, наощупь. И пошел в комнату, спотыкаясь и вздрагивая, когда ледяная вода плескала на шлепанцы. Он столкнулся с девицей на каком-то из витков коридора, и Юленька, прислоняя ладонью фитиль свечки, сказала с упреком:

— Ты меня отравить решил? Я же просила сахару не класть! У меня фигура!..

Анджей подумал, что к слову «фигура» можно подобрать изумительную, хотя и банальную рифму, вот только Юленьке не понравится… а вслух сказал:

— В ночь ночей откроются тайные ворота неба, и вода в кувшинах станет особенно сладкой.

— Чего? — Она потрогала Анджею лоб. Как заботливая мама. И это его добило.

Рысью он понесся на кухню и стал пробовать воду из всех емкостей и источников. Юленька осторожно повторила его подвиги и на втором половнике сдалась. Пить это было невозможно.

Анджей рухнул на скамью рядом с ведром, сложил руки на коленях и замогильным голосом произнес:

— Ну, все! Повешусь и утоплюсь!

Юленька разразилась истерическим хохотом. Приключение было очень даже ничего. Особенно если учесть сгинувших в погребе контролеров. Через какое-то довольно продолжительное время (ведь даже попить нельзя было, чтобы успокоиться) она изрекла:

— Представляю себе. Полночь, два идиота носятся со свечкой по кухне и воду пробуют.

Анджей сначала задумался, а потом вытащил из подвесного шкафчика темную высокую бутылку.

Юленька глотнула вина и вздохнула с облегчением.

— Никогда не думала, что эта нидская кислятина бывает столь приятна для сердца и желудка.

Анджей молча согласился.

— А стихи у тебя ничего, — протянула она одобрительно, стоя на пороге и поправляя шарф. – Вполне.

— Чего? – изумился Анджей. Сколько он помнил события этого дикого вечера, до стихов у них с Юленькой дело не дошло. – Какие стихи?

— Ну, я там почитала… у тебя на столе, пока ты по кухне прыгал. Стихи и еще рассказ какой-то. Грустный. И зачем ты их там всех убил?.. — прощаясь, она благосклонно подала ему руку – с явным намеком на романтический поцелуй.

Не заметив протянутой руки, Анджей метнулся к печке и стал выгребать из-под нее и расшвыривать по полу тетрадки и прочий бумажный хлам. Юленька подобрала блокнот и, открыв наугад, прочла с выражением:

— Падает снег словно пух.

В воздухе вижу я стаи

Проголодавшихся мух.

Мухи на юг улетают.[1]

— Заткнись! – заорал он в ярости.

Юленька надулась и засобиралась домой. Романтический момент был испорчен окончательно и бесповоротно.

Проводив барышню до калитки, Анджей прошлепал к колонке. Надо было накачать воды – может, вкусом она ничего, не так омерзительно, как в доме.

Поеживаясь от моросящей сырости, он налег на рычаг, по привычке глядя поверх яблоневых крон – на черную стену заброшенного городского парка, начинающегося прямо за забором – его дом был крайним в поселке. А за парком была река и мост, через который то и дело грохотали поезда. Так часто, что Анджей привык и уже не замечал.

Там, над парком, стояло, застилая полнеба, мутно-багряное зарево.

Небо было совсем рядом: косматые, словно кометы, звезды и серпик луны. Поезд, замедляя ход, плавно втягивался в стальное жерло моста, длинная его суставчатая тень, отороченная вспышками малиновых огней, отражалась в реке. Не сдвинувшись от колонки ни на дюйм, Анджей видел все это так ясно, как будто сам стоял на насыпи, и даже слышал, как осыпается гравий под его несуществующими шагами.

Поезд был уже на мосту, уже грохотали по железным стыкам вагоны, гудела земля и гудел воздух, как что-то вдруг изменилось в мире. Мост переломился пополам, словно соломинка. Совершенно легко и бесшумно. И вагоны, сияя огнями окон, стали падать вниз, и уже в падении их внезапно охватывало пламя. Вода принимала их без единого звука, и над всем этим стоял удивительный, ярко-белый свет, в котором происходящее выглядело призрачным, ненастоящим. Анджей видел, как выскочил из будки ошалевший от ужаса часовой, и в глазах его не было уже ничего человеческого. События стремительно вытирались из памяти — так исчезает под ластиком след карандаша на бумаге. Того, что было потом, Анджей почти не помнил. Помнил, как поезд внезапно остановил свое падение, и часть вагонов, лишившись опоры, повисла над рекой. Это было противоестественно, вразрез со всеми и всяческими законами физики и здравого смысла. А потом наступила тишина и забытье.

Тугая струя воды била в перевернутое кверху дном ведро. Анджей сидел на меже, тупо таращась в остывающее небо.

Когда его принимали в Корпус – сразу на четвертую ступень, уже после всех экзаменов и многочисленных и нудных тестов, в которых убей бог непонятно что тестировали... во всяком случае, отнюдь не знание литературы и языка... после всей этой тягомотины Анджея вызвали в приемную к ректору и там, среди пыльных фикусов, всучили бумажку. На сером листке полуслепой машинописью сообщалось, что он, такой-то, поступая в Корпус, настоящим осведомлен о последствиях написания литературных произведений, имеющих в основе Абсолютный текст, и чтения таковых -- как собственного сочинения, так и авторства других, ему подобных творцов — вне стен учебного заведения. Анджей прочел и глупо хихикнул. С какой прыти он будет писать что-то на основе чего-то -- чего и сам не знает. Дурак он, что ли?

Выяснилось, что таких дураков тут полным-полно.

Как только умный Анджей раскрыл рот, ему тут же доходчиво разъяснили, что Абсолютный тест есть ритмизированное неким, неизвестным науке образом, литературное произведение, обладающее способностью изменять вещный мир сообразно своему содержанию. Иногда не точно по тексту, но близко к тому. И такие прорывы грозят реальному миру, в котором, кстати, обретается сам мессир Саварин, а также родные и близкие ему люди, Отечество, наконец! — мором, трусом и гладом. Примеры имеются. Достаточно полистать подшивку газет за прошлый год.

Ах, он в наивности полагал, будто катастрофы происходят сами собой? Ну и зря. Ибо давно известно, что в этом мире место божьего промысла занял злобный автор. И такая грустная традиция повелась примерно со времен Одинокого Бога. Только тот не знал, как с этой напастью бороться, почему создатели -- авторы, то есть -- и сгорали, не имея возможности излить слова на бумагу. Но сейчас, в эпоху гуманизма и просвещения...

Одним словом, он все понял и сей же час подпишет. А додумает свои умные мысли уже потом. Не сумеет сам додумать -- добрые наставники помогут. Они затем тут и есть, чтобы таких, как Анджей, учить пользоваться своими неизреченными талантами, а заодно ограждать и контролировать.

Царапая скверным пером на бумажке свою фамилию, Анджей и представить себе не мог, что все только что сказанное когда-нибудь коснется его самого. Он думал, что все это -- не более чем странная шутка школьного начальства. Неуклюжая попытка соорудить удобный повод надзора за воспитанниками. И только теперь, сидя между раскисших грядок, таращась в небо и вдыхая пахнущий гарью ветер, он понял, какая это была правда.

И еще понял, что ему грозит за то, что он эту подписку нарушил.

— Я знаю!! Я знаю, кто это сделал! Пустите меня!!

Растрепанная барышня, кулачками размазывая по напудренным щекам слезы, голосила на крыльце. Несколько прохожих, оказавшихся в неурочный час на городской площади перед жандармерией, с любопытством наблюдали душераздирающее зрелище. Потом наглухо, казалось бы, запертые двери отворились, показался дородный, с дубинкой на поясе и опоясанный портупеей, как лошадь сбруей, городовой, и вопли девицы стихли в недрах полицейского участка.

[1] Т.Собакин.

Часть 1. Эйле. Глава 1

Год 1891, 2 сентября. 10.00

Эйле, набережная.

Еще полчаса назад Даг и представить себе не мог, что может существовать на свете этот северный, с неуловимым оттенком имперского курорта, город:утопающий в зелени, просоленный морем и хлестким ветром, осененный перистыми листьями каштанов и нидских акаций, с голубиной канонадой в узких глухих переулочках. Где стены домов смыкаются так близко, что исчезает ослепительно синее, в ласковых барашках облаков, небо. Где трамваи дребезжат на старой брусчатке, а в парке, спрятавшись под полосатыми маркизами, играет вальсы городской оркестр. Мороженое тает в стеклянной вазочке, пахнет кофе и горячей от солнца землей. Кузнечики стрекочут в каменных руинах Каламиты… город, где причудливой архитектуры дома похожи на уснувших химер, и на бастионах Чаячьего Форта спят, уткнувшись тупыми мордами в невысокие пирамидки будто игрушечных ядер, выкрашенные черной масляной краской пушки.

Даг Киселев, мичман второй статьи, сошедший на берег в увольнение с барка «Мирабель», прежде никогда не был в Эйле. Но четким ощущением кадрового военного и творца знал, что раньше здесь все было иначе.

Дождик моросил, мерно постукивал по туго натянутому тенту уличной кавины. За столиками, по случаю раннего утра и непогоды, было пусто, ветер гнал по плитам набережной слипшиеся в рыжие комки листья акаций, шебуршал серебряной фольговой оберткой от мороженого. Под пирсами глухо плюхала бутылочного цвета вода.

Пирсы тоже были пусты. До первого рейса на Ниду, как гласил потрепанный листок расписания, еще около двух часов, а желающих гулять по такой погоде найдется немного. Впрочем, один малахольный любитель дождя и штормящего моря обнаружился скоро. Он бродил по причалу, неприкаянный и несчастный, время от времени приподнимая над лысеющим затылком соломенное канотье и отряхиваясь по-собачьи. С канотье при этом маленькими водопадами низвергалась дождевая вода. Иногда, в порыве отчаянного нетерпения, мессир вытягивался на носочках лаковых штиблет и из-под ладони вглядывался в мутную пелену, повисшую над морем. Море было пустынно, и у Дага возникло стойкое подозрение, что катера могут сегодня и вовсе отменить.

Когда очередная волна, коварно подкравшись к пирсу, обдала мессира пенными брызгами, отчего он пискнул и шатнулся назад, теряя равновесие и роняя канотье, Даг сжалился.

Вылезать под дождь из-под тента не хотелось, и он просто окликнул страдальца, приглашающе помахав рукой. Тот оглянулся, одарив Киселева безумным взором, еще раз проводил глазами уплывающее по пенным бурунчикам канотье.

— Присаживайтесь, — сказал Даг. — Сейчас кофе принесут. Будете?

— А?..

— Кофе, говорю, будете?

— Вы неоценимо добры.

— Ну еще бы, — согласился Даг. Его доброта была понятием неоспоримым, как этот дождь и воробьи, набившиеся под портик Океанариума, вычурной серой громадой смотревшегося отсюда в профиль: изъеденный ветрами и влагой, в оспинах многочисленных обстрелов камень, плавные изгибы огромных окон, кое-где, по бедности, заколоченных фанерой.

Плетеный стул скрипнул. Качнулся полосатый тент, проливая на пол и отчасти на скатерть озеро воды. Мессир вытащил из кармана платок размером с полотенце, трубно высморкался.

— Шляпа улетела… да-с.

— Плюньте, — посоветовал Даг, беспечно созерцая темнеющий новой тучей горизонт.

— Я бы, знаете, с радостью. Но встречать даму без шляпы…

— А вы встречаете?

— Катером, с Северной стороны. Но, боюсь, в такое ненастье… Как вы думаете?

— Думаю, что вам следует разжиться хоть плохоньким букетом. Раз уж намечается дама.

До ближайшего рынка было рукой подать. Даг знать этого никак не мог, но – осознавал отчетливо, как будто всю жизнь тут прожил. Он даже помнил эти путанные переулочки, которыми от набережной следовало пробираться до торговых рядов. Определенно, за последние сутки он слегка повредился умом.

— Давайте деньги, я сбегаю, — неожиданно для себя предложил Киселев. — Там утром всегда бабки цветами торгуют. Ваша дама какие предпочитает? Эй, вы что? Решили, что я жулик?!

— Помилуйте, — засопел мессир обиженно и опять обтерся своим чудовищным платком. – Просто вон уже катер…

— Ну да, — скучно согласился Даг, разом утеряв всякий интерес – и к малахольному владельцу утопленного канотье, и к дежурному пароходику, упрямо взрезающему носом буруны Стрельненской бухты, и к ожидаемой быть даме. Кофе бы принесли… и хорошо бы узнать, где ближайшая почтовая контора: он договорился, что денежное довольствие ему пришлют почтовым переводом. Потому что, как ни верти, а не был Даг Киселев в Эйле никогда, а если вдруг и был да забыл – за два года, прошедших после войн за веру, этот город поменялся до неузнаваемости.

— Ой, мона! Добрая мона, а я вас ждал!

Запихивая в карман кургузого пиджака носовой платок, недавний Дагов собеседник шумно вознесся со стула, едва не опрокинув столик и тент, и врезался в толпу сходящих на берег пассажиров. Там, производя разрушения, подобно хорьку в курятнике, мессир выщемил и выволок под акацию невысокую тощую девицу с рыжей косой и плетеной корзиной. Любезно толкнул жертву на мокрую лавочку, сам пристроился рядом и принялся вдохновенно вещать, всплескивая пухлыми руками и то и дело утираясь вновь извлеченным из пиджака платком.

Судя по всему, мессир принадлежал к вездесущей породе просителей. Представитель обиженных, больных и слабоумных. Это Даг себе вполне представлял. Но вообразить «с другой стороны» дуэта закутанную в шаль с длинной бахромой барышню, больше похожую на кухарку состоятельных господ, чем на благородную мону – увольте, никак не получалось.

Проситель токовал, как глухарь на весенней полянке. Неожиданно явился миру набитый бумагами саквояж, из которого надоеда выудил засаленную с белыми трогательными тесемочками папку. Страницы распирали ее, лезли в продранные картонные края. Даг подумал, что одно лишнее движение – и листы полетят в щедро поливаемые дождем лужи.

— Вы с ума сошли! Уберите! Я даже смотреть на это не буду!

— И не надо! Не смотрите! О, добрая мона! Пускай он только взглянет! А там уж, если оценит, я в долгу не останусь.

— Боже, да зачем же вам это нужно?

— А как же, мона Даная! – давешний Дагов собеседник вцепился в ручку корзины и заглядывал барышне в лицо. — А рекомендация? Ваш супруг меня рекомендует, и куда им всем деваться в издательстве… примут, как миленькие. А то ведь иначе как же… Семья, дети… А на вспомоществование от литературного общества прожить можно безбедно…

— Пустите меня! – она вырвала корзину и поднялась.

Даг наблюдал за сценой в легком изумлении. А когда понял, что в несколько глотков, не чувствуя вкуса, выхлебал принесенный кофе, расплатился и уже встает, подумал, что окончательно сходит с ума.

Ну конечно, он от нее не отстал. Плелся следом, поминутно сморкаясь в жуткий свой платок, и гундел. Мона Даная, между тем, прошлась сперва по зеленным рядам, потом по молочным. Корзинка потяжелела, из нее торчали унылые луковые перья и горлышко молочной бутылки.

Даг лавировал в толпе, стараясь оставаться незамеченным. Но когда на выходе с рынка проситель, окончательно изнемогши от безысходности, попытался выхватить из рук своей жертвы корзину, Киселев не выдержал.

Впрочем, не успел.

Неудачливый литератор дернул Данаю за локоть, потянул плетеную ручку вниз, девушка отшатнулась, и корзина, столь тщательно оберегаемая от посягательств, полетела на мостовую. Покатились в лужи румяные яблоки, головка сыра, булькнуло, проливаясь из расколотой бутылки, молоко… То, что уцелело, в миг растащили вездесущие коты и мальчишки. Даг думал, девушка зарыдает и бросится в лужи подбирать. Но не тут-то было.

Не вмешайся Киселев, и через минуту эту сладкую парочку разнимали бы жандармы в ближайшем участке. Заодно с лекарями по глазным болезням. Когда из-за угла донесся заливистый полицейский посвист, Даг ввинтился между целящей в глаза несчастной жертве фурией и портфельчатым писателем.

…Содержимого Дагова кошелька хватило на все, кроме корзины. Поэтому он потребовал, чтобы Даная сняла шаль. Сверкнув негодующим синим взглядом, Дани послушалась. В шаль Киселев увязал продукты, вручил Данае бутылку с простоквашей – молока им уже не досталось – и так, напоминая скорее руан-эдерских беженцев времен Песчаной войны, нежели добропорядочных граждан, под недоуменными взглядами прохожих они дошли от пристани до самого дома.

— Сколько я вам должна? – отнимая у Дага узел с продуктами, сухо спросила Даная. – Только не вздумайте отказываться. Я не побирушка.

— Еще скажите, что вы и впрямь благородная мона.

— А, по-вашему, кто?

Даг тактично промолчал. И отворил перед спутницей дверь парадной.

Он помог Данае дотащить покупки до квартиры и стоял, ожидая, покуда она отыщет в кармане жакета ключи.

— Ну вот, потеряла…

— Там кто-нибудь есть?

— Муж, — сказала Даная, пожав плечами.

Даг удивился, но промолчал. Надавил сонетку звонка.

Долго не было слышно ни звука. Потом прошлепали неуверенные шаги, звякнула цепочка замка. Дверь отворилась, и на пороге, в полумраке прихожей, Даг увидел – самого себя. Только лет на десять старше.

То есть это ему сначала так показалось. Присмотревшись, Даг понял, что, на самом деле, они почти что ровесники. Но сходство было удивительным и пугающим. Как если бы Даг, обладай он вдруг талантом живописца, взялся рисовать свой автопортрет и задумал, для пущего эффекта, прибавить себе лет, жизненного опыта и орденов на грудь.

— Мессир? – забирая набитый провизией узел, невнятно удивился Дагов двойник.

— Вот, — сказала с неудовольствием Дани. – Прицепился как репей. Ну, что я могла поделать…

Так, подумал Даг раздраженно. Сейчас он примет меня за ухажера дорогой супруги и, ясен пень, спустит с лестницы, ибо ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным.

Оправдываться Киселев не собирался, потому как вины не ощущал. Только досаду. Надо полагать, у моны Данаи столько скелетов в шкафу, что защищается она машинально. Впрочем, что ему до чужих супружеских борщей.

— Мона, мессир. Всего доброго, — Даг козырнул и направился к лестнице.

— Подождите.

Он не мог не обернуться на этот голос.

— Вас, кажется, зовут Даг? Даглас… Киселев?

— Позвольте отрекомендоваться. Ковальский Александр Юрьевич, директор здешнего гуманитарного Корпуса. В свое время я имел честь знать вашего деда. Так что не удивляйтесь.

— Я не удивляюсь.

Ковальский врал – отчетливо, но как-то совсем не обидно и так, что хотелось верить в правдивость его слов.

— Тогда не злитесь.

— Я не злюсь.

Книги в этой комнате были везде, и казалось, вот-вот выживут за порог хозяев. Они распирали высоченный, в потолок, шкаф, и громоздились по углам стопками, вперемешку с бумагами в картонных папках. Рукописи были и на столе, древний раздолбанный «унвервуд» выглядывал из бумажных развалов пожелтевшими перламутровыми накладками клавиш.

— Даглас… Даг. Я предлагаю тебе сделку.

— Ты дьявол?

Полукруг света на столе, обозначенный светом лампы под зеленым матерчатым абажуром. Тетрадь и ручка, брошенная на недописанную страницу, рядом чайник с сиренью. Пенится, рушится в небытие белыми гроздьями… В той войне, которая начнется сегодня, ты не погибнешь. Ты уцелеешь – один из немногих… ты станешь писателем…

— Я буду морским офицером, как прадед!

В ночь перед началом войны за веру ему приснился чудной сон. Жуткий и очень похожий на правду. И человек, обещавший ему в этом сне жизнь и муторную литературную карьеру, вовсе не выглядел Люцифером.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Даг, с неловкостью выдираясь из объятий продавленного глубокого кресла. – Спасибо и все такое… но…

Вместо ответа Ковальский скрутил и сунул Киселеву под нос смачную и какую-то на редкость обидную фигу. И заорал в приоткрытую дверь:

— Даная! Кофе нам! Ведро, не меньше!

Она вошла, неся изящно сервированный поднос. Два наперстка с кофе, крошечные бутерброды и нарезанный лимон на блюдечках с фиалками, коричневатая горка сахарина в эдерской пиале. Ковальский воззрился на эту неслыханную щедрость с недоумением. Но промолчал.

Эйле. Гуманитарный Корпус.

Год 1891, 3 сентября.

9.00.

Длинная лаково-черная «каталина», торжественно объехав фонтан на площади и вспугнув клаксоном стаю голубей, свернула в круто убегающий вниз, к морю, переулок. Переулок был обсажен вековыми тополями. Сухая коричневая листва шуршала под колесами. Пахло цикорием и корицей – как будто дальше, в конце переулка, гостеприимно раскинулось уличное кафе, каких много в Эйле: с полотняными маркизами, букетиками в вазочках из-под мороженого на каждом столике и обязательной приблудной шавкой у входа, укоризненно глядящей в спину каждому, у кого хватило совести доесть пирожное без нее.

Никакого кафе, разумеется, в конце переулка не было. Крытая брусчаткой горбатая мостовая нырнула вниз, водитель авто выкрутил руль, машину едва не занесло в немыслимом повороте, заросли дикой акации за кирпичным дырчатым заборчиком раздались. Захотелось сдержать дыхание.

Высоко в небе, над глинистым, поросшим колючим дроком холмом пронзали небо готические краснокирпичные башни. Узкие проемы бойниц. Крыши с замшелой черепицей. И лиловый с белым флаг, лениво плещущий по ветру на донжоне. Бывший Чаячий Форт, а ныне, вот уже второй год кряду, милостью Хозяйки Круга – Эйленский Корпус, лицей для особо одаренных детей.

Сидящая на заднем сиденье роскошной «каталины» женщина вздохнула, складывая растрепанные листы газеты, стараясь не смотреть на фото и кричащий заголовок на первой странице. «Трагедия в Эйле: кто виноват?!». Фотокамера, удерживаемая дрожащей рукой репортера, тем не менее, бесстрастно впечатала в серебро дагерротипов развороченные чудовищным взрывом фермы Эйленского железнодорожного моста, падающие с многометровой высоты вагоны, бурлящее пылающими обломками полотно реки… потом берег, взрытый песок с темными пятнами, камыши – и людей, похожих на тряпичные куклы. По-хорошему, редактору «Эйленского курьера» следовало бы голову оторвать за излишний натурализм, но им, видимо, двигали благие цели: убедить общественность в ужасающих масштабах катастрофы, сплотиться и бросить все силы на поиски виновных. Потому что дураку же понятно: такие вещи сами собой не происходят.

Женщина в авто знала это достовернее прочих.

Порывшись в сумочке, она вынула пудреницу и, отвернувшись к окну, долго рассматривала свое лицо в крошечное зеркальце. Голубоватая амальгама отражала высокие, горящие нервным румянцем слишком худые скулы и большой рот, и морщины вокруг темных глаз, и волосы, упрямо лезущие из тугого узла прически. Красавицей ее мог назвать только полуслепой или влюбленный. И она это знала. И плевать хотела на то, как выглядит. Всегда. Но не теперь.

— К преподавательскому корпусу, — сказала она водителю, когда «каталина», миновав каменный зев надвратной башни, въехала во двор, полный галдящих лицеистов, астр, синих с алыми аксельбантами парадных форменок, натянутых на ленты флажков и прочей праздничной кутерьмы. Третье сентября, начало учебного года. Неизбежная суматоха вынужденного торжества. Гостья всегда ненавидела этот день.

Магистр Эйленского окружного департамента образования Вацлав Сваровски – подтянутый, сухощавый, аристократически ядовитый – встречал на крыльце. Вместе с братом – предводителем дворянства округа Яном Сваровски.

— Добро пожаловать. – Ян первый, как и положено маршалку, шагнул с крыльца. – Вы будете присутствовать на торжествах? — И ни слова про неслыханную честь для этих стен и прочую дипломатическую ерунду.

— Нет, милорд, — она поднялась по широким ступеням и останавилась рядом с ним. – Я здесь не затем. Газеты вы, полагаю, читали?

Он кивнул, поправляя очки в тонкой золотой оправе. Глаза за стеклами щурились так, что женщина едва удержалась от едкого замечания. Аристократы и нобили черт знает в каком колене, наследные эрлы провинции Эйле Сваровски отродясь мнили себя центром Вселенной и шею не гнули ни перед кем даже в более смутные времена.

Вацлав Сваровски махнул рукой, подзывая к себе мающегося поодаль подростка лет двенадцати. Тот подошел вразвалочку, тряхнул соломенной гривой и вызывающе уставился на гостью синющими глазами. Ангел, только крылушек не хватает.

— Лаки, найди кого-нибудь из учителей и скажи, чтобы церемонию начинали без меня. Я буду занят.

— И пусть ваш директор заглянет в свой кабинет, — добавила гостья, отворачиваясь, чтобы не видеть, как у мальчишки округляются от изумления глаза.

Часть 1. Эйле. Глава 2

Год 1891, 2 сентября. 10.30

Эйле, Корпус для литературно одаренных детей

Лаки нашел директора без всякого труда.

Директор Эйленского Корпуса Александр Юрьевич Ковальский сидел на подоконнике в лестничном пролете, ведущем в рекреационную залу, в окружении толпы старшекурсниц, заваленный букетами, как памятник, и слабо отбивался от приставаний и посягательств. Были к этому немалые поводы, потому что директор Корпуса был молод и, даже на придирчивый взгляд Лаки, хорош собой. Хотя события последних лет, а в особенности недавний мятеж – то есть, пардон, революция, поскольку, как известно, «мятеж не может кончиться удачей» – словом, свержение Хозяйкой Круга миледи Алисой и иже с нею Одинокого Бога, и осада маяка а окрестностях Эйле, и все остальное отразилось на директоре не лучшим образом. Лаки вдруг сообразил, что мысленно именует Халька по имени-отчеству и вообще по должности – и ужаснулся.

Пускай Александром Юрьевичем его зовут другие. Например, мессиры из жандармерии и настоятель местной церквушки Всадников Небесных на Яру, куда Хальк таскается каждое воскресенье к исповеди, как на работу. Лаки подозревал, что цели этих прогулок весьма далеки от долга истинно верующего… но подозрениями отрока никто не интересовался. В том числе и сам Хальк. Лаки же был удручающеделикатен и вопросов не задавал.

Впрочем, не так давно, терзаясь особенно злобным приступом любопытства, Лаки все-таки спросил. Момент для этого избран был не самый лучший: Миксот встретил мессира Ковальского выходящим из храма и, не обращая внимания на кислую мину на директорском лице, полюбопытствовал, за каким-таким лядом все эти походы. Он же не великий поэт Пушкин в изгнании! И вообще, теперь, когда Одинокий Бог побежден и все ликуют, — разве теперь могут быть какие-то проблемы? Писать – не писать… По мнению Лаки, это был вопрос исключительно вдохновения.

— Дитя ты наивное, — вздохнул Хальк. И объяснил доходчиво, чему именно и кому обязаны они этой победой и какие последствия их всех ожидают.

По словам Халька, выходило, что теперь, без Одинокого Бога, каждый волен писать, что ему вздумается, и ничего писателю за это не будет. Не обратится он в молнию и не сгорит над Твиртове. Но если писатель талантлив без меры, то плоды его дарования испытают на себе все окружающие.

— Ну вот, к примеру, пишешь ты про то, как злобные партизаны взорвали, скажем, крепость Кощея Бессмертного. А потом бац! – и Корпус сгорел. Это, брат, и называется «вторжение». То есть прорыв слова в вещный мир, — объяснил Ковальский. И добавил, что с некоторых пор ответ на извечный вопрос Метральезской революции «писать — не писать» лежит в плоскости не вдохновения, а совести творца.

А чтобы контролировать особенно бессовестных творцов, доброе государство в лице Алисы да Шер, Хозяйки Круга, понапридумывало тьму законов и указов. Например, про обязательную регистрацию и гласный церковный надзор для писателей. Или брать подписку о несотворении Абсолютного текста и невыносе оного за пределы Корпуса со всех воспитанников сего учебного заведения.

Поэтому он, Хальк, с некоторых пор ничего и не пишет. Чего и Лаки искренне советует.

Лаки и не писал. Как-то сразу он поверил в то, что Хальк не шутит. А добрые сказки после событий на маяке сочинялись исключительно с трудом. Лаки хватал развесистые двойки за сочинения по литературе, пожимал плечами и улыбался. Из без малого трех сотен курсантов он был, наверное, единственным, кто понимал истинную суть вещей. И помнил, что прежде мир выглядел совсем по-иному. Ну ладно, не единственным: вместе с Лаки в корпус попали и Викентий Сорэн, и Мета Донцова, и барон Эрнарский, – все те, кто еще совсем недавно составлял душу компании подростков из детского лагеря в окрестностях Эйле. Он еще не забыл, как они все вместе сидели в осажденном маяке, а внизу разворачивалось похожее на дурной театр действо, красивое и совсем не страшное. Кони, мечи, бородатые дядьки в покореженных латах…

Впрочем, и в таком мире, как оказалось, худо-бедно можно жить. И даже учиться. Лаки, как сироту, потерявшего родителей в пламени мятежа, доброе государство в лице тетки-инспекторши из департамента по опеке определило на учебу в только что созданный Корпус. В Корпусе, по задумке высоких столичных чинов, должны были учиться исключительно вот такие, как Лаки Миксот — сумасшедшие и одаренные, полагающие Слово мерилом и основой всего (впрочем, столько сверх талантливых не нашлось, поэтому зачисляли и остальных- - по обычному принципу, руководствуясь связями и успеваемостью). И оно же, государство, назначило Ковальского Александра Юрьевича, филолога-недоучку, бывшего неудачливого воспитателя (а заодно и не слишком удачливого и тоже бывшего мужа Хозяйки Круга), этим Корпусом руководить. Как человека наиболее сведущего в делах Слова и Мира.

Потом Миксот от души недоумевал. Почему Хальку, сделавшему для победы этого самого мятежа ничуть не меньше, чем, скажем, магистры из Алисиного Круга, не предложили должности в столице, не позвали, не признали побед и заслуг, не повесили орденов на шею. Ковальский отшучивался и говорил, что его шея для наград не приспособлена, а на должности и почести он плевать хотел. С башен Корпуса.

Его любили. Мальчишки ходили за ним, как пришитые, смотрели в рот и готовы были по первому слову хоть головой в море броситься. Девицы млели и таскали в директорскую охапками цветы. И даже то, что директор был вполне счастливо женат – во второй раз, — их не смущало.

— Сан Юрьич, — позвал Лаки, останавливаясь на последней ступеньке лестницы.

Растерянное лицо Халька выглянуло из кипени астр и георгинов.

— Чего тебе, дитя мое?

— Милорд Сваровски вас видеть хочет, — Лаки собирался прибавить, что у милорда сидят гости из столицы, и он даже знает, что это за гости, но не успел. Нехорошо побледнев, Хальк поднялся с подоконника, роняя под ноги цветы. Отстранил притихших девиц.

Он спускался по лестнице, почти не касаясь перил ладонью, с неестественно прямой спиной, и у Лаки, завороженно глядящего директору вслед, тревожно ныло сердце.

Серьезный и тощий, как виселица, секретарь распахнул перед ним белые с золотом двери. В глаза ударило неяркое сентябрьское солнце.

Бирюзовая, с толстым ворсом, ковровая дорожка глушила шаги. Хальк шел в тишине, не оглядываясь по сторонам, видя перед собой только узор из дубовых листьев и королевских лилий, украшающий ковер. Кабинет был длинен, и от солнца и вязкого молчания кружилась голова.

Стоящие полукругом жесткие кресла. Высокое окно с плоеными занавесями. За окном, сквозь кисею, сколько хватает глаз, небо и море, почти сливающиеся друг с другом. Белые искры чаек в синем мареве дня.

— Милорды, мессиры…

Он очнулся, только услышав голос Вацлава.

И остро пожалел, что вообще остался жив после всего, что случилось там, на маяке, почти два года назад.

Если прыгнуть с тридцатиметровой высоты на камни, вряд ли уцелеешь. Это только под влиянием Вторжения могло показаться, что под ногами – Мост. Ржавые рельсы в мокрой траве.

Создатель, он как никто другой, знал, какая это неправда. Иллюзия, вытканная затем лишь, чтобы не было так больно. Не ему – другим. Например, той же Алисе. Ну не мог он иначе! Оставаться заложником, цена свободы которого такая… что хоть удавись. Ave, Рене де Краон, Одинокий Бог, предлагающий выбор…

То, что было дальше, он знал в основном по рассказам и по статьям в газетах, которые прочел потом, но память сохранилась обрывками, и это было похоже на бред во время болезни, так неправдоподобно, что вообще не хотелось думать, как оно там и что.

Его хоронили – вместе с другими, кому не повезло уцелеть в той бойне, и Эйле занавесился лиловыми с черными лентами штандартами, и на кладбище было не протолкнуться от народа и огромных, в человеческий рост, венков из хвои. И был национальный траур, и газеты с пустыми полосами, и скрипки голосили из тарелок репродукторов заунывное адажио из «Чаячьего омута».

Позже — когда кончился этот угар и все успокоились и приспособились как-то жить, — придя в себя, Хальк, случайно забредший на оставшееся от маяка пожарище, обнаружил прибитые на остове стены таблички из черного мрамора. На табличках были имена и даты. Он нашел свою фамилию и замер в обалдении.

Судьба устроила ему королевский подарок. Роскошную ловушку, перед которой семь кругов ада выглядели детской страшилкой.

В первом круге, выглядевшем, как его собственный кабинет, были сидящие в креслах внушительного вида мессиры, из которых Хальк знал только Вацлава и его брата Яна – маршалка округа Эйле.

Невзрачного вида женщина в скромном деловом костюме и шляпке с вуалькой стояла поодаль, у окна.

— Я была несказанно рада узнать, что вы живы, милорд, — не поворачиваясь к нему, во всеобщем молчании сказала она. – Не знаю, чему пенять… вашей забывчивости, или злому умыслу, или пустой случайности…

— Или ревностному исполнению своих обязанностей вашими подчиненными, — в тон женщине закончил Хальк. – Вам не приходил в голову такой вариант, Алиса?

Она обернулась. Он успел увидеть – отчетливо, как во вспышке фотокамеры – закушенный рот, и пятна румянца на щеках, и тонкий шрам над правой бровью.

Мгновение ушло.

— То, что случилось – случилось, — произнесла она. — Причины пусть останутся на вашей совести, милорд. Вам видней, почему вы поступили так, а не иначе. Я бы не хотела сейчас искать виноватых. Тем более что события взывают, — широким жестом она указала на расстеленую на столе газету, тактично, чтобы не смущать окружающих, перевернутую первой страницей вниз.

— … Национальная катастрофа, вызванная, насколько смогли судить эксперты Круга, мистическими причинами… Круг делает вам честь, милорд, обращаясь с предложением…

Он слушал Яна Сваровски, плохо понимая смысл произносимых маршалком слов. Он смотрел на Алису и пытался понять, что движет ею в эти минуты. Государственный долг или что-то еще… что заставило ее приехать в Эйле. Наверняка у этой поездки было множество противников… он вспомнил Феличе, разыскавшего его в доме аптекарки из Ле Форжа, подбиравшей кого ни попадя после сражения на маяке. Несмотря на то, что формально Феликс Сорэн был всего лишь мажордомом у Магистра Лезвия Круга, неформально он исполнял обязанности советника Хозяйки, являясь при этом Легатом Церкви Кораблей, и был кр-райне сведущ в текущей политической ситуации. Тогда Феличе был мрачен и говорил скупо, из его слов Хальк понял только то, что воскрес он из мертвых весьма некстати. Не вписывалось его воскрешение в высшие государственные планы. Так что отнюдь не удивительно, что Алиса узнала обо всем только два года спустя.

— Вот, взгляните, это проект указа о создании цензорской структуры, которую вам предлагается возглавить.

— Оставьте нас, — ни на кого не глядя, сказала Алиса. – Выйдите все.

Алиса сняла шляпку и швырнула ее на стол, поверх разложенных бумаг с восковыми печатями в шагреневых круглых коробочках. Вынула из прически булавки, позволяя волосам рассыпаться по плечам. В каштановом щедро проступала седина.

— Я не буду каяться перед тобой. Мне – не в чем, — сказала она, вызывающе вздергивая подбородок. – Ты, конечно, можешь думать обо мне все, что тебе угодно… только списки погибших я подписывала сама.

Он пожал плечами.

Глупо сейчас уличать кого бы то ни было во лжи. Как может первое лицо государства не знать, кто возглавляет учебное заведение для детей из «группы риска»? Или не она утверждала его назначение? Впрочем, какая разница...

Потянувшись, Хальк распахнул окно. В кабинет ворвался соленый ветер и чаячьи крики. Пузырем вздулась занавеска, облепила лицо.

— Я вообще не думаю, что после того, что ты… вы все… сотворили, твоя жизнь превратилась в праздник.

— Если бы не то, что, как ты выразился, мы сотворили, твои милые дети, твои таланты и искры божьи… ты же сам это придумал. И записал. После пятнадцати лет каждое слово, начертанное творцом, его же и сжигает. Ты забыл? А так они живут… и пишут. И пока они пишут в этих стенах – мир благополучен. Сколько раз ты твердил им об этом?

— Если честно, то ни разу. При поступлении они подписывают бумагу, что ознакомлены с уставом Корпуса. И все.

— И ты считаешь, что этого довольно… А потом поезда рушатся в пропасть, реки выходят из берегов… словом, чума, холера и черная оспа в одном флаконе. Или ты думаешь, эта катастрофа на мосту – явление другого порядка?!

— Замолчи.

— Не нравится, да? – переспросила Алиса, кривя губы. – Правда, она, знаешь ли, никогда не нравится. За что боролись, на то и напоролись. А любовь и прочие тонкие чувства… они же тебе не мешали все эти гадости изобретать?

— Ты это сама придумала или подсказал кто?

— Я все и всегда делаю сама.

Сделалось смешно – и одновременно грустно. От такой наивности, граничащей с помешательством. Хальк закашлялся, чтобы не рассмеяться. Это выглядело бы оскорбительно, а он, идиот, кретин безмозглый, трус – он не мог себе такого позволить.

— Посмотри, — предложил он, распахивая перед Алисой стеклянные со шторками изнутри дверцы канцелярского шкафа.

Потревоженные резким движением, кипы газет обрушились Хозяйке под ноги. Клубами взвилась пыль. Алиса закашлялась.

— Что это?

— Это свободная пресса, душа моя, — пояснил Хальк с издевкой. – Грамотность – страшная сила. Здесь собраны все твои законотворческие изыски за время, прошедшее с момента победы Круга. Перечислить?

Он сидел перед разоренным шкафом на корточках, с непередаваемым выражением на лице перебирая желтые от времени газетные страницы.

— Вот, гляди. Это указ о регистрации по месту жительства всех литературно одаренных граждан в жандармерии в трехдневный срок. Это – о библиотеках и книгохранилищах. А вот еще дивной красы бумажка… о роли церкви в управлении государством. Мне продолжать? Ты вообще понимаешь, что происходит? Или ты так привыкла к тому, что тобой управляют, что уже не замечаешь этого?

— Я все и всегда делаю сама, — повторила она упрямо.

— Да неужто? – Хальк поднялся, отряхивая пыльные ладони и стараясь не глядеть на Алису. – Прости, но я знаю тебя уйму времени. Я ни в жизнь не поверю, что до всего этого, — он пнул носком ботинка по-крысиному шуршащую груду бумаги, — ты дошла своим умом.

Алиса потерла слезящиеся глаза. Пыль. В любую минуту может распахнуться дверь кабинета, и войдут братья Сваровски. Плачущая Хозяйка Круга. Вот тут она и узнает, насколько сильны в первых лицах округа Эйле верноподданические чувства… Халька повяжут раньше, чем она и рот раскрыть успеет.

— Оправдываться я не собираюсь, — проговорила государыня сухо. — Только, знаешь ли… это очень удобно: рассказать всем, какие они сволочи, и ничего не делать.

— А ты делаешь?

— А я думаю о благе государства.

— А твои магистры об этом знают? Или Феличе им о таких пустяках не докладывает?

— Я считаю, что кто-то должен отвечать за то, что творится с этим миром. Логично, если отвечать будет тот, кто его создал.

— А Рене де Краон у нас в соратниках?

Боже мой, думал он, стараясь не глядеть на Алису. О чем мы говорим, что мы делаем? Почему, пройдя через смерти, через немыслимый водоворот времен и путей мира, мы можем только упрекать друг друга, и обвинять во всех грехах? И куда подевалось все то, что двигало нами, когда, переставая быть людьми, мы становились творцами, придумывая этот мир и себя в нем – таких, какие стоят вот сейчас у этого окна, и смотрят на море… и чаячье перо, застрявшее в щели жестяного карниза, треплет и рвет ветром.

— Если твоих детей… да и не только твоих… всех, таких, как мы – если их не контролировать, таких катастроф, как на мосту в Эйле, произойдет еще великое множество. Это ты хоть понимаешь?

— Ну, допустим, — признал он нехотя. Было уже все равно.

— Вот проект указа. О создании особого департамента, который призван будет защищать этот мир… нас всех… от нас самих. Это необходимо. Ты должен понять.

— Допустим, я пойму, — сказал он тяжело. Бесполезно было даже пытаться объяснить – что все их усилия, и жертвы, и Чаячий Мост, и маяк, и еще многое другое – все это было зря. Чем они все лучше Одинокого Бога, если, вслед за ним, едва успели остыть пожарища, они, победители, тут же кинулись творить то, против чего так истово боролись?

— И каким же образом вы намереваетесь все это устроить?

— Почитай, — сказала Алиса устало, подвигая ему пачку бумаг. – Там все написано. Да, и еще указ. Я предлагаю тебе должность окружного магистра этого департамента. Печати и безопасности. Чтобы, так сказать, под чутким руководством…

От ее шляпки страницы едва уловимо пахли духами. Хальк морщился. Буквы прыгали перед глазами, как стая ополоумевших воробьев, буквы пахли лимонной полынью и степью.

Ветер, прилетающий от окна, застывал на губах кристаллами соли.

Он читал, медленно перекладывая в папке листы мелованной бумаги.

Собственно, указ не содержал ничего принципиально нового. Ну ходили раньше потенциально опасные писатели к исповеди по воскресеньям. Отчитывались, так сказать, перед лицом Корабельщика… ибо кому ж еще судить дела рук чужих, как не Господу нашему. Теперь будут ходить еще и в жандармерию. Не регистрироваться, как раньше, а, так сказать, на постоянной основе. И рукописи носить. А то как же!.. У Бога дел много, каждое дурное чадо не обогреешь, не призришь. А если писатели уже вдруг чего непотребного понаписали и кто-то от этого пострадал, а святые отцы мышей не ловят. А так государственное учреждение, люди при должностях… «И наложил на него Большую Круглую Печать» [1]. Мнэ-э.

Его дети не будут жить в резервации. Никакая сволочь не посмеет указывать им, о чем можно думать, а о чем нельзя. Слава Богу, у них достаточно мозгов и совести, чтобы понимать, к чему может привести неосторожно и не там произнесенное Слово. А если эти ублюдки хотят, чтобы дети не писали страшных сказок, пускай не превращают мир, в котором эти дети живут, в оживший кошмар.

— Знаешь, дорогая, — сказал он, с нескрываемым отвращением отодвигая от себя папку с бумагами. – Предложи эту должность кому-нибудь другому. Если найдешь того, кто одобрит эту гнусность. И вообще.

— Что? – спросила она с напряжением.

— Мы слишком долго беседуем. У тебя репутация испортится. Там публика заждалась.

В повисшем молчании он пересек гулкое пространство кабинета и распахнул двери в приемную.

— Милорды! С прискорбием извещаю вас, что предложение полномочий и должности, сделанное мне моной Алисой да Шер, называющей себя Хозяйкой Круга, не может быть принято мной в силу моральных соображений и принципов. За сим полагаю единственно возможным сложить с себя обязанности руководства вверенным мне учебным заведением и полномочия депутата городского Стортинга, дабы, без препятствий, разумеемых депутатской неприкосновенностью, понести наказание в соответствии со статьями Уложения…

Минуты две они слушали эту ахинею с широко разинутыми ртами. Ян в полном недоумении стянул с носа очки. Взгляд его, не защищенный стеклами,казался беспомощным.

— Что он несет, Ян? – в растерянности спросил Вацлав Сваровски.

— Он хочет сказать нам, что послал к черту все указы и приказы. Что завтра его, скорей всего, арестуют, и что тебе, как окружному магистру образования, следует подыскивать нового директора Корпуса.

— А еще, — через плечо сухо прибавила Алиса, — еще вам, милорды, надлежит провести внутреннее расследование на предмет доказательства непричастности воспитанников Корпуса к трагедии на железнодорожном мосту. Я сожалею, что вынуждена напоминать государственным мужам такие вещи. Но если необходимые доказательства не будут представлены магистру Вторжений округа Эйле к означенному сроку, либо не будут выданы виновные, вы отправитесь на каторгу за соучастие. Вы лично. Вам понятно, господа?

[1] А.и Б.Стругацкие

Часть 1. Эйле. Глава 3

Год 1891, 3 сентября, 16.00

Эйле.

— Дани!

Ключ застрял в замке и не желал выниматься. Хальк пнул ногой неповинную дверь и воззвал в глубину квартиры:

— Даная!

В кухне скворчало и булькало. Лилась вода. Потоп жена там устроила, что ли, в сердцах подумал Ковальский. Бухнул в прихожей тяжеленную сумку – бумаги, бумаги… куда ж без них, — и, как был, не разуваясь, ввалился в кухню.

Дорогая супруга вдохновенно месила тесто. Руки по локоть в муке, рыжая косища небрежно заколота на затылке, вот-вот развалится.

— Ты спятил?! — холодно поинтересовалась Дани, сдувая лезующую в глаза прядь волос. – Я тут полы намывала, а ты…

— Дани.

Ноги не держали. Вот так, со звоном в ушах и привкусом паленой кости во рту выходишь из кабинета дантиста. Хальк подтащил к себе табуретку.

— У тебя такой вид… беглый каторжник, не меньше, — Данаязадумчиво повертела в руках скалку. Вытерла о фартук руки. – Тебя что, с работы выгнали?

— Еще нет, хотя все к тому движется, — сказал он бодро. – Но дело не в этом.

— Ты идиот. А она стерва. Господи, ну сколько раз я тебе говорила… не связывайся с ней, не лезь не в свое дело…

— Это мое дело, — сказал Хальк с нажимом.

— Да?! А тебе не приходило в голову, что это все – да, и катастрофу на мосту! – она устроила исключительно для того…

— Дани, — сказал он.

В прихожей было темно. После того, как произошло крушение поезда, электричество то и дело отключали. А со свечами в их запасливом дому всегда было худо.

Дани возилась под вешалкой, отыскивая в куче беспорядочно сваленной обуви парадные туфли. Света, падающего из распахнутых дверей залы в коридор, было мало, Дани злилась. И пыхтела, как рассерженный еж. Хальк наблюдал за страданиями супруги, стоя на пороге комнаты, упершись руками в косяки. И думал, что одолеть Данаю ему не под силу: уж если жена чего задумала, обязательно сделает. Даже если для этого ей понадобится сигануть головой вниз с пожарной каланчи. Вот только знать бы еще, что именно у нее на уме.

— Я, солнце мое, уже много лет как Дани...

— Куда ты собралась?

Дани выпрямилась, притоптывая одной ногой, уже обутой в туфлю. В темноте глаза дорогой супруги светились – сине, как у кошки.

— Ты идиот, — повторила она терпеливо, как младенцу. – Тебя вот-вот арестуют, а ты сидишь и ждешь.

Хальк язвительно хмыкнул.

— А что это за шаги на лестнице?

— А?.. – Даная затравленно оглянулась на входную дверь. За дверью была тишина, нарушаемая лишь дальними трамвайными звонками.

— Это нас арестовывать идут, — сказал Хальк. – Книжка такая. Не читала?

Дани со свистом втянула в себя воздух. Если бы не пыльное пространство прихожей, разделяющее их, она бы с удовольствием залепила мужу пощечину. Но прыгать в полутьме, да еще в одной туфле…

— Дурак, — пробормотала она со слезами в голосе. – Господи, ну разве нельзя что-нибудь придумать? Неужели тот… у того, кто это написал, не хватит совести признаться?! Почему ты должен отвечать за их подвиги?

— Потому что они дети.

— А ты святой!

— Дани, — сказал он миролюбиво. Обо всем этом было уже говорено-переговорено, и все без толку. – Не ходи никуда. Не позорься. Все равно ничего не добьешься. Приказ Хозяйки…

— Кого-о?! – от возмущения Даная едва не оступилась. Ухватилась за вешалку, но равновесия удержать так и не смогла. Груда пахнущих старыми духами и сигаретным дымом пальто обрушилась на нее, погребая в своих пыльных недрах негодующий вопль.

— И пойду! И добьюсь! Взятку дам!

Было смешно и одновременно грустно. И странно, что его жена – нежно лелеемое сперва родителями, а после любящим мужем дитя, сроду не знавшее ни забот, ни унизительной нищеты – способна на такие эмоции.

— Потому что я тебя люблю!. А твоя Хозяйка!..

В гневе Даная наугад нашарила под вешалкой вторую туфлю и выскочила на лестницу, едва не сбив с ног поднимающуюся с малышом на руках соседку с верхнего этажа.

Выкрашенное благородной охрой одноэтажное здание с поддерживающими мезонин колоннами и полукруглым невысоким крыльцом стояло в скверике на обрыве. Дани миновала длинную клумбу с полыхающюими поздними сальвиями, постояла, в нерешительности вороша носком туфли охапку шуршащей тополевой листвы.

В желудке словно поселилась холодная скользкая жаба. Дани переглотнула.

Нет такого позора, который нельзя было бы пережить. Она же не за себя просит! Она должна. Кроме нее некому.

Она поднялась по покатым, заваленным листвой ступеням. Помедлила минуту, читая табличку у входа.

Потом решительно потянула на себя тяжелую дверную створку.

Эти приемные, полные томных фикусов и канцелярской мебели, и похожие на снулых карасей секретарши!.. Щебечут умирающим голоском. «А мессира нет. Мессир выйти не могут. Они кота дрессируют».

— Минуту, — сказала, поднимаясь из-за массивного «ундервуда», стриженная под армейский ежик пожилая дама в строгом костюме. Поправила кожаный шнурок галстука на крахмальной блузке. – Я доложу.

— Меня примут? – не веря своему счастью, выдохнула Дани.

— Учитывая важность событий последних дней, мона Ковальская… Вне всяких сомнений.

Лучше бы ей отказали.

Милорд Юнгвальд, только что назначенный указом Хозяйки Круга магистром окружного департамента печати, казалось, еще не успел отвыкнуть ни от военной выправки, ни от генеральского мундира. Дани все казалось, что магистр проглотил портновский аршин, и сейчас ему сделается дурно. Он смотрел на жену опального директора Корпуса, склонив набок красивую седеющую голову, с выражением бесконечной скорби в серых близко посаженных глазах. И говорил долго и нудно. О том, что мона Ковальская должна понимать, сколь опасно и чревато поведение ее мужа. И виданное ли дело, в столь сложный для державы момент так безответственно себя вести… покрывать крамольные выходки распоясавшихся подростков. Ну конечно же, был злой умысел. Разве человек в здравом уме, болеющий за процветание государства, такое себе позволит? А потом скроется, переложив всю ответственность на чужие плечи… Вот если мона Ковальская желает облегчить участь супруга… может быть, ей что-либо известно о злоумышленнике…

— Я ничего не знаю, — сказала Дани. Болели спина и плечи. Наверное, в присутственных местах специально устанавливают такие неудобные кресла. Чтобы проситель не забывал, кто в доме хозяин.

— Жаль. Весьма жаль.

— Что с ним будет?

Милорд Юнгвальд в задумчивости поворошил в лежащей перед ним папке бумаги. Постучал карандашом. Столешница была укрыта зеленым партикулярным сукном. Звук выходил отвратительный.

— Будем откровенны, мона Даная… вы позволите вас так называть? Учитывая донесения наших агентов… Вы понимаете, что сейчас я поверяю вам следственную тайну? Ну так вот. Если вы имеете влияние на вашего супруга, ваша обязанность, мона Даная, донести до его сознания всю бесполезность протеста.

— Какого протеста?

— Видите ли… Ваш муж пользуется определенным авторитетом среди воспитанников Корпуса. А они неадекватно восприняли его действия. И намерения их весьма серьезны. Вы должны понимать. Что первостепенный долг вашего супруга – не поддерживать эти настроения, а напротив… А он, вместо того чтобы препятствовать, еще и рукописи свои бросает где попало. Я ясно выражаюсь?

— Вполне, — сказала Дани и поднялась.

Она не умела просить и плакать. И, двумя часами спустя, стоя в приемной начальника военного округа Эйле генерала Даниила Сорэна, отчетливо понимала, что и здесь ничего не добьется.

То, что сказал ей на прощанье, провожая до лестницы, милорд Юнгвальд, повергло Данаю в ужас. Пожимая локоток моне Ковальской, магистр сообщил, что, особым распоряжением Хозяйки Круга, в округе, скорее всего, будет введено чрезвычайное положение. Вторжения и все такое прочее… И определять судьбу директора Корпуса и его сообщников, по-видимому, будет военный трибунал, а вовсе не гражданский суд, как некоторые надеялись. Разницу между этими двумя инстанциями Данае объяснять было не нужно.

— Милорда Сорэна нет.

— А когда будет?

— Не могу знать.

Генеральский ординарец – сухопарый и язвительный – разговаривал с ней, не поднимая головы от газетной страницы.

— Но мне очень нужно.

— Я догадываюсь.

Он врет, подумала Дани. Они все и всегда врут. Она раскрыла ридикюль, в сомнении перебрала быстрыми пальцами жиденькую пачку кредиток. Выудила одну, помельче.

— А за взятку должностному лицу, мона…

Дани закрыла лицо руками.

— Вы можете попробовать иначе, — смягчаясь, сказал ординарец, наливая Данае воды в граненый пыльный стакан. – Милорд Гай Сорэн, внук генерала… он ведь сослуживец вашего мужа.

Дани оттолкнула протянутую руку. Идиотка. Склеротичка. Ну, конечно же, Гай Сорэн, пристроенный добрым дедом к Хальку в директорскую – лаборантом и секретарем, печати на бумажках ставить и валерьяновые капли доведенным до истерики училкам в стаканчик накапывать. Когда генерал Сорэн понял, что ни за деньги, ни даром поступить любимое чадо в Эйленский университет не удастся, с горя решил, что ни на что другое талантов внука не хватит.

И как она сразу не сообразила!

Дани позвонила. Монументальная, обитая тисненой кожей с золотыми узорчатыми гвоздиками дверь распахнулась, в щель просунулась бледная рука и силой втащила мону Ковальскую внутрь, в пахнущие кофе, дорогим одеколоном и перестоялым пивом недра. Там, в темноте, не дав и рта раскрыть, Дани швырнули в угол. Потом чьи-то руки весьма уверенными и торопливыми движениями принялись расстегивать на Данае сперва плащ, а потом и блузку.

— Не ори. Домработница прибежит.

— Убери лапы, — потребовала Дани мрачно. Но Гай Сорэн – а это он и был, генеральский внук собственной персоной, – и не подумал. Дани собралась было завизжать, но Гай свое дело знал.

В перерывах между попытками упасть в обморок от нехватки воздуха Дани посетила крамольная мысль о том, что, может, и зря она так яростно сопротивляется. В конце концов, она женщина, а не бесчувственное бревно и не партизан на допросе. А Гай, как известно, красавец. Черноволос и синеглаз. Принц со сказочной обложки. И девицы по нему сохнут. Никто и никогда с Данаей так прежде не обращался. Супруг не в счет – увы, даже в самые критические моменты Хальк бывал вполне вменяем. А кроме мужа, и вспомнить-то некого. До замужества она имела дело только с юными воздыхателями. Когда им приходила на ум блажь поприставать к девушке с поцелуями, ничего хорошего из того не получалось. Юноши сопели, потели, было противно, стыдно и ни капельки не романтично.

Впрочем, приличия соблюдать все же следовало бы.

— Я замужем, ты не забыл?

— Ну да. Все вы замужем… а как до дела дойдет…

Гай перестал терзать кружевное бюстье чужой супруги. Потянулся и включил свет. Золотой поток залил прихожую. Под веками поплыли зеленые пятна. Дани трясущимися пальцами застегнула перламутровую пуговку на блузке и проговорила холодно:

— Я сюда не за тем пришла.

— Ага. Расскажите это вашей бабушке в пасхальную субботу.

— Гай.

— Что – Гай?! – выдохнул он, приблизив к ней бледное, с пятнами румянца лицо. – Можно подумать, я не знаю! Да мне уже из дедовой канцелярии тридцать три раза позвонили! И из мэрии, и еще холера знает откуда! И все как один просили гнать несчастную вдову… тьфу, жену…

Дани оцепенела. Неизвестно, насколько младший Сорэн может быть осведомлен в делах собственного деда. А заодно и в причинах разразившегося в Корпусе скандала. Справедливости ради, Даная и сама знала немного, но мрачного вида Халька ей хватило, чтобы понять: дела весьма кислые.

Но это: «вдова» — ее добило.

После таких оговорок самым разумным было гордо повернуться и уйти. Сказать себе, что все уже решено и от тебя ничего не зависит. Наверное, у нее сделалось страшное лицо, потому что Гай осекся, позеленел и стал плести о том, что он, на самом деле, ничего не знает..

— Что будет с моим мужем?

Отвернувшись к вешалке и судорожно роясь в карманах распятого на плечиках роскошного пальто из черного кашемира, он невнятно пожал плечами.

— Я слышал, дед говорил в телефон, что не сегодня-завтра введут чрезвычайное положение. Тогда — военный трибунал… Скорей всего, расстреляют.

— Гай…

— Что – Гай?! – выкрикнул он, как будто другие слова растворились в пропахшей духами и пивом прихожей. – Конечно, как спать со мной – так нет, увольте, цаца какая! А как припекло!.. Сволочь он, скотина! Понятно тебе?! Создатели, творцы, мать твою! Гениальные и талантливые, а прочие – быдло, мразь, плевка недостойны. Только теперь его расстреляют, а ты на панель пойдешь, потому как… Кто на тебя польстится, дуру?.. А я и пальцем не шевельну, ясно?! Ни дед не поможет, ни кузен, даром что богомолен не в меру.

Про Гаева кузена Феликса, старшего внука генерала, Дани несколько раз слыхала от мужа. И от него же знала, что Феликса назначили главой комиссии по расследованию причин катастрофы. Что в этом могло быть ужасного, она искренне не понимала, однако за последние три дня муж не сказал об этом человеке ни единого доброго слова. Да и вообще, всякий раз, поминая вящего кузена, Хальк употреблял выражения, от которых у Дани моментально вспыхивали уши и щеки.

Следует полагать, отношения у Гая с Феликсом тоже ой как не сложились.

— Милорда Данилу, я, пожалуй, беспокоить больше не стану, — проговорила мона Ковальская сухо, застегивая плащ и поправляя муаровый шарф. – А вот к милорду Феликсу — пойду.

Королевским жестом сложив на груди руки, Гай смотрел на нее с ленивой насмешкой. Под его взглядом Дани вдруг остро ощутила унизительную скромность своего платья, обуви и прически. И простенькие, серебряные с бирюзой серьги, и узкий золотой ободок обручального кольца…

— Милорд Феликс, — передразнил Гай ядовито, — тебя с лестницы спустит. Или в сообщницы мужа запишет, что верней. А я помогу. Но даром, моя дорогая мона, только кошки плодятся. Я понятно выражаюсь?

— Вполне, — сказала Даная и скинула ему на руки плащ.

Ну и черт с ним. Зато потом никто не посмеет сказать, будто она по дешевке купила Хальку свободу.

Лаки примчался через полчаса после того, как Дани ушла. И принялся часто колотить в дверь, как заяц о пенек. Пребывая в расстроенных чувствах, он как-то позабыл, что у порядочных людей на дверях звонок имеется.

В газовой колонке яростно полыхал огонь. Струя кипятка с шумом била в белый кафель старинной, на чугунных львиных лапах, ванны. Хальк сидел на бортике, просматривая принесенную из спальни пачку рукописей.Отсортированное без всякой жалости швырял в раковину, где уже высилась бумажная гора. Лучше сжечь, чем отдавать в цензорские руки. Когда стопка закончилась, он тщательно умял торчащие во все стороны страницы и чиркнул спичкой. Занялось радостно.

И услышал грохот в дверь.

Воспитанник второй ступени Александр Миксот вступил в прихожую, опасливо принюхиваясь. Как кошка на палубу пиратского брига. Повел веснущатым носом.

— Сан Юрьич, у вас горит.

— Догадываюсь, — сказал Хальк и, пригласив Лаки чувствовать себя как дома, пошелза новой порцией «приговоренного» архива.

Вопль Миксота нагнал его на полдороги.

— Караул!!

— Лаки, не ори. Люди сбегутся.

— Там у вас… потоп! И пожар!

Хальк оглянулся. Увидел, как просачивается через порог ванной дымящийся ручеек. Впитывается в ковер. Подступает к бронзовым педалям ореховых клавикордов. Как дрожит в лакированной поверхности инструмента багряный отсвет.

— Мамочки… — тонким голосом сказал Лаки.

Через полчаса, мокрые, с черными от копоти лицами, директор Ковальский и воспитанник Миксот сидели на кухне и пили остывший шоколад, сваренный Дани. Предполагалось, что будут еще и плюшки с маком, но Даная сбежала, и перестоявшее тесто теперь пыхтело под льняным полотенцем, норовя смыться вслед. Лаки, прислушиваясь к его вздохам, то и дело запускал в сахарницу скромную пятерню.

— Сан Юрьич, а правда, что вас уволят?

— А ты как думаешь?

— Ну… — замялся Лаки, – всякое болтают.

— Например?

— Ну, если просто уволят, это одно, а если не просто…

— Тогда другое, — предположил Хальк, наливая гостю новую порцию шоколада. – Скажи мне, милый ребенок, а кто распускает столь гнусные слухи?

«Милый ребенок» вопрос директора проигнорировал. Отхлебнул из чашки, рукой невоспитанно вытер губы и проговорил со сдержанной угрозой:

— Пускай только попробуют. Будет им… Катастрофа на мосту медом покажется.

Угроза была вполне достойная, но Хальку так и не удалось выяснить, каким образом милорд Миксот собирается ее осуществить.

— Ребенок, поди погуляй, — вдвигаясь в прихожую, велел Лаки Вацлав Сваровски, магистр окружного департамента образования и, по совместительству, сосед Халька.

Миксот, застывший на пороге кухни с бутербродом, нежно прижимаемым к груди, упрямо покрутил головой.

— Ну вот, как только все самое интересное, так сразу погуляй.

— Ага. Не выганэм, але бардзо проше вон. Мы тут заговоры плести будем. И ты нам мешаешь.

Лаки еще потоптался, откусил от бутерброда и, жуя, невнятным голосом сообщил, что жизнь к нему несправедлива. А все потому, что он человек обязательный. И на занятия ходит, и за директора всем сердцем болеет. Не то что некоторые.

Хальк придержал ногой кухонную дверь.

— Некоторые – это кто?

— А еще директор, — с упреком сказал Миксот. – Надо быть ближе к народу. Саварин уж который день уроки прогуливает, и дома его нет, и соседка ничего не знает, и девица его. Она его последний раз в среду видела, накануне катастрофы. А потом все. А вы, Сан Юрьич, мышей не ловите. Вот как Алиса вам еще и убивство припаяет…

— Пшел вон, — обрывая гневную тираду, рявкнул из кухни милорд Сваровски.

В кухне было полутемно. На плите поплевывал паром чайник.

Сваровски снял очки. Сосредоточенно подышал на стекла.

— Рукописи палил, — констатировал он, втягивая аристократическим носом пахнущий гарью воздух. Хальк вяло согласился.

— Ну и дурак. Ослу понятно, что ты тут ни при чем. А учитывая откровения милорда Миксота… Ты б этого Саварина нашел, а? Глядишь, всем бы и полегчало.

Хальк уставился на соседа так, будто впервые видел. Осторожно покрутил у виска пальцем и заботливо поинтересовался:

— Вацак, ты, часом, не заболел? Где я его искать буду? По помойкам шастать?

— А хоть бы и по помойкам. Не облезешь.

— Я-то, может, и не облезу, — миролюбиво согласился Ковальский. – Только у тебя и впрямь мозги набекрень. Ты что, воображаешь, если я Саварина найду, я его сдам в полицию? Как преступного творца?

— Твоему Саварину сколько? Пятнадцать? Должен соображать.

— Я соображаю.

— Не ты! – заорал Вацлав. Вскочил, едва не обернув табуретку. – Он!

Не вставая, Хальк достал с морозильного шкафа тяжелую пепельницу-рапан. Закурил, невозмутимо уставясь в потолок. От этой невозмутимости магистра едва удар не хватил.

— Что ты сидишь?!

— А что я, по-твоему, делать должен? – стряхивая пепел мимо рапана, равнодушно осведомился Хальк. – Я под домашним арестом. Ты не забыл?

— На твоем месте, — сказал магистр Сваровски, — я бы наплевал на домашний арест. Дети у тебя ненормальные. А в Корпусе в подвалах оружия – на целый батальон. Это я тебе как частное лицо говорю.

Часть 1. Эйле. Глава 4

4 сентября,

Эйле. Нида.

Оставшись один, Гай долго не мог прийти в себя. Лежал, тупо рассматривая белый, в завитушках лепнины, высоченный потолок. По комнате бродил ветер, перемежая сладковатый аромат чужих духов запахами палой листвы.

До сих пор Гай и не предполагал, что все может быть так просто. Что тугой узел ненависти можно разрубить сразу, одним махом, и притом чужими руками. Раздав всем сестрам по серьгам. Умнику и гордецу кузену, и Хальку… да Гая просто мутило при одном воспоминании о лете, проведенном в компании с Ковальским. В поместье барона Катуарского под Эйле двоюродный братец Феликс служил управляющим, Хальк воспитывал детишек, а Гай был так, сбоку припека, на подхвате, мальчиком для битья…

А теперь он им всем покажет! А заодно можно будет воздать по заслугам и Алисе, непонятно с какой причины возомнившей себя невесть кем. Мессия, данный нам в ощущения. Ха!

Гаю и в голову не приходило, что не Алиса есть первопричиной всему тому, что нанизалось на тонкую ось бытия за два года, прошедшие со времен войны за веру. Ненависть слепа. Рассуждать, доискиваясь до смысла событий, было лень и некогда.

Сорэн бросился одеваться, одной рукой накручивая диск телефона, а другой безуспешно пытаясь затянуть скользкий шелковый узел галстуха.

— Я понимаю ваши опасения, милорд Сорэн. Ваша тревога за судьбы державы и нобильства, ваша горячность… это простительно и даже похвально для человека ваших лет.

В устах эрла Кястута – бывшего эрла Эйле и Ниды, а ныне сосланного в провинцию на поселение под гласный надзор полиции и Капитула Круга – эти слова звучали почти оскорблением. Гай ощутил, как сдавило горло. Нобильство семьи Сорэнов насчитывало более пятнадцати колен, и какое этот надутый павлин имеет право!.. Лишенный привилегий, родовых регалий, с угрюмым достоинством переживший секвестр и декрет о баниции, он смеет разговаривать с ним в таком тоне!

— Да, Одинокий Бог был не подарком. Но – это был Господь. И мы присягали…

— Этой девке вы присягнете тоже?!

Эрл Кястут осторожно пожал плечами.

— Не боитесь, юноша?

— Чего? Или у вас в кармане прячутся индигаты Круга?

Нидский эрл выдавил из себя вежливый смешок.

Они разговаривали, сидя на каменной скамье на обрыве в заброшенном парке Ниды. Сквозь редеющую листву вековых парковых кленов, росших вперемешку с балтскими соснами -– узловатыми, с пушистой хвоей – проглядывали зубчатые стены Нидского Форта.

— Я понимаю. Мона да Шер… Хозяйка Круга, если хотите…

— Не хочу.

— Не суть важно. Да, вы правы. Она – никто. Безродная бродяжка, получившая нобилитет благодаря сперва удачной помолвке с одним дворянином, потом не менее удачному браку с другим, и брак этот, заметьте, не освящен ни Церковью Одинокого Бога, ни Церковью Кораблей. Фактически, мона да Шер – гулящая особа. Но многие – и ваш дед, милорд Даниил Сорэн – признали ее мессией… с подачи вашего кузена, Феликса Сорэна. Участие вашей семьи, милорд, в этих событиях оставляет простор для выводов, которые могут быть сделаны отнюдь не в вашу пользу. И тем не менее… Кстати, вы не задумывались над тем, какой властью, на самом деле, облечен этот человек? Я имею в виду вашего кузена. Вам не кажется, что довольно крови и смуты? Едва ли нобильство вас поддержит. Вы готовы платить тем же, чем заплатили все мы?

Красный, в багряных прожилках кленовый лист упал под ноги, задрожало в лужице отражение близкого неба.

В форте гулко бухнул пушечный выстрел, отмечая полдень.

— Я понял, — сказал Гай, вставая. – Вы просто трус.

***

Зеркальное стекло на двери магазинчика на секунду отразило пустую улицу за спиной, прорехи неба в редеющих кронах лип у фонтана. Скользнула в подворотню серая тень. Хальк усмехнулся. Ну, еще бы. Глупо удивляться, что топтуны по пятам ходят. Он же теперь первый в списке подозреваемых. И вообще под домашним арестом, хотя мог бы уже и в камеру загреметь, со здешней жандармерии, подхлестываемой чрезмерным желанием угодить святым отцам, пожалуй, станется… Но… чудны дела твои, Господи, а дела твоих адептов еще чуднее.

Магазинчик этот он выдумал еще в поместье под Эйле. Выдумал так отчетливо, что потом, после Разлома, встретив в переулках Старего Мяста увитый диким виноградом трехэтажный домик с флюгером на готической крыше, ничуть не удивился. Спустя два года тут мало что изменилось. Ну, разве что покойника, украшавшего вывеску, сняли. И Айши, ненаследной принцессы Руан-Эдера, сбежавшей от родни на край света и пробавляющейся торговлей рукописями и манускриптами, разумеется, нет. Может, ее и вообще не существует.

Звякнул бронзовый колокольчик на двери, впуская посетителя. Хальк оглянулся. Топтун не успел. Теперь стоял у театральной тумбы посередь площади, дурак дураком, изображал меломана в отставке. Потом, пооглядывавшись по сторонам, двинулся в один из бесчисленных переулочков.

— Кофе? Какао? — миловидная барышня с форменной наколкой на соломенных кудряшках выглянула из-за стойки. Так уж было заведено в этой лавочке: кормить посетителей, прежде чем предлагать им рыться в книгах. — Есть свежие плюшки.

— Если можно, воды.

Отхлебывая из высокого тонкостенного стакана и то и дело поглядывая в окно, Хальк принялся листать выложенные на консоли книги. Барышня наблюдала с сочувствием.

— Ничего интересного. Привоза давно не было. Разве что вот, полюбопытствуйте.

Хальк с сомнением уставился на обложку протянутой книги. На обложке была изображена фигуристая тетка с черной косой в руку толщиной в объятиях неземного красавца. Сзади маячил, как водится, дракон. Вместо положенной к обеду девственницы дракон прикусил клыком странного вида дудку. Надо думать, флейту. Этакая красотища, что и смотреть страшно. Хальк на всякий случай открыл книгу. Отлистал длиннющее предисловие, вяло удивился, углядев там собственную фамилию.

«Ветер пришел с моря. Неожиданный, стремительный и пряный, он принес с собою запах соли и сбитых дождем цветов миндаля. Запах был так же чужд концу осени, как и этот ветер, и вдвоем они бродили по городу, заглядывая в лица прохожим, бесприютные и одичавшие, словно сама Аришка.

Девушка в короткой шубке…»

Очень быстро он понял, что читать дальше это нельзя. Чревато. Захлопнул пахнущие типографской краской страницы, еще раз взглянул на обложку. Марина Пестель, «Вороны рая» значилось там. Ни имя, ни фамилия автора ничего Хальку не сказали.

— Я возьму. Заверните.

Он принялся рыться в карманах плаща, потом пиджака и брюк. Бумажник как дракон языком слизал. Вытащить на улице не могли – никто и на полшага не приближался. Черт и черт.

Время утекало, как песок.

— Я загляну через час, — сказал Хальк барышне, отчего-то ясно понимая, что никогда сюда уже не вернется.

Он вышел, не оглядываясь по сторонам. В ушах стояла ватная тишина, ноги не шли. Хотелось сесть на лавочку под липы и так сидеть, закрыв глаза и слушая, как плещет вода и галдят воробьи, делят черствую корку хлеба…

Стоя у фонтана и понемного приходя в себя, Александр Ковальский, почти что бывший директор Корпуса Эйле, не видел и видеть не мог, как хорошо одетый молодой человек, высокий и черноволосый, вошел в книжную лавку и минуту спустя вышел, неся подмышкой завернутый в коричневую пергаментную бумагу книжный том. Если бы у Ковальского хватило сил ощущать в себе предчувствия, он обернулся и непременно узнал бы в покупателе дамских романов собственного секретаря, нобиля и редкостную сволочь милорда Галиена Сорэна, среднего внука начальника военного округа Эйле.

5 сентября.

Эйле.

Наконец прозвенел звонок, и рекреации Корпуса опустели. Пробежали, на ходу упихивая в ранец разлохмаченные тетради, мальчишки в алых форменках воспитанников первой ступени. Генерал Даниил Сорэн, начальник военного округа Эйле, проводил их задумчивым взглядом. Стихло щелканье подошв.

Странно, но в свои без малого шестьдесят он полжизни бы отдал за то, чтобы исчезло все — чины, ордена, регалии и годы. Чтобы запах увядающих праздничных букетов, расставленных в напольных вазах по углам рекреаций, вызывал не тоску и муку, а истинное ощущение праздника. Если бы генерал чувствовал в себе хоть малую искру литературного таланта, едва ли задумался бы… Но провидение судило иначе.

Даниил Сорэн шел пустыми коридорами Корпуса, холодея спиной от осознания того, какая участь, в том числе и его стараниями, будет уготована всем тем, кто умеет, кто знает – как, для кого Слово – не пустой звук, но способ переделывать мир. К лучшему ли? Сомнительно, чтобы эти дети, берясь за перо, задумывали злое.

Распахнув дверь библиотеки Корпуса, генерал еще минуту медлил на пороге. Глядел, медленно узнавая, на женщину, склонившуюся над разложенными на низком столике листами.

— Милорд Сорэн?

— Государыня… — он не был ни льстецом, ни великим дипломатом. Просто она так смотрела. В глубоко посаженных темных глазах плавилось невыразимое – как на старых портретах в родовой галерее.

— Вы это читали? – она наугад подняла из груды бумаг рукописную страницу. – Хотя да… у вас другие заботы. Скажите, вы верите в то, что крушение поезда – дело вот таких… творцов? Или это рука Господня?!

Пасмурный свет осеннего дня струился в высокие венетские окна. Лицо Алисы да Шер было странным. Генерал Сорэн понял, что затрудняется с ответом.

— Видите ли, государыня, я атеист. Я не верю ни в Одинокого Бога, ни, тем более, в Корабельщика.

— Мы здесь, чтобы вести теологический спор?

— Иногда разговоры о божественном помогают понять смысл мирских деяний. Здесь вы правы, — сказал он осторожно. — Но я не верю в рукотворных богов.

— Во что же вы верите?

— В Слово, кое единственно есть чудо Господне.

Она прикусила губу.

— В этих бумагах столько Слов, что Господь, пожалуй, ужаснулся бы. Вы не атеист, милорд Даниил.

— А вы не королева, миледи.

— Но вы давали присягу.

— По-моему, я еще ни разу не усомнился в правильности ваших приказов и, уж тем более, не отказался исполнять их. Разве нет?

— Тогда вводите войска, — сказала она. – Мы объявим военное положение. И пригласите прокурора округа. Здесь явно необходим обыск.

— Сожалею, миледи. Но выемка возможна только в присутствии владельца архива.

Доставленный в Корпус прокурор округа – Алиса забыла его имя сразу, как услышала – взял под козырек. Фуражки на нем, правда, не было: прокурора изъяли прямо из дома, где он, сидя на террасе, в ночном шлафроке, пил кофий и читал ведомственную газету.

Алиса отвернулась. Никто из находившихся в библиотеке людей не пошевелился.

— Что вы застыли, милорд Сваровски, — морщась, сказала она Яну. – Если таковы требования закона, поезжайте и привезите… владельца. Только быстро. У меня дико болит голова. Да, и возьмите охрану.

***

Во дворе, за кирпичной полуразрушенной стенкой, сохранившейся еще со времен войн за веру, засели, оказывается, вездесущие репортеры. Ян об этом как-то не подумал. Но уже распахивая ударом ноги хлипкие подъездные двери и успев ослепнуть от магниевых вспышек, проклял себя за безалаберность. В общем-то, он понимал, почему Алиса послала сюда именно его. Думала, что если санкцию на арест и обыск Хальку вручит не прокурор лично, а кто-нибудь родной и знакомый, ему легче будет. Все равно что кошке хвост по частям рубить.

Заслоняясь ладонью от слепящих искр белого огня, Ян Сваровски успел еще удивиться, как это Хозяйке все удается. Ведь очевидно же, что ее действия устраивают далеко не всех. А местное нобильство -- в первую голову. Такой шанс! грех не воспользоваться. А вот молчат…

Завтра все местные – да, пожалуй, и столичные – газеты будут пестреть фотографиями маршалка округа Эйле, выводящего в сопровождении жандармов директора Корпуса из подъезда его собственного дома. Красота неописуемая. Ну и холера на них.

С шипением вспыхнула белая магниевая звезда. Шагнувший из темноты парадной на свет Хальк не успел закрыть лицо. Потом этот дагерротип положат маршалку на стол – в череде прочих документов, и это будет все, что ему останется от человека, за короткое время успевшего перевернуть душу и заставившего понять…

— В машину. Прошу вас. Эй, да уберите кто-нибудь репортеров!

***

Прокурор в компании двух окружных магистров — департамента образования и департамента безопасности и печати, – двое жандармов, проректорша Корпуса мона Изабелла Гатальская… Для тесного кабинетика, в котором добрую половину занимал письменный стол, народу явно было многовато.

— Добро пожаловать, — из-за чужих спин хрипловатым голосом сказала Алиса. Изабелла загораживала обзор пышной прической, но Хальк все равно увидел ее, по-мальчишечьи примостившуюся на широком подоконнике, с чашечкой кофе в руках. Чашка была взята из парадного сервиза, который Изабелла извлекала из сейфа только для особо избранных персон. Это обстоятельство почему-то особенно взбесило Халька.

— Однако, мессиры. Вас не учили, что вламываться в чужие кабинеты нехорошо? Я уже под следствием? Может, у вас есть ордер на обыск?

— Юнгвальд, покажите ему ордер. Милорд Сваровски, вы пригласили понятых?

Вацлав кивнул, указывая на мону Гатальскую – заместительницу Халька — и, видимо, силком извлеченную из уютной постели престарелую начальницу кафедры элоквенции мону Радович. Иначе как Лелечкой Елену Юрьевну давно никто не называл.

— Ключи пожалуйте.

Хальк швырнул на стол тяжелую связку. Придвинул к себе почему-то оказавшееся пустым единственное кресло. Сел, сложив на груди руки. Нервные терзания он как-нибудь переживет, не барышня. Если Алиса хочет публичного скандала, она его получит.

Прокурор унырнул в сейф, как в прорубь. Зашуршало, булькнуло. Пятясь задом, прокурор вылез, прижимая к себе ворох бумаг и – сверху, тщательно оберегаемую – почти пустую бутылку из-под коньяка «Старая Нида». Вацлав многозначительно хмыкнул. Беллочка одарила его гневным взглядом.

— Так. Это что? Письма? Государыня, личная переписка подлежит?..

— Подлежит, — сказала Алиса прокурору, поднося к пылающим щекам ледяные пальцы.

— Тогда читайте, милорд. Да, сами. Такова процедура. Разворачивайте и читайте.

С невозмутимым видом, внутренне цепенея от ярости, Ковальский вынул наугад из пачки конверт. Развернул хрусткий от старости лист. Мельком, поверх страницы, взглянул на Алису.

— Рыцарь мой, — начал неровным голосом, приспосабливаясь к угловатому почерку, косо бегущему по желтоватой глади листа. – Ваше обещание…

Похожая на цветочный бутон чашка дрогнула в руках у Алисы. Кофе плеснул через край, пятная рукав блузки. В этом костюме сельской учительницы она выглядела нелепо, но все равно, черт возьми… Прекратите хоть кто-нибудь этот балаган!

И совсем как тогда, на маяке, его молитвы были услышаны. Неслышно приотворилась дверь, и в кабинет, отчего-то сразу сделавшийся просторным и солнечным, несмотря на пасмурный день за окном, шагнул Феликс Сорэн. Еще с минуту он стоял, прислонясь плечом к косяку, и слушал. Дергался бледный рот. В глазах стояло такое…

— Государыня, — наконец, перебивая чтение, сказал легат Церкви. – Сожалею, но неотложные дела… Прошу вас.

Сунув оторопевшей Лелечке Радович злосчастную чашку, Алиса вышла, едва не задев Халька плечом.

— Полагаю, что дальнейшие литературные штудии в сложившихся обстоятельствах неуместны, — сгребая назад в сейф и письма, и рукописи, сказал Сорэн. – Мессир прокурор, вам – в течение получаса подготовить постановление на изъятие бумаг. Потрудитесь также послать наряд с обыском по месту проживания. Спасибо, моны и мессиры. Все свободны.

Часть 1. Эйле. Глава 5

4 сентября,

Эйле. Нида.

Поддерживая под руку семенящую Лелечку Радович, последним из кабинета вышел Вацлав Сваровски. Криво улыбаясь, обернулся напоследок. Подмигнул. Будто не веря, что все, что здесь происходит и будет происходить дальше, всерьез.

А Феликс Сорэн остался.

По-хозяйски отпихнув подальше завалы бумаг – как ни старался, а все рукописи убрать в сейф не успел – Легат Церкви присел на край стола.

— Ну что, сказочник, — катая на щеках желваки, спросил негромко. – Добился чего хотел? И как оно, нравится тебе?

— Выпей, — Хальк снял с верхушки объемистого стога рукописей бутылку «Старой Ниды». На дне плескалась темно-янтарная лужица. Надраться не хватит, а нервы успокоить в самый раз. – А то ведь лопнешь со злости.

— Да пошел ты!

— Далеко?

Феличе с превеликим трудом удержал себя от подходящих к случаю объяснений. Это было так отчетливо заметно, что Хальк снисходительно усмехнулся.

— Тяжело быть посланцем Господа на земле? Ты не расстраивайся. Даже если меня и шлепнут безвинно…

— Безвинно?!

— А ты думаешь, я такой идиот, чтобы рукописи где попало раскидывать? Или давать читать кому попало? Или дети у меня сумасшедшие? Или, может быть, ты хочешь сказать, что катастрофа на мосту – это только повод? Так скажи, не смущайся.

— И скажу, — Феличе дернул щекой. – Еще там, в поместье… И потом, на кладбище, на могиле вашей жены, милорд Ковальский, я предупреждал вас. Не требовал – просил. Вы что же, полагаете, мир можно перекраивать до бесконечности, и он не порвется, будто старая тряпка?! Я прошу теперь. Это последний шанс.

— А ты попробуй, — наливая в золоченую крышечку коньяк из бутылки, предложил Хальк. Феличе оторопел. Что этот ненормальный ему предлагает?

— Пьянству – бой, — покачал головой Ковальский, опрокидывая крышечку в рот. – Я не про коньяк. Ты, Хранитель, Воплощение Господа… Ты попробуй, каково это – не писать. Вашими молитвами, сгореть заживо нынче никому не светит, спасибо, а все-таки… Впрочем, ты все равно не поймешь.

Легат Церкви слушал с непроницаемым лицом.

Это были не оскорбления – просто констатация факта. Хранителям не дано. Ни строчки. И благо Корабельщику. А что он, Феликс Сорэн, думает по этому поводу – никого не касается. Они с Хальком оба прекрасно понимали, о чем на самом деле говорят.

Закрыв глаза, Ковальский откинулся затылком в кресле. Под веками, отчетливо проступая в серой пасмурности дня, возникло пространство двора, донжон, запрокинутый в моросящее дождиком небо, Лаки, скачущий на бастионе, с сэбертом в обнимку, как с поленом… Вспышка огня перечеркнула все, но он все-таки успел увидеть хлестнувший по каменным плитам чешуйчатый драконий хвост, и искры брызнули малиновым и синим, как тогда, давно, молнии над Твиртове…

— Ты, конечно, можешь делать все, что тебе понравится. Все, что нашепчет на ухо холерное благо государства. — не открывая глаз, проговорил Хальк. Страницы так и не купленной книги стояли перед глазами, и буквы прыгали, как живые.

***

Подоконник был широким, и сидеть на нем было удобно. Лаки и сидел. Уже второй час, пользуясь всеобщей суматохой и добросовестно игнорируя занятия. Хотя, если честно, следовало бы пристроиться под дверями, потому как это был единственный способ хоть что-то услышать. Гай Сорэн слонялся тут же, маялся и вздыхал от безделья.

— Ну что?

— Ничего. Иди и сам слушай.

— И послушаю! – Лаки неохотно сполз с насиженного подоконника и пристроился у дверей, прижавшись глазом к замочной скважине. Гай скептически хмыкнул.

— Да заткнись ты!

В кабинете творилось невыразимое. Халька видно не было. Зато отлично было видно другое. Лаки так и присвистнул.

Водрузив на письменный стол разлапистое кресло, а на кресло — с резною спинкою стул, -поддерживаемый прокурором с одной стороны, а магистром безопасности и печати с другой, на баррикаду взобрался полицейский коронер. Помогая себе снятым с карабина штыком, принялся развинчивать тяжелую бронзовую с хрустальными подвесками люстру…

— Ищут, — с чувством злорадного удовлетворения проговорил Лаки.

Гай кивнул.

— Ну, пусть ищут. Ты следи тут, а я пока…

— Куда?! – возмутился Лаки.

— С народом беседовать. Или ты думаешь, что это все вот так и обойдется?!

Высказать Гаю Сорэну все, что он думает, Лаки не успел. Распахнув дверь кабинета, в коридор стремительно вышел Гаев кузен Феличе. Застыл на мгновение, прижав руку к серебряной карабелле на груди.

— Молодые люди? Почему не на занятиях?

— А вы нам не указывайте, — нахально высказался Миксот, изо всех сил стараясь заглянуть старшему Сорэну за спину. – Не директор. И вообще!..

— Вообще, директора у вас скоро не будет. Разойдитесь по классам.

— Чего?! – изумленно и жалобно выдохнул Лаки, когда Феликс, заперев дверь, двинулся вперед по коридору. – Чего он сказал, Гай?!.

Почти бегом преодолев два пролета ведущей вниз широкой мраморной лестницы, Феличе оказался в рекреации первого этажа. Классы были закрыты, из-за дверей доносилось глухое гуденье голосов. У Вацлава Сваровски, окружного магистра департамента, стало быть, хватило ума распорядиться, чтобы воспитанники не шлялись по коридорам. Заодно с дежурными воспитателями.

Небо за огромными окнами, казалось, все ниже и ниже опускалось к земле. Тучи шли тяжкие, лиловые с желтизной, раздираемые редкими вспышками зарниц. Гроза в сентябре? Феличе потер ноющий висок. Карабелла на груди мелко вздрагивала, холодила кожу сквозь рубашку.

Он остановился у вмурованного в стену фонтанчика, припал ртом к бьющей из медной чаши тоненькой струйке. Глотнул и выпрямился. Вода была приторной, как яблочный компот.

По недолгому опыту Хранителя Феликс Сорэн знал – так начинаются Вторжения. Сперва вот это – сладкая вода в кувшинах и прочих емкостях (но не в фонтанах же!!), потом – мор, трус и глад. Но почему, если, он был уверен, все кончилось там, на мосту в Эйле, с поездом, рухнувшим в пропасть?! Что происходит – теперь? И кто?!!

Он сидел в обыскиваемом кабинете, как дурак, следя, чтобы ни коронеры, вскрывавшие шкафы и простукивавшие стенные панели, ни понятые, ни, упаси Корабельщик, прокурор или идиот Юнгвальд не сунули нос в бумаги Ковальского. Сидел, выдерживая на себе взгляд Халька, притворяясь, будто бы все происходящее его совершенно не касается… и ни на секунду не задумался о том, что Корпус кишмя кишит такими же, как и сам Хальк, создателями.

Для парадного обеда накрыли столы в дальнем конце столовой. Белые скатерти, хризантемы в крошечных глиняных вазончиках, серебро и хрусталь приборов… Гроза придвинулась вплотную к окнам, прошивая небо малиновыми и золотыми нитками.

— Милорд Сорэн? – Ян Сваровски приглашающе повел рукой, указывая на пустое кресло.

Феличе остановился в торце стола.

— Вацлав, на два слова.

— Если вы о том, позаботился ли милорд магистр, чтобы за учащимися смотрели – то нет нужды, — поднимая голову от тарелки, сухо сказала заместительница Халька по воспитательной работе мона Изабелла Гатальская. — Преподаватели предупреждены.

Не оставалось ничего иного, как сесть рядом с маршалком. По другую руку оказалась проректорша.

— Еще долго? – спросила Алиса, с безразличным видом ковыряя вилкой салат.

Феличе пожал плечами.

— Часа два. Вы подпишете протокол обыска и санкцию на арест…

— И рескрипт о расформировании Корпуса, — добавила она. – Я подпишу. А вы позаботитесь, чтобы подали авто. Я уезжаю. Отчеты, милорд Сваровски, вы пришлете потом в столицу. В канцелярию Твиртове.

Благодарение Корабельщику, подумал Феличе. Не придется уговаривать, спорить, доказывать, насколько опасно… Он не мог сказать ей сейчас, при всех, про наступающее Вторжение, про то, что такого раньше не было никогда… и он не знает, чем все кончится и что будет дальше, и просто боится за нее…И никто не посмеет упрекнуть, что это он подтолкнул ее к такому решению.

— Милорд Сорэн.

Он вскинул голову, изобразил на лице почтение пополам с легкой улыбкой. Алиса должна думать, что все, что совершается здесь и сейчас – не то чтобы пустяки, но и не так смертельно, как выглядит со стороны.

— Вы готовы обещать мне?..

— Все что угодно, миледи, - поспешно сказал он, понимая, о чем, а вернее, о ком идет речь.

Алиса кивнула, не очень-то веря, но с неохотой соглашаясь.

Принесли горячее. Феличе с ужасом смотрел, как наряженные в форменные темные платья с кружевными фартуками и наколками подавальщицы обносят стол тарелками с дымящимся борщом, выставляют соусники с густой сметаной, блюдечки с посыпанными чесноком пампушками. Если послушать мону Гатальскую, то воспитанники именно так каждый день и обедают. Бедные дети.

— Позвольте спросить, милорд Сорэн, — пользуясь всеобщей увлеченностью обедом, шепнула ему в ухо проректорша. Феличе едва не подавился. Отхлебнул из стакана ледяной с газом воды. Приторной. Подавил в душе горячее желание бухнуть туда ложку соли, понимая, что это вряд ли поможет.

— Мона?

— Что будет дальше? Я имею в виду не судьбу Александра Юрьевича, но учащихся… Это элитное учреждение, вы же понимаете…

— Метральеза – государство широких возможностей. Полагаю, для двух сотен воспитанников найдутся места в других учебных заведениях страны, не менее элитных. Двух дней на перемещение детей и персонала вам хватит? Пока свяжетесь с родителями и они приедут за детьми, пока опекунский совет округа подпишет разрешение на перевод сиротам…

Изабелла с тяжким вздохом кивнула.

— Ну и замечательно. Что же до милорда Ковальского, то судьбу вашего директора решит гражданский суд… если к тому времени, когда все завершится, его проступки не будут подпадать под юрисдикцию военного трибунала.

— Вы полагаете, все так плохо?

— Можно бы и хуже, да некуда.

Алиса молчала. Феличе готов был отдать все что угодно, только бы она сказала хоть слово. Или чтобы Гатальская заткнулась. Но его желаниям не суждено было сбыться.

— Но почему, милорд Сорэн?! Разве он преступник? А как же презумпция невиновности? И вообще, неужели вы думаете…

— Он думает, Изабелла Ивановна, — неожиданно встрял Ян Сваровски. – Эти мессиры из столицы вообще склонны думать. И полагать, будто бы здесь, в провинции, им все позволено и никто ничего не узнает.

— А вы считаете иначе? – сухо осведомился Феличе.

В установившемся нехорошем молчании было слышно, как дребезжат под порывами ветра оконные стекла.

— Милорду Сваровски следует знать, что не далее как вчера Хозяйкой Круга был отдан приказ о введении войск в округ, — сказал Сорэн. — Превентивная мера. И потом. Взгляните, отсюда виден внешний рейд. Вам не кажется, маршалок, что в таком положении спорить не только смешно, но и глупо? Да и было бы из-за чего…

Наверное, в ответ Ян мог сказать многое. Но не сказал. Потому что из кухни, вместо подавальщицы, острожно балансируя уставленным стаканами подносом, вышел староста четвертого курса Александр Миксот.

В затканной серебряными нитями коротенькой чуге, обтягивающих штанах, заправленных в мягкие кожаные сапожки, с шапочкой-конфедераткой на белокурых кудрях, синеглазый и улыбчивый Лаки был хорош, как картинка.

— Миледи, милорды, компот!

Ян ошарашенно потянул с переносицы очки. Растерянно оглянулся на брата. Вацлав недоуменно пожал плечами. И стал помогать Лаки расставлять стаканы, свистящим щепотом обещая воспитаннику кары земные и небесные. Впрочем, этих угроз никто, кроме Лаки, не слышал.

Высокие столичные гости, расслабленно улыбаясь, принялись за десерт, а предусмотрительный Лаки застыл возле входа в кухню. Прогнать его сейчас с этого поста было крайне неумно, и Миксот это знал. Он ждал и дождался.

Прокурор вошел, поискал глазами среди сидящих Хозяйку и с каменным выражением лица раскрыл перед ней вишневую кожаную папку с вензелем.

— Это что?

— Протокол обыска. Постановление на возбуждение уголовного дела по подозрению в причастности к крушению поезда на Краславском мосту милорда Александра Ковальского, директора Корпуса. И санкция на взятие под стражу вышеупомянутого милорда.

— Дайте перо, я подпишу, — сказала Алиса.

Феличе смотрел, как она макает перо в предупредительно поданную чернильницу, как подписывает один за другим листы протокола. Почти не читая, с непроницаемым выражением лица, не позволяя задрожать руке.

Карабелла на груди ныла, как будто сердце болело.

Когда Легат Церкви Кораблей оглянулся, никакого Лаки в столовой уже не было.

Викинги воткнули в землю ржавые мечи и растворились в местном населении.

Подпольщики ушли в подполье.

Последнее вернее, подумал Гай, плотно закрывая за собой дверь в дортуар. А как же еще назвать компанию молодых недорослей, плетущих интриги в непосредственной близости от начальства. И не боятся же ничего! Как будто та заварушка, случившаяся два года назад на маяке в окрестностях поместья близ Эйле, ничему их не научила.

Гай сдержал смешок. Заварушка… Он помнил Эйле в трауре, и вереницы гробов, плывущих по занавешенным черно-лиловыми штандартами улицам… и списки погибших, вывешенные на здании мэрии. Он пересидел этот траур в том самом поместье, под бдительным присмотром дедова ординарца, следящего, чтобы генеральский внук не слишком напивался. Впрочем, внук запасами «королевских подвалов» особо не злоупотреблял, однако и трезвым не был. В те поры Гай не мнил себя ни особенной сволочью, ни гнусным циником, но и совесть его по ночам не грызла – за то, что бездействовал, покуда другие, как это принято писать в официальной прессе, клали жизни на алтарь свободы. Гибель Халька он воспринял как нечто само собой разумеющееся, этакую высшую справедливость, воздавшую выскочке по заслугам. Но то… те результаты, которыми закончился мятеж Круга – это повергло Гая в шок и ступор. Он и деду долго простить не мог того, что тот присягнул на верность новой власти… месяца два они не разговаривали, потом дед очухался и железной рукой принялся наводить порядок в семье.

А после вдруг оказалось, что Гай был прав в своей непрошибаемой бесчувственности. Потому что такие, как Хальк, а заодно и компания его приспешников – тех, кого он в поместье привечал особо – такие ни в огне не горят, ни в воде не тонут. Вот, собрались опять, заговор замышляют. Все здесь, как один. И барон Эрнарский, и Мета, и Лизочка Воронина, и Лаки Миксот тоже тут как тут, вместе с дорогим братцем Кешенькой… Когда Гай узнал, кто именно нашел Алису в Твиртове и выдал ее Феликсу и соратникам кузена по оружию, – он это дитя невинное был готов своими руками удавить.

— … расформируют! И всех отправят кого куда! – вещал Лаки, угнездившись на кровати в подушках и яростно почесывая зудящие от комариных укусов ноги. Вошедшего Гая ни он, ни прочие не заметили.

Сорэн осторожно протиснулся в угол дортуара и пристроился на тумбочке за шкафом. Оттуда его никто не видел, зато он сам видел всех прекрасно.

— Ну, всех – это громко сказано, — возразил с подоконника Пашка Эрнарский. В свои шестнадцать он хорошо понимал разницу между сословиями. И понятия о социальной справедливости имел вполне соответствующие. – За Гая, может, дед вступится, за Мету – тетушка, а за тех, у кого родственников нет, кто похлопочет?

— Директор, — предположила Мета.

Вместо ответа Лаки скрутил выразительную фигу и сунул ее Матильде под нос. И сообщил, что не далее как пять минут назад, в столовой, с подачи Гаева кузена Феликса, Хозяйка Круга мона да Шер собственноручно подписала санкцию на арест директора, а заодно и зачинщиков беспорядков, буде таковые беспорядки возникнут и кто-либо из воспитанников окажется к ним причастен.

— И я это видел своими глазами.

Пашка шумно отхлебнул прямо из чайника принесенного Миксотом из столовой яблочного компоту и передал чайник по кругу.

— Это что же получается, — сказал он задумчиво, утирая компотные усы жестом отнюдь не дворянским. – Какая-то сволочь… не будем говорить кто…

— Хотя это был слоненок.

— Не слоненок, а Саварин…

— Понаписал чего зря, а Ковальский из-за него под трибунал пойдет?! И кто бы бумажки подписывал!.. повыискали королеву!.. голодранку без короны…

Лаки слушал с понемногу отвисающей челюстью. Он и представить не мог, чтобы люди делали такие выводы из таких обстоятельств. И, разумеется, и предположить не мог за Гаем столь нежных чувств к Хозяйке Круга.

— Вы, конечно, можете тут орать сколько влезет, — сказал он, принимая уже почти что пустой чайник. – Проку от ваших воплей ну никакого. Тоже мне, оппозиция. Полтора землекопа. И потом, воевать вы чем собираетесь? Школьными указками?

Эти здравые мысли несколько охладили пыл компании заговорщиков. Какое-то время все молчали, обдумывая упреки и подсчитывая возможности. Потом Мета, перекинув на грудь косу и поглаживая ее любовно, как кошку, ядовитым голосом осведомилась, с какой это стати милорд Миксот, если он тут самый умный, позволяет себе гнусные намеки. Он что, трусами их считает? Если да, то пускай вспомнит маяк в окрестностях Эйле. А если нет, то пусть скажет, чем лично он, милорд Миксот, собирается воевать.

— Чем все, — обиделся Лаки. И поведал, как позавчера пришел в гости к директору и о чем директор говорил с окружным магистром образования Вацлавом Сваровски. Про оружие – карабины и патроны, хранящиеся в подвалах Корпуса.

— Этого они тебе сказать не могли, — не поверил Пашка.

Лаки кивнул.

— Не могли. Они меня выгнали и уже потом говорили.

— А ты?

— А я подслушивал. Нобиль я или кто?!

— Сорэн, постой.

Гай остановился, прижался к стене, пропуская поднимающихся в донжон «соратников» по заговору. Барон Эрнарский шел последним, прижимая к груди охапку карабинов – он тащил их, как вязанку дров, ни с того ни с сего ощерившуюся штык-ножами.

— Ну?

— Баранки гну, — немедленно окрысился Пашка.

— Давай, — поторопил Гай. — Говори чего хотел и пошли. А то там эта мелюзга оружие по винтику разберет раньше, чем стрелять придется.

— Ты, Сорэн, не спеши. Ты объясни мне, зачем заварил всю эту кашу. Сам заварил и Лаки позволил остальных втравить. Всем же известно, что Миксот – дитё дурное.

На лестнице было полутемно и пахло мышами и пылью. Ветер залетал в бойницы, взвихривая смерчиками слежавшиеся в углах комья палой листвы. Отсюда, с высоты верхнего яруса, хорошо смотрелся внутренний двор, на котором выстраивались в каре солдаты.

— Только не говори мне, будто веришь в успех нашего правого дела, — сказал Пашка, поудобнее перехватывая карабины. – Ты же понимаешь, что пускай даже двести курсантов против войск и морской эскадры – это тьфу и растереть. Наши выступления Кругу – что слону дробина. Только мы повоюем – и в специнтернат, а директор Ковальский – на каторгу, и это если еще повезет. Это Лаки может в такие тонкости не вдаваться, ему по возрасту простительно. Но ты… Гай, ну скажи честно, что Сан Юрьич тебе сделал. Лично.

Вспышка молнии ударила так близко, что Гай зажмурился. К тому же, не очень-то хотелось, чтобы барон Эрнарский видел выражение его лица.

— Мне лично – ничего, — сказал Сорэн. В самом деле, не рассказывать же каждому встречному о том, как чудно провели они вместе с Ковальским лето в поместье под Эйле. Вместе с Ковальским и дорогим кузеном. – А тебе, Пашенька? Если ты все так хорошо понимаешь, то какого же черта ты потакаешь этим малолеткам?

Сорэн вдруг подумал, что очень они с Пашкой похожи: оба черноволосые и синеглазые, тонкие в кости… только Эрнарский был из той же породы, что и Хальк. А породу эту Гай просто ненавидел.

— Меня нобилитет обязывает. И прочие тонкие чувства.

— Это какие ж? — у Гая просто руки чесались заехать барону по физиономии.

— Прочие. Совестью именуемые. Пошли, люди ждут.

Часть 1. Эйле. Глава 6.

4 сентября,

Эйле. Нида.

Порывом ветра распахнуло, со звоном ударило о косяк оконную створку. Посыпалось стеклянное крошево. Заполошно мигнула под потолком лампочка в зажженой по случаю плохой погоды люстре. После обыска от люстры, правда, мало что осталось, но все же… Потом на мгновение сделалось тихо, и Хальк услышал, как во дворе ворчит автомобильный мотор.

— Вы куда, милорд?

Он оглянулся на обеспокоенно заерзавшего в кресле коронера.

— Да вот, побег готовлю. У вас простыни не найдется?

— А?..

Стоя у окна и придерживая рвущуюся из рук раму, в которой застряло несколько осколков, Ковальский смотрел, как в поданное к парадному крыльцу авто усаживаются сперва Алиса и маршалок Сваровски, потом, минуту помедлив и напряженно вглядываясь в пустые окна, Феликс Сорэн. Удивительно, как они с Хальком не встретились взглядами. Но Феличе, похоже, в это мгновение вообще никого не видел.

— Милорд, отойдите от окна. Не положено.

Не оставалось ничего иного, как вернуться в кресло. Коронер, успокоенный покладистостью арестанта, вновь принялся за газету – благо, было их хоть отбавляй. Хальк ощутил прилив жгучей зависти. Мало того, что они заперли его тут – спасибо, что в наручники не заковали! – и он ничего не знает о том, что там творится за порогом кабинета… может, там дорогие детки творят незнамо что, и остановить их некому… вряд ли они послушают Вацлава…

Неизвестно зачем он вдруг вспомнил зимний, слякотный вокзал в Эйле – с новогодней елкой посреди засыпанной мокрым снегом площади. Они с Алисой стояли в длинной, как змеиный хвост, очереди: пытались взять билеты на столичный экспресс. И ржали как буйнопомешанные, пытаясь хоть смехом прогнать липкий ужас последних дней, смущая прохожих и вызывая глухое роптание среди соседей по очереди. Господи, сколько лет им тогда было… и когда это было вообще? Ну да, три года назад. С ума сойти. Интересно, если б они не попали с Алисой той зимой в Эрлирангорд и невероятно гордая своей ролью спасительницы если не Отечества, то отдельных его граждан Сабина, Алисина сестра, не познакомила их с Рене, своим новым и не слишком-то тайным амарантом, — что было бы тогда? И где были бы они с Алисой, и какими бы стали?

Уж, по крайней мере, тогда бы он был от всего этого избавлен.

Ему бы раньше всполошиться. Тогда, когда Сабина притащила его на квартиру к Рене – на приватную беседу, без посторонних глаз, — а сперва, на лестнице, долго изливала душу. Про то, как Рене она любит, а мужа, Клода стало быть, Денона, уважает. Хальк тогда сказал ей, что на чужие любовные проблемы ему плевать, ему бы со своими разобраться. Только одно задело: как сияли у Алисиной сестры глаза, когда она расписывала ему достоинства Рене, и еще невзначай брошенная фраза: «Иногда я и вправду верю, что он – Бог». Экзальтированная дурочка. А он и не понял, что эти ее слова – первый звоночек, первый предвестник грядущей катастрофы.

Неужели в девятнадцать лет можно быть столь наивным и верить, что слова, которые говорятся тебе в лицо – это и есть мерило истинностипоступков?!

Был слякотный вечер конца ноября, и они с Рене вдвоем пили вермут в пустой загаженной кухне его квартиры, где даже запах стоял затхлый – не-жилья, сырой штукатурки, курева — а с крыши с громким шорохом рушились вниз тяжелые пласты снега… И пьяный Рене читал стихи – свои и чужие, без разбора, а потом его невесть зачем понесло исповедоваться. Ну, он и высказался.

Само понятие ученичества, говорил тогда Рене, пытаясь комментировать изначально сложившиеся у Халька с Алисой взаимоотношения, уже предполагает, что, по достижении нужного опыта и знаний, ученик становится мастером. Равным учителю. Это неизбежно, как смена времен года. Это грустно. Это больно, черт возьми. Это твое поражение, которое все отчего-то принимают за победу.

— Их Господь окружил себя учениками, и они его предали, — вещал Рене, заглядывыя одним глазом в пустой стакан. — У меня не будет апостолов. У меня будут — адепты.

Выглядело это, как полный бред. Хальк ощущал себя в достаточной степени атеистом, чтобы твердо знать, какая пропасть лежит междузнаменитым постулатом из Тестамента «и Слово стало плотью» — и каждодневным человеческим бытием. И он спросил Рене, каким же образом тот собирается в Создатели податься.

И Рене ему ответил. Так ответил, что единственной здоровой реакцией на такие слова было покрутить пальцем у виска и вежливо откланяться. Ну в самом деле, разве взрослый человек, в здравом уме и твердой памяти, станет всерьез утверждать, что вначале было именно Слово? Мол, вот я вас опишу, и вас покрасят.

Не то чтобы Хальк сразу поверил во всю эту муть. С одной стороны, подозрения, что именно так, как Рене говорит, все оно и есть, у него водились давно. Только проверять было боязно и недосуг. А здесь... чужой маразм — он всегда выглядит безопаснее.

И он согласился на предложенную Рене игру. Любопытно же выяснить, как в натуре выглядит сказка, которую он задумал писать и тогда еще не знал, с какой стороны подступиться к тексту.

А потом было поле за старым поселковым кладбищем, ранее утро, прыгающий в сугробах – только уши взлетали – Семен, псина Дани, жуткая помесь пуделя с черным терьером. И Рене, сидя на поваленной трухлявой осине, пересчитывал арбалетные бельты, спрятанные в черный чертежный тубус. Все было в этой игре ненастоящим – кроме оружия. И еще рукописей, которые Рене взял с собой и читал вслух, смахивая со страниц пушистые большие снежинки…

Сорвалась тетива. Дурацкая случайность. Непоправимое. Сказка, выхлестнувшая со страниц ранящей спиралью. Хальк успел удивился – у него тогда еще это получалось, удивляться —выражению лица Рене, медленно опускающего арбалет. Радовался он. Как будто сумел разрешить трудную, заведомонерешаемую задачу.

Значит, такова цена превращения городского сумасшедшего в Господа Бога, а сказки – в реальность, данную нам в ощущение?! Отвечая на вопросы следствия, опознавая тело Алисы в городском морге, бросая мерзлые комья земли в ее могилу – Хальк думал об этом с маниакальным упорстовом. Пытался понять.

Неизвестно, стал ли бы он писать ту сказку, если бы с Алисой ничего не случилось. Хватило бы у него прыти и таланту, а еще нечеловеческого, назло всем, упрямства придумать ее такой, какая она была при жизни… нет, все-таки, не такой. Лучше ли, хуже – кто теперь разберет. Мы стали сперва друг другом, а после – одним целым, и очень жаль, что это – не любовь… Так, кажется? Может быть, настоящая, живая Алиса года через два после их счастливой женитьбы – ну, случилось бы, в конце-концов это неизбежное счастье – с головой ушла бы в кастрюли, добывание продуктов и денег, пеленки и сопли. Примерно как теперь с Дани, за исключением последнего. И тогда бы все кончилось. А так он, похоже, до конца жизни обречен на эту муку – когда врозь плохо, а вместе еще хуже. Зато подтвердилась нехитрая истина о том, что лучшие вещи пишутся вот так, на излете боли, на пределе дыхания… Вот уж и впрямь, все что ни делается, во благо, подумал Хальк и ужаснулся циничной кощунственности мысли.

… Вы ведь пишете? Хотите, я возьмусь пристроить ваши рукописи? Но только стихи. Судя по тому, как обеспокоился еще там, в поместье под Эйле, Феличе, когда увидел, как воплощается в явь чужая сказка, в которой он сам живет уже много лет, у Рене все прекрасно получилось. Так прекрасно, что они все до сих пор расхлебывают это, и неизвестно какой ценой расхлебают.

— Мессиры курсанты! Настоятельно рекомендую прекратить беспорядки и разойтись по спальням! Вечер поздний, и дурная погода…

Голос магистра Юнгвальда, многократно усиленный рупором и гулким эхом каменного колодца двора, проник в кабинет.

— Да пошел ты! – ответствовал с высоты донжона звонкий голос. Лаки Миксот в рупоре отнюдь не нуждался.

— Мессиры курсанты! Последствия будут ужасны!..

Хальк очнулся. Не обращая внимания на отчаянные призывы коронера беспорядков не нарушать и безобразий не хулиганить, подошел к окну.

Там внизу, на брусчатке, выстроились квадратом войска, почти не видимые в мутной предгрозовой тьме. Только штыки поблескивали в частых зарницах.

— Мессиры курсанты! Довожу до вашего сведения. У меня есть приказ. В случае вашего неповиновения все участники беспорядков будут объявлены военными преступниками и выданы военному трибуналу для следствия и суда. В том числе и те, кому еще нет четырнадцати лет.

— Директора!! Директора сюда, на площадь!

Боже мой, подумал Хальк. Они же и вправду стрелять начнут, у этих граждан с мозгами и совестью совсем худо. А он сидит тут и ничего не может сделать.

Камень, завернутый в тетрадный лист, грянулся о булыжник. Юнгвальд наклонился поднять. Хальк как наяву увидел строчки округлого ученического почерка – требования заговорщиков. Что они там написали – он мог только догадываться.

— Мессиры курсанты!! Я считаю до трех, а потом…

Но исполнить свою угрозу магистр не успел. Только рот раскрыл, а после принялся судорожно махать рукой, подзывая солдат. Те засуетились, выстраиваясь под самой стеной и растягивая между собой широкое брезентовое полотнище. Хальк сперва не мог понять, что они так все всполошились, а потом, когда небо над двором расколола очередная, синяя с золотым просверком зарница, увидел.

На крошечный балкончик, неизвестно для какой цели прилепленный полоумным архитектором к фронтонной стене башни, присвечивая себе зажатым в зубах фонарем, обвязанный веревкой за пояс, выбрался Гай Сорэн. Не обращая внимания на высоту и отчаянно фрондируя, Гай устроился на перилах балкончика, поставил рядом фонарь и вынул из-за пазухи книгу. Обычный том в лаковом гладком переплете – с красавицей и драконом на обложке.

Хальк понял – и оцепенел.

Не было никакой возможности прекратить это или хотя бы помешать. Разве что силой отобрать у стерегущего его коронера сэберт и снять паршивца Сорэна с его насеста злой пулей.

С другой стороны, а чего они хотели?! И если сейчас небо обрушится на брусчатку двора, то это будет только справедливо. Потому что есть вещи, не сочетаемые друг с другом, как ни пнись. Вот например, войска в детском образовательном учреждении.

— Юнгвальд! Вы меня хорошо слышите?!

— Сорэн, еще слово, и я отдам приказ стрелять.

— Займемся литературой, магистр?!

Он наугад раскрыл книгу. Впрочем, нет, не наугад. Бумажная полоска закладки белой бабочкой порхнула вниз и закружалась в порыве ветра.

… мельтешащий крест-накрест прыгающий в небе огонек, и гадать, почему не сообразил, почему никто из них не догадался, что это было предупреждение. Гай начал на полуфразе, в глухой тишине, вздрагивающим от волнения голосом, и это было так неожиданно и жутко, что в первое мгновение никто и не сообразил, что нужно что-то делать. … А потом низкие тучи вдруг налились ослепительно белым светом, в которых виадук и маленькая фигурка на нем нарисовались отчетливым кружевом, и ревущая стена огня встала над корпусами старой фабрики. Дохнуло, опаляя лицо и руки, чудовищным жаром – как будто химера вздохнула…

— Да заткните же кто-нибудь урода!!

Коридорами, ведущими в Храмину, Феличе почти бежал. Карабелла жгла сквозь рубашку. Не зная того, что происходит на плацу Корпуса, он почти в деталях представлял – и представленья эти не сулили ничего хорошего.

Гулко вибрировал воздух, и мелкие струйки высохшей штукатурки ползли со стен, как будто при землетрясении или пушечной канонаде. Пол вздрагивал под ногами. Казалось – еще мгновение, и из щелей между каменных плит выметнутся, как при пожаре на торфяниках, белые струи подземного огня.

Наверное, в незапамятно давние времена какая-то сволочь все это уже описала.

Он толкнул тяжеленные храмовые двери.

Солнце ударило в глаза.

— Что вам нужно?

Солнце было везде. Дробилось в изломах витражных окон, рассыпало медовые зайчики по спинкам скамей, заставляло улыбаться суровых святых на иконах. Брызгало синими искрами с кораблика-паникадила под уходящим в невозможную высь куполом.

Феличе ослеп и несколько секунд стоял, заслонив глаза ладонью, ожидая, пока уйдут из-под век черно-зеленые крутящиеся пятна.

— Что вам нужно, милорд?

— Я желал бы говорить со служителем Церкви Кораблей, окормляющим приход Эйле.

— Кто вы такой?

Настоятель Храмины был высок и сутул, и совсем не походил на священника. Если бы Феличе встретил его где-нибудь в другом месте и без сутаны – прошел бы мимо, не задумываясь. Он назвал себя и убрал руку с серебряной карабеллы на груди.

— Мне нужно знать, приходил ли кто-нибудь из воспитанников Корпуса… или преподавателей к исповеди в последние несколько дней.

— Приходили.

— Кто?

Феликс Сорэн был почти уверен, что не получит ответа.

— Милорд Легат знает это лучше меня.

— О чем говорили?

Настоятель Храмины смотрел мимо собеседника – на купающийся в солнечном свете кораблик под куполом храма.

— Я не могу нарушить тайну исповеди.

— Даже в случае in extremis?

— Ни в каком случае.

Все было бесполезно настолько, что впору плакать – или смеяться, это уж как кому больше нравится. Феличе не нравилось никак. Не считая нужным прибегать к угрозам, каковых в арсенале Легата Церкви и личного советника Хозяйки Круга имелось предостаточно, Феличе мог бы рассказать этому человеку о том, что такое Вторжения. И еще о том, что последствия непоправимы… как непоправима смерть… о том, что, как бы ни были глупы и жестоки поступки тех, кто неминуемо вел этот мир к катастрофе – все равно они только дети и не ведают, что творят…

Он мог бы многое рассказать. Только кому нужны его откровения?

— Полагаю, что просить у вас, как у представителя Церкви Кораблей, поддержки при восстановлении Резонанса…

Лицо священника дрогнуло в растерянности.

— А милорд собирается к этому прибегнуть?

— И не только к этому, — угрюмо подтвердил Феличе и пошел к выходу.

Господи мой Боже, зеленоглазый мой,

Пока Земля еще вертится, и ей это странно самой.

Покуда еще хватает нежности и огня…[1]

Он никогда не пытался представить себе, как будет выглядеть мир, измененный Вторжением и, силой Хранителя, возвращенный к первоначальному состоянию. Он даже не задумывался над тем, будет ли это состояние «первоначальным», или же в результате получится что-то совсем другое… то, каким должно быть на взгляд самого Хранителя. А если так, то кто он такой, чтобы судить, чему суждено уцелеть под новым солнцем, а что будет погребено под руинами. И кто выживет в этом новом мире, а кто исчезнет бесследно, словно и не существовал вовсе.

Но – как там говаривал Ковальский в поместье под Эйле, за чашкой эдерского муската, наливаемого из раритетной чаеварки?

Есть только иллюзия. Смерти – нет.

***

— Пустите меня! Вы, урод!..

Девица вырывалась и шипела, как болотная кошка, целила ногтями в глаза державшим ее двум коронерам и яростно мотала головой, отчего тугой узел волос на затылке распался, и теперь тяжелая медная коса со свистом рассекала воздух, норовя нанести дополнительные увечья. За коронерами маячил девицын спутник – судя по форме, морской офицер. Несмотря на общую отвратность ситуации, картина вызывала здоровый смех.

Впрочем, когда Ковальский узнал в девице Дани, смеяться ему расхотелось.

Он прожил с ней почти два года – на самом деле это немыслимо много, когда живешь с женщиной, которую не столько любишь, сколько жалеешь, -- но никогда не подозревал за Данаей таких чувств.

Она что, не понимает, во что ввязалась?!

— Выставите ее вон!!

— Никак не возможно! Вот!..

— Что это? – Хальк оторопело уставился на поданную коронером бумажку.

— Это пропуск. Разрешение милорда Сорэна.

Какое, к дьяволу, разрешение? Смотреть, как меня прибьют?!

— Даг, ну вы-то куда смотрели? – наконец он узнал провожатого Дани. И почему-то нисколько не удивился тому, что видит его здесь.

Киселев отстраненно пожал плечами.

— А что я мог сделать? У вас не жена, Александр Юрьевич…

— А просто андел небесный. Даг, вы же разумный человек.

— Я офицер, — сказал он, вынимая из рук Халька помятую страницу с гербовой печатью. – И приказов нарушать не могу.

— Идиоты.

Оставалось только махнуть рукой – и согласиться с мыслью, что в той каше, которая того и гляди закипит, не уцелеет никто.

Если не случится чуда.

Вот только хватит ли сегодня у Господа щедрости?..

Сначала беззвучная молния вспорола воздух, и запахло сладко и остро, будто в самом начале весны, когда в тополях только начинает бродить сок. На короткое время небо сделалось малиновым и золотым.

Потом с сухим треском – так рвется плотная гербовая бумага – вспыхнула трава, проросшая между плит двора. И строй курсантов, застывший в правильном каре, вздрогнул и распался, сотни крошечных фигурок побежали вверх, по внешним лестницам, на бегу ощериваясь алыми в грозовых вспышках клинками на карабинах.

С высоты донжона это смотрелось так красиво, что у Гая на миг перехватило дыхание.

А потом он увидел.

Не стену огня, вставшую от моря до неба – как врут в книжках, описывая катастрофы. И не кольцами сворачивающуюся брусчатку… где-то он читал и такое.

Как в не умеющем завершиться ночном кошмаре, в болезненном бреду – потому что такое не могло быть правдой! – Гай Сорэн увидел огромное, стремительное и узкое драконье тело, и вздыбленные крылья… камни осыпались с них, как чудовищные наросты, высвобождая стальную, отливающую малиновым и синим, в цвет полыхающих грозовых вспышек, чешую… и хвост с ядовитым шипом, и после, почти у самого лица, потому что сорвавшееся с высоты уступов Твиртове (невероятно далеко, за морем, в столице!) каменное страшилище разворачивалось в вираже – хищную морду…

Медленно, очень медленно…

Потом химера вздохнула.

— Вы не можете!.. не имеете права!!

— С дороги!!

Настоятель Храмины поглядел в это волчье, оскаленное лицо и попятился. Поднял руку, чтобы осенить крестным знамением выбегающего в ревущий огонь человека – и не посмел.

Отвернулся.

… Господи, я не знаю, что я делаю, и имею ли на это право.

Но если слова твоего Легата значат хоть что-нибудь, если в моих поступках есть хоть самая малая толика правды, – Господи, ты уступишь.

Я хочу самых простых вещей.

Пускай она сволочь, а он – святой. Или пускай наоборот. Если так нужно… Это чудовищно, Господи, но мне действительно все равно, кто прав, а кто виноват, и чьими руками было сотворено то, что стало причиной этого кошмара.

И это ложь, что смерти нет. В тот короткий с точки зрения вечности миг, когда мы верим в собственное бессмертие – а мы верим, ведь жить-то хочется, — в этот момент иллюзии не существует.

И опять переживать тот же ужас, что и три года назад, после осады на маяке в Эйле…

Только в этот раз могил на городском кладбище будет куда больше.

Я не могу этого допустить. И мне плевать, каким будет мир после того, как я воспользуюсь своим правом Хранителя, а я воспользуюсь им -- независимо от того, что ты думаешь по этому поводу.

Пускай все они будут живы.

Впрочем, Господи, ты все равно не услышишь.

Он швырнул карабеллу на каменные плиты двора.

Потом, ближе к рассвету, все-таки пошел дождь.

Небо пахло дымом, нехотя светлело у горизонта, и если повернуть голову вправо, уже можно было различить в сумерках обугленные зубцы стен. Там, у самых развалин, в «мертвой полосе» обстрела, было людно. Там горели костры – как будто кому-то было недостаточно недавнего пожара, - сновали, валясь с ног, понукаемые безжалостными врачами из городской больницы, ополченцы и волонтеры из местной службы спасения. В полной, абсолютной тишине. Без единого крика раненых.

Некому было кричать.

Даг сидел у самой воды, на песке, и тупо смотрел, как с шипением гаснут под струями дождя тлеющие у кромки прибоя водоросли.

Он плохо помнил, как ушел оттуда – верней, его выгнали, когда стало понятно, что он практически не отдает себе отчета в собственных действиях. Движется, как заведенный – от моря к санитарным палаткам. А потом, когда вытаскивать из воды стало уже некого, Даг принялся перевязывать раненых – то есть тех, кого он считал ранеными. Когда он очнулся и понял, что накладывает повязку на развороченную в черное месиво голову… сознание просто вспыхнуло и погасло, как сунутая в песок головня.

Подошел Феличе. Присел рядом на корточки, по привычке накрыл ладонью карабеллу на груди. Поморщился, когда хрустальные обломки больно впечатались в кожу. Такова цена резонанса.

То, что происходило здесь и сейчас, значило только одно: он не успел. Или не смог.

Подробности выяснятся потом, и те, кто все-таки уцелел, ему, конечно, расскажут в деталях, как все было… будто рябь прошла по воде, смывая все, что не имело права существовать в этом мире. И что, в конце концов, есть жизнь отдельных людей, когда крушится мироздание? Как там про щепки, летящие из-под топора?..

Их пересчитают всех поименно, и он сам вычитает списки погибших и положит их на стол Алисе… будь проклято Слово, которым вершится такое.

Делай что должен, и будь что будет. Не воспользуйся он, Феликс Сорэн, Легат церкви Кораблей, правом Хранителя, и смертей было бы несоизмеримо больше. И это единственное, что может служить ему оправданием.

Этого человека Феличе видел впервые. Судя по изодранному кителю – явно не из волонтеров или местного ополчения. И вообще морской офицер, вон остатки нашивок.

Корабли стоят на внешнем рейде. Там, где и стояли, не сдвинувшись ни на дюйм. Никто из команд не сходил на берег.

В сегодняшнюю ночь этот человек один сделал больше, чем все они, вместе взятые.

Потому что они «устраняли последствия». А он – спасал.

Хотя спасать было уже некого.

— Как вас зовут?

Он поднял голову. На черном от копоти лице серым светились глаза. Дождь оставлял на щеках грязные дорожки.

Феличе с трудом сдержал в себе желание отвернуться.

Это бред, сказал он себе. Этого просто не может быть.

Тех, кто, в тщетной надежде спастись от огня, прыгал со стен Корпуса, с трудом, но можно было опознать. Тех, кто остался внутри, в классах, опознавать никому и в голову не приходило. По крайней мере, сейчас. Это будут делать потом, по картам дантиста, по крестам, медальонам и ладанкам, которые не расплавило в огне.

Когда Корпус вспыхнул, – а занялось мгновенно, как будто к сделанным из папиросной бумаги стенам поднесли свечку -- Сорэн знал совершенно четко, что в момент начала пожара Хальк оставался запертым в собственном кабинете.

— Кого-нибудь спасли?

Феличе покачал головой. Дорого бы он дал за возможность утвердительного ответа.

— А девушка? Там была такая… с рыжей косой.

— Дани, -- сказал Сорэн, плохо понимая, какое дело может быть постороннему человеку до жены Ковальского. – Ее так звали – Даная. Даниэль.

— Я знаю.

— Вы с ней знакомы?.. были.

Офицер кивнул, не считая нужным объяснять.

— Как вас зовут? – опять спросил Сорэн.

Он с силой провел по лицу ладонями.

— Киселев. Даг Киселев.

Феличе вздохнул с облегчением.

В пелене дождя над морем вставало солнце.

[1] Б.Окуджава

Часть 2. Вторжение. Глава 7

А я был не один – и все равно ничего не смог,

И сроки на исходе, и вот-вот повлекут к суду.

Вот-вот уже появятся лучи, задрожит восток.

И вспомнится мое любое слово, и спросится за каждое движенье,

И знаю я, что не смогу ответить – но все равно иду…

М.Щербаков

Руан-Эдер.

25 ноября 1893 года.

18.30

Ветер пришел с моря. Неожиданный, стремительный и пряный, он принес с собою запах соли и сбитых дождем цветов миндаля. Запах был так же чужд концу осени, как и этот ветер, и вдвоем они бродили по городу, заглядывая в лица прохожим, бесприютные и одичавшие, словно сама Аришка.

Девушка в короткой шубке и вязаной шапочке плелась по улицам наугад, почти без всякой цели. Почти — потому что цель все-таки была. Не может же человек просто так болтаться по городу сутки подряд: утомительно это, а в ноябре вдобавок и неприятно. В конце концов, опять будет вечер, будут промозглые сумерки с желтыми квадратами чужих окон, в которые так соблазнительно заглядывать — при условии, что и тебя ждет в каком-нибудь переулке такое же окно. А если не ждет, тогда, наверное, бывает человеку очень плохо. Очень неуютно ему бывает, наверное.

Порошил мелкий снежок, сыпал и сыпал уже который час, хлопьями повисая на длинных шипах акаций в привокзальном скверике. Аришка тронула один такой шип, поморщилась: оказавшаяся неожиданно острой игла запросто проткнула кожу перчатки. Все получалось очень уж нелепо и обидно, даже на поезд Аришка, по своей глупости, опоздала. Самое гадкое, что потом, когда следующий поезд придет — если, разумеется, где-нибудь не застрянет, — трястись ей в нем почти всю ночь и день, и еще ночь. И приедет она в Эрлирангорд, в столицу, стало быть, Метральезы, лишь под утро. И никто ее там не ждет, кроме бабки, и сама Аришка в том виновата. Потому что надо уметь иногда прятать в карман свою дурацкую гордость и что еще там к ней полагается. Говорят, этому очень легко научиться. Можно прямо сейчас и попробовать.

В пыльных недрах шубки Аришка отыскала затертый пятачок, привычно сунула его в щель телефона. Почти сразу же трубка откликнулась гулкой пустотой, в которой возникли всякие шорохи, и совсем нескоро голос телефонной барышни произнес:

— Алло.

Застывшими губами Аришка назвала номер.

— Ожидайте.

Последовали гудки. Длинные и очень долгие. Аришка слушала их, держа трубку чуть на отлете. Чтобы, если на другом конце провода кто-нибудь да отзовется, а у нее не хватит сил выдавить из себя подходящие к случаю слова, не было слышно дыхания. Очень это глупо: когда тебе звонят, а говорить не желают, прерывисто дышат в трубку и глотают слезы. Чувствуешь себя тогда последней скотиной и лихорадочно начинаешь гадать вслух, кто же это тебе позвонил такой несчастный. И чаще всего ошибаешься.

Алесь не ошибся.

— Аришка, — утвердительно сказал он. Не позвал, а просто констатировал факт. Как будто мог видеть ее сейчас — за много улиц, простужено дрожащую в стеклянном «домике для переговоров» с видом на привокзальный фонтан. — Аришка. Ты зачем домой не идешь? Ты, может, боишься? Я уже не сержусь. Совсем, правда.

— Я не боюсь, — сказала она и закашлялась. От шатаний по городу голос осип и не слушался. Алесю могло показаться, что она вот-вот заплачет, и тогда муж станет Аришку жалеть. И уговаривать. И она не выдержит и вернется, и они, ясное дело, помирятся, потому как что еще людям делать ноябрьским вечером на одной жилплощади. А потом придет утро, Аришка проснется одна в пустом доме, долго будет пить кофе в выстуженной за ночь кухне и курить, благо, наорать на нее некому, и возиться по хозяйству. К вечеру муж вернется, привычно и очень отстраненно чмокнет ее холодными и твердыми губами куда-то между ухом и щекою, поворчит, что от нее опять дымом воняет. Она вздохнет — больше от скуки, чем от раскаяния; вяло огрызнется. Брови Алеся изумленно поползут вверх, он помолчит секунду-другую, а после выдавит из себя несколько слов. От которых Аришке захочется провалиться сквозь землю. Потому что это же невыносимо: пытаться быть для человека, которого любишь, всем сразу — женой, соратником, оруженосцем и боевой лошадью — и не получать взамен даже простого человеческого «спасибо». Спору нет, Алесь к ней хорошо относится. Она нужна ему, он очень ее ценит. Как самую дорогую мебель в своем доме. Может быть, даже любит — по-своему. И очень боится, что она куда-нибудь да исчезнет в один прекрасный день. Где он тогда найдет вторую такую дуру?

— Солнце, давай домой, — опять сказал Алесь. Очень устало. Бедный, подумала она, как же, наверное, утомительно ее уговаривать... — Скоро стемнеет. Где тебя носит?

— Меня не носит. Я на вокзале. Поезда жду.

— Какого поезда?!

— Такого, — сказала Аришка, в глубине души ощущая мстительную радость от того, что муж, похоже, всерьез всполошился и что будет ему очень плохо, потому как командовать ею теперь затруднительно.

— Никуда не уходи. Стой, где стоишь, и жди меня! Ты слышишь?!

Аришка оглянулась. Под дверями домика нетерпеливо топталась жидкая очередь. Человека два или три. Если она будет ожидать здесь, как он велел, добропорядочные граждане разорвут ее на кусочки.

— Нет, Алесь. Не слышу. Не приезжай, не надо. Я ушла от тебя. Совсем.

Серо-серебряная длинная «каталина» остановилась на углу площади, у засыпанного снегом цветочного киоска, Аришка услышала, как хлопнула дверца. В киоске жалобно звякнули стекла, взлетело коротенькое облачко инея. Ага, подумала Аришка злорадно. Муж приехал, цветы покупает, мириться, стало быть, будет. Интересно, додумается Алесь хотя бы спросить, а что случилось, с чего бы это молодой и красивой жене бегать по зимней слякоти. Или просто сунет ей мерзлые трупики тюльпанов, возьмет за локоть и поведет к машине? Чтоб без скандала, чтоб имя не позорила. Он же не просто муж, как у всех, он же известный издатель и ненаследный принц, и должен блюсти… этот, моральный облик. Сра-ам…

Алесь шел через площадь, сунув руки в карманы расстегнутого кашемирового пальто. Мотались, загребая снежную кашу, черные длинные полы.

Аришка ощутила прилив какой-то ненормальной злости. И странной гордости от того, что вот этот высокий, слегка сутулый человек с наполовину седой головой и серыми глазами… которого всякая собака в городе в лицо и по имени знает… он – ее муж. Кому милорд Камаль Искандер, а ей просто Алесь. Вот так.

— Ну, — сказал Алесь, останавливаясь в двух шагах. – Нагулялась, радость моя? Тогда пошли.

— Куда? – неприятно удивилась Аришка. На цветы надеялась, идиотка. А нет никаких цветов. Досада поднималась изнутри ледяными пузырьками, как в бокале с шампанским, щекотно. – Никуда я не пойду.

— Почему?

— Я же сказала. По телефону. Я больше не хочу с тобой жить. Я ушла от тебя. Ясно?

— Почему? – опять спросил он, и было видно, что, на самом деле милорда Камаля сейчас волнуют совершенно другие вещи.

— Потому что ты негодяй, — выпалила Аришка зло. – И не трогайте меня!

Алесь задумчиво покачивался с носков на пятки, по-прежнему сжимая кулаки в карманах пальто. Смотрел куда-то поверх Аришкиной головы. В быстро наступающих сумерках лицо его было странным. Если бы он сейчас думал обо мне, сказала себе Аришка, я бы ему все бы простила, наверное. Но на меня ему наплевать. Государственный человек рассуждает о государственных материях. О государыне нашей полоумной.

— Ну, хватит, — проговорил Алесь устало. И действительно, как воображалось Аришке еще до начала этой беседы, взял жену за локоть и повел. Но не к машине, а совсем в другую сторону, к чернеющей подворотне.

— Больно! Пусти! – она попыталась вырваться, но не тут-то было. Алесь втолкнул Аришку в темный подъезд, тяжело хлопнула входная дверь. Сквозь выгнутые линии венетской рамы просвечивали синие сумерки.

Алесь присел на широкий подоконник. Обтер ладонью мокрое от снега лицо.

— Сначала ты выслушаешь меня, — сказал он жене. — Тихо и спокойно. Потом я тебя отпущу, ты сядешь в машину, и тебя отвезут домой. Через два дня я приеду, и мы поговорим.

— Стоит ли?

— Успокойся, я могу и не вернуться.

— Бросишь меня, да? Как последнюю дуру?!!

— Может и так статься, моя дорогая, — проговорил он негромко, наклоняясь и заглядывая Аришке в лицо, — В нынешние времена поездки в столицу – это, знаешь ли, опасные приключения. Но ты не огорчайся. Я тебя хорошо обеспечу.

Легкий ужас прокатился по Аришкиной спине, как озноб.

— Тебя что, должны убить? – спросила она сдавленно.

Алесь хмыкнул.

— Должны, не должны… Это общественное заблуждение — про безопасность и права граждан.

— Зачем тогда ты едешь?

— Еду.

— А я?.. – Аришка сглотнула. Вот не хватало еще разреветься! И куда все подевалось… десять минут назад она ненавидела Алеся самой черной ненавистью.

— А что — ты? – переспросил он с искренним недоумением. – Завещание я оформил. С тобой все будет хорошо.

Аришка молчала. Вот, значит, как. Завещание. Он что, полагает, ей от него ничего не нужно, кроме денег?! Этакая каменная стена, которая защищает Аришку от нищеты, от бездомности.

— Понятно, — сказала она сухо. – Дела у тебя. В столице. Ты знаешь, кто она, твоя государыня?! Ты же к ней едешь? Да?!! Ну, так передай ей!..

— Что?

— Что она воровка и дрянь! – выкрикнула Аришка.

Этажом выше хлопнула дверь квартиры. Любопытные граждане, подумала мона мстительно. Завтра все газеты будут трещать о том, что у милорда издателя склочная и стервозная жена.

— У тебя часы есть? – спросил Алесь некстати. – Свои я угробил.

Слегка обалдев от такого перехода Аришка, расстегнув шубку, вытащила золотой с эмалью круглый медальон на цепочке. Щелкнула крышечкой.

— Почти восемь.

За окном было сине, метель льнула к стеклу; освещенные фонарем у подъезда, снежинки казались неправдоподобно большими. Как яблоневый цвет.

— Черт, — жалобно сказал Алесь, глядя, как длинная узорная стрелка на Аришкиных часах понемногу подбирается к двенадцати. – Не успеваю. Жена, ты чудовище. Ну что бы тебе не подождать с этим скандалом?

На языке вертелась совершенно неприличная поговорка. Про вещи, с которыми нельзя подождать.

— Ну… ладно, — сказал милорд Камаль, еще помолчав. – Отойди.

— Мешаю, да? – усмехнулась Аришка ядовито. – Ну конечно, я всегда тебе мешала. Стеной стояла между тобой и этой державной дрянью. Кстати, а ты знаешь, что она снова замуж собралась? Аккурат после завтрашней коронации. Или… ты потому так и торопишься?

— Помолчи, — досадливо бросил Алесь.

Помогая себе ключами от их с Аришкой квартиры – а ключи были длинные, фигурные, от старинного со звоном замка, — муж распахнул заколоченные на зиму оконные рамы. Снег рванулся внутрь, мокрым облепил лицо.

Подоконник был низкий, да и до земли недалеко. Второй этаж. Перегнувшись вниз, Аришка увидела двор с цепочками кошачьих следов, качающуюся на сквозняке воронку фонаря. Метель пласталась параллельно земле, и возникало ощущение, что там, под белыми слоями, вовсе не пустота. Брусчатка, плотно укрытая снегом.

— Арина, — Алесь стоял на подоконнике, упираясь руками в оконные косяки. – Давай договоримся, Арина. Пускай все будет по-честному. Как ты хочешь. Разойдемся спокойно. Через два дня. Я обещаю. Хорошо?

— Нет! — крикнула она.

Не слушая, Алесь шагнул с подоконника в метель. Как будто на рельсы.

Эрлирангорд, Твиртове.

25 ноября 1893 года.

19.00

Верхний уступ Твиртове насквозь продувался ноябрьским ветром. Ветер гонял по плитам площадки сухой помет и вороньи перья. Ветер приносил сюда запахи волглой листвы и гари, гнилой воды и камня, и, совершенно не ко времени — яблок. Феличе отчетливо представилось вдруг: прокусываешь зубами плотную, покрытую восковой пленкой кожуру, сминаешь хрусткую мякоть, брызжет на язык холодный кисловатый сок.

И сразу же вспомнилось другое: глаза Ковальского там, в поместье под Эйле, когда еще ничего не случилось, и они пили эдерский мускат из чаеварки – единственного уцелевшего раритета семьи Сорэн. Глаза Ковальского в ту секунду, когда Феличе отважился выразить ему соболезнования по случаю смерти Алисы.

Он вспомнил – и испытал ненависть. Острую, обжигающе сладкую, как соитие.

К черту. Этой ненависти тоже пора положить конец.

Феликс ногой толкнул на место каменную крышку люка. Выше было только небо. Зябко топорщили крылья каменные химеры на парапетах. Змеились, лезли под ноги толстые кольца их хвостов с грубой вытесанной из гранита чешуей и пиками на концах.

Циклопическая цитадель Твиртове уходила вниз все расширяющимися уступами, переходящими в отвесные стены с равномерными рядами окон-бойниц. Укрепляющие их контрфорсы лапами упирались в глинистую почву, и Твиртове походила на защищающего мягкое брюхо зверя. Храмина на задах цитадели, сложенная из такого же погрызенного временем серого базальта, двумя стенами прилеплялась к ней, образуя глубокий, словно колодец, внутренний двор.

Стоящая на верхней площадке женщина смотрела туда, задумчиво постукивая о плиты расшитой золотом туфлей с загнутым носком — по моде родного Руан-Эдера, хотя бежала оттуда и прожила в Эрлирангорде больше пятнадцати лет. Женщине этой было чуть за тридцать, и звали ее Айша Камаль. Плотная, не достающая посланнику до плеча, широкая в кости, с чересчур широкими, с точки зрения северных канонов красоты, плечами и неприлично пышной грудью. Но было в ненаследной принцессе Руан-Эдера нечто, перед чем не мог устоять ни один мужчина. Справедливости ради – почти ни один. Но мона Камаль не пользовалась своими женскими чарами, оставалась одинокой. Возможно, из-за службы главой безопасности Твиртове, заставлявшей подозревать в нечестии всех и каждого.

Устав любоваться ничем не примечательным серым колодцем двора, Айша повернула голову. В глубинах перекрученных жгутов ее высокой прически таинственно сверкали огоньки — самоцветы на концах шпилек. Струилось золото вышивки по подолу и запястьям глухого платья — черный бархат вбирал в себя свет, оставаясь непроницаемым, как и яшмовые глаза принцессы. И голос у Айшибыл такой же — бархатный голос Руан-Эдера — низкий, глухой и дивно мягкий в звучании. Чего никак нельзя было сказать о манере выражаться: ненаследная мона никогда не отказывала себе в колкостях, а иногда и вовсе бывала резка, как не всякий мужчина.

— Судя по вашей таинственности, Сорэн, вы приготовили изрядную гадость. И, разумеется, на мою задницу. Хотя, можете быть уверены, едва мы успеем спуститься, как подробности этой встречи будут известны всем заинтересованным лицам.

— Грубость вам не к лицу, мона Камаль.

Она вскинула густые черные ресницы. Стало видно, что радужка ее глаз вовсе не черная, а действительно яшмовая — в коричневых и зеленоватых прожилках.

— И все-таки. Зачем я вам понадобилась?

— Я хочу вам кое-что показать. Присаживайтесь. Полагаю, это надолго.

Не обращая внимания на пронизывающий ледяной ветер, посланник Предстоятеля Церкви Кораблей сбросил с плеч теплый плащ, кивком подбородка предложил моне Камаль присесть. А потом извлек из ниоткуда темную запечатанную бутыль, сбил о камень горлышко и вылил содержимое на плиты под ногами. Против ожидания, жидкость не растеклась, а собралась в ртутный шар; по нему побежали блики, смутно замерцало кривое изображение. Айша узнала коридор Твиртове, ведущий к апартаментам Хозяйки Круга. По коридору спиной к наблюдателям шел человек: высокий, почти седой, слегка сутулый, в развевающемся длиннополом пальто. Что-то в нем напомнило моне Камаль Феликса: может, небрежная легкость движений? Или разворот плеч? Айша сквозь ресницы взглянула на легата: лицо у того сейчас было страшное — оскаленное, волчье. Глаза лихорадочно блестели, по скулам пятнами шел румянец.

— Кто это?

— А?.. Камаль Искандер, известный руан-эдерский издатель, знаменитость. В общем, «особа, приближенная к императору».

— Камаль? — подняла соболиные брови Айша.

Феликс хмыкнул:

— А что вас удивляет? Мона, вы не были дома пятнадцать лет. А у трона всегда толкутся малоизвестные родственники, бастарды… Кстати, мессиру Искандеру покровительствует ваш двоюродный брат Равиль. И поэтому издатель позволяет себе несколько больше, чем стоило бы.

— Что именно?

— Издавать кое-каких авторов, запрещенных в Метральезе. Труды мессира Ковальского Александра Юрьевича, например. Удобно, правда?

Главе службы безопасности Твиртове показалось, от Сорэна хлестнула молния. Хвост химеры под ними вздрогнул.

— А собственно, Сорэн, — воскликнула Айша, — откуда он взялся?! Если мне не изменяет память, он погиб два года назад в Эйле. Если вы понимаете, о чем я. А вернее, о ком.

— Все верно, дорогая мона. Но вы забыли одну малость. Есть только иллюзия, смерти – нет.

Айша досадливо поморщилась.

-- Не надо кормить меня сказками, Сорэн. Я не дура. И спросила вас о другом.

-- О том, откуда он взялся в столице. Ну что же. Один человек придумал Мост, второй им охотно пользуется.

— Чаячий мост? Это легенда!

Айша помолчала, задумчиво глядя в ртутный шар. Судорожно облизнула губы. У нее в который раз за эти годы возникло желание вернуться к себе в лавку и сидеть там тихо, как мышь. И даже не жаловаться на отсутствие покупателей из-за убогости в выборе книг.

— Распорядиться, чтобы его выдворили из дворца? Арестовали?

Феликс покачал тяжелой головой.

— Почему мы его не останавливаем?

Посланник предстоятеля Церкви Кораблей дернул углом рта:

— Устроить безобразную драку в покоях государыни, задержать его, потом судить? Во второй раз сделать ее злодейкой, а его героем? Вы же умная женщина, Айша.

— Лучше бы сказали, что красивая.

Он за подбородок приподнял ее лицо, повертел, разглядывая с разных сторон:

— И красивая. Государыня не позволит, ее до сих пор мучит чувство вины за Эйле, и она стерпит от Халька любую гадость, — ровно продолжал легат. -- Нет, ей придется пережить несколько неприятных минут сегодня и завтра. А потом — все.

— Что вы задумали, Сорэн?

Феличе прижал затылок Айши, заставляя ее смотреть в шар под ногами. Главе безопасности Твиртове ужасно хотелось скинуть его руку, но она не посмела.

— Для своей должности, мона, вы задаете чересчур много вопросов, не находите? — прошипел легат в смуглое ухо.

— Даже я не могу знать всего.

— Но вы же поддерживаете отношения с кузеном.

— Нет!

— О принце Равиле мы сейчас не будем говорить. Хотя позвольте заметить, позиция закрытого города несколько устарела.

— Вы…

— Одинокий Бог мог как-то это терпеть. Но тогда руан-эдерские эрлы и не увлекались интригами.

Айша передернула плечами.

— Вы думаете, этот, мессир Ковальский, выполняет приказ моего кузена? Но это же глупость! — она неуверенно засмеялась. — И Хальк должен убить государыню? Накануне коронации? Если это вообще он…

— Нет. Это вы убьете его завтра. Во время коронации, прилюдно.

— Что?!!

В ртутном шаре раскрылась перекошенная дверь в Алисины покои. Спина Халька мелькнула в последний раз и пропала за ней.

— Я вовсе не требую, — чеканил Легат церкви Кораблей, -- чтобы вы выбегали на ковровую дорожку с «сэбертом» наперевес или, как террорист, бросали ему под ноги бомбу. Мы договорим, и вы пойдете вон туда, — Феличе показал на огромную витражную «розу» над дверью в Храмину. — Там мостки хоров, я позабочусь, чтобы они были сегодня и завтра пусты. Присмотрите заранее место. Пути к отступлению — две лестницы, вниз и на колокольню. Подберите оружие. Выстрел — и ваш любимый Руан-Эдер получит куда больше, чем с мессира Ковальского. И чем вы бредите в вашей с кузеном Равилем переписке, — он пристально посмотрел на спокойную, точно лед, принцессу. — Гораздо больше. Государыня уже подписала несколько вердиктов по самым важным вопросам нашей внешней политики и экономики. Самоопределение, вера, вывозные пошлины на нефть в ваш суверенный бюджет, защита от Вторжений… Ну, и благополучие вашего кузена на троне… А ваша должность останется при вас.

— Руан-Эдер хранят Столбы Мудрецов. У нас не бывает Вторжений.

— Мы не у вас на родине. Будьте проще, Айша, — неуловимо усмехнулся он. — Вы слишком долго прожили у нас и успели заразиться. Некоторые вещи решаются безо всякой мистики.

— Да, право моей родины на самоопределение и веру, — горько выговорила принцесса, — доходы от продаж нефти, стабильность и спокойствие вашего Эрлирангорда... Это как если бы рыцарь в сказке, спасши деву от змея, продал ее на невольничьем торгу. И зачем такая изощренность? Халька можно просто убить. Тайно.

— И он опять воскреснет. Легко и естественно, как после пожара в Эйле. Айша, он — создатель этого мира. Кость от кости, плоть от плоти — так у нас говорят. И покуда жив мир, создатели не умирают. Вы забыли.

Он пожевал губами:

— Нет, Алиса переживет несколько очень болезненных минут, когда он будет умирать, заслонив ее от вашей пули. Постарайтесь не промахнуться. Впрочем, в вашем досье написано, что вы отлично стреляете.

— Вам ее не жаль?

Сорэн зажмурил и открыл глаза.

— Мне ее очень жаль. Именно поэтому нужно, чтобы смерть Ковальского увидели и признали многие, толпа, чтобы были свидетели, снимки, репортажи. Треп о героизме и пылкой любви. Серьезные исследования и бульварное чтиво. Чтобы эта смерть стала фактом для множества людей. Только тогда Ковальский умрет достаточно надолго.

— Я не смогу.

— Сможете, мона Камаль.

Он встал, запахнул плащ на широких плечах.

— Мне нужны гарантии, -- не поднимая глаз, чтобы не выдать взглядом смятения и ненависти, сухо проговорила Айша.

— После Храмины зайдите в мои покои. Бумаги уже готовы.

— А что по этому поводу скажет ваш Бог?

Легат пожал плечами. При чем тут Бог, в самом деле.

— Будете смотреть дальше? Или пойдем?

— Буду, провалитесь вы, Сорэн! Буду.

Ночной ноябрьский ветер залетал в Храмину через разбитую «розу», раздувал по полу стынь. Свечи все до одной погасли, и только шершавые полосы лунного света высвечивали Чашу на алтаре, подвески хороса и коленопреклоненную фигуру. Феличе подошел широкими шагами, окликнул. Алиса вздрогнула.

— Вставайте, — наклонившись, он подхватил ее под локти руками в перчатках, разом заметив, что она почти не одета и босиком. А холод пробирал даже сквозь подбитый мехом его упланд. — Пойдемте отсюда.

— Нет.

Сорэн обреченно присел на мраморную ступень под чашей.

— Камень холодный. Садитесь ко мне на колени.

Как ни странно, Алиса послушалась. Хранитель заключил ее в кольцо рук, побаюкал задумчиво и совсем незаметно.

— Что-то случилось?

— Да. Отмените коронацию.

— Почему?

— Иначе… я никогда больше ничего не напишу. Приняв на себя этот венец, я умру как создатель. Я знаю, я чувствую... Феличе. Отмените коронацию.

— Вас кто-то обидел?

— Ну что за глупости вы городите?

Алиса резко вывернулась, стараясь не смотреть Сорэну в лицо. Получилось плохо. Слезы одна за другой бежали по ее щекам, и у Феличе вдруг возникло неотвязное ощущение повторяемости событий. Все уже было, он уже видел эти слезы на мраморном женском лице, замерзшие на ветру.

— Что вам еще наговорили? — проговорил Сорэн медленно. — Что я вами управляю? Или раскрыли огромную и страшную государственную тайну о том, что на самом деле вы – всего лишь выдумка? Не живой человек, а фантазия… чья-то. Не будем уточнять – чья.

Алиса затрепетала. Феличе явственно чувствовал, как ей хочется говорить. Но она упрямо мотала головой. Волосы метались из стороны в сторону голубоватыми крыльями, щекотали ему лицо. Сорэн громко чихнул.

— Глупости, Алиса. С чего Хальк взял, что единственный владеет истиной? Мы с Ярраном подобрали вас тогда на кладбище, с бельтом в груди. Снег вокруг был изрыт подковами, метель не началась, к счастью. Иначе бы мы вас не нашли.

— Но… он сказал, что похоронил меня, в Эйле. Там есть могила.

Сорэн кивнул и, понимая, что Алиса не видит, повторил вслух:

— Есть. Ну и что? Его тоже похоронили, но это не помешало вам говорить с ним сегодняшним вечером. Верно? Можете не отвечать. С чего Ковальский взял, что душа — производная тела? Я не создатель, Алиса, — продолжал Сорэн хрипло, — я никогда ничего не написал и не напишу. Но я Хранитель. Сторож, пес у чужих дверей, и мне дано чувствовать, когда Врата открылись. Я и на кладбище настоял свернуть поэтому. Бог — это не только написанный кем-то абсолютный текст. Вы можете мне не верить…

Она шевельнулась, протестуя.

— Обидеться, прогнать. Но я скажу. Хальк просто боится того, что вы не остались его половинкой, постельной игрушкой. Что вы сама по себе человек, и создатель, и трона добились тоже сами. Вот и бесится, и пробует вас остановить. Но вы не плод его литературных фантазий.

Алиса выдавила из себя судорожный смешок.

— У выдумок не бывает корабликов, — Сорэн пальцем приподнял на груди Алисы алую подвеску с огоньком внутри. — Когда кораблик ломается, над миром может зажечься новая звезда. А может отыскаться новый кораблик для этой звезды. Если Корабельщик захочет.

— Вы готовы поклясться? Чем?

— Вот этим, — Сорэн помог ей подняться и указал на Чашу и на книгу на алтаре — в окладе из синего бархата, с карабеллой из дутого серебра.

— Книга Кораблей? Но там… мои письма к нему! К… Хальку. Это… вас не смущает?!

— Книга не умеет лгать. Алиса, пойдемте. Пожалуйста. Не знаю, как у вас, а у меня зуб на зуб не попадает.

Они стояли посреди высокого простора Храмины. В разбитую «розу» задувал ветер, и смотрела луна.

Алиса поджала пальцы на ногах:

— Феличе. Откуда вы знаете, что Хальк приходил?

— «Я умею заглядывать в сны. Ведь тени сродни снам»… Не бойтесь, — он сильнее обнял вздрогнувшую Алису, — никто не отрубит Ученому голову.

— Феличе! Поцелуйте меня.

Он покачал головой.

— Ночные вазы за мной выливать было не противно, а поцеловать — противно?

— Я не хочу быть вашей местью, Алиса, — сказал Хранитель сухо.

Взял ее под руку:

— Пойдем. Уже поздно. Выпьете горячего молока с медом и поспите часов шесть. Или больше. Коронация подождет.

Часть 2. Вторжение. Глава 8

Конституция Метральезы (поправка 1).

Устав Круга.

Извлечения.

… в случае, когда влияние Круга на политическую, экономическую и социальную сферы государства зримо выходит за рамки обыкновенной деятельности политической партии либо иного общественного формирования, Стортинг Метральезы в составе избранных эрлов (губернаторов) семи независимых территорий Метральезы, осуществляющих реальную власть в регионах, и девяти магистров Круга (Капитул), обязаны избрать Гроссмейстера (он же король или королева), каковой призван будет служить связующим звеном между, собственно, Кругом и системой государственного управления.

Настоящий Гроссмейстер избирается путем открытого голосования эрлов и магистров и с одобрения полномочного представителя Церкви Кораблей (иначе – Легата или же, в отсутствие такогого, самого Предстоятеля). Оный Легат является дипломатической фигурой для устранения разногласий и трений между правящим Кругом и официальной Церковью Метральезы, а также осуществляет контроль за соответствием действий Круга в целом и Капитула постулатам культа Кораблей и непротиворечию морали официальной Церкви.

С момента избрания Гроссмейстера вся деятельность Стортинга Метральезы подотчетнаКапитулу.

Гроссмейстер в условиях мирного времени не имеет решающего права голоса, все его указы, распоряжения и действия обретают силу закона только с одобрения магистров Круга.

Гроссмейстер имеет право наложить вето на распоряжения избранных эрлов (губернаторов) и Магистров Круга, ежели оные будут противоречить Конституции страны.

Право введения в стране чрезвычайного положения является исключительной прерогативой Гроссмейстера и не может быть оспорено ни Стортингом, ни Капитулом, ни иными государственными или общественными формированиями. Предстоятель Церкви Кораблей и его Легат – иначе, Посланник – в этих условиях имеют всего лишь право совещательного голоса.

Эрлирангорд, Твиртове.

26 ноября 1893 года.

10.00

Звуки колокола, обрываясь с надвратной часовни храма, вязли в сыром воздухе. Ветер гнал по брусчатке комья палой листвы. Моросил, темным пятная лиловый бархат ковровой дорожки, мелкий холодный дождь.

Алиса шла.

От брамы Ухрона Девы Оранты, цитадели Церкви Кораблей, до храмового крыльца – квадранс неспешной ходьбы. Выстроенная в две шеренги по сторонам ковровой дорожки гвардия. За кирасирами еще ряд мнихов. Ухрон – это, прежде всего, монастырь. Ветер пах речной водой и тиной, небо морщилось серым, лиловым и желтым, как штормящее море. Липкая морось каждую минуту грозила сорваться вполне декабрьской вьюгой. И цветы, охапки лилий и хризантем, что швыряли Алисе под ноги, были как предвестники этой метели.

Предстоятель Церкви Кораблей встречал на крыльце. Алая, намокшая по подолу сутана… где, интересно, носило прелата в такую непогодь, да еще перед самой коронацией? Приглашенные по случаю коронации эрлы семи провинций Метральезы толпились за его спиной, не спеша заходить в храм, но ища возможности укрыться от дождя под сводами входного портала. Оглянувшись, Феличе разглядел в сутолоке бледное, отечное от двухдневной бесссонницы лицо магистра Вторжений Дага Киселева, который на время коронации отвечал за личную безопасность государыни, но, насколько Сорэну было известно, куда больше уделял в эти дни внимание совсем другим делам. Впрочем, обвинить его в связях с оппозицией, называющей себя Контр-Кругом, всегда успеется… Рядом с Киселевым стоял, тяжело опираясь на меч, бледный в синеву Ярран, на полшага сзади барона Катуарского и Любереченского маячил такой же бледный, но только в зелень – Гэлад Всадник Роханский, милостию Божьей Канцлер Круга. Канцлер был, как водится, помят и небрит, но держался пристойно и был, по крайней мере, трезв, чего никак нельзя было сказать о прочих магистрах. Не вдребезги, конечно, но в изрядном подпитии, и в сопровождении девиц, ведущих себя так, как вовсе не пристало статс-дамам Двора. Ну… пусть, успокоил себя Феличе. Тем проще будет потом.

Алиса шла.

Так отчетливо, как будто бы он сам был государыней в этот момент, Феличе знал: намокшая дорожка ковра скользит под каблуками ее туфель, и сами туфли жмут немилосердно, и холодно, так хочется вытереть рукавом парадного платья мокрое от дождя лицо, и ноет висок… она тоже не спала этой ночью.

Дорожка кончилась. Алиса остановилась у ступеней храма, и сделалось очень тихо.

Она медлила. Феличе просочился в толпе, сказал несколько слов на ухо Киселеву. Даг кивнул. Через секунду он был уже внизу и предлагал Алисе обернутую плащом руку. Она пошла, приподнимая тяжелый подол платья, кусая губы, чтобы не рассмеяться, потому что догадалась, чьими руками Господь послал ей Дага.

Все совершалось красиво, празднично растянуто, так, как должно, чтобы потом слагать легенды… и никто не мог знать, какой конец уготован этой мистерии. Феличе отвернулся.

Предстоятель Церкви Кораблей, Адам Станислав Майронис. Алое пятно сутаны. Золотой просверк чаши в руках. Алиса преклоняет колено. Это причастие. На виду у всех, не в храме. Условие ритуала, чтобы видели, как Корабельщик в лице своего Предстоятеля снимает с будущей государыни всю тяжесть ее и чужих грехов. Примите, ядите, сие есть тело мое. Почему Алиса улыбается?

— Что это, Адам?

— Вино.

— Причастие? А почему горячее?

— А кто проверит? – Майронис заговорщицки улыбается краем рта. – Пейте, хоть согреетесь.

Алиса принимает чашу, сдавленно ойкает, отдергивая ладони: горячо. Ритуал вершится, с такой значительной неспешностью, что кажется, упади сейчас небо – и то ничего не изменится.

Румянец выступает у нее на щеках. Она поднимается. Кровь в висках шумит и волнуется, как море.

Далеко в толпе, внизу -- глаза Феличе. Почему у него такое лицо?

— Все уже, вставайте, -- Майронис не протягивает ей руку, потому что по ритуалу так не полагается, и на долю секунды Алисе начинает казаться, что она не сможет подняться с колен. Тогда Адам наклоняется и поддерживает ее под локоть.

— Крепитесь, моя дорогая. Это еще только самое начало.

Она улыбается одними губами. Подбирает шлейф платья -- в этом ритуале вокруг не должно быть никого -- и медленно идет по ковру в распахнутые двери Храмины. Там внутри, в просвеченной алыми и золотыми от витражей неяркими лучами тьме, в розблесках свечей, качается хрустальное паникадило-кораблик.

Эрлы втягивались под своды храма. Гудели, как расстроенный орган. Обсуждали вольности будущей королевы. Оно и понятно, не каждый день такое зрелище.

Устроившись на верхней галерее, благо официальный статус позволял не присутствовать в гуще событий, Феличе наблюдал поверх людских голов.

Вот закурили алтарь, и зажглась золотая искра в хрустальных недрах корабля-паникадила. И Майронис, в алом облачении, в золотых столбах света – откуда и солнце взялось, не понял Феличе.

Он стоял, опершись на балюстраду - так непринужденно, что ни одному человеку никогда не пришло бы в голову, каких усилий ему это стоит.

На противоположных хорах никого не было. И Феличе был совершенно уверен, что это ему не кажется -- так оно на самом деле и есть. Ну что же. Каждый волен выбирать. Мона Камаль, надо признаться, сделала странный выбор.

Исправить последствия этого выбора проще простого. Нобиль черт знает в каком колене, внук генерала Даниила Сорэна, главы военного округа Эйле, он, Феликс Сорэн, ведь тоже умеет стрелять. И совершенно не важно, что дрожат руки и перед глазами плывут черные, как перед началом обморока, пятна.

Алиса всходит на ступени, туда, в алое сияние. Он видит золотой тонкий венец на вытянутых руках Майрониса. Устеленное лиловым ковром пространство перед алтарем тоже пусто. Неужели он ошибся в своих предположениях там, на уступах Твиртове? Или просто -- два разумных человека могут всегда друг с другом договориться? Тогда они оба очень пожалеют об этой своей... сговорчивости.

Должно было случиться что-то, нарушающее чинный ход всего спектакля. Ветер задувал в разбитую «розу» снег вперемешку с дождем. Потом, почти одновременно с ударом колокола, возвещающего о том, что коронация свершилась, на Храмину обрушился громовой раскат.

Гроза в ноябре.

Так не бывает, сказал себе Феликс Сорэн, заслоняя глаза от малиновой вспышки молнии.

Сейчас, вот в эту секунду... ударяет колокол... он увидел совсем другое.

Распахнутое настежь полукруглое окно невысокого дома, заснеженные кусты сирени у подъезда и качающийся от ветра фонарь. Метель, снег длинными языками сдувает с крыши. Человек, стоящий на подоконнике, оглядывается назад, что-то говорит, потом спокойно шагает -- не вниз, а вперед – на залитую алым светом ковровую дорожку Храмины. Навстречу Алисе.

Белое лицо Айши невозможно далеко, через наполненное колоколами и раскатами грома пространство храма. Прищуренный яшмовый глаз с ресницами столь длинными, что чуть опустится веко -- и не разглядеть зрачка... Узкая рука с множеством серебряных браслетов вскидывается, короткий рваный звук выстрела. Алиса оглядывается, и Феличе успевает отвести взгляд от ее лица, потому что видеть те чувства, которые сейчас на нем отразятся, -- выше его сил.

Потом Хальк все-таки падает. Ничком, неестественно вывернув руку. Принесенная Ковальским на торжество темная роза на длинном стебле ломается под тяжестью тела.

26 ноября,

5 часов от полудня.

Рукой Феликса Сорэна

Он все-таки дотянулся до тебя. Хальк, создатель, чертов анархист, если выражаться понятиями, принятыми в этом новом мире, к которому я, Хранитель, все никак не в силах привыкнуть. И, дотянувшись, твой бывший муж не был бы собой, если бы не попытался объяснить тебе, что я тобой управляю. Ну что же, он преуспел. Да, я тобой управляю. С тех самых пор, как заставил мессира Яррана, барона Катуарского и Любереченского, повернуть на дорогу вдоль заброшенного кладбища, где мы тебя нашли. С той самой минуты, как запрещал Хальку о тебе писать. Я догадывался, что ему плевать на мои запреты. Он писал, потому что не мог не писать, и это было правильно, потому что сказка о тебе обретала плоть.

Я управлял тобой, а ты видела во мне хозяйственного и предупредительного мажордома. Я возил тебя к маяку, где в незапамятные времена был храм Корабельщика, я вручил тебе Книгу Кораблей. Я надеялся, что там, у разрушенного алтаря, во мне отзовется что-то, что переубедит меня в том, что ты и есть посланный нам мессия. Что позволит событиям идти своим чередом. Но только еще раз уверился в собственной правоте. Почему ты не хочешь спросить меня, легко ли мне – обрекать тебя на жизнь посланника?

Впрочем, спасибо, что не хочешь. Потому что тогда я ответил, что позволить тебе жить так, как ты сама решила – значит, своими руками отдать тебя другому человеку. А этого я не могу сделать.

И поэтому я управляю тобой. И заставляю тебя писать. И отдал тебя Кругу. Алиса да Шер, посланник, мессия, создатель, сотворенная моими руками королева. Суть благоденствия и стабильности моего мира. Я управляю тобой.

Но это лишь половина правды. А второй половины в гордыне, в слепоте своей Хальк не хочет замечать.

Ты управляешь мною. Ты держишь мое сердце в ладони и заставляешь его трепетать и сжиматься — своим взглядом, своим словом, своим дыханием. Когда я вез тебя в машине, и твоя голова лежала у меня на коленях, я полжизни бы отдал, чтобы… Нет, не так.

В полдень за мной прибежала Айша. Я молился в Храмине. Я преклонил колено среди запаха воска, хвои и растоптанных лилий и хризантем. По Храмине, врываясь в «розу» над входом, бродили сквозняки. Свечи давно погасили, служка натирал медный подсвечник в углу. Ветром занесло, закружило и бросило к моим ногам хрупкий кленовый лист. Я молился за своего врага. За то, что какое-то время мы сможем отдохнуть от его настырности, слепоты и анархизма. Нет, не так.

За то, что еще какое-то время ты не будешь рвать себя по живому.

А я смогу не думать о том, что Врата между словом и миром могут стараниями моего врага открыться в любую секунду, о том, как они бывают слепы и, открываясь, искажают мир по собственному разумению, не взирая на несовпадения в нашем времени и пространстве. Это называется – Вторжения.

И я никогда не скажу тебе о том, что, возможно, в том, что он делает, больше божественного, чем в ком-либо из нас. И за это я его ненавижу. Да, сердце мое. И за это тоже.

А еще за то, что, в отличие от него, сам я не способен написать ни строчки – Хранителям не дано, и все слова, которые рождаются во мне, во мне же и умрут. Вы все даже представить не можете, что это такое. Но такова цена сохраняемого в этом мире резонанса, я сам выбрал свою судьбу. И никогда об этом не жалел – до того, как нашел тебя.

Оправдывать себя – не самое веселое занятие, и вместо того, чтобы молиться, я думаю о первосвященнике Каиафе из Тестамента. «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб», -- так он решил, и кто я такой, чтобы поступать иначе.

И поэтому мне нечего стыдиться того, что произошло. Да, это омрачило твою коронацию, но иначе смерть Ковальского была бы напрасной.

Прости меня, сердце мое.

Наверное, я не знал многих вещей. Я даже не был уверен в том, что вы встечались, хотя ты сама подтвердила это.

Но я верю тому, что видел сам своими глазами. Из того, что я видел, следует, что милорд Ковальский появился в Храмине, секунду назад будучи у себя в Руан-Эдере. До столицы Метральезы оттуда больше суток поездом. Но Чаячий Мост, безусловно, быстрее.

С другой стороны, в моем кабинете стол завален донесениями агентов, из которых следует, что издатель Камаль Искандер прибыл на коронацию в свите руан-эдерского посла, и стоял вон там, в правом нефе, а потом внезапно оставил свиту и шагнул к тебе, и ты остановилась и потянула с головы венец -- как будто не имела на него никакого права. О чем вы говорили там, под сияющим хрустальным корабликом-светильней? Я никогда этого не узнаю. И слава Корабельщику.

А потом прозвучал выстрел, и все завершилось. Хотя я так и не понял, кто именно стрелял – я сам или Айша, которой не было на хорах Храмины, несмотря на все наши договоренности. Теперь ненаследной принцессе можно не платить по счетам, но это такие мелочи. И я готов простить ее, и ей нет нужды скрываться. Пусть все останется так, как есть.

Ты никогда не узнаешь правды. И едва ли станешь ее доискиваться.

… Айша вбежала, разбудив эхо в Храмине тяжелым дыханием. Пот тек по ее обморочному лицу. Мона Камаль упала на колени рядом со мной, и я понял: беда.

Мне пришлось поднять ее силой. И волочь за собой. Беглая руан-эдерская принцесса вовсе не была хрупкой. Она бежала и говорила. И я все яснее понимал, как ошибся. Когда заставил тебя, Алиса, держать лицо. Когда Хальк упал, тебя оттеснила охрана, тебя увели, церемония пошла своим чередом. Лучше бы я позволил тебе упасть на тело Халька, некрасиво, по-бабьи зарыдать, рвать на себе волосы. И пусть бы репортеры видели и снимали — у нас достало бы возможностей заткнуть им рты. Даже независимой прессе Руан-Эдера. Зато ты выплакалась бы — и ничего не случилось.

Тебе удалось ускользнуть от гвардии. От бдительных горничных.

Тебя нашли полотеры. Их отправили натирать полы в тронный зал к вечернему приему. Они выскочили с криком. К счастью, у них достало ума не поднимать на ноги весь дворец. Или так сложились обстоятельства, и мона Камаль, глава безопасности Твиртове, тебя уже искала. Полотеров отошлют из Эрлирангорда в какой-либо отдаленный монастырь. Семьи обеспечат. Дело не в том.

Айша убедилась, что все так, как рабочие рассказывают. Ты сидела на троне, уронив голову на грудь, а руки на подлокотники, вокруг растеклась кровь. Но, самое страшное, никто не мог к тебе подойти. Химеры около трона охраняли надежно. Двух охранников с глубокими ранами с трудом смогли оттащить. Мона Камаль послала кого-то за Смотрителем Уступов, а сама бросилась за мной.

Алиса, признаюсь тебе, я, Хранитель, тоже опасался к трону подходить. Я слишком хорошо помнил, что происходило в Твиртове, когда мы изгоняли оттуда Одинокого Бога. Скрежет, скрип камня по камню, блеск уродливых глаз на козьих мордах химер, огонь из пастей и взблески острых, как ножи, бронзовых крыльев. Очень долго в цитадели потом оттирали полы, потолки и стены. Особенно хлипких уборщиков выносили в беспамятстве. Я опять отвлекаюсь.

Я все же подошел к тебе раньше, чем явился Смотритель. Меня химеры пропустили. Только чешуя на крыльях тревожно гудела.

Прибежали медикус и сестра милосердия. Были капельницы, уколы, скалой стоящая у дверей в зал стража. А вечером я повез тебя в дом Яррана. Мне очень не хотелось оставлять тебя во дворце. Ты уже пришла в сознание и кривилась, глядя на свои перевязанные запястья — может, от боли, может, от ненависти к собственной слабости. Я держал твою голову на коленях в темноте огромной машины, и больше всего на свете мне хотелось поцеловать твои сдвинутые брови. И, жалея тебя, я признался, что Хальк вернется. Что он всегда возвращается. А ты заплакала. Твердя сквозь слезы, что он всегда возвращается не к тебе. Что за два года ты успела увидеть его мельком всего дважды. И что ты не можешь опять и опять переживать его смерть. Как после пожара в Корпусе для литературно одаренных детей в Эйле, когда обугленное тело мессира Ковальского опознали по зубным коронкам и карте дантиста. И ты его хоронила. И сейчас снова будешь хоронить.

Лучше бы я дал тебе выплакаться тогда, днем, до коронации, и сейчас не переживал бы этой боли. Потому что ты помнишь его, а меня не хочешь замечать.

Часть 3. Кузнечик цвета хаки. Глава 9

Поверь, что нас с тобой не пощадят,

Когда начнут стрелять по площадям.

Не уцелеть нам при любом раскладе:

Дошлют патрон и зла не ощутят…

Е.Лукин.

Глава 9

Эрлирангорд, гостиница «Хорив»,

26 ноября 1893 года,

вечер.

Вечером опять пошел снег. Огромные слипшиеся снежинки летели на свет фонаря, и если долго смотреть сквозь эту пелену в мутно-серое небо, очень быстро начинала кружиться голова, и возникало граничащее с безумием, ощущение полета. Хотелось распахнуть настежь оконные створки и шагнуть в метель, ощущая, как за спиной, вместо шороха крыльев, хлопают рамы. Удержаться было очень трудно.

Даг Киселев, каких-то два года назад морской офицер, а ныне признанный писатель и глава департамента по ликвидации последствий Вторжений, оторвался от окна. Задернул шторы, чтобы снегопад не смущал душу, и отправился спать.

Он заснул быстро и не видел снов. А проснулся не столько от стука в окно, сколько от неистовой возни Лобо. Домашний волк с безуспешной настырностью пытался стянуть с хозяина одеяло и рычал, скаля клыки.

— Брысь, — сказал Даг. Под этим подразумевалось сразу все: «пшел вон» и «всех к чертовой бабушке», Лобо в том числе. Но стук повторился, и пришлось идти открывать. Вся пикантность ситуации заключалась в том, что от покоев Дага в башне гостиницы «Хорив» до земли было локтей двести с лишком, и постучать в стекло могла разве что химера. Наманикюренным коготком левой передней лапы.

За окном на обледенелом узком выступе в немыслимой позе обнаружился Канцлер Круга.

Тот самый Канцлер Круга Гэлад Всадник Роханский, который во времена правления Одинокого Бога, зачитав вслух перед инсургентами написанный Алисой текст, устроил пожар в божественной резиденции Твиртове. Тот самый, который позднее похищал Алису, обещанного Создателям посланца, из дома Станислава Майрониса, ныне первосвященника Церкви Кораблей. Через окно, между прочим, похищал. А потом прошел с нею через войну до самой победы.

Амант, умница, редкостная скотина и патриот — бездна достоинств в одном человеке.

Похоже, у канцлера с тех самых дней сформировалась дурная привычка: в серьезных случаях вламываться в окно. Но во времена войны за веру было лето. А сейчас слякотный, промозглый ноябрь.

— В мире сказок тоже люби булочкы, — вместо приветствия изрек Канцлер, постукивая зубами. Цитировать в случае опасности запрещенные книги было одной из его излюбленных привычек.

— Что случилось?

— Ты что, не видишь? Я ослабеваю. Посадку давай!

— Пжалста... — Даг послушно попятился от окна и придержал Лобо за ошейник.

Гэлад Роханский перевесил через подоконник жилистые тощие ноги, светским жестом стянул перчатки и принялся ими отряхивать наросшие на плечах снежные эполеты.

— Спишь, — с оттенком мстительной радости в голосе проговорил Канцлер. — Ну-ну. Магистр Вторжений сурка давит. И за гостиницу тебе за три года вперед плочено. А кто у нас проблемы решать будет? Ликвидировать, так сказать, а?

— Чего? — осведомился Даг хмуро. — Вроде ж закончилось все. И войска присягнули.

— Да хрен с ней с присягой! — Канцлер соскочил с подоконника прямо в лужу талой воды. Скорчил рожу волку. — И ты присягнул, и я присягну. Когда-нибудь... А вот некоторые... готовы устроить Вторжение. А магистр, понимаете, дрыхнет.

Милорд Киселев засунул правую руку в рукав стеганого халата. Канцлер перекривился.

— У тебя что, костюмчика поприличней нет?

— Шутишь?! — нехорошо поинтересовался Даг, указуя на дверь. — Если пьян, проспись сначала.

Хотя вином от Канцлера не пахло. А если уж чем-то пахло, то снегом и бедой. Внутренности Дага свернулись в ледяной ком, он понял, что Канцлер не шутит и не издевается. Что все серьезно.

— Оппозиция, мать их так, — нехорошо блестя глазами, сообщил Гэлад, — сползлась в Стрешнево. И сидят. И если после сегодняшнего наконец перестанут болтать и создадут текст... — он зашелся неровным хохотом. — Пожар в Эйле свечкой покажется. Так ты идешь?.. Ну, как хочешь, — грустно согласился Всадник и засобирался назад, за окно.

— Прямо отсюда полетите? — в спину ему осведомился Даг. Канцлер невозмутимо обернулся. Пожал плечами.

— Зачем такие сложности? — И посторонился, чтобы Даг мог увидеть косящую глазом морду крылатого коня.

— Всадник. Зачем ты мне это сказал? Про Стрешнево. – Даг искренне не понимал, для чего его Гэлад посвятил его во все эти ненужные и опасные подробности. Он не может не понимать, что магистр Киселев способен использовать все свои полномочия, чтобы задушить весь балаган в зародыше.

— А магистр не понял?

Гэлад играл в какую-то свою игру. И собирался использовать в ней Дага. А может, не собирался и не использовал. Может, на этот раз был вполне искренен. Потому что, в отличие от многих в той толпе в Храмине Твиртове, отшатнувшейся прочь после выстрела, отлично знал, кто убит и что из этого может последовать.

За бутылкой водки на квартире в Стрешнево — магистры сперва настоящего Круга, а потом и опального, когда времена переменились, держали тамзачем-то логово, баб водить, что ли? — Гэлад Всадник Роханский как-то рассказывал Дагу Киселеву, бывшему морскому офицеру и преуспевающему писателю, о войне за веру. О непрестанных молниях и радугах над головами, и гладе, и пожаре, и трусе и о том, как привычный мир комкается не столько вокруг тебя, столько внутри. И забываешь, кем ты был пять минут назад. И нет больше никаких точек покоя в храмах Кораблей, потому что все храмы выжжены дотла либо превращены в вертепы Краона. И мир рвется, как старая газета, сплющивается, меняет категории и формы, и исправить ничего нельзя. Но тогда они, сумасшедшие создатели, упивались этим безумием, приветствуя приход нового мира, где побежден Одинокий Бог и каждый имеет права творца.

— Постой! — заорал Даг в пургу.

Канцлер воротился немедленно. Похлопал фыркающего коня по холке и захлопнул окно. Костлявой спиной приникнув к печке, замурлыкал от удовольствия. Даг вышел в гостиную и взялся за телефон. «Барышня, дополнительный, дополнительный, четыреста пять! Четыреста пять, вам сказано!» — натужно орал он. Дозвонился. Велел поднимать столичное подразделение департамента в ружье, выводить на позиции в пригород Стрешнево и ждать дальнейших распоряжений. Придать ему в помощь броневики. Подтягивать туда же кареты скорой помощи и пожарные машины. А также поднимать моторный дирижабль с водяными цистернами. «И плевать на погоду! Но если дирижабля не будет на месте к… — Киселев взглянул на часы, — к полуночи, я прикажу вас расстрелять. Не летчиков, а вас!! Вы поняли?» Похоже, на том конце провода поняли, Даг швырнул трубку и пошел одеваться.

— Ну вот, я же говорил, — заглушая шум воды в ванной, изрек Канцлер, явившись на пороге. — Связь уже не работает.

Даг упирал язык в щеку изнутри, чтобы удобнее было ее брить, и оттого мычал. Но Канцлер догадался.

— На Капитуле магистру связи ноги выдерну — будет связь.

— Еще одеколоном полейся! — ревниво высказался Всадник.

— И польюсь.

— А дальше?

— Что — дальше? В Твиртове.

— Да, у тебя круглосуточный допуск, — Гэлад сузил желтые, как у совы, глаза. — Только ее величества там нет.

«Величество» прозвучало, как плевок.

Даг удивленно приподнял ресницы:

— А где она есть?

— В доме у супруга. Маргинального.

— Морганатического.

Канцлер отмахнулся:

— А… впрочем, пока жениха. Этот Сорэн ее туда повез.

Дагу весь ненормальный вечер казалось, что Гэлад не говорит о государыне, а ест лимон. Кисло, противно — а топчет. Удавиться, какая самоотверженность!

А еще Киселева, как и многих, способных сопоставлять и делать выводы, смущало недавнее резкое возвышение Феликса Сорэна, бывшего в опале при Одиноком Боге и в силу непонятных причин служившего мажордомом у жениха Алисы барона Катуарского и Любереченского. От мажордома -- до Легата Церкви Кораблей и личного исповедника Хозяйки Круга, а с сегодняшнего утра королевы Метральезы. Хотя, может, у него много заслуг перед державой. Сорэны — странная семья.

— Готов? Тогда летим!

Эрлирангорд,

личный особняк мессира Яррана,

барона Катуарского и Любереченского.

26 ноября 1893 года,

время примерно то же.

Рукой Феликса Сорэна

Белый всадник с алым щитом на золотом поле. В сполохах зарниц ноябрьской грозы краски перемешаны и смяты, алое глядится черным, а белое — как багрец. Двадцать шестое ноября, Святой Юрий. Простой мечник, явившийся к государю, чтобы публично обвинить его в жестокости. Сложивший голову на плахе, а после восставший из мертвых, чтобы защитить деву от змия.

Слишком много аналогий. Государыня, ты выбрала для коронации странный день.

И я очень перед тобой виноват. Но никогда не скажу тебе этого.

А ты и не спросишь.

Снова сполох. Накануне зимы, конечно, бывает гроза. Но эта кажется почему-то странной. Обложные тучи над Эрлирангордом раздирают ветвистые молнии. Снег метет в распахнутое окно. Над городом зарево фейерверков. Белый всадник летит в пустоте покоя.

Я знаю, ты закрываешь глаза. Ты видишь ясно, как наяву, снова и снова — лиловый бархат ковровой дорожки, Адама Станислава с венцом в руках. Им венчали древних князей Эйле — янтарь и серебро. Мы ведь оба из Эйле.

Мы.

Оба.

Бьется по ветру край знамени, задевая лицо.

Под ногами затоптанные цветы, небо за витражами.

...Колокольчик дребезжит хрипло, как старый астматик. Серо. Свет только что выпавшего снега льется в окна, отражая фонари.

— Государыня?

Ты сидишь в подушках, закусив губу, тебя трясет, рядом валяется оборванная лента колокольчика. Увидев меня, ты медленно стягиваешь на запястья рукава рубашки.

— Никого нет. Почему никого нет? Где Ярран?!

Я знаю: тебе нет дела до Яррана.

— Город празднует коронацию, государыня. Вино в фонтанах, огненная потеха… Мессир Ярис возглавляет полицейский департамент, ему приходится заниматься безопасностью. Особенно сегодня. Мону Айшу Камаль никто не может разыскать.

Я лгу, в надежде, что это когда-нибудь станет правдой. Чем меньше у меня будет свидетелей, тем лучше. Ненаследной принцессе Руан-Эдера лучше всего помалкивать, и тогда решения в бумагах, которые были подписаны до коронации в виде платы за ее, скажем так, услуги… когда-нибудь смогут стать реальностью. Она знает об этом.

— Спасибо, Феличе! — ты морщишься, потому что выложенный мозаичной плиткой пол мерзко холодит босые ступни. Я готов удержать тебя в постели, но ты ведь все равно не послушаешь. — Дайте мне какую-нибудь одежду. Только не парадное платье. Там рукава узкие.

Ты снова морщишься. Под повязками ноют порезанные запястья.

Я нахожу для тебя брюки и черный свитер. И выхожу, осторожно притворяя двери.

Просторная библиотека казалась тесной. Потому что ее занимали сейчас четверо, реально олицетворяющие верховную власть Метральезы. И Конституция, и Капитул Круга, и Предстоятель Церкви Кораблей рядом с ними были лишь номенами для убогих. Государыня среди тяжелого блеска регалий казалась черной вороной. Опиралась на дверной косяк, чтобы не упасть.

— Вы пьяны, ваше величество?

Гэлад Всадник Роханский умостился в кресле, поджав под себя ноги и по-птичьи склонив набок всклокоченную голову. И даже не попытался привстать, когда Алиса вошла. Демонстрировал, что ни в грош не ставит свою королеву. Магистр. Милостию Божией Канцлер Круга. Напоказ демонстрирующий собственную лояльность – будто издевку. Но глаза остро следят исподлобья: взгляд Гэлада останавливается точно на вздутиях бинтов под свитером на запястьях Алисы.

— По какому поводу?

— По случаю тезоименитства... — подал голос Канцлер, — тьфу, коронации... Короче, праздника. Враги побеждены, и народ…

И заткнулся на полуслове под взглядом Феличе. Потер щеку, на которой, казалось, вспухла розовая полоса.

Сорэн развернул пустое кресло к камину — так, чтобы Алисе, усевшись, не пришлось ни на кого смотреть. И чтобы магистры не видели ее лица. Она все поняла и улыбнулась.

— Я принесу кофе.

У Гэлада оттопырилась губа, но он смолчал. Очень трудно относиться, как к презренному слуге, к человеку в парадном одеянии легата Церкви Кораблей с серебряной карабеллой на груди и с беспощадным, все замечающим взглядом.

— А зачем нас разбудили? — физиономия главного «крысолова», то есть, магистра департамента безопасности и печати выглядела кислой и помятой. И не похоже было, чтобы Олег Корин сегодня вообще ложился. Вернее всего, посыльный выдернул магистра из какого-либо злачного места. Праздник все-таки. И магистр, зыркая по сторонам, изо всех сил пытался правильно перестегнуть пуговицы на рубашке под парадным сюртуком, вернуть на место узел галстуха и оттереть сальные пятна с пожеванных лацканов. При каждом движении остро сверкали алмазные запонки.

— Имеется высокая вероятность Вторжения, — пояснил глава департамента ликвидации последствий Вторжения, магистр Даг Киселев. — Массированного и мощного.

Этот, слава Корабельщику, не играл. Был безупречно одет, по-военному собран, бодр, свеж и пах хорошим мужским одеколоном.

Корин поморщился:

— С чего вы взяли? И вообще. Ваше дело — ликвидировать последствия. Которых пока нет. И попрошу!..

— Будут последствия, — ласково протянул Канцлер. — Уже есть.

— Не понял.

Гэлад взмахнул ладонью, точно отгонял запах перегара из Коринского рта.

— Вы бы меньше играли в непонятки, — изрек он брезгливо, — а поинтересовались у ваших служб, почему те не отследили появление в Твиртове опального милорда Ковальского. Почему не предупредили покушение на ее величество, — он скомкал губы на последнем слове. — В результате чего погиб этот самый милорд. И последнее, — Всадник стиснул кулак, — почему не схвачен убийца? Ну?!

— Не орите на меня, — Олег вздернул узкий подбородок. Он уже раскаивался, что сразу не принял версию Вторжения, списывавшую промахи его департамента. Но следовало держать лицо.

Алиса дрожала, несмотря на растопленный камин. Канцлер, как сумасшедший филин, пялился ей в затылок. Все смотрел и смотрел, хоть бы глаза отвел из приличия. Она прижала ладонью подбородок, чтобы не стукнули зубы. Глаза у Корина бегали, как у кошки в часах-ходиках.

— Бред, — он умудрился затянуть узел галстуха так, что лицо сделалось отечным и багровым. Подумал еще и добавил: — Сивой кобылы. Руан-Эдерская провокация. Милорд Ковальский погиб два года назад в Эйле, во время пожара. Тело было опознано.

Гэлад ласково сощурился, почти улегшись головой на собственное плечо:

— Сегодня тоже было опознано. Тело.

Мессир Корин полез под кресло за щегольским портфелем из тисненой кожи, стал вращать и дергать замок. Даг отобрал у него портфель, открыл. Магистр печати и безопасности веером раскинул на ковре бумаги.

— Вот, отчеты наблюдателей! Вот! — Олег потряс листом.

Даг вытер его слюну со щеки.

— Мессир Камаль Искандер, заказал номер в гостинице «Хорив» на праздники по поводу коронации. Прибыл специальным дирижаблем, нанес визит руан-эдерскому послу, гулял по городу. К полуночи возвратился в гостиницу и заказал ужин: салат, отбивные по-эрлирангордски, бутылку «Джеммы».

— Можно подумать, ваших агентов плохо кормят, что они сочиняют такие неубедительные сказки. — Сорэн вошел неслышно, аккуратно поставил на край стола поднос с кофейником и чашками.

— Налейте мне, — Олег поворошил бумаги. — Утром сегодня в свите посла Камаль явился в Твиртове к началу церемонии. Руан-эдерцев не пускали в Храмину, но присутствие во дворе не возбранялось. Даже наоборот.

— Ошибка исключена?

— Милорд Камаль, как любой издатель, находился под негласным наблюдением при визитах в Метральезу. Все контакты отслежены. Имеются записи бесед и фотографии. Кстати, он дальний родственник Руан-Эдерского наследного эрла Равиля. Такой дальний, что до конца 1891 года не выбирался из провинции. Пока выгодно не женился. Жена — Тулупова Арина Ольгердовна, древний равенский род. На приданое открыл издательство, внезапно оказавшееся прибыльным и очень популярным...

Корин замолчал. Выхлебал кофе.

— Моя служба сработала, как часы.

Феликс склонился над Алисой, протянул ей чашку:

— Как вы?

— Х-холодно.

Сорэн мимолетно коснулся ее щеки.

— У вас жар. Я приглашу медикуса.

— Нет.

Отпив кофе, Алиса продолжал машинально крутить в пальцах левой руки длинную серебряную иглу с хризопразовым оголовьем.

— Я хотела спросить: что это?

Легат отвел глаза.

— Руан-Эдерская игла, — неохотно пояснил он. — Усыпляет и снимает боль.

На их короткий диалог не обратили внимания. Либо сделали вид, что не обратили.

— Бросьте вы, Корин, песни петь. — Канцлер взмесил шерсть на черепе и поднял тоскующие глаза. — А лучше поведайте нам, кто из эрлов и магистров пропал из виду во время покушения. Ваши топтуны клубились во дворе, как тараканы. Или вы не в курсе?

— Не язвите, Канцлер, — магистр хмуро взглянул исподлобья. — Вообще-то убийством Искандера занимается ведомство Айши. Но списки отсутствующих у меня есть.

Олег зарылся в бумаги, вытащил исписанный убористым почерком лист:

— Перепечатать не успели. Вот. Епископ Миссальский, удалилсяв 9.23 по состоянию здоровья, больше его не видели. Мона Камаль Айша отсутствовала с 9.30 до 9.48, по ее словам, проверяла охрану. A propos… Всадник Роханский, вас тоже в это время не было.

И магистр гордо замолчал.

— А почему вы решили, что замешан нобилитет?

Гэлад пропустил тихое замечание Алисы мимо ушей. Быстро прошелся ногтем по списку сверху донизу:

— Ваши агенты весьма педантичны, — с ядовитой улыбкой сообщил он, — Вас, Корин, тоже там не было. Хотя потом вы вернулись.

Магистр печати и безопасности побледнел.

Алиса встала, опираясь на спинку кресла.

— Мы не о том говорим, милорды. Который час?

Феликс взглянул на циферблат похожих на древний замок напольных часов:

— Без двух одиннадцать.

— Мессир Киселев, вы предупреждали о Вторжении.

Он четко кивнул.

— Я просил бы подключить полицию и войска, а также Церковь, на случай уличных беспорядков или вероятных природных катаклизмов.

— Даже так?

— Королевская легитимность — дело кровавое, — вполголоса пробормотал Гэлад.

— Что?

— Я хотел бы поинтересоваться у магистра печати и безопасности, где ожидать на сегодняшний день наибольшей создательской активности? И находятся ли под контролем писатели, как зарегистрированные местные, так и приезжие?

— Да, разумеется.

Гэлад с иронией дернул ртом, но вопросов больше не задавал.

Даг развернул перед камином карту. Пригород Стрешнево был густо заштрихован красным.

— Что по этому поводу говорит ваша агентура? — поинтересовался у Корина до того молчавший Сорэн.

— Я свяжусь!

— Не суетитесь, — Алиса вздохнула. — Магистр Киселев, на время Вторжения вы наделяетесь всей полнотой власти. Феличе приготовит мандат, я подпишу. Канцлер, свяжитесь с начальником округа. Мы вводим войска.

Канцлер сощурился удивленно и недобро.

— Это приказ? Я обязан исполнять?

Государыня кивнула. Магистры цепочкой потянулись к дверям, но Гэлад за ними не спешил. Навис над королевой, почти как совсем недавно Феличе. Но именно «почти». Ей стало трудно дышать.

— Я уж думал, не смогу с тобой поговорить, — Всадник кинул злобный взгляд на двери, — Если бы не исполнительный осел Киселев и не угроза Вторжения, Сорэн, твоя цепная собака, стоял бы насмерть. Колись, Хозяйка. Кто все затеял? Козе понятно, что стреляли не в тебя. И окошко в Храмине расколотили накануне, я интересовался. Только не узнал, кто. Но я узнаю. И не смей прикидываться дурой. Убит не абстрактный издатель из Руан-Эдера, пусть себе королевских кровей. Убит Хальк. Кем? Кому он настолько мешал, чтобы убить его снова? Ну? Или… сама распорядилась?

Алиса размахнулась, чтобы залепить ему пощечину. Канцлер перехватил ее руку за запястье, сжал. Алиса закричала.

Часть 3. Кузнечик цвета хаки. Глава 10

Эрлирангорд. Городской морг.

26 - 27 ноября 1893 года.

— Але, барышня? Три, шесть, восемь, добавочный один. Что? Городской морг! Сама дура!!

Гэлад в сердцах швырнул трубку на аппарат. Будь его воля, он бы всех этих девиц с коммутатора Твиртове удавил своими руками. Как будто он тут шутки шутит. Ну и что, что давно ночь на дворе. В конце концов, этим идиоткам жалованье платят. Магистру связи ноги повыдернуть и куда следует вставить, как Киселев давеча советовал – вот и будет связь.

Проклиная сквозь зубы вечную необходимость делать несколько дел сразу, Всадник, плечом прижимая трубку к уху, одной рукой вновь принялся накручивать телефонный диск, а другой, выдернув из папки первый попавшийся лист, накорябал поверх недоконченного финансового отчета несколько слов. Потом торопливо рассовал по карманам пачку мятых ассигнаций, мандат вкупе с канцлерской звездой, спички и портсигар, жменю колотого сахара – кто ж виноват, что эти эдерские кони такие проглоты… озабоченно повздыхал над полупустой коробкой патронов. Ну, ладно, как уж есть.

— Гостиница «Хорив», — сказал в трубке хорошо поставленный голос.

— Номер магистра Киселева.

— Отсутствуют, — неприязненно сообщили ему в ответ.

Ну конечно, все правильно. Странно думать, что Даг, только что получивший от Алисы кучу ценных указаний, будет сидеть и ждать от бога выспятка.

Можно было попробовать дозвониться в Стрешнево, тем более, что и номер телефона Гэлад знал. Вполне вероятно, что там ему ответят, там сейчас толпа народу сидит… только это он сделает потом. Когда убедится в своих предположениях.

Кряхтя, Всадник вскарабкался на высокий и узкий подоконник, пинком распахнул окно, присвистнул. Резким порывом ветра, поднятым конскими крыльями, смело с карниза снежный сугроб.

Ветер бил в лицо, швырял колючую ледяную крошку. Гэлад оставил коня у чугунной витой ограды Первой Градской больницы. В больничном парке было темно, фонари не горели, и Всадник то и дело оскальзывался на длинных наледях, присыпанных снегом.

Потом он долго колотил в двери приземистого одноэтажного домика в глубине больничного парка – до тех пор, покуда на стук и канцлеровы крики не вышел сторож, он же, по совместительству, и санитар морга. После недолгих переговоров, подкрепленных несколькими ассигнациями, Всадник узнал то, что хотел узнать.

Ага, тело было опознано. Расскажите это вашей бабушке в три часа ночи. Какое тело?! Какого издателя? Да и был ли мальчик?.. За весь сегодняшний долгий день никто из официальных чинов в больничном морге не показывался и доверенных лиц для опознания не присылал. Да и зачем присылать, если никакого тела не было. А кто был? Посторонние покойники и их безутешная родня, люди же, знаете, умирают, не обращая внимания на государственные праздники. Значит – что? А то самое и значит. Гэлад хмыкнул сквозь зубы. Интересно, почему из всех магистров только ему одному пришла в голову эта мысль?!

И, в таком разе, он должен из шкуры выпрыгнуть, но сделать так, чтобы никто из этих щенков в Стрешнево не пострадал. Потому что, в противном случае, у мессиров магистров возможностей для опознания тел будет хоть отбавляй. А он, Гэлад Роханский, до конца дней своих будет считать себя неблагодарной тварью, не умеющей честно платить по своим счетам.

Четыре года назад.

Эрлирангорд, октябрь.

… наверное, в конце концов, они бы его убили. Собственно, все к тому и шло. Он понял это, когда в недолгой череде точных ударов наступил какой-то проблеск, секундная пауза, и он увидел сквозь мутную багровую пленку, застилавшую глаза, осенние звезды -- совсем близко, и в ноздри ворвался запах прелой листвы и мокрого ржавого железа. Тело сделалось вдруг легким, прозрачным, и боль куда-то подевалась, потому что дышать он уже не мог – мешали сломанные ребра, — и вот тогда он понял, что все. Не может человек безнаказанно столько лет подряд делать что хочет… сказки писать, по чужим женам шляться – да просто быть самим собой. Обязательно найдется завистливая сволочь, которой все это поперек горла… а заодно с ней и другие, хорошо умеющие выполнять чужие приказы.

И вся твоя гордость, и независимость, и душа, черт возьми, как цветок! – все это тьфу и растереть вот этими сапогами, так методично бьющими под ребра, и в лицо, и…

Никогда раньше по этой ветке не ходили поезда. Здесь был тупик, ведущий на старую камвольную фабрику, давно закрытую, полуразрушенную. И ржавые рельсы, теряющиеся в густом бурьяне, уходили туда, за покосившиеся ворота. Рельсы тянулись по неширокому лугу, а за лугом была река, опоры железнодорожного моста -- все, что уцелело после недавней осады Эрлирангорда… ну куда тут поездам?

Длинный белый луч прорезал воздух, косые пласты тумана, и от резкого гудка заложило уши. А потом пространство и время, так неудачно сдвинувшиеся с места, опять застыли, и на мгновение Гэлад увидел себя самого: скрюченное в жухлой траве худое тело, поджатые к подбородку колени и руки, закрывающие голову, слипшийся кровавый ком волос… он был мошкой в янтаре, в этом остановленном времени. Те, которые его били, наверное, тоже почувствовали что-то такое, или просто вдруг сообразили, что хватит. Товарняк грохотал мимо, бесконечно тянулись вагоны, слегка замедляя ход на повороте. Кто-то спрыгнул на насыпь, совсем рядом, покатился. Зашуршал гравий.

— Вставай, пошли! Ну ты что, неживой совсем? Давай, я помогу.

Без всякого изумления Гэлад обнаружил, что уже не лежит в траве, а сидит, все так же вцепившись руками в волосы. Наверное, со стороны это выглядело очень глупо. Руки не слушались, но он все-таки разжал деревянные пальцы. Костяшки были сбиты до мяса.

— За что они тебя так?

— Было бы за что – убили бы.

— Понятно, — сказал тот, кто его спас. Голос был молодой, глуховатый, незнакомый. – Ночевать есть где? Ну, разумеется, как же иначе. Встать можешь?

Оказалось, что может. Перед глазами то и дело взрывались ослепительные цветные искры, и каждый вздох давался с трудом. Гэлад сделал два шага и понял, что это предел. Накатила жуткая слабость, все куда-то сдвинулось, к горлу подступил горький ком. Захлебнувшись, он упал лицом в траву.

— Творец, — сказали над ним с непередаваемой издевкой в голосе. — Создатель, твою мать.

— О-откуда вы знаете?

— Да у тебя на морде все написано. И еще то, что ты дурак.

— Это почему? – на всякий случай поинтересовался Гэлад.

— А ты думал, раз войны за веру кончились, так все создателей взяли и враз полюбили? Если и впрямь думал, тогда дурак и есть. Ну, вставай, хватит уже…

Потом они долго шли незнакомыми путаными улочками, и под ногами шуршала палая листва. Из-за покосившихся заборов пахло садовой прелью и яблоками, печным дымом, и качались фонари. Потом улица уткнулась в трехэтажный дом с фронтоном, который сплошь зарос диким виноградом .

— Пришли, — сказал Гэладов спаситель, будто извиняясь за то, что дорога оказалась неблизкой. – На третий этаж сможешь подняться? Извини, но на себе я тебя не поволоку.

— По винограду? – ужаснулся Всадник.

Его спутник смотрел на Гэлада какое-то недолгое мгновение, наклонив набок голову, задумчиво. Потом кивнул, будто бы соглашаясь с неизбежным. Мол, идиот, и сам во всем виноват. Это уже потом Всадник понял, что имел он в виду себя самого.

Наверное, если быть беспристрастным, не так уж много Хальк и сделал для него. Вряд ли эти подонки забили бы его насмерть. Когда сознание вернулось, Гэлад обнаружил себя сидящим верхом на стуле, положив руки на высокую гнутую спинку, а его спаситель бинтовал ему грудь широкими полотняными полосами, в которых Всадник без труда опознал кухонные полотенца.

— У тебя ребро сломано. Одно… или два, я не понял. Вдохни и не дыши полминуты. Все… Так за что они тебя все-таки били?

— Какая вам разница?

— Да никакой.

— Зачем тогда вмешались?

— Из праздного любопытства. Вообще, я тебя узнал. Ты из этих… контр-Круга, да?

Глупо было отрицать очевидное, тем более, он понимал, что этот человек едва ли побежит оповещать о своем открытии жандармерию… или мессиров из Твиртове. И вообще. Он, наконец, вспомнил, кто он такой, этот человек, и сделалось сразу жарко и тошно… и почему-то вспомнился турнир перед самым началом войн за веру… и маяк… а потом самый первый Капитул, на котором он гордо отказался от звания магистра. И ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а они всеостались сидеть, как оплеванные. Нужно выбирать что-то одно, сказал он им на пороге. Или абсолютный текст, или власть и ордена на шею. И желательно не ошибиться в выборе.

Он, Всадник Роханский, похоже, все-таки ошибся. Но кто сказал, что ничего нельзя исправить?

Стрешнево, пригород столицы.

Фабрика «Пролетарская Победа».

26 - 27 ноября 1893 года.

К полуночи по венам, вместо крови, плавал чистый кофеин. Сигаретный дым висел под потолком плотным синим облаком, и оттого все, что происходило под ним, казалось сном сумасшедшего. Как будто под толщей болотной воды жили и двигались чьи-то, по большей части, человеческие, тени, и их можно было разглядеть в черное оконце трясины.

Хальк сидел, забившись в дальний угол кухни, и рассеянно наблюдал, как, подсыхая, покрывается трещинами на дне чашки кофейная гуща. Беседа вокруг шла фоном, выплескивая на поверхность островки слов и осколки жестов, общий смысл ускользал. Оставляя неясное ощущение, что этот текущий мимо разговор и есть то самое связующее звено между событиями дня и кристальной ясности эпизодом сегодняшнего вечера.

Эпизод выглядел следующим образом. Он сидел на стуле, положив руки на спинку, а голову — на руки, рубашка, разрезанная на спине, свисала вниз клочьями. И чернявенькая, косастая девица лет семнадцати на вид и, по виду же, сомнительных моральных устоев с ловкостью хирурга ковырялась прокаленным на газовой конфорке кухонным ножом у него в ране. Боли Хальк почему-то не чувствовал. Девица, которую окликали Метой, но которая, по мнению Ковальского, на Мету – Матильду Донцову, которую он помнил еще по лагерю в Эйле -- совсем не тянула, выковырнула и положила на стол, на фарфоровое блюдце, пулю. Серый кусочек свинца с глухим звоном откатился к щербатому краю, прямо на рисунок: перевязанный золотой лентой букетик фиалок с виньеткой фирмы «Гарднер». Прочее утонуло в тумане.

— Вам что, плохо? — спросила девица. Он кивнул утвердительно, понимая, что прошлый эпизод закончился, и нужно переходить к следующему. Мета тоже это поняла. Она полезла в висевший над плитой шкапчик. Долго рылась там и звенела склянками, после, шевеля губами, как древняя старуха, накапала в чашку лекарство.

— Это что, валерьянка?

— Самогон из королевских подвалов.

Девица огрызнулась безо всякого удовольствия и протянула ему чашку. Но отдать не успела, так и застыла с вознесенной рукой. Потому что в прихожей дурниной завыл дверной звонок.

Открывать никому не хотелось, но звонок дребезжал и дребезжал, и в квартире не выдержали первыми. Зазвякали цепочки и запоры. Дверь распахнулась настежь, чтобы уж точно снести упрямца с лестничной клетки. Но не снесла. В тусклом круге от керосиновой лампы стоял глава департамента ликвидации мессир Даг Киселев. Предупреждая порыв спустить себя с лестницы, магистр вдвинулся в прихожую и дальше в квартиру. Перед ним медленно отступали. Отобрав лампу, Даг обошел с ней захламленые комнатки, сунул нос в кладовую и совмещенный санузел и завершил осмотр кухней. Пребывая в твердой уверенности, что Гэлад Всадник Роханский почему-то сошел с ума. Или агенты сообщили ему недостоверные сведения. Канцлер утверждал, что оппозиция собралась и замышляет, а они ничего не замышляли. Никаких происков и попыток выдать абсолютный текст, уничтожающий основы государства и мироздания. Даже клочка бумаги не валялось. Если не вообразить, что, предчувствуя появление властей, ребятки сожгли все прямо на газовой плите. Но паленым не пахло. Наоборот, пахло валерьянкой и застарелым табачным дымом, отчего чесались глаза и тянуло чихать.

— Вы почему без электричества сидите?

— А что, запрещено? — Пашка, молодой барон Эрнарский, рыжий приятель Лаки Миксота, колдун и оппозиционер, верхом уселся на единственный в кухне стул, смотревшийся аристократом среди плебейских табуреток. Было между этим стулом и Пашкой что-то общее. Эрнарский был высок и харизматичен, посему не особенно трудился над доказыванием своего нобильского происхождения. Барон, любил говаривать мессир Павел, он и в Кумае барон, и кого интересует, если сегодня этому барону не на что пообедать. Главное, чтобы вокруг люди были хорошие.

— Ну? — повторил он, глядя на Дага в упор синими глазами. Мессир Киселев помнил эти глаза: такие же упрямые на обгорелом лице, когда Пашку вытаскивали из моря, куда его выбросило взрывом. Пацан едва не захлебнулся, ожоги болели от соленой воды, но Павел упрямо стискивал зубы, чтобы не стонать. Что ж, кому суждено быть повешенным — тот не утонет. Интересно, а сам Эрнарский помнит молодого офицера в закопченной рваной форме?

Даг подтащил табурет и присел.

— Я приношу свои извинения.

Он искренне не понимал, с какого перепугу Всадник Роханский решил, что в Стрешнево затевается Вторжение. Не похоже было, чтобы находящиеся здесь люди сегодня хотя бы этикетки на пивных бутылках читали, что уж говорить о том, чтобы – писать.

Или Гэлад полагал, что раз Даг столь искренне и вопреки всем должностным обязанностям, по старой памяти пытается участвовать в судьбе этих юнцов, отчего-то мнящих себя оппозицией, то ему будет легче во всем разобраться?

Ну вот, явился ты в Стрешнево, сказал Даг себе. Можешь убеждать кого другого, что по долгу службы, но сам-то ты понимаешь все отлично. Нет никакого служебного долга, есть только память о том, как ты вместе с волонтерами из городского ополчения вылавливал этих мальчишек из моря там, в Эйле, когда горел Корпус. И в том, что они до сих пор все живы, есть огромная доля твоих заслуг. Наверное, это и есть то самое, что позволяет жить дальше.

Ему не нравился кухонный сумрак. Какие-то неопределенные фигуры маячили в нем, усаживались и вставали, цедили пиво и неразборчивые слова. А от человека в углу, между морозильным шкафом и подоконником, — то ли обморочного, то ли спящего — тянуло холодом, как от лягушки, брошенной на голый живот.

— Принес. И уходи, — Эрнарский сверкнул глазами. — И можешь всем там передать, что мы в твою королеву не стреляли.

— А кто стрелял?

Барон выразительно покрутил музыкальным пальцем у виска.

— Ты сумасшедший или прикидываешься? И не страшно тебе ничуть? И совесть не мучает?

— А должна? — желваки заходили у Дага под кожей. Преодолевая желание влупить по наглому мальчишечьему лицу, ликвидатор сунул руки под себя.

— Или у тебя две жизни?

— Девять, — Киселев усмехнулся углом рта, пожалев, что в слабом свете этой усмешки не видно, — как у кота. Еще вопросы есть?

— Пашка! — прикрикнула Мета. С ней мессир Киселев прежде не пересекался, но в силу должности знал — как еще две сотни создателей, обязанных к регистрации. — Пашка, перестань!

— А я чего, — сумрачно пробормотал барон. — Это он сюда пришел и вопросы свинские спрашивает. За сволочей нас держит или за предателей.

— Ни за кого я вас не держу, — Даг резко встал. — Только если, вашими стараниями, будут жертвы в городе, вам придется за это ответить.

— А вам? Кто вон за него ответит? — Эрнарский дернул подбородком в сторону спящего. — Человек, можно сказать, за королеву грудью лег...

— Ну, не грудью, а спиной, — прозвучал глуховатый голос.

Крохотное пространство кухни внезапно налилось жидким электрическим светом, запрыгал, бледнея, привязанный к фитилю керосиновой лампы огонек. Щербатые половицы, стул вместе с наглым бароном, девица возле шкапчика, валерьяновая и табачная вонь — все как бы отделилось от пространства, и осталось всего ничего...

У окна, задумчиво катая в щербатом блюдце сплюснутую пулю, горбился Хальк. Но у Дага не оказалось времени ни удивиться, ни обрадоваться. Потому что ожил на стене черный эбонитовый телефон, и его скребущий звонок отчетливо пахнул порохом.

— Я так и знал, что ты здесь, — донесся сквозь шорохи голос Канцлера. — Ты что, совсем ума лишился? Кто тебя просил туда идти?

— Никто, — вздохнул Даг. — Надеялся договориться по-человечески.

— Договорился? — Роханский Всадник скрипуче хихикнул в трубку. — Короче! Ноги в руки — и геть! Если жить хочешь.

— Не понял.

Ликвидатор отстранил плюющуюся трубку от уха, держа, как змею, за тонкую шею. Канцлер внутри то ли нервно ржал, то ли всхлипывал. Потом сквозь шумы пробилось явственное:

— Чего тут понимать? Настучали на вас Алисе. Что Вторжение – ваших рук дело.

Гэлад отвлекся, говоря с кем-то по ту сторону линии, зажав ладонью мембрану. Мессиру Киселеву показалось даже, что слышны мокрые шлепки пальцев по дырочкам.

— Слушаешь? Через полчаса, самое большее, у вас там будет вся королевская рать. И разнесет гадюшник по кирпичику. А уцелевших — перевешает на фонарях. Дошло?

— Дошло, — тускло согласился Даг.

— Я ей, конечно, объяснить попытаюсь, что эти сопляки тут ни при чем. Только они сперва стрелять будут, а потом разбираться, это у них привычка такая. Нужно же найти виноватого... А ты пока бери всех, кто там в вашем змеюшнике обретается – слышишь, Киселев, всех!! живых и не очень!! — и на старую фабрику. Туда не полезут, там до Краона Храм Кораблей был. Наша государыня храмы уважа-ает… Ты же все равно их не бросишь.

Трубка со стороны Гэлада легла с глухим стуком, потекли гудки, но Даг еще какое-то время держал свою в руках, словно пытаясь осознать только что произнесенное.

— Не брошу.

Дагу очень хотелось верить, что, пока он с ними, никого не убьют.

— Люди! Это что же получается?! Меня… Нобиля и прочая, прочая... носителя императорской шпаги в тридцать шестом колене... какой-то наемник с квартиры гонит?.. Да пошел ты!

Откричавшись, Гай Сорэн изящным движением закинул назад волнистые волосы. Весь из себя аристократичный, хрупкий в кости, синеглазый херувим с церковной фрески...

Мессир Киселев стукнул кулаком по столу. Спорить было некогда. А внук генерала Сорэна нарывался. Угораздило же Гая оказаться здесь! Сорэна-младшего Даг возненавидел еще с Эйле. И даже не потому, что его поступок привел мальчишек из Корпуса к гибели. Просто и это, и необременительные отношения с Дани, женою Халька, и еще многое другое – все сошло с генеральского внука как с гуся вода. Гай вообще не был склонен к моральным терзаниям. Правда, многое из подвигов генеральского внука являлось отнюдь не публичной информацией, но Даг склонен был верить собранному на милорда Галиена досье.

И он совершенно не собирался прямо сейчас выяснять, что стало причиной Вторжения. Он – магистр департамента ликвидации последствий этих самых вторжений, и намеревался следовать исключительно своим должностным обязанностям. А о том, правильно ли он их разумеет, Даг был готов поговорить после. При условии, что уцелеет.

— Ты просто не знаешь, что такое настоящая грамотная облава, -- сказал он сумрачно. – Облава и приказ стрелять на поражение.

Гай выругался. Другие молчали. И среди этой застывшей в кухне тишины, от которой даже тараканам было тошно, мессир Ковальский отчетливо произнес:

— Королевская легитимность — дело кровавое.

Один в один повторив слова Канцлера.

Минута ушла. Они услышали за окном внизу хруст кустов и застывшего коркой снега, и стало понятно, что они все в заложниках у этих заплеванных стен и собственной гордости.

— Ну что вы сидите! — со звоном в голосе сказала Мета, и Даг вдруг увидел — будто заново — брошенный на стол, в кучу окурков и лабиринт немытых чашек, свой корд в ножнах; и глаза Халька; и Мету, и Пашку Эрнарского; и ощутил волну стыда и ярости от того, что оказался не волен в решениях и поступках.

Бледные в синеву губы Халька опять шевельнулись.

— Ну что ты бесишься? — сказал он тихо. — Все как нужно. Как ты хотел и как решил. Ты ведь дописал тот рассказ?

Кухня поплыла у Дага перед глазами.

Рассказ назывался «Кузнечик цвета хаки». Коротенький, в каких-нибудь шесть страниц, он писался быстро и совсем неожиданно. Слова возникали на бумаге, будто кто шептал их на ухо, и невозможно было противиться ходу событий внутри текста. Немудрящий сюжет: крошечный отряд новобранцев, вчерашних выпускников-лицеистов... Первые жертвы в непонятной чужой войне. Смерть на краю гнилого болота. Осень. Сказочно красивые березы там, где лес — еще лес, и лист кружится в прозрачном стекленеющем воздухе, и беззвучно упадает на землю, на лицо лежащему. И нет сил стряхнуть...

Ну и радовался бы этой красе в одиночку! Уговорив бутылку водки, плакал над судьбою выдуманных героев!.. Сейчас же. Мессир Киселев жаждал славы. Как всякий молодой писатель, желал восхищения и внимания. Блеска в глубине читательских глаз. Признания себя сразу если не гением, то «о-очень, оч-чень подающим надежды молодым человеком». И остаться наедине с только что сотворенным, недописанным даже произведением было все равно, что плясать с горячей картофелиной за пазухой.

А Александр Ковальский в свои немногие годы уже был признанным писателем, «мэтром», наставником юной поросли литературных талантов, директором Корпуса для этих талантов. А что не печатают — так «цензура-с». И Даг счел судьбоносной встречу с его супругой Дани, потащил в клювике рукопись. И нарвался на жесткую отповедь. Да, это было больно, но именно тогда он впервые задумался об ответственности писателя перед теми, о ком пишет, перед тем, о чем. Пожар в Корпусе яснее ясного показал ему, каких бед способен натворить не вовремя обнародованный абсолютный текст. «Кузнечик» так и остался незаконченым.

А вчера, накануне коронации, дописался сам собой. И, несмотря на все предосторожности, как любой инкантаментум, ритмизованное и совершенное по красоте и логике заклинание, немедленно претворился в жизнь. Со всеми вытекающими последствиями.

— Да, — сказал Даг, ощутив полынную горечь понимания.

Хальк улыбнулся.

— Вот и прекрасно. Помоги мне встать.

Часть 3. Кузнечик цвета хаки. Глава 11

Стрешнево, пригород столицы.

Фабрика «Пролетарская Победа».

26 - 27 ноября 1893 года.

Они ссыпались по лестнице вниз шумной и почти веселой толпой. Вывалились на улицу, под темное небо и гулкие кроны тополей. Далеко в поселке брехали псы. Впереди был лес: плотная черная стена обступала дом полукругом. Если идти через этот лес часа четыре, можно выбраться на гравийку, но дорога уже перекрыта.

— И дальше что? — подходя к Дагу, в упор спросил Пашка.

— Дальше — как повезет. Можно отсидеться в лесу. Хотя Гэлад советовал на старую фабрику.

— Сволочь он, твой Гэлад, — сообщил Эрнарский. — Такая же, как…

— Помолчи... — Хальк поправил на плече «сэберт» — пожалуй, единственный символ революционных намерений оппозиции. — На старую фабрику и впрямь могут не полезть. Государыня храмы чтит. Даже бывшие.

Дышал и говорил Ковальский с трудом, в горле что-то булькало. Но помощи ему магистр-ликвидатор не предлагал. Да тот и не принял бы.

Мета нервно хихикнула:

— Там привидения.

— А тут — боевики ее императорского величества, — скривился Гай. — Выбирай, что тебе милее.

Они прошли мимо местной почты. Фонарь тускло освещал надпись на дверях: «выемка производится трижды», качался и скрипел.

— Гадство! — сплюнул Пашка, вытирая залепленные снегом глаза. — Перестреляют всех, кого можно. А потом строем станут на кладбище ходить, вспоминать о заслугах перед верой, царем и отечеством!

Даг не успел возразить. Вдалеке послышался лай, который раз услыхав, не спутаешь — лай псов, идущих по следу.

Хальк перехватил карабин:

— Пошли, быстро.

Стекло в окне под потолком было выбито, снег залетал в пролом и не таял, ложился сугробами на идущие вдоль стен трубы.

Беглецы сидели, тесно сбившись, у стены пустого цеха. Ветер гулял сквозняками, гонял по полу мусор. Снаружи, сквозь гуденье метели, доносились одиночные выстрелы и собачий лай.

— Крысиная охота, — негромко сказал Пашка. На него цыкнули: и без того страшно.

— Мальчики, я так больше не могу, — пожаловалась Мета.

— Можешь.

— Мне холодно!

— Иди, — без всякой злости сказал ей Гай. — Там люди, они поймут тебя и пожалеют.

— Дурак! — Мета стукнула зубами. — Укушу!

Потянулись минуты. Долго. Когда Даг, наконец, взглянул на часы, выяснилось, что прошло всего ничего. Дико хотелось пить. Самое обидное заключалось в том, что воды-то было навалом: выйди на лестницу, где окна пониже, ткни локтем застрявшие в низу рамы осколки и горстями ешь легший на карнизы снег. Правда, никто при этом не гарантирует, что тебя не подстрелит засевший где-нибудь снайпер. Говорят, без воды человек может прожить трое суток. А без коммунальных удобств — сколько?

Даг нехотя поднялся. Просто невероятно, как могут за полчаса оцепенеть спина и ноги.

Еще чуть-чуть, и он, не дожидаясь Гэлада, пойдет сдаваться. Помашет белым платочком и потребует для всех справедливого суда. Хотя проку в том никакого. В оцеплении исполнители, и у них четкий приказ. Потом по трупу поймут, что пристрелили ни в чем не повинного магистра. Что там Эрнарский говорил про строй и кладбище? И с помощниками не свяжешься. Вот не взял, отправляясь в Стрешнево, чемодан с рацией.

«Ну и вляпался ты, Киселев! И для всех виноват».

— Ты куда? — Мета, сидевшая рядом, сразу же вцепилась Дагу в рукав.

— Туда, — сказал Даг внушительно.

— Я с тобой. Я с этими балбесами не останусь.

— Дура, — ласково объяснил ей Даг. — Со мной нельзя. Туда, между прочим, даже государыня одна ходит.

— Тебе-то почем знать? — подал голос Эрнарский.

— А я догадливый.

— Заткнитесь! — шикнул Гай. — Там… кто-то есть.

Гай кивнул подбородком на длинный, ведущий к лестнице коридор. Из коридора слышались шаги.

— Во топчется, — восхитилась Мета. — Слонопотам! Даже ветром не забило...

Даг молча поднял с пола «сэберт», передернул затвор.

— Пойти познакомиться, что ли?

— Опусти пушку, — Лаки, камер-юнкер Твиртове и старый добрый знакомый, можно сказать, выкормыш Халька, чмыхнул и вытер перчаткой нос. — А то, не дай Бог, выстрелишь, и сюда сбежится вся королевская конница. Им там холодно, в овраге-то...

Киселев откинулся затылком к стене. Как-то враз, противно, ослабли колени. «Сэберт» тяжело стукнулся прикладом о каменный пол.

— Здрасьте. Адъютант ее превосходительства...

«Адъютант» невозмутимо дернул плечом и опять чмыхнул. Если бы не насморк, Даг бы сказал, что никакие заботы Миксота не отягчают.

— Ты как нас нашел?

— А по следам, — откликнулся Лаки беззаботно, пиная носком сапога кирпичную крошку. Белые его волосы смерзлись, как и выпушки на мундире, губы обметаны простудой, щеки румяные, как два снегиря, глазищи синие. Иже херувимы, только без крылушек, подумал Даг без всякого раздражения. — Там подветренная сторона, метет не очень. Если знать...

— А ты знал?

Лаки с удовольствием созерцал искореженные лестничные перила. Даг поднял голову: над перилами, как арбузы на бахче, торчали головы друзей и соратников. Лаки огладил буйные кудри и отвесил всем, а особенно Мете, изысканный поклон.

— Чему обязаны? — спросил Хальк.

— Хотите, выведу? — предложил Лаки простодушно.

— Магистры сидят в овраге, это сразу за центральной проходной. А в других местах оцепление бдит не очень. Померзли все, а некоторые вообще пьяные. Там Всадник приперся, какое-то пойло притащил, сказал – для поддержания духа в войсках, а спорить с ним сейчас кто будет… Так вы проходите двор, после бегом по виадуку и вниз, а там мимо элеватора — к речке...

— В порт? — усомнился Даг.

— Там уже договорено.

Киселев подумал, что,е5 так или иначе, а Канцлер оказался честным человеком. Вот, предоставил им возможность бежать. А что сам не пришел — значит, не мог. Бывают, значит, обстоятельства. Он запнулся на этом «значит» и пошел за остальными.

Беглецы стояли перед раскрытыми воротами цеха, надежно скрытые темнотой. Впереди — пара шагов по гулкому листовому железу — было белое, залитое светом прожекторов пространство. Словно квадратное окно, вырезанное из темноты. Виадук прятался за его рамой.

— Ну, вот что, — Даг сунул Лаки фонарик. — Ты идешь первый. Оттуда помигаешь.

У Лаки медленно округлялись глаза. Как у дитяти.

— Так, да? — выговорил он еле слышно.

— Здесь люди, — сказал Даг. — Один раненый, одна девчонка. Мы не можем рисковать.

На прощание Миксот опять чмыхнул носом, ворча, что девчонка сама по себе абсолютное оружие, ее бы выпустить на магистров — и ничего больше не нужно, сложи руки и жди победы...

Магистр стоял и смотрел, как он уходит в свет.

Короткими перебежками, припадая то у разбитой полуторки, то у груды строительного хлама, хрустя снегом, Лаки пересек пространство двора. Исчез из виду. Загудели под его ногами решетчатые ступеньки виадука. Сверху замигал огонек — крест-накрест.

— Хорошо, — одними губами сказал Даг. — Теперь Мета и Пашка.

— Не пойду, -- уперлась мона Донцова.

Киселев выразительно посмотрел на Эрнарского.

— Понял, — барон вскинул девицу на плечо, шлепнул по пятой точке, чтоб не брыкалась, и рысью помчался через двор.

Потом Даг будет вспоминать мельтешащий, крест-накрест прыгающий в небе огонек и гадать, почему не сообразил, почему никто из них не догадался, что это было предупреждение.

Перед глазами стояло зарево. Даже если плотно смежить веки -- все равно ревел огонь, и это повторялось многократно: перекрестные слабенькие вспышки в ночном небе и сразу потом -- гудящая стена пламени. И черное кружево виадука, вдруг ставшее малиновым и сворачивающееся, точно сосновая иглица в костре.

Как будто химера вздохнула...

— Пошли, пошли отсюда... — Дага тянули вперед с настырностью, достойной лучшего применения, сопротивляться не хотелось.

— Битый небитого везет... — Хальк огорченно вздохнул над ухом. Сразу же вслед за этим стены и потолок сдвинулись с привычных мест, круто ушли в сторону и вообще исчезли, а через пять минут выяснилось, что Хальк тащит мессира Киселева на себе и вот-вот упадет.

Он сгрузил Дага у лестницы и опустился рядом. Достал из-за пазухи платок.

— На, утрись. Я тебе лицо разбил, уж извини.

Во рту и впрямь было солоно. Даг осторожно пошевелил языком: зубы вроде на месте.

— Кто-нибудь уцелел?

— Не знаю.

Они замолчали, и очень надолго. Потом Даг сказал:

— Кажется, я понял... Они были правы со своим вето. Все: и Алиса, и весь Круг...

— Ты о чем? — Хальк задремал и очнулся с трудом. По всей видимости, та гадость, которой Мета досыта накормила его дома, помалу переставала действовать.

— Этот рассказ, «Кузнечик». Ты меня предупреждал, а я не выдержал. Я писал его в кабинете Твиртове — утверждают, цитадель защищена от Вторжений. Не выносил никуда, читать никому не давал. А…

Даг услышал, как Хальк усмехнулся.

— Это не имеет значения. Потому что я его тоже писал. Еще там, до Ворот, хотя и не закончил. Знаешь… Только погоди, не перебивай. И не обижайся. А если не поверишь — я не обижусь тоже.

— О чем ты? — у Дага захолодело внутри.

— Я тебя выдумал, в этом рассказе, в «Кузнечике».

Даг зубами сдернул перчатку, дотянулся до Халькова лба. Кожа была сухой и горячей. Ну, а чего ты хотел?

— Это не бред, — Хальк закашлялся. — Ты… тогда у меня на столе оказался целый чайник сирени. Белой, вот как снег. Хотя июнь уже был. Ты сирень какой-то девушке обещал. Как ее звали…

Даг пожал плечами.

— Я сказал, что ты будешь писателем. А ты огрызнулся. Ты хотел быть морским офицером — как дед. И когда я увидел тебя в Эйле, когда Дани тебя привела… Я вот еще… рукопись сжег. А ты?

— Если бы я ее сжег, — сказал Даг невесело, — ничего бы не случилось. И все были бы живы. Но я не сжег. Я ее почитать принес. Тебе, перед пожаром в Эйле.

Было очень тихо. Ветер шуршал по сбитым ступеням сквозняками, пахло пылью и горелой проводкой. Даг неуютно поежился: холод от бетонной стены ощутимо просачивался под куртку. По-прежнему зверски хотелось пить. Хальк то ли спал, то ли забылся. Киселев пожалел его будить.

Не чувствуя ни страха перед возможной стрельбой, ни угрызений совести — а что будет с тем же Хальком, если Дага убьют? — Киселев выбрался на верхний этаж, под открытое небо: крыша здесь отсутствовала давно и напрочь. Ветер грохотал остатками жести и свистел в перекрытиях. Даг присел на корточки и ладонями зачерпнул снега. Снег был чистый, но пах железом и гарью, от него во рту оставался мерзкий вкус. И все-таки это была вода.

Он хватал губами этот ржавый снег, в горле першило. Даг закашлялся. Надсадно, как чахоточный, и вместе с этим кашлем наконец вылилось все. Весь ужас и вся нелепость сегодняшней ночи, когда люди внезапно перестали быть людьми. Когда для расстрела уже не нужно доказательств, достаточно одного подозрения. И стало вдруг ясно, что Вторжение, которое ждал и предсказывал Роханский Всадник, и впрямь произошло. Только совсем не так, как Гэладу представлялось. А они, умудренные опытом недавней войны, до сих пор так и не поняли, что опаснее всего во Вторжении — не рота пехотинцев и не осназ на броневиках, а вот эта самая каша в голове…совершенно чужой мир, который почему-то решил, что он – единственно правильный, и единственный достоин права на жизнь. Мир, начисто отрубающий тебе память, делающий тебя не тобой. В обычной жизни ты тоже меняешься, но при этом помнишь себя прежнего, свои привычки, глупости, радости. Ты остаешься собой. Не превращаешься в человека без прошлого, или с фальшивым прошлым, и с желанием убивать. Выходец из параллельного пространства, кривое отражение, злой двойник. И как же страшно исчезать, зная, что через секунду телесно ты все равно жив — но уже не ты.

Может быть, даже страшнее, чем просто сгореть. Как ни кощунственно это звучит.

Даг сидел и смотрел в черное, без звезд, небо. В горле стоял удушливый ком, и кружилась голова. Как будто в него с размаху залепили крепко скатанным грязным снежком, а он не успел увернуться.

...С другой стороны, а чего они хотели? Что их будут носить на руках и дарить по утрам эдельвейсы?! Никто не обещал, что при Вторжении два мира – твой собственный, реальный, и мир текста – будут сочетаться друг с другом, как детали одной мозаики. С материальной культурой еще туда-сюда, может и повезти, но чуждый образ мыслей, как платье с чужого плеча, жмет у горла. И, когда сбрасываешь его с себя, на шее отчетливо, черным — странгуляционные полосы. Вот так. И получается, что Алиса где-то очень права в своем вето, ставшем законом. Запретить к прочтению и распространению – такими словами, обычно, заканчиваются королевские вердикты о текстах, которые признаны опасными. Потому что перекраивать мир — все равно, что себе самому мылить веревку. Ох, как же здорово они наловчились это делать...

Хотя, если Ковальский говорит правду — то к нему, Дагу, все это не относится. Он сам — герой недописанного рассказа, абсолютный текст. И все его прошлое — теплое и свое — только черные строчки по белой бумаге. И что с этим делать? Набить Хальку морду?

Даг натолкал снегу в платок и вернулся вниз, на мгновение задержавшись у ската крыши. Отсюда, по прихоти искаженного Вторжением восприятия, сидящие в овраге магистры рисовались, как на ладони. Даг разглядел Яррана в бесформенном балахоне плаща, Канцлера, похожего на оглоблю в кирасе, кого-то еще — и государыню, стоящую чуть поодаль, в тени, на плотно утоптанном пятачке под трухлявым ясенем. Они все о чем-то спорили, но слов было не расслышать.

Не зря ли я взывал до хрипоты, племена миря?

Вражды не одолел, не смял границ, не сломал плотин...[1]

Сперва Дагу показалось, он слышит бред. Но Хальк глядел ему в лицо ясными глазами. Такими ясными, что Дагу сделалось неловко.

— Я принес тебе снегу, — сказал он.

— Спасибо. Я всегда знал, что будет, кому подать напиться.

— Ты что, помирать собрался? — с тоской спросил Даг.

— Я собрался выйти отсюда, — Хальк говорил и дышал с трудом. Даже в полутьме было видно, как обострились черты его лица.

— Ты сошел с ума, — искренне сказал Киселев. Снег таял у него на ладонях, просачиваясь тяжелыми каплями сквозь батист платка.

— От такой жизни спятить легче легкого. Особливо в компании мессира, умеющего писать столь чудные рассказы.

— Ты создал Создателя, — сказал ему Даг. Без всякого зла, потому что в словах Ковальского не было и тени упрека. Скорее гордость от хорошо проделанной работы. И морду Хальку как-то сразу бить расхотелось. — Ты создал меня — Создателя, и я уж не знаю, как тебе это удалось, но странно, что ты все еще надеешься на спокойную жизнь.

Хальк перестал улыбаться.

— А я и не надеюсь, — сказал он. — На жизнь.

— На спокойную.

— На жизнь.

— Напрасно, — объявил ему Даг. — Если ты думаешь, что я тебя выпущу раньше, чем они...

— Оставь, — сказал Хальк. Обернулся от дверей. — Алиса тоже там?

Солгать хотелось невыносимо.

— Да, — Даг выпустил из пальцев ремень карабина. — Алиса там.

Снег был усыпан ясеневыми крылатками. Охряно-желтыми на голубом. Крылатки вмерзли в наст и под ударами каблуков вылетали из своих гнезд с легкими щелчками.

— Они не выйдут, — сказал Ярран наконец. — Мы напрасно теряем время.

— Вам известно, кто там остался? — государыня повернула к нему бледное лицо.

— Я могу лишь строить предположения.

— Сделайте милость, — Алиса равнодушно пожала плечами и отвернулась. Откинулась плечами к стволу, прижала ладони к холодной коре.

— Государыня, — магистр Стреляный возник за спиной, как привидение. Когда-то он вместе с Гэладом похищал Алису из дома Майрониса. Тащил, перекинув через плечо, а черные, стянутые тесемкой волосы били по натертой медвежьи жиром спине. Теперь магистр все еще собирал волосы в хвост, но нынче хвост метался по лисьей дохе, достающей до голенищ вышитых унт, а медальное лицо обрюзгло и полиловело: чаще, чем в департаменте землеустроения, который возглавлял, обретался Борк в охотничьем домике с очередной бабенкой и выпивкой, одинаково крепкими — как ему нравилось. А на плече у Стреляного, вместо женского тела, завернутого в одеяло, болтался сейчас двухзарядный «сэберт» с вороненым дулом и длинным прикладом.

— Чего вам, Борк?

— Вы замерзли. — Он набросил ей на плечи тяжелый меховой плащ. С галантностью, достойной лучшего применения, укутал плечи. — Вам следует...

Снег брызгами взлетел из-под ее каблуков. Алиса обернулась.

— Это вам следует перестать маяться дурью и уже сделать что-нибудь!

Борк стряхнул с ее плеча ясеневое семечко.

— Что, по-вашему, я должен сделать? Открыть огонь на поражение?

— А вы как считаете?

— Я бы погасил прожектора, отпустил людей и отправился спать.

Темные, с золотой искрой в глубине глаза государыни взглянули ему в лицо.

— Вы говорите так, словно там, — Алиса кивнула в сторону развалин с нескрываемым презрением, — словно там у вас не враги, а теща с блинами.

— Я полагаю… не стоит равнять оппозицию с врагами. Враги в нашей благословенной стране закончились.

— Закончились, -- подтвердил Гэлад из-за спины. -- Не далее как вчера... то есть сегодня. В общем, понятно. И мы не будем уточнять, благодаря кому. Или чему. А то, что здесь сейчас происходит, -- это все так, детский лепет. Хотя странно. Ну не может одновременно столько взрослых людей спятить просто так. И стрелять в детей без суда и следствия.

— Так вам, Всадник, о том и толкуют. О Вторжении, — заметил до того молчавший Ярран.

— Если это Вторжение, то я – прима-балерина императорского театра, — немедленно отозвался Всадник. — Жалко, Киселева нет, а то бы он вам разъяснил, дорогой барон, чем отличается Вторжение от коллективного маразма. И как легко в этот маразам впасть под чутким, так сказать, руководством... – Гэлад красноречиво зыркнул желтым глазом в сторону государыни, но продолжать не стал. Помолчал для приличия, а поскольку возразить на эту тираду желающих не нашлось, повернулся к Алисе:

— Кстати, миледи, а вы знаете, что доброй половине тех, кто там засел, не исполнилось двадцати одного года, и по Уложению о наказаниях они все являются несовершеннолетними. И положено адвоката пригласить...

— Может быть, еще маму с папой? – спросил кто-то из-за спины. Гэладу до жути хотелось повернуться и поглядеть, кто это такой умный выискался, но он не стал этого делать.

Он смотрел на Алису.

-- Тогда пойдите и скажите им, чтобы вышли, — резко перебила Алиса. — Охота поглядеть в честные глаза людей, открывших Врата.

— А с чего вы взяли?..

— А, по-вашему, это что?! Вот это все! — она широко повела рукой, будто предлагая всем взглянуть на ситуацию с иной, отличной от Гэладовой, точки зрения. – И еще. Вы что, полагаете, что... инцидент на коронации произошел сам собой? — она позволила себе запнуться на этом слове всего лишь на долю секунды. Но от уха Канцлера эта запинка не укрылась.

— Ага, теперь это называется – инцидент. К этому слову следует прибавлять «досадный». Нет?!

Алиса молчала. И смотрела на Всадника исподлобья.

Снег. Глубокий, почти по колено, заледенелый сверху, а внутри рыхлый, как вата. Под снегом — кирпичное крошево, путаница древесных корней и бурьяна, ледяные комья, на которые невозможно поставить ногу. Дергается и рвется перед глазами красная пелена.

Четыре часа утра. Восходящий в зените дороги нестерпимо яркий Сириус. Лица людей темны, вместо глаз — провалы.

Алиса. Роханский Всадник. Ярран. Кто из них первый поднимет оружие? И поднимут ли вообще?

Ломкие сухие стебли болиголова, колючие шары татарника. Ясеневые крылатки ложатся под щеку веснущатой россыпью.

Голос Дага. Бешеный рваный крик.

— Не стрелять! Не стре-ля-ать!!

Почему они все так всполошились?!

Она подняла голову и, словно в замедленной киносъемке, увидела выходящего из пролома в стене человека. Он шатался, упираясь в выбоины кирпичной кладки руками. У него было удивительно знакомое лицо.

— Миледи, — проговорил за спиной Канцлер. — Взгляните.

— Уберите свет!

Человек упал ничком. Поднялся, и на снегу осталось темное пятно. Он зачерпнул горстью этого снега, с силой провел по лицу. Было очень тихо.

— Алиса... — сказал он в этой тишине.

Она закрыла глаза.

— Не стреляй! — Канцлер повис на плечах у Яррана, пытаясь повалить того в снег. Государыня вдруг поняла, что кричат с двух сторон, и стреляют тоже, и второй голос принадлежит Дагу...

И голос Хранителя:

— Отвернитесь, государыня. Вам не нужно смотреть. Пойдемте, я провожу вас до машины.

Первым, кого она увидела, придя в себя, был, разумеется, Феличе. Он стоял перед распахнутой дверцей автомобиля, держа у лба Алисы набитый снегом платок.

— Вам лучше?

Алиса смотрела, как, волоча за ремень «сэберт», к ней бредет Даг. Останавливается, вытирает рукавом грязное лицо.

— Я убил человека, государыня. Это можно считать ошибкой, случайностью, но...

— Благодарю вас, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что все окончилось. Врата нужно было закрыть.

Он не понял. Оглянулся туда, в овраг, после опять взглянул на Алису.

— Это Хальк.

Алиса оттянула куртку у горла. Брызнули крючки. Даг машинально нагнулся — подбирать. Голова закружилась, и он ткнулся лицом в ноги государыне.

— Я знаю теперь вам цену. Всем и каждому.

Магистры стояли полукругом в истоптанном снегу. Кто-то смотрел на небо, кто-то ковырял каблуком снежную кашу. Потом Роханский Всадник вскинул желтые глаза:

— И дорого за нас дадут?

Алиса промолчала, уткнувшись подбородком в сведенные руки. Можно было рассказать им всем, чего стоила их великая мужская дружба и верность присяге, можно было рассказать очень многое... Канцлер заботливо отряхнул полы своего плаща.

— Дрянь ты, — в общем молчании сказал он, сказал лениво, без злобы, просто уточняя факт. — Со всеми бабскими вывертами и великой любовью.

У Алисы задрожали губы. Никто и не подумал вмешаться, заставить его замолчать — ни Ярран, ни Борк, вообще никто, — и это было больней даже, чем смерти, вызванные то ли нелепой случайностью, то ли трусостью этих людей.

— В-вы намерены учить меня жизни?

— Я намерен подать в отставку. — Серебряная с изумрудом канцлерская звезда полетела в снег, утонула в сугробе, пробив глубокую лунку. — Не думаю, что вы станете меня удерживать.

Алиса проводила взглядом сутулую канцлерскую фигуру.

— К черту, — сказала она и захлопнула дверцу машины.

[1] М.Щербаков.

Часть четвертая. Аришка. Глава 12

...И я не тот, ничуть не лучше всякого,

И вы — не та. Есть краше в десять раз.

Мы просто одиноки одинаково,

И это все, что связывает нас...

М.Щербаков.

Эрлирангорд, Руан-Эдерский вокзал.

27 ноября 1893 года,

7.00

Вагонные двери лязгнули, открываясь. Проводник подтолкнул одуревшую от холода и бессонницы Аришку в спину. Жена преуспевающего издателя Искандера Камаля поскользнулась на подножке и почти упала на обледенелый перрон.

Мимо состава бежали люди в серых шинелях, с «сэбертами» наперевес, освещая мощными фонарями вагоны. Совсем близко распекали пузана в форме — начальника поезда. Мона Камаль прекрасно помнила, как упрашивала посадить ее в вагон — без билета, как начальник кочевряжился, но потом все же дал себя уговорить — на что ушли последние Аришкины деньги. Так ему и надо, злорадно решила она.

— Откуда поезд?! — орал на начальника высокий мужчина в кожаном пальто-реглан и лаковых сапогах, к которым снег как бы и не приставал. — Пути перекрыты!..

Пузан что-то бормотал в ответ.

— Руан-Эдер! — презрительно рявкнул мужчина в пальто. — Вечно с вами проблемы. Эй! Скажи начальнику вокзала… — обратился он к вестовому и споткнулся взглядом об Аришку. Ей очень захотелось съежиться, стать незаметной, как пес, сиганувший из-под сапог военных. Этот офицер, главный, наверное, ужасно напомнил ей Алеся. Она поморгала, убеждая себя, что Алеся на вокзале не может быть. Тут луч фонаря осветил продолговатое, с жесткими чертами лицо. И Аришка успокоилась — они были совсем не похожи. И напрасно успокоилась. Главный махнул рукой — и его подчиненные стали запихивать Аришку назад, в вагон. Она изо всех сил вцепилась в обледенелые поручни.

— Дамочка, ну пройдемте, — подпрыгивал рядом начальник состава. — Поезд отправляется. Тут опасно, Вторжение.

Девушка мотала головой. Шапочка сползла, волосы растрепались и лезли в глаза. Аришка почти ничего не видела от них и от слез.

— Ну, люди! — бросил кто-то из военных. — Бабу в поезд не могут запихать!..

Он прибавил еще несколько слов, которые Алесь в свое время велел считать фольклором. Чтобы не злиться и не обижаться. В другое время скромная жена издателя Камаля залилась густой краской – она это умела, краснеть в нужные моменты, но сейчас едва ли кто оценил бы ее таланты. Да и не до того было.

Аришкины пальцы почти оторвали от скользких деревяшек, когда офицер, мазнув фонарем по зареванному лицу, тихо и веско приказал:

— Отставить!

Состав с лязгом тронулся и поплыл мимо Аришки, заставляя голову кружиться, увлекая под колеса; дали отмашку стоящие в дверях проводники. Офицер в кожаном пальто поддержал ее под локоть.

— Пройдемте. Здесь и вправду опасно.

Аришка оглянулась: звать на помощь было некого. Разве того самого клочкастого пса. Он сидел под кустом, выгрызая ледышку из задней ноги, и смотрел с упреком. Обижался, что не дали пирожка.

— Отпустите меня, — сказала Аришка и заревела.

Пес ухмыльнулся и вихляющей побежкой удалился в ближайшие кустики.

— Идемте, дамочка, — офицер безукоризненным платочком вытер Аришке лицо. — Не надо плакать на морозе.

— За что вы меня… а-аре…

Он засмеялся. Было удивительно, что на этом жестком лице может появиться такая улыбка.

— Ни за что. Просто проверим документы. В тепле.

Военный решительно подхватил Аришку под локоть. Она побрела, загребая ногами снег. Все равно деваться было некуда. По гулкой железной лестнице с обледенелыми ступенями они поднялись на мост. Здесь, наверху, было ветрено, и снежок, на перроне такой ласковый, превращался в метель. Аришка покосилась через перила. До земли было гораздо дальше, чем она думала. Перила невысокие. Рвануть, перевалиться через них... С другой стороны, все это она могла проделать и дома, нафига было в другой город переться…

Голова опять закружилась, ноги подкосились. Аришка не сразу поняла, что, поминутно оскальзываясь, бежит по ступенькам, только уже не вверх, а вниз, что ее волочат за руку, а воздух вокруг завывает и плюется разрывами огненно-белого света, и в нем тонет и плавится небо. Что снег — черный, а небо белесое, тусклое, и столбы фонарей, запрокинутые в него, багровые и изгибаются, как змеи. И норовят завалиться на нее, ослепшую и оглохшую от этого фейерверка.

Аришка закрыла глаза. Все равно ноги несут ее сами собой, а тип в кожаном плаще нипочем ее не отпустит. Так что лучше не видеть тех препятствий, по которым он ее тащит. Минутой спустя мону Камаль безжалостно ткнули в спину, и она повалилась лицом в снег, завозилась, пытаясь подняться. Воздух вдруг сделался удушливым и тяжелым, над крышами пристанционных домов, над деревьями разлилось и повисло бело-голубое сияние. Чужая рука вдавила голову в землю. Аришка забилась, протестуя, получила крепкую затрещину и затихла.

Она плохо помнила, когда все закончилось. Ее подняли из снега, потормошили, требуя открыть глаза. Она молчала и плакала, слезы замерзали на щеках, Аришка вытирала их колючими рукавами. Спутник обругал мону и отдал ей свой платок.

— Пойдемте.

Они выбрались на платформу и побрели мимо низких каменных бараков и похожих на привидения кустов сирени. Платформа оказалась длинной, Аришка остановилась.

— Ты что?

— Устала. Не могу больше.

— А придется...

Офицер постучал в запертую боковую дверь какого-то строения, и ему тут же открыли. Строение оказалось вокзальным терминалом, внутри было темно и пусто, только над лестницей раскачивалась, бросая круги на мозаичный пол, тусклая керосиновая лампа.

Толкая Аришку перед собой, офицер заставил ее подняться по лестнице и пройти сквозь гулкий зал. Высоко на люстре завозились, захлопали со сна крыльями голуби.

Усмехаясь, обладатель кожаного пальто довел мону Камаль до буфета, запихнул за стойку и большим ключом открыл заднюю дверь. В каморке пахло пряностями, кофе и сдобой. От щелчка выключателя загорелась под потолком пыльная лампочка.

— Свет дали. Скоро все окончится, — мужчина вздохнул. — Посиди пока здесь. Можешь поесть, что найдешь. Я тебя запру. И не вздумай вешаться, пожалуйста.

— С чего вы взяли? — вздернула нос Аришка, оттаяв в тепле.

— Кажется, я тебя знаю, -- вместо ответа заявил офицер.

Она презрительно пожала плечами. Но когда ключ скрежетнул в замке, все же не выдержала, заплакала.

Офицер отсутствовал не больше двух часов. Аришка даже в туалет захотеть не успела. Зато успела подремать, съела две черствых булочки с изюмом и почувствовала себя гораздо бодрее. И стала воображать, какой скандал закатит арестовавшему ее мужчине, так похожему на мужа.

Но скандала не получилось.

Пришлось отдать офицеру паспорт и, опустив глаза, ковырять носком сапожка дыру в половицах. Руки в тонких перчатках вздрагивали, и Аришка все время ловила себя на желании спрятать их за спину. Или в карманы — хотя это и неприлично.

— Камаль Арина Ольгердовна… — протянул офицер с некоторым разочарованием, смысла которого Аришка не поняла. — Так. И с какой целью вы прибыли в столицу?

Мона Камаль некстати подумала, что надо хоть имя у него спросить. Очень трудно ругаться и спорить с человеком, которого в уме приходится величать «офицер» и «он».

— Молчите?

Слезинка побежала по щеке. Аришка совсем не хотела плакать. Но слезы не спрашивали разрешения. А платок, который он ей давеча дал, был совсем мокрый.

— Хорошо. Мы поговорим позже. Пойдем.

— Куда?

— А вам есть куда пойти? Вы где остановились? Молчите… Ну, я так и думал. И деньги у вас, разумеется, украли.

Аришка опять всхлипнула. От офицерского платка пахло знакомым одеколоном и табаком, и от этого накатывала дикая тоска по дому, спокойствию и уюту. Хотя еще вчера она ненавидела все это до судорог.

— Мона, у меня не так много времени, — глядя на ее терзания, сказал офицер. – И я зверски хочу спать, а не заниматься вашей судьбой. Вытирать вам слезы и сопли мне сейчас совсем не улыбается.

От его слов Аришка ощетинилась и рыдать перестала, чего офицер, похоже, и добивался. Сунул в карман ее паспорт и повел девушку за собой.

Шли они недолго. От одного из сиреневых кустов, обрамляющих боковой вход вокзала, отделился и потрусил навстречу огромный, с серыми подпалинами и коротким хвостом пес. Чем-то он был похож на ночного попрошайку, который хотел пирожка. Зверь подбежал к офицеру и, поставив лапы ему на грудь, облизал лицо.

— Лобо! Спятил? Постойте здесь. Стеречь!

Хозяин ушел. Аришка попробовала сбежать, но помышления о побеге так и остались помышлениями. На малейшее ее движение в сторону серая скотина отзывалась глухим ворчанием и скалила сахарные, совсем уж не собачьи клыки. Глаза пса зелено светились.

— Караулишь? — пробурчала Аришка. — Не бойся, никуда я не сбегу.

— Разумеется, — хозяин возник как будто из воздуха и запряг пса в большие, укрытые овчиной санки. — Садись.

Аришка замотала головой. Опять полезли на глаза каштановые волосы.

— Не мельтеши, Лобо этого не любит.

— Собака?

— Волк. Разве не видно?

Аришка зажала перчаткой рот. Угораздило связаться с сумасшедшими: волк и военный… Но офицер не стал церемониться, усадил; санки дернулись, Аришку тряхнуло и откинуло назад. Она еще успела подумать, что уж лучше было с моста головой... А потом улицы и переулки слились в снежной круговерти, и девушка закрыла глаза. Какой смысл следить за дорогой человеку, судьбой которого распоряжается волк...

Впрочем, ничего страшного не случилось. Волк привез ее прямо ко входу столичной гостиницы «Хорив» и еще сколько-то сидел у ступеней, вывалив язык и довольно ухмыляясь. О побеге Аришка уже и не думала. Потом подошел давешний офицер, как ребенка, вынул Аришку из санок и, коротко кивнув метрдотелю на рецепции, проводил мону Камаль в номер. Номер был ничего себе, Аришка помнила здешнюю сдержанную роскошь, кажется, она даже жила в этой гостинице однажды — когда Алесь собрался в Эрлирангорд по делам и прихватил с собой жену, случались в их совместной жизни и такие чудеса. Правда, внутрь ее теперь провели какими-то закоулками мимо кухни, зато в номере офицер позволил моне Камаль умыться и напоил чаем. И даже сухо представился:

— Мессир Киселев. Можешь звать меня Даг.

Мона Камаль слышала, так зовут магистра ликвидации последствий Вторжений. А может, просто совпало.

Аришке очень хотелось спать. И она втайне надеялась, что уж теперь-то ее оставят в покое хотя бы ненадолго. Но офицер безжалостно поднял ее из кресла, запихнул в шубку и, взяв Лобо на поводок, объявил, что хорошо бы поторапливаться, автобус – не такси, ждать не будет.

— Садись! — Даг надавил на плечо, и Аришка почти упала на жесткое автобусное сиденье. Привалилась плечом к стеклу и как-то сразу заснула, хотя всегда ненавидела спать на ходу.

Она заснула, и ей приснилось море. Но сначала в этом сне она долго то брела, то бежала по сухой выжженной земле, и низкие кустики степной полыни хлестали ее по исцарапанным лодыжкам. А потом степь перешла в галечный пляж. Аришка дотащилась до воды и с облегчением плюхнулась у полоски сухих водорослей, обозначавших кромку прибоя. Здесь не было гальки и песка тоже не было: что-то среднее между тем и другим. Море потрудилось на славу, превратив камни в мелкую крошку. Ее забавно было перебирать в руках. Попадались обломки раковин, матовые осколки стекла и перемолотые временем и прибоем человеческие кости. Откуда их сюда занесло, мона Камаль не знала, но случилось это, видимо, так давно, что теперь не имело значения.

Становилось жарко, и неплохо было бы искупаться. Но оказалось, что вязкая лень давно и прочно опутала Аришку своими невидимыми веревками. Ну вот, подумала та, наверное, я так и останусь здесь навсегда, и лет через триста мои косточки смешаются с этим песком, и никто никогда и не вспомнит, что был такой человек. И Алесь, наверное, не сильно огорчится… через триста лет... а может, даже обрадуется.

Автобус тряхнуло, но сон, вопреки ожиданиям, никуда не исчез, и Аришка покорно принялась его досматривать. Там, во сне, она, наоборот, проснулась оттого, что на лицо упала тень. Аришка повернула голову — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы увидеть Дага. Даг сидел перед ней на корточках, упираясь в колени локтями, русоволосый и загорелый, Аришка ни за что не узнала бы его, встретив в толпе, но тут был сон, и она понимала, что это — Даг. Тот самый Даг Киселев, который поймал ее на сумасшедшем вокзале, где фонари превращались в змей, а с неба валились фиолетовые молнии. Взял за шкирку, как кутенка, и выдернул из неприятностей, как когда-то выдергивал Алесь, прежде чем сбежать к этой своей государыне. У Дага тоже были все основания сбежать. Или засадить Аришку в тюрьму. Как чуждый элемент. А вместо этого Даг увез ее с собой. Словно принц на белом коне — в сказку. Ну, не на коне — на автобусе, чего придираться к пустякам. А теперь еще и снится. Может, это судьба такая… подарок. За то, что она с Алесем мучилась. Киселев снился ей, перебирал зубами сухую травинку, и Аришка вяло удивилась, где это он ее раздобыл: здесь, на берегу, росли только полынь и низкие акации с длинными твердыми шипами — совсем как в Руан-Эдере.

— Греешься? — Даг задумчиво прищурил серый глаз.

— Греюсь, — призналась Аришка. — А что?

— Вставай!

Голос у него был — не поспоришь.

Аришка попыталась испугаться:

— А что случилось?

— Случилось, — ответствовал Даг туманно, и она вдруг каким-то странным чутьем поняла: Алесь.

И проснулась с отчетливым ощущением беды.

За окнами автобуса все так же убегали назад мокрые елки и пустые, едва припорошенные снегом поля. Даг нависал над ней, уцепившись за поручень, и по лицу его было видно, что приходится ему ой как несладко. Тем более что другой рукой мессир чудом удерживал за ошейник Лобо. Волк вертел головой, насколько это вообще выходило у него в такой давке, клацал пастью, и его короткий хвост яростно молотил по Аришкиным коленям. Счас он кого-нибудь цапнет, вяло подумала девушка, то-то будет скандал, и тогда их троих наверняка высадят. И так уже шипят: собака, мол, в автобусе, без намордника... Во-первых, не собака, а волк, и попробовали бы сами на волка – намордник. А, во-вторых, хозяевам что, пешком ходить? Они, между прочим, и за собачий билет деньги платили...

— Этот волк, мона, еще никого и никогда в жизни не укусил без надобности, — проникновенно сказал Даг какой-то тетке. Тетка поняла и отстала.

— Даг, — позвала Аришка.

— Да?

— А что было там, на вокзале?

На его лице возникло нехорошее выражение.

— Помолчите, мона, — вежливо ответил он. Но Аришка опять отчетливо пожалела, что не послушалась тогда мужа и не вернулась. Интересно, он простит ее, если она приедет?

— Мессир Киселев!

— Что, мона?

— Долго еще?

— Четыре остановки.

Мона Камаль со всхлипом втянула воздух:

— Знаете, мессир Киселев, я не поеду дальше. Я сейчас сойду. Спасибо вам и все такое...

Он пожал плечами.

Аришка заворочалась между тесными сиденьями, впечаталась локтем в соболью шапку дамы спереди, отдавила лапу волку и все-таки встала. Но тут автобус дернулся на повороте, и Даг тоже получил свое. Он зашипел и согнулся, а обретший долгожданную свободу Лобо пошел косить пассажиров. И хотя свободного места в автобусе было немного, граждане разбежались. Довольный Лобо уселся возле кабины водителя, свесив язык, а Аришка схлопотала по шее.

— Дурак! — мона Камаль разрыдалась и, захлебываясь слезами, выдала Дагу вдогонку краткую и на удивление цензурную характеристику его моральных качеств человека и офицера. — Я домой хочу! Я Алеся люблю, он надо мной хоть не издевается! А ты... ты...

— Лобо, место! Извините, граждане, за семейную сцену.

Граждане сочувственно закивали и опять сомкнули ряды. А Даг, вернув статус-кво, стал занудно объяснять, какая Аришка дура. Хочет бежать – пжалста, он, Даг, возражать не будет. Он только напоминает, что если вдруг перестали стрелять по головам, это еще не значит, что в стране наступил мир и порядок. А поскольку у моны Камаль нет ни денег на билет, ни нужных документов, это, по причине военного положения в столице, может привести к последствиям...

— ...Поймают на первом же полустанке, изнасилуют, отправят в распределитель, потом расстреляют. А я пальцем не шевельну за тебя заступаться. Убей Бог, не пойму, зачем мне жалеть малознакомую истеричку. То люблю, то не люблю... синематограф.

— И откуда ты такой взялся, всемогущий, чтоб за меня заступаться? У меня, между прочим, муж — издатель. А ты кто?

— Кот в манто.

Аришка надулась и замолчала, подумав, что именно так отвечал на ее выверты Алесь. Вот же угораздило!

Стрешнево, пригород столицы.

Фабрика “Пролетарская Победа”.

28 ноября, 1893 года.

Квартал назывался «Фабрика Пролетарская Победа». Что такое фабрика и что — победа, Аришка понимала очень даже хорошо, но вместе эти два слова почему-то существовать отказывались.

Ткацкая фабрика виднелась на взгорке, за узенькой речушкой. Над быстрой серо-стальной водой был переброшен шаткий мостик, от него убегала протоптанная в сугробах тропинка — вверх, к фабричным корпусам из красного кирпича. С торцовой стены одного из цехов скалились выщербленными улыбками сложенные из смальты три дебелые красавицы с сувоями полотна в могучих руках. Видимо, ткачихи и пролетарки. Понятное дело, с такими женщинами победа этим загадочным пролетариям была обеспечена.

Аришка думала обо всем этом, рассеянно плетясь за Дагом по улице — все вверх и вверх, мимо лиственничной аллеи и сквера с малопонятной скульптурой посередь громадной, как «чертово колесо», клумбы. Клумба была забросана лапником, но кое-где сквозь хвою проклевывались озимые сорняки. В глубине сквера пряталась почта, над крыльцом лениво полоскался флаг, почему-то красный, а не двухцветный, как положено. Табличка над почтовым ящиком извещала, что «выемка писем производится трижды». В неделю, в месяц или в год — никто не уточнял.

— Задворки цивилизации, — в ответ на Аришкино недоумение отозвался Даг.

— Кошмар... Неужели здесь люди живут?

— Жили, — сказал Даг. — И ты будешь.

Жили.

Даг стиснул зубы, заставляя себя не вспоминать лица тех, кого позавчера выводил из этого дома. Смешно, ведь если заглянуть в паспорта, каждому станет ясно, что он был не намного старше, скажем, того же Пашки Эрнарского или Меты. Но почему-то сейчас Даг казался себе невозможно старым. Размашисто шагая впереди Аришки по раскисшему снегу, он понимал, что уже почти спит -- вот прямо так, на ходу. Проваливается в мягкую серую тьму, как в сугроб. Там, в этом сугробе, было солнечно и спокойно, и те, кто остался на старой фабрике, были все еще живы.

В сущности, Даг почти никого из них не знал близко. Так, были знакомы. Он едва ли назвал бы этих людей своими друзьями. Как глава департамента по ликвидации последствий Вторжений, Даг был прекрасно осведомлен о каждом, кто входил в контр-Круг. Как о создателе и о человеке. Он хорошо понимал, что при нынешних обстоятельствах все они играют в очень опасные игры. А они ему доверяли, и Дагу оставалось только гадать, чем заслужил он такое счастье.

Они не были ни глупцами, ни подонками, как, наверняка, после о них нипишут в официальной прессе. В общем-то, они даже не ставили перед собой великой цели переделать мир посредством своего таланта. И Даг искренне не понимал, почему дурацкая фронда полутора десятков юнцов вызвала такое сопротивление со стороны государства.

Впрочем, ладно, с этим он разберется как-нибудь после. Когда проснется. А сейчас надо придумать, что делать с Аришкой. С моной Камаль Ариной Ольгердовной, в девичестве Тулуповой. Он смотрел ее документы там, на вокзале, и даже в чудовищной круговерти Вторжения ему хватило ума понять, кто она такая. И сообразить, что коль скоро Халька убили прямо на коронации, для всех будет удобнее считать, что стреляли на самом деле в Хозяйку Круга, причем стрелял Хальк. В общем, за что боролся, на то и напоролся. А значит, под категорию врагов народа автоматически подпадают все близкие ему люди. И мона Тулупова, тьфу, Камаль в том числе.

Киселев только все не мог понять, почему Аришка так похожа на Данаю, его вторую жену, которую Даг помнил еще со времен Эйле, и это было как заноза, как непроходящая зубная боль.

Тогда, на вокзале, вытирая своим накрахмаленным платком зареванное лицо чужой жены, Даг в душе проклинал все на свете. И лихорадочно думал, куда эту жену теперь девать. Нужно было найти такое место, где никому не придет в голову ее искать. Логичнее всего было спрятать мону Тулупову – ладно, устал он себя поправлять... — там, где уже все вдоль и поперек перерыли. Единственным таким местом, с точки зрения Дага, был дом в Стрешневе. Тот самый, с которого начиналась облава.

Еще он понимал, что ехать туда придется своим ходом, потому что, возьми он служебную машину, сразу же все откроется. И ни в коем случае не козырять своим мандатом, иначе в пособничестве обвинят и его самого. А заодно не проговориться Аришке, что с Хальком его связывает нечто большее, чем простое знакомство. Во всяком случае, так Дагу хотелось думать...

Пока наспех придуманный план худо-бедно работал. Что будет дальше – Дагу даже помыслить было страшно. Ну, авось как-нибудь...

Дом стоял на отшибе, заслонясь от сторонних взглядов кронами огромных тополей. В их вершинах запуталось больное зимнее солнце. Где-то на задах, в зарослях одичавшей не то малины, не то смородины, истошно вопили коты.

— Прошу! — Даг пинком распахнул перед Аришкой хлипкую подъездную дверь. — Хоромы, правда?

— Хоромы, — вяло согласилась она.

— Я рад, что тебе нравится, — совершенно искренне сказал Даг. — Потому как именно здесь ты и будешь жить. Во всяком случае, до тех пор, пока твой Алесь за тобой не явится.

— А откуда он узнает, что я здесь?

— А мы ему телеграмму отобьем. «Молнию». Ты адрес не забыла?

Лицо Дага в пыльном сумраке было таким, что у Аришки между лопаток стаями забегали мурашки. Она вдруг подумала, что совсем не случайно Даг ее подобрал. Такое впечатление, что и Алеся он знает... Может, это Алесь ему поручил ее стеречь?

— Нету у меня адреса! — Аришка засопела. Даг легонько подтолкнул ее пониже спины, чтобы шла живее. Мона Камаль развернулась, целя когтями ему в глаза. Даг перехватил ее кисти, и одна царапина прошла по щеке, а вторая украсила переносицу. Кровь потекла на глаза, и Аришка перепугалась, покорно дала доволочь себя до квартиры, пропихнуть в дверь и посадить в прихожей.

Часть четвертая. Аришка. Глава 13

Стрешнево, пригород Эрлирангорда,

5 декабря 1893 года.

Небо было серое, и снег серый, и деревья за окном, и проплешины земли вместе с полоской далекого леса — все тонуло в тусклой мороси. В комнате тоже было сыро и холодно. Утро еще только начиналось, саардамка давно прогорела. Это надо вставать и растапливать... Аришка с укором разглядывала синий кафельный бок, которому полагалось быть горячим. Вылезать из-под одеяла не хотелось, но было нужно. Загодя приготовленное письмо для Алеся ждало на краю бюро — такого же обшарпанного, как и вся мебель в квартире. Письмо Аришка написала еще неделю назад, после заявления Дага о том, что «молнию» он отбил и ждет ответа, а если Алесь такая сволочь, что не отвечает на стенания прекрасной девы, так он в том не виноват. «Прекрасная дева» подозревала, что Даг соврал, и решила прояснить ситуацию. У мужа. Дело оставалось за малым: подловить почту за работой. Всю неделю Аришка ходила туда, как на службу, изучила окрестности, цены в местных лавочках, выражение лица на памятнике... а почта была закрыта. И «три раза» никто ничего не вынимал. В конце концов Аришка озверела и учинила Дагу дикий скандал. Она кричала, что он ей надоел прямо до смерти, видеть она его не может и сбежит прямо сей же час.

Даг отмахнулся, с тоской вертя в руках останки гарднеровского блюдечка с фиалками.

— Дура, — вздохнул он. — Хоть и вылитая Дани, а дура...

Аришка вздернула подбородок. Упоминание о Данае, покойной жене ее пока что живого мужа, было неприятно. Оскорбительно даже. И еще раз укрепило в подозрениях, что Даг с Алесем заодно. Надо ж так вляпаться! Но на все вопросы о том, откуда он знает Дани, Даг молчал, как партизан. А на обещания моны Тулуповой сбежать только хмыкнул и злорадно посоветовал:

— Беги-беги. Куда ты денешься... Поймают — и к стенке.

— Когда в магазин за хлебом ходила, никто меня к стенке не ставил.

— Поставят, не сомневайся. Я прослежу.

Угроза Аришку впечатлила. И нужно было скорей писать Алесю, чтоб приехал и вырвал ее из гнусных Даговых лап. Все-таки муж, и обязан заботиться. А почта не работала. Сегодня Аришка решила, что идет туда в последний раз, а если не повезет, то нужно придумать еще что-нибудь. Более радикальное.

Аришка прислушалась. В доме стояла сонная тишина. Потом где-то внизу закапала вода, звякнула, сопровождаемая кошачьим мявом, крышка чайника. Аришка принялась одеваться.

— Привет, — не отрывая глаз от газеты, сказал Даг, едва Аришка возникла на пороге кухни. — Кофе будешь?

— Буду. И есть буду. Хотя никто не предлагал.

— Сама возьмешь, не королева.

Даг перевернул страницу, — на мгновение перед Аришкой мелькнуло его скучающее лицо, — наугад нашарил чашку, отхлебнул и фыркнул. Аришка злорадно ухмыльнулась: только что она собственноручно всыпала в его чашку добрую щепоть соли. Даг отшвырнул газету.

— Вкусно? — поинтересовалась Аришка с невинным видом.

— Гадость какая! — Дага перекривило. — Ты зачем это сделала?!

— Это я шалю. То есть балуюсь.

Аришка с безмятежным спокойствием сооружала бутерброд.

— Не люблю, знаешь ли, когда от меня отмахиваются, как от надоевшей кошки.

— Ну да, как же... — Глаза Дага опасно посветлели. — Подобрал — корми и шерстку причесывай. Так, что ли?!

Аришка критически оглядела бутерброд, решая, с какого боку к нему подступиться. В глубине души она была очень довольна, что ей удалось так просто Дага уесть.

— Шерстку — не надо, сама обойдусь. — Аришка любовно скосилась на перекинутую через плечо каштановую косу. — Кстати, ты мне зачем про телеграмму врал?

— Когда это?

— Да с самого начала, — Аришка впилась зубами в колбасу и потянулась к газете. — Ты не убивайся, я привыкла. Все вы врете: и ты, и Алесь...

Подымая с пола шуршащие страницы, она наслаждалась приятной легкостью в теле. До чего же здорово говорить гадости, на которые не могут ответить.

— Ну-ка, ну-ка, чего в мире новенького... О, опять кого-то хлопнули, и опять никого не поймают. Когда стерва у власти, порядка не жди... — Она еще продолжала говорить, а глаза споткнулись о фотографию.

— Отдай, — мертвым голосом потребовал Даг.

У Аришки задрожал подбородок.

— Отдай, Арина, пожалуйста.

Она отстранила от себя газету, только бы не смотреть, а руки будто прилипли к листам. Аришке показалось, что шаткая табуретка уплывает из-под нее, а мир вокруг, до того одинаково серый, делается вдруг ярким, как при магниевой вспышке.

С бледной фотографии, знакомое и неузнаваемое одновременно, глядело на нее неживыми, застывшими уже глазами лицо Алеся.

Комнату Лаки себе выбрал самую лучшую. Хотя это еще как посмотреть. Если не обращать внимание на некоторые бытовые неудобства вроде текущей крыши и прогнившего пола, на который и ногу-то было поставить страшно. Зато единственное окно комнаты выходило аккурат на эту самую крышу, и с крыши можно было без хлопот перебраться на тополь, росший под самым крыльцом, а уж оттуда - на все четыре стороны. Конечно, за нравами в этом прибежище оппозиции никто не следил, но Лаки, в раннем детстве испытавший на собственной шкуре все прелести казенного воспитания, собственную свободу ценил превыше всего иного.

Даг присел на продавленную кровать у стены. Зачем-то погладил подушку. Странно, когда человека уже нет, а вещи, которые ему принадлежали, еще хранят его запах, еще помнят... Счастье, что у Лаки не осталось в живых ни отца, ни матери. Каково бы им теперь было?.. Как Аришке - или хуже?

Под подушкой была спрятана тетрадь. Это было так по-детски, что у Дага на минуту перехватило дыхание.

Лаки нет, сказал он себе. Родственников, кому бы можно было это отдать, у него не осталось. Правильнее всего было бы спуститься вниз в кухню и сунуть тетрадку в печь. Но в кухне, скорчившись на табуретке, рыдала Аришка. Отсюда, с мансарды, Даг слышал ее сдавленные всхлипывания.

Плохо понимая, что делает, Даг открыл коленкоровую обложку.

Рукой Александра Миксота.

Как говорится – «В начале было слово, и слово было убого». Но уж лучше корявыми словами, чем забыть и не написать.

Это было уже осенью, после пожара в Корпусе, и я в конце концов заставил себя оторвать задницу от дивана и съездить к Хальку. В Руан-Эдер, поглядеть, как он там и не скучно ли ему, и если что — развлечь.

Мы сидели на бортике фонтана перед Ратушей, уже вечерело, и в золотой дымке над тополями орала сумасшедшая горлица. Просто душу выматывала.

А Хальк молчал.

— Ты переменился, — сказал я ему. После всего, что со всеми нами случилось, можно было уже себе позволить и это «ты», и без имени-отчества… Ровесник… ну, почти. Хорошо, что он никогда не узнает, насколько самонадеян и нагл его бывший воспитанник.

Хальк покачал головой.

— Не спорю. Трудно, знаешь ли, оставаться человеком.

— Это почему? — спросил я исключительно для поддержания беседы.

— А люди очень мешают.

Я посмотрел на него, как на психа. Есть такая особо опасная разновидность сумасшедших, которые твердят всем, что они ну совершенно нормальны, и не желают поддаваться лечению. Я ему так это и сказал. И прибавил, что не для того перся из одной страны в другую, чтобы развеивать его меланхолию.

— А зачем тогда, позволь спросить?

— Сказать тебе, какой ты дурак.

— Спасибо. — Хальк дожевал яблоко и непатриотично швырнул огрызок в фонтан. И попал, что характерно. — Без тебя бы я не догадался. Только почему ж я дурак?

Я поворошил сапогом нападавшие с тополя листья, отчетливо жалея, что мне в фонтан кидать нечего.

— Создатель, — сказал я. — Творец... «Не кастрюли паял, а создавал творения»[1]. Только ты меня уж прости, но все твои нынешние творения на кастрюли похожи.

— Ты про Дага, что ли? — вяло удивился будущий знаменитый издатель. Я ответить не соизволил. И продолжал гнусно:

— И нужны они тебе не больше, чем эти самые кастрюли. А что-либо стоящее тебе выдумать слабо.

Как я ни старался, а разозлить его не смог.

— Да нет, — Хальк пожал плечами. — Не слабо. Просто не хочется. Ее нет — и ничего не хочется.

Задрал он меня ужастно. Не хочется ему! В пустыню, в пустыню, кузнечиков сушеных жевать... с медом. Нет, ну не зверь же я в самом деле! Я просто пнул бывшего наставника в фонтан. Это было получше яблока... Дальнейшие угрозы я пропускаю, я скромный... А когда он высох — это было уже у него дома, — я опять сказал ему, что он дурак, потому как в любой мышеловке есть дырочка.

— Посоветуй, — мрачно предложил Хальк, выглядывая из полотенца.

— Придумай ее. Заново.

— Ты спятил?! — И полотенце отправилось в меня. — Кого?! И где?!

Я красноречиво пожал плечами. Если бы я знал!..

Край страницы был залит темным. Судя по всему, эдерским пивом. Дальше было выдрано несколько страниц. Остальные листы были чистыми. Даг собирался уже сунуть тетрадку обратно под подушку, когда на покрывало вывалился конверт. Почерк, которым был надписан адрес, не оставлял простора для догадок.

Рукой магистра Ковальского.

... (начало отсутствует)

Вообще-то, солнце мое, Руан-Эдер -- город от Вторжений закрытый, и написать тут хоть катрен ну просто невозможно. То есть, возможно, конечно, но живым этот текст никогда не станет. Но, как ты справедливо заметил, в каждой мышеловке есть дырочки. А в Руан-Эдере есть вокзал. Кто-нибудь пробовал писать на вокзалах? Создатели -- они тем от бомжей и отличаются, о да...

Но ты все-таки ошибся, мой дорогой, хотя, надо признать, ошибаешься ты редко. Я ее помню, но тебя это меньше всего касается. А поскольку характер у тебя въедливый и склочный, я могу тебе сказать, что помню очень странно, обрывками, и память похожа на витраж, в котором не хватает фрагментов. Это не мое сравнение, для потомков можешь не сберегать. Иногда мне кажется, что складывать этот витраж заново нечего и пытаться. Но ты настаиваешь — с упрямством молодого щенка. Хочешь знать, что из этого вышло?! Так вот, хоть это и не твое дело, но я помню ее всю, — и ничего не помню, и сижу, скорчившись на неудобной лавке в зале ожиданий, над листом бумаги, как дурак, и ничего не выходит. Если трудно писать, то рисовать, наверное, легче... Я закрываю глаза, и карандаш на мгновение зависает над бумагой, чтобы из нескольких штрихов возникло лицо, — Лаки, я до сих пор не могу понять, на кого из них обеих оно походит больше! Я открываю глаза, изучаю свои художества, и скомканный лист летит в урну в углу зала. Там такого добра навалом... Они только похожи, эти лица, похожи, и ничего больше. Чего-то там не хватает, и я не могу понять, чего именно. Но одну простую вещь я понимаю очень даже хорошо.

Ты оказался прав.

Я ее забыл.

В кухне, против ожидания, было пусто и тихо. Не рассчитывая ни на какие чудеса, Даг распахнул дверцы буфета. Там, за блюдом с засохшим и уже кое-где взявшимся плесенью огрызком бисквита, пряталась бутылка коньяка. «Старая Нида». Даг молча свернул граненую пробку.

Фабрика «Пролетарская победа»,

Стрешнево, пригород Эрлирангорда,

Начало декабря 1893 года.

Магистр Вторжений шлепал по лужам, разбрызгивая худыми сапогами стылую декабрьскую воду, и таращился в серое, с проблесками неуверенной синевы небо. Спору нет, лужи в декабре — безобразие, и настроение под стать... Нужно было дойти до автобусной остановки, где, сколько Дагу помнилось, был газетный киоск. Он сильно сомневался, что в газетах удастся прочитать что-нибудь, похожее на правду. Разве что некрологи.

Несмотря на обморочное состояние последних дней, Киселев вполне отчетливо представлял себе, что может сейчас твориться в столице. То, чем обычно заканчиваются неудавшиеся Ребелии. Просто было любопытно выяснить, сколь далеко простирается государственный гнев. В глубине души Даг был даже уверен, что в списках объявленных в розыск его фамилия находится где-то в самом начале. То есть, если смотреть на вещи трезво, он не совершил ничего такого, напротив, проявил лояльность, какая не всякому под силу, даже Феличе. Но исчезнуть после всего больше, чем на неделю...

В таких раздумьях Киселев и не заметил человека, идущего по скользкой тропинке навстречу. А тот несся прямо на него, крупной рысью. Пока они, наконец, не столкнулись. И тут Даг окончательно понял, что сошел с ума. Когда ты разговариваешь с призраками -- еще туда-сюда, а вот когда они с тобой -- это уже шизофрения.

А Лаки Миксот молчать не умел никогда.

— Мое почтение магистру, — призрак загнанно дышал, утирая перчаткой мокрое лицо. — И кто бы мог подумать...

— Тебя нет, — сказал Даг. – Тебя же убили.

— Ну да! — возмутился Миксот. — Давай, еще перекрести меня. Дурак маловерный!

— Ну, — сказал Даг мрачно.

— Что – ну? — простодушно удивился бывший камер-юнкер Твиртове.

— Говори.

— Чего говорить-то?!

— Где остальные?

Жизнерадостная улыбка сползла с лица Лаки. И глаза тут же воткнулись в набрякший водой снег под ногами. Даг все ждал, когда камер-юнкер очухается и заведет привычную волынку о том, что все, конечно, живы-здоровы, только мессиру Киселеву, в силу его служебного положения, знать об их местонахождении ни к чему. Но Лаки молчал. Тогда Даг аккуратно взял Миксота за отвороты истерзанной форменки, от которой все еще несло гарью, и несильно встряхнул.

— Я тебя спросил.

Почему-то он был совершенно уверен, что ежели паршивцу Лаки ничего не сделалось, то и с остальными, кто был на фабрике, тоже все в порядке. Но Лаки вздохнул убито и покрутил у виска пальцем.

— Даг, ну ты с ума сошел, что ли? -- спросил он жалобно.

Даг оттолкнул его от себя, с трудом удерживаясь от того, чтобы не заехать Лаки по морде. Миксот попятился, поскользнулся и, не удержав равновесия, с размаху плюхнулся в лужу. И уже из этой лужи, не особенно стесняясь в выражениях, рассказал Дагу, кто он таков есть. Киселев выслушал молча и внимательно, нехорошо щуря желтые глаза и катая желваки на скулах, а потом поинтересовался, как же так вышло, что Лаки, который пошел по виадуку первым -- вот он, жив и здоров, а остальные...

— Мне что, повеситься тебе на радость, что ли?! Да не знаю я, почему! Потому что какая-то зараза Ворота открыла, вот почему!

— Узнаю, кто – убью, — сказал Даг. Обошел по краю лужу и двинулся вперед, не обращая внимания на возмущенные вопли камер-юнкера.

Газет он, разумеется, не купил. Зато вдоволь наслушался свежих сплетен, дающих ясное представление о том, что творится в столице.

Все было именно так, как он и предполагал. Если отделить котлеты от мух, получалось следующее. В Эрлирангорде введено военное положение. Тех из магистров, кого можно было арестовать и отдать под суд, арестовали и судили наскоро, благо система военного трибунала к тому располагала. Всадник Роханский с приспешниками получили каждый причитающиеся сроки каторги. Не очень длинные, что, однако ж, не могло служить утешением, поскольку Нордлинген – край суровый, и люди там долго не живут, в особенности каторжные и ссыльные. Вокзалы и дороги были перекрыты, патрули трясли всех без разбору, уделяя особое внимание создателям, проходящим по официальным спискам Круга. Разумеется, каждый из этих создателей получил повестку в жандармерию, а заодно и приглашение на беседу к личному духовнику. Что они там понарассказывали -- одному богу известно. Тем, кто зарегистрирован не был, предложили в срочном порядке это сделать, пообещав за лояльное отношение амнистию.

Халька похоронили. Алисы на церемонии не было.

Мону Айшу Камаль искали, но пока не нашли. Как, впрочем, и самого Дага.

Ну и, как водится в таких случаях, в магазинах моментально исчезло решительно все, вплоть до соли и спичек, что не прибавляло народной любви ни Кругу, ни создателям.

А к тому же Круг в спешном порядке подписал Унию с Руан-Эдером, в соответствии с которой гарантировал некогда мятежному соседу защиту от Вторжений, соглашался платить ввозные пошлины на нефть и предоставлял населению страны свободу вероисповедания.

Даг совершенно твердо знал, что такие подарки задаром не раздаются.

В прихожей, как водится, было хоть глаз коли, зато пахло натаявшим снегом, мокрой шерстью и – совершенно волшебно после недавней слякоти – свежесмолотым кофе. Но это Даг понял не сразу. Все перебивал запах хорошего руан-эдерского табака. Плыл душными волнами, обдавал медом и донником, и жаркой, напитанной солнцем и полынью, степью. Такой табак мог курить только один человек. Прочие ничего подобного сотворить с этим продуктом не могли. Как ни пнулись, подмешивая разные травки, а выходило воняющее аптекой сено.

Спотыкаясь о груды чужой обуви и стараясь ступать как можно тише, а заодно и не убиться в темноте, Даг пробирался в сторону кухни. Потому что ну где же еще сидеть этим незваным гостям. И пить кофе, вкус которого Даг успел здорово подзабыть за последние пару недель.

Остановясь у ближайшего поворота, откуда все говорящие были как на ладони, в кухню Даг проходить не торопился. Ему и отсюда было все видно и слышно.

Нахохлясь, как ворона, сидела в продавленном кресле мона Айша Камаль, бывшая глава безопасности Круга. Две косы — не чета Аришкиным — свисали на грудь, черное платье блестело золотой тесьмой по вороту и запястьям, а желтые узкие пальцы прижимали к губам янтарную трубочку с обкусанным мундштуком из подкопченного дерева, и синеватый дым расплывался кругами, погружая мону Камаль в волшебный туман.

А на подоконнике, обняв огромную, как жбан, кружку с контрабандным кофе, пристроился Лаки и, свесив голову, смотрел, как отражается в кофейной матовой поверхности голая лампочка. Как луна во Внешнем море. И еще там была Аришка, с каменным выражением лица колдовавшая над погнутой джезвой на плите. Над черно-медными краями внушительной посудины вспухала ароматная пена, и Аришка осторожно сдувала ее вытянутыми в трубочку губами.

Картина идиллического счастья. Просто сдохуть можно. Даг, пожалуй, так бы и поступил, если б Аришка молчала.

— Сволочи все! Уроды. Сколько народу прибили, а отвечать за это, ясное дело, никто не будет. Такое вот государство.

— Вообще-то, — возразил Лаки, — все государства одинаковы – в смысле чуткого отношения к гражданам, но наше!.. Мне вообще иногда кажется, что оно – ненастоящее. Что кто-то его придумал, а нас -- вместе с ним.

— И государыня у нас фальшивая.

Лаки хлюпнул кофе, подавился и закашлялся. Аришка невозмутимо пожала плечами. Тогда милорд Миксот еще раз приложился к кружке, а потом отвернулся к окну и принялся рисовать на грязном стекле чертиков.

— Объясни... э-э, что ты имеешь в виду, — лаковая трубочка Айши пыхнула, предлагая Лаки перестать заниматься ерундой. – Может, мы всё неправильно понимаем. Нам же не с чем сравнивать.

— А вы и не пытались... сравнивать, — Лаки отставил свою кружку, и в глазах его Даг увидел нехороший огонек. – Это все равно, что безногому плясать. Вы же все только этот мир и видели. И помните. И ты, и она вот... Только если я начну сейчас плести вам, что раньше этот мир был совсем другим и состоял как бы из двух отдельных, мона Камаль меня первая в сумасшедший дом сдаст. И права будет. А на самом деле... Мы тогда в лагере жили в поместье мессира Яррана, под Эйле, а Хальк нам рассказывал сказку, чтобы мы на головах не стояли. В это же время мона Алиса, наша теперешняя государыня, тоже придумывала сказку, только эта сказка была не для детишек, а для Одинокого Бога. Чтоб убрался. И как-то так получилось, что две эти сказки встретились и превратились в мостик.

Вот поезд идет из пункта А в пункт Б, а другой ему навстречу, думал Даг, слушая эту, в общем, логичную ахинею. Только поезда столкнутся и вдребезги расколошматятся, а сказки наслоились одна на другую, и получилось место, где мы все теперь живем. А Мост, про который он только слышал, но не видел ни разу — он не из каких-нибудь дров или железа, а из чаек. То есть, раньше он был как железная дорога, по которой эти поезда ездят, а потом, когда в Эйле Корпус горел…

Только какое отношение имеет вся эта лирика к тому, что сейчас тут происходит? И зачем понадобилось Лаки рассказывать девушкам сказки, а Айше эти сказки слушать?

Ненаследная принцесса тряхнула косами и сощурилась, но сказать ничего не успела.

— Ну вот! — Аришка выключила под джезвой огонь и принялась разливать кофе. – Я так и знала! Никакая она не королева.

— Да с чего ты к ней прицепилась? — удивился Лаки.

— А кто, по-твоему, во всем этом виноват?! Я же не коронацию имею в виду, ну как вы не поймете! А то пристали! Ах, королева, ах, государыня. А она воровка и дрянь.

— А по-моему, — подала голос Айша, выпустив из трубочки особенно длинную прядь дыма, — по-моему, милая барышня заблуждается. Наша государыня такая же марионетка, как и мы все.

Знать бы, кто за ниточки-то дергает, подумал Даг тоскливо.

— Тебя послушать, так и приказ стрелять на коронации отдала не государыня, - немедленно сообщил Лаки.

— А ты... э-э... полагаешь, ей кто-то помогал?

— Я никак не полагаю.

— Ну и зря, -- сказала Аришка и отвернулась.

Воцарилось тягостное молчание. Все сидели, утопив в пол глаза, и только Айша, окутаная дымом, вприщур озирала помрачневшую компанию.

Клубы синего дыма вились, закрывая лицо моны Камаль, превращая заплеванную кухню в некое подобие рождественского вертепа, где двигаются, послушные руке кукловода, фигурки волхвов и животных, и над ними сияет, вместо тусклой лампочки под потолком, золотая звезда.

— Свинство это все, — неожиданно бухнул Лаки. – Ну свинство же! Никто, ни один человек – и я в том числе! – не заступился за тех, кто… кого… если интересно, сходите на Кальварий и почитайте имена, там на плите выбиты… Правильно, а чего ж заступаться. Мало крови было? Мы ж не упыри, хватит… и бесполезно.

Бесполезно, про себя согласился Даг. Не ждал он таких мыслей от вечно веселого Лаки, которому что ни случись – все как с гуся вода. Ну что может сделать кучка пускай даже очень честных людей против государственной махины. Аргументы были – кирпичом не перешибешь, а только…

— Не-э стесняйся. О-объясни мне, что именно ты считаешь неэтичным? То, что в ответ на ваши… э-э… действия последовали репрессии? А чего вы хотели? Чтоб вас по головке гладили за непримиримость взглядов? Нет?! – изумилась Айша в ответ на красноречивое молчание Лаки. – Тогда что?

— А ничего. Мне вот, кстати, интересно, почему только Дагу так повезло? Он же был на коронации? И видел все. А потом с нами в Стрешнево и на фабрике... Чтобы магистр Вторжений не сложил два и два?! Он что, больной? Чем они его купили? Или убедили?

В самом деле, про себя удивился Даг. Почему так вышло? Или этот его последний выстрел на старой фабрике в Стрешнево сослужил ему такую замечательную службу? Стал чем-то вроде индульгенции? Дорого же куплена его свобода... Если отбросить в сторону нездоровую мистику про абсолютный текст и Вторжение, получается именно то, что Айша говорит. Про кукловода, дергающего за ниточки. Но если раньше, как утверждала официальная пропаганда, за ниточки дергал Ковальский, то теперь, Даговыми стараниями, все это должно было бы прекратиться.

А маразм продолжается.

— То-то и оно-то, — в общем потрясенном молчании изрекла Айша, только что почти слово в слово повторившая эти сумбурные Даговы мысли. – А вы как думали, дети мои?

Кусок разговора Киселев прозевал за своими терзаниями. А трепались, как водится, о вечном. О том, какая государыня стерва и надо ли ее свергать. На втором витке обсуждений Даг и проснулся. Как раз на том, как Лаки, отхлебнув из кружки, поинтересовался, а не надоело ли благородным донам… тьфу, монам, это милое занятие. И что прежде, чем свергать, надо найти достойную замену. Вот, к примеру, у Аришки такие люди есть? Тогда о чем разговор… Сие глубокомысленное замечание повергло всех в ступор.

Айша помолчала, выколачивая из трубочки пепел. Потом сказала в пространство:

— Вопрос власти, дорогие дети, меня больше не колышет. В общем, до фиолетовой лампады. Но да припомнит бла-ародное собрание, что, не будь этой стервы, мы бы здесь не сидели. А лежали где-нибудь… на природе, за исключением, пожалуй что, вот этой барышни. И Церковь Кораблей, пролитие крови не приветствующая ни в каком виде, равно как и предание виновных огню, пальцем бы не шевельнула в нашу защиту. Потому что, как выясняется, у наших святых отцов за времена, прошедшие со времен Одинокого Бога на них гонений, клыки отросли весьма нехилые. И понятия… э-э… о милосердии крайне переменились. И ежели кто-то думает, что в нашем государстве государыня командует, то он – полный и законченный идиот. В общем, понятно, люди, да-а?..

[1] И.Андроников.

Часть пятая. Мистерия. Глава 14

Воспитан славой, к смертям причастен,

Попробуй вспомни, ловя цветы,

Какому зову ты был подвластен,

Какому слову поверил ты…

М.Щербаков

Глава 14.

Чаячий Мост.

25 апреля 1894 года.

Хальк пришел в себя и обнаружил, что лежит навзничь на вагонной полке — и уже позднее утро, нижние соседи с увлечением пьют общественный чай, запивая им припасенные для такого вида путешествий курицу и сваренные вкрутую яйца. За окном вагона простиралась плоская, как стол, выжженная степь. Почти полуденное солнце поливало землю, и, хотя на взгляд стороннего человека, не было в этом пейзаже никакой красоты, хотелось плакать, такое все было родное и до боли знакомое. Между тем Ковальский твердо знал, что давным-давно в этих краях не был и непонятно, как и зачем очутился теперь.

Впрочем, нет. Причина имелась, только пока сложно было понять, в чем именно она заключается. Все это здорово походило на головоломку, когда нужно собрать воедино множество мелких осколков — фактов, обстоятельств и предчувствий, — чтобы из них сложилась истина.

Но это будет потом, в конце пути. А пока можно просто лежать и смотреть в окно, вдыхать запах некрепкого вагонного чая, слушать разговоры соседей. Кажется, он даже отвечал на расспросы, но когда лежать надоело и он слез с полки, оказалось, что его никто и не заметил. Более того, он был свято уверен, что спроси кто-нибудь этих милых людей пять минут спустя, они даже не вспомнят, что с кем-то говорили.

Колеса загрохотали по мосту. Хальк посмотрел в окно.

Вода была — кругом. Даже жутковато делалось, откуда в этой пустыне вдруг столько воды. Серо-стальная, испятнанная бликами солнца гладь тянулась без конца, и когда кто-то из соседей по купе приоткрыл дверь в коридор, оказалось, что и с той стороны тоже море.

Серебряное сияние дрожало на стенах. Пахло мокрым песком и гниющими раковинами, и хотя запахи были целиком и полностью речные, Александр Юрьевич твердо знал, что под сваями моста — море. А далекий берег, тонким абрисом протянутый в полуденном мареве — всего лишь длинный, вдающийся в море мыс. И на самом краю его — башня маяка. Именно так все и было.

Кажется, его окликнули, приглашая пить чай. Пробормотав невнятное «угу», Ковальский боком, неловко, выдвинулся в коридор. Его шатало, и вагонная тряска не добавляла твердости ногам. По коридору гулял отчаянный влажный сквозняк. Занавески пузырились, как паруса. Хватаясь за поручни, он пошел по вагону — в тамбур, все ускоряя шаги. По следующему вагону Хальк уже почти бежал. И казалось, это никогда не кончится. Что он бежит за собственным бредом, за мороком, потому что...

Дверь последнего вагона оказалась открытой. И он сошел на мокрую брусчатку дороги так спокойно и тихо, как будто поезд остановился у перрона большой станции.

Рельсы блестели в траве у обочины, перебегали дорогу и тянулись дальше, у самой кромки моста.

Солнце садилось и вставало, и дни проходили за днями, как минуты — так же быстро и незаметно. Потом ветер принес запахи леса и далеких костров.

Он вошел в мир, как в знакомую комнату, и тщательно закрыл за собою дверь.

Шервудский бор,

округ Эрлирангорд.

25 - 30 апреля 1894 года.

Позабытое пиво медленно оседало в кружке. В какой-то миг Анджей понял, что совсем исчезает из этого мира, и не выронил кружку только промыслом Божьим. Парень испуганно огляделся. Конечно, никто уже его не ищет — его, преступника, повинного в катастрофе на Эйленском железнодорожном мосту в августе 1891 года. По крайней мере, не ищет здесь, в столице, куда он попал после долгих скитаний, нахватавшись вшей и заразы. Но все равно оставаясь внешне искренним долговязым мальчиком с интеллигентской сутулостью, волнистыми волосами и романтизмом в наивных карих глазах. Именно потому смотрительница Библиотеки Надин Корина, тетушка магистра департамента путей и сообщений, до мятежа возглавлявшего департамент безопасности и печати и отправленного в отставку за «несоответствие занимаемой должности», не вызвала полицию, найдя на крыльце обессиленного юношу, а завела его внутрь и долго отпаивала горячим чаем с немеряным количеством сахара. А потом вылечила, отмыла, выслушала душещипательную историю про влюбленную в Анджея мачеху, от которой он, якобы, бежал. Нажав на все рычаги и использовав связи при дворце, помогла выправить документы. И устроила работать здесь же, в библиотеке редких рукописей и инкунабул (на деле — бывшей библиотеке Одинокого Бога, в которой за три года после войны как-то не удосужились не то что навести порядок, но разобраться хотя бы в малой степени). Правда, устроили в нее Анджея даже не помощником библиотекаря, а истопником и дворником. Но какое-то время он был счастлив. Потом молодая кровь взяла свое, на окоеме появилась очередная барышня. Чтобы сегодня днем исчезнуть, предварительно объяснив всю бесперспективность Анджеевых притязаний. Парень подумал, что, если бы ее звали Наташей, а не Танечкой, было бы не так обидно: существует философский анекдот в утешение, — и взглядом наткнулся на эту компанию.

Худенький и белобрысый кружка за кружкой переливал пиво в невообразимых размеров термос с охапкой чайных роз на голубом боку. Его товарищ, высокий и немного мрачный тип с повадками военного, у ног которого терся серый овчарище, вполголоса беседовал с девушкой, такой же рослой, как и он сам. Голоса девушки слышно не было, но по мимике и жестам заметно было, что она отвечает, и отвечает живо, заинтересованная содержанием разговора. Даже толстенная, не по моде, коса шевелилась, как живая, то на груди, то перескакивая за спину (Анджей запнулся на этом «живая», но мертвую косу вообразить никак не мог, разве что утратившую этот яркий каштановый блеск с синими и золотыми искорками; отдельно от обладательницы, как кукла, уложенную в коробку). Коса кончалась смешной пушистой кисточкой и перетянута была тремя цветными шнурами с золотой нитью и шариками на концах. Был на девушке, как и на ее спутниках, замшевый костюм со шнуровкой и железками и сапоги выше колен, спины отягчали вещмешки, а из-за плеч всех троих торчали забранные в мешковину ручки от лопат. И эти лопаты так впечатлили Анджея, что, когда белобрысый, смутно знакомый, расплатился за пиво и вскинул термос ремешком за плечо, он потащился за компанией, как привязанный. Заболтавшись, они петляли по узким улочкам и преследования не замечали, а Анджей, опустив очи долу, вдруг увидел, что сжимает пивную кружку, неся ее перед собой, будто стяг, и с отвращением швырнул в ближайшую урну.

В привокзальной толчее смешались приезжающие, отъезжающие и все остальные. То и дело сквозь толпу мелькали ручки от лопат, резко увеличившись в количестве, симпозиум у них, что ли? Потом на Анджея налетел мужик в кольчуге (как броневик) и, рассыпавшись в извинениях, растворился в местном населении. Анджей, ловя глазами знакомую четверку, потер ушибленный бок. Ему повезло: четверка озабоченно замерла перед хмырем в форме. Высокий лихорадочно хлопал руками по многочисленным карманам.

Анджей протер очки и убедился, что охранник в форме на привокзальной площади не одинок. Собственно говоря, охрана стояла в три ряда, заворачивая разозленную толпу, извозчиков и авто, и расступалась только перед обладателями заспинных лопат, да и то после того, как сверялась со списками.

— Так она тоже едет?! — на всю привокзальную площадь голосил белобрысый. Лицо его и голос показались Анджею смутно знакомыми, но за эти годы перед ним прошло столько людей… он решил об этом не думать.

— Так тебе и надо! — отпихнув пса, его приятель унырнул в брякнутый на мостовую мешок, едва не проехавшись ручкой от метлы (тьфу, от лопаты!) по Анджеевой физиономии.

— О блин, господи! Я отдохнуть надеялся...

И столько печали было в юном голосе, что Анджей невольно проникся сочувствием, даже и не зная сути дела.

Так и стояли они живописной группой прямо посередь площади, изрядно мешая движению. Пес громко сопел над рюкзаком. Представитель власти ждал. Видать, тоже колбасу чуял.

— О, вот он! — высокий победно взмахнул наконец красной книжечкой в коленкоровой яркой обложке. Непередаваемая гамма чувств прошла по лицу стража. Он рассмотрел пропуск со всех сторон. Как показалось Анджею, даже понюхал. Просмотрел паспорта и неохотно буркнул:

— Проходите.

Анджей поплелся за всеми.

— А ты куда?

Он вздрогнул. Он слишком ярко и слишком часто представлял себе, как это будет: исполненный служебного рвения взгляд остановится на бледном лице, в мозгах городового щелкнет кадр «разыскивается», и дальше не будет ничего. А тетрадки найдут в печке. В библиотеке в целях пожарной безопасности печки наверху никогда не топили, соорудили калорифер…

— Он с нами, — девушка с пушистой рыжей косой смотрела на Анджея. Сочувствующе смотрела. И немного оценивающе.

Оба спутника уставились на нее. Тот, что старше, с повадкой офицера, перевел взгляд на Анджея. То же сделала его хмурая собака.

— Да, это я напутал с пропуском при оформлении.

— Как тебя звать? — страж зашуршал списками.

— Ан…тон… Ворошилов.

«Антон, каким-то чудом оставшийся в стороне, в оцепенении смотрел, как многоликое, тысячелицее чудовище толпы выкатывается на привокзальную площадь. Далеко зазвенел стеклами опрокинутый трамвай, короткий взрыв и гуденье пламени потонули в стрельбе и криках…»

Анджей, словно вытрясая ненужные мысли, покрутил головой.

— Паспорт.

Анджей вытянул из-за пазухи сложенный вчетверо лист, искренне радуясь, что в графе «особые приметы» отсутствует запись «литературно одарен, спецрегистрация». Охранник покрутил документ, равнодушно вернул:

— В списках отсутствует.

— Моего ручательства недостаточно?

Охранник посмотрел на пса и сделал неопределенный жест рукой.

— Где найти Феличе, ох, милорда Сорэна?

— Спросите в здании.

Офицер с собакой, оставив рюкзак на земле, ввинтился в толпу. Анджей, белобрысый и девушка ожидали. Белобрысый вертелся на месте и радостно Анджею подмигивал. А Анджей все силился вспомнить, где мог видеть его раньше. Но не выходило.

Хмурый с собакой вернулся вместе с незнакомым человеком. Тот одет был цивильно, шатенист, голубоглаз, но Анджею почудилось в его широком простом лице что-то волчье. Парень опустил голову.

— Пропустите.

Должно быть, этот Феличе был высокого ранга. Страж послушно шагнул в сторону.

На перроне пара взнузданных рыцарей бросилась обниматься с компанией, а Анджей отстал и зачем-то под взглядом замороченной проводницы шагнул в вагонную дверь.

— Пропуск?

Он махнул рукой куда-то в пространство.

— Я за табаком ходил.

— А-а...

Проводница утратила к парню интерес. Он стоял в тамбуре, прижимаясь лбом к холодному стеклу, разглядывая промышленные пейзажи по другую сторону путей. Происходящее казалось сном. Одной из его сказок, в которую он умудрился попасть без полного списка предощущений, с которых обычно все и начиналось. Интересно, а может, он все еще стоит с проклятой кружкой пива и стеклянным взглядом пялится на отцветающий тополь?.. Поезд мягко тронулся. Поехали назад блестящие рельсы соседних путей, подмигнувший синим светофор, дуга автомобильного моста с редкими фонарями... Предместья тянулись тысячу лет. Анджей успел набить и раскурить трубку, и это отвлекло от рассуждений, придумано, снится или есть наяву... По тамбуру то и дело шастали странные личности, разодетые в доспехи и шмотье разных времен и народов, что напоминало Анджею удалой карнавал. За дверью в вагон кто-то орал (похоже, принимая это за пение); поезд притормозил в Малых Бобрах, помогая друг другу, вломились двое: парниша необъятных размеров в меховой кацавее и обмотках, а с ним латник, влекущий за собой два ростовых щита. Латник курил, и дым колечками вился через забрало. Вагон встретил их радостным гоготом. Анджей не выдержал и, куда глаза глядят, побрел вдоль поезда, пока не уткнулся в дверь, остановленный песней.

Девичий приятный голос звучал в лад струнам, и Анджея это удивило и обрадовало. Он не понял только, почему песня о новогодье, если на улице апрель.

...эта сказка —

шарик хрустальный —

дремлет в бархатной еловой ладони...

Потом наступила тишина. И другой голос, сиплый, как от сдерживаемых слез:

— Спасибо, Лиза. Я довольна. Можете идти.

Певица прошла мимо, неся гитару бережно, как любимую кошку, и, близоруко щурясь, кивнула Анджею. Юноша смутился. Он уже и не рад был, что увязался за компанией. Но не прыгать же сейчас под колеса. Мучимый желанием объясниться хоть перед кем-то, он машинально толкнул дверь, из-за которой вышла певица, и услышал горький, отчаянный, одинокий плач.

Анджей погрузился в строгую роскошь посольского вагона. Именно так он себе их и представлял, а ездить ни разу не довелось. Бронза, красное дерево, благородная кожа диванов. Цветы. И на потолке пляшущий отблеск солнца. Невольно Анджей выглянул в окно. Море. С обеих сторон (в вагоне не было привычного коридорчика) море! И призрачно мерцающие пролеты моста, под грохот колес пролетающие мимо. Он видел этот мост во сне. Он слышал странные истории. Но что можно проехать по нему!.. У Анджея перехватило дыхание. А тут еще мимо поезда, обгоняя его, пронеслись на рысях всадники, и один из них махнул Анджею призрачной шляпой.

Саварин сел на красную тисненую кожу дивана, и это было больше похоже на падение.

Плач утих. Анджея заинтересованно разглядывали. Он прямо чувствовал на себе этот чужой заинтересованный взгляд, и потому постарался не делать резких движений, чтобы не испугать ту, которая на него смотрела. Его все не оставляло ощущение, что он очутился в собственной сказке, и создателю сейчас воздастся по делам его.

— Нет, это не вы придумали. И не смотрите на меня, я ужасно выгляжу.

— Я не смотрю, — ответил Анджей.

Позолоченная ложечка билась о прихваченные сахарным инеем ребристые бока стакана. И чай в таком стакане должен был быть потрясающим. Насыщенного коричневого с розовым оттенка, он исходил ароматом лета, которое еще не наступило. Анджей чувствовал это на расстоянии, не решаясь даже приблизиться к хрупкому чуду.

Женщина сидела к нему спиной, позванивала своим стаканом и грызла сахар, потому рассказ выходил с перерывами. А может, пережидала приступы слез.

— Это Чаячий Мост... он... особенно реален дважды в год. Сейчас. И в канун Всех, не вернувшихся в Гавани. Для... таких, как мы. Испытание. Он высвечивает душу. Поэтому здесь... исповедуются часто.

Анджей отпил чаю, обжегся и какое-то время силился из приличия проглотить кипяток. Языку было больно.

— Я не буду исповедоваться.

Женщина пожала плечами. Анджей ощущал тонкий запах ее духов — незнакомый. Еще пахло диванной кожей, хорошим табаком и чаем.

— А куда… мы вообще едем? — спросил он. — Или так, покатаемся туда и обратно?

Незнакомка обернулась к нему, удивленно вскинула брови:

— Мы едем в Шервудский бор. Ежегодная мистерия.

— Зачем?

Анджей чувствовал, что ведет себя грубо, но что-то точно тянуло его за язык. Или обстановка действовала на мозги. Окружающее выглядело, как цветная миниатюра из инкунабулы: очень красиво и мало похоже на настоящее.

В карих глазах подпрыгнули золотые искорки:

— Это один из способов, ну… — она пожевала нижнюю губу. — Вы представляете, почему бывает гроза?

Анджей постарался припомнить лекции естествознания. В Корпусе они не входили в обязательный курс, но писатель обязан знать многое.

— В воздухе накапливается статическое электричество. Копится-копится. А потом разряжается — это и есть молния. И после этого получается озон…

Под взглядом хозяйки вагона он покраснел.

— Так вот, если абсолютному тексту не дать разрядки, либо сильно ее ограничить, получится вот такая спонтанная гроза. И неизвестно, в кого и как она ударит. Вы знаете про абсолютный текст?

Анджей кивнул. Их учили «безопасному образу жизни», вот уж что не позволялось прогуливать. Правда, преподавался БОЖ, на взгляд Анджея, да и не его одного, отрывочно и бестолково. Минимум теории. Никаких толкований. Сплошные правила для зубрежки. «Не суй пальцы в розетку, не гуляй ночью по темным улицам, не пиши вне Корпуса».

— Мистерия проводится, чтобы дать вот такую максимальную разрядку, не чреватую спонтанным Вторжением.

— Вторжением? — кажется, подумал Анджей, так называется необъяснимое законом и логикой искажение реальности. Как та катастрофа с поездом на мосту, сотворенная, кажется, его собственными руками. Он хлебнул остывший чай. Хотелось зажмуриться, заткнуть уши и ничего не помнить.

— Вам плохо?

Он замотал головой. В ушах звенело.

— Не… нет.

Если бы хозяйка вагонных апартаментов приставала к нему дальше со своим сочувствием, парень бы ее ударил. Но она звонком вызвала проводника, попросила заварить свежий чай. Анджей обрадовался, что может перевести дух.

— Абсолютный текст всегда хочет вырваться в реальность, всегда ищет ворота, но Хранитель подсказал…

— А разве они есть?! — Анджей забыл про черные мысли, кудрявые волосы разлохматились, глаза сверкали. Женщина засмеялась:

— Один точно есть. Хотите, познакомлю? Или нет. Хотите, исполню ваше желание?

Анджей уронил ложечку и долго шарил под столом.

— А вы кто? Воплощение Корабельщика?

Она засмеялась, тряся каштановой гривой с серебряными паутинками седины:

— Нет. Я Алиса. Вы не узнали? Или просто прикидываетесь?

Анджею снова захотелось уронить ложечку, забраться за ней под диван и никогда оттуда не вылезать. Или заставить собеседницу сознаться, что она врет. Потому что был пожар в Корпусе, и некрологи в газетах, и дважды убитый Хальк, Ковальский Александр Юрьевич. И он, Анджей Саварин, воспитанник некогда им возглавляемого Корпуса, который благополучно все это пережил. Потому что сбежал, предоставив другим разбираться за него.

— Вы его помните? — губы дрожали, и слова прыгали вместе с ними, согласные путались, а гласные корчились, как осенние листья.

— Кого?

— Ну, того… который… Чаячий Мост…

— Это я придумала Чаячий Мост. А он впервые прошел… Да о ком вы? — государыня будто очнулась и смотрела на Анджея глаза в глаза.

«Не судите, да не судимы будете…» А может, директор Ковальский тогда не умер? Ну как определить по обугленному телу, кто это? Ни роста, ни веса, ни папиллярных линий… По пломбам, если они есть и есть записи у дантиста? Интересно, а пломбы не плавятся?!.. Анджей с силой провел ладонями по голове от подбородка к затылку. И понял, что Алиса что-то ему говорит. И кивнул. А потом замигал глазами.

— Вы, конечно же, автор. Как я сразу не догадалась. Ну, хорошо… Отдайте мне рукопись. Я просмотрю. И, если она достойна, лично рекомендую к печати.

Казенные слова резанули. Хотя, собственно, Анджею уже было все равно.

Часть пятая. Мистерия. Глава 16

Шервудский бор,

округ Эрлирангорд.

26 апреля 1894 года.

-- О, сладость произвола,

О, вольный дух казарм!

Я сам себе крамола

И сам себе жандарм...[1]

— Замолчи, — сказала государыня резко, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не крикнуть.

Рука Лаки дрогнула, невпопад ударив по струнам. Гитара отозвалась дребезжанием. Народ разочарованно загудел. Вежливо улыбнувшись, Лаки прижал струны:

— Спокойствие, господа, только спокойствие! Счас продолжим...

— Прибью, — пообещала Алиса мрачно.

— А что, что такое!.. — Лаки взвыл, как оскорбленный первоклассник. — Народу нравится.

— Может быть, — отозвалась Алиса холодно. Наклонилась притоптать тлеющую за гранью костра прошлогоднюю траву. Пускай другим кажется, что щеки горят от жара костра. Она могла обмануть таким образом кого угодно, только не Лаки.

— Нет, ну правда же... — Он все-таки отложил гитару.

Повисло неловкое молчание, когда никто не знает, что сказать, — молчали не из придворной вежливости, а чисто по-человечески.

— Дурак, — сказал кто-то резко. — Нашел, что петь...

Когда тебя жалеет огромное количество народа, да еще и каждый знает, почему, — это нестерпимо. И лучше уйти, чтобы не давать другим лишних поводов... Странно, что они все — и магистры, и простые кнехты, — еще способны на эту жалость. К ней. С другой стороны, ну не сволочи же они, право слово... Вернее, сволочи, но не до конца, и слава Богу... Словно она действительно кукла в короне, и пророчество Гэлада Всадника Роханского, нордлингенского каторжника и бывшего Канцлера Круга, совершилось. Можно сколько угодно прятаться за стенами Твиртове, но приходит весна, и традиции, ею же установленные, взывают… И Круг собирается – весь, от магистров до простых кнехтов (исключая осужденных и мертвых) – и едет, куда выведет Чаячий Мост. Чтобы там разыграть мистерию о разгроме Одинокого Бога. Сколько сил Алиса убила на то, чтобы его, наконец, не стало! И вот, мертвый, Рене де Краон издевается над нею до сих пор.

Всю эту зиму, долгую, как кошмарный сон, в котором было все, что угодно: от вежливой холодности Яррана до равнодушно-предупредительного Феличе, и только Халька — не было!, — всю эту зиму она знала, что Круг ненавидит ее. И оказывает ей королевские почести так, словно швыряет милостыню. И принимает ее правила игры из лени и нежелания сопротивляться. Их хватает только на разговоры, а когда говорят — не бунтуют.

Противно! Нужно было зажать в себе и донести до шатра слезы. Чтобы пожалеть было некому, и сплетен потом никто не разносил. Что, мол, убила, а после плачет по убиенному.

Шатер был пуст. В полуоткрытый полог тянуло свежестью и запахом хвои. Тонко звенели комары. Она слышала их звон, и это доводило до отчаяния. Волчья шкура легла под щеку жестковатым, пахнущим дымом ворсом. Возникало ощущение, что это — единственная жалость, которую не стыдно принять. И выплакаться. Взахлеб, сладко, как в детстве. Тогда плакалось лучше, честнее...

— Это корона, что ли?

Алиса села, насухо вытирая глаза. Длинноногая девица с косой стояла у порога, держа в руке самодельную светильню: свечку в пивной бутылке с отбитым донцем, — и указывала ею на венец, повешенный на рукоять меча.

— Что ли, корона. Выйди вон.

Девица фыркнула, как кошка, и глаза ее сощурились на Алису.

— А ты, что ли, королева, — сказала она, откровенно издеваясь. – Не похожа что-то.

— Сейчас я позову охрану, и ты будешь рассуждать об этом...

— Ага, в казематах Твиртове. Я знаю, мне рассказывали, что бывают и такие варианты... гостеприимства. Кстати, а охрана разбежалась, вот незадача. Так что придется тебе меня выслушать.

— Ты кто?

— Кот в манто, — сказала девица. Так, что у Алисы не осталось почти никаких сомнений в том, кто она такая. Хотя... вокруг Халька в свое время вертелась прорва девиц, и любая могла подхватить на язык его манеру выражаться. Но эта косища, и глаза... Вот еще привидений тут не хватало!

— Даная?

Гостья не ответила. Только дышала как-то странно, как будто собиралась заплакать.

— Если ты думаешь, что меня сейчас начнет мучить совесть...

— Не начнет, — перебила девица резко. – За отсутствием таковой. А вообще, я пойду. Спасибо.

— За что?

— За возможность убедиться, что ты именно такая, как я думала. А вовсе не как он тебя описал.

— Господи, я такая, какая есть. И я не буду честнее и чище в угоду тем, кто сперва присягает на верность, а потом норовит плюнуть в спину. Уберите, Феличе, я все равно этого не подпишу.

Запах хвои плыл в жарко натопленном покое. Трепетал на елке крылами сусальный ангел, отражался в синем боку хрустального елочного шара.

— Именно потому, что вы такая, какая есть, вы это подпишете, — мягко сказал Сорэн, вновь раскрывая перед государыней сафьяновую папку. Вверху наполовину исписанного листа было выведено алыми чернилами – “Рескрипт аб амнистии”.

— Вы подпишете это, миледи, потому что следует, наконец, положить предел ненависти. Простить.

— Простить?! Феличе, вы сошли с ума!

— Не будьте мелочны, государыня. Все равно многих из тех, кого... кто был замешан в Стрешневском инциденте... их уже нет. А Круг катится к расколу. И на каторге – все равно, в Нордлингене или на юге, в Руан-Эдере – нельзя писать. А вы же знаете, Алиса, что будет с нашим миром, со всеми нами, наконец, без создателей.

Она вспомнила недавние посиделки у костра. Наивный Феличе, как же он ошибался, думая, что эта амнистия что-нибудь изменит. Да, они вернулись – почти все, и внешне все успокоилось, вот только абсолютное большинство из тех, кто нынче составляет Круг, считают ее убийцей. И куклой в чужих руках. И жалеют – как жалеют юродивых или калек, понимая, что ей, в общем, тоже несладко. И продолжают ненавидеть, и вряд ли когда-нибудь простят.

Потому что, кроме Стрешнева, почти все они помнят Эйле двухлетней давности, и в своей слепой правоте больше ничего не хотят замечать.

Лаки гладил гитарный бок. Растерянно и любовно, как беременную жену.

— И в самом деле, ведь не нарочно...

— Болван! — Даг поворошил угли с такой яростью, что искры рванулись в небо. Лаки проводил их замученным взглядом. — Правдолюбец, мать тввою!.. Волка бы на тебя. Жаль, любиться ушел.

Несдержанность в словах командор мог себе позволить: вокруг костра не было ни живой души. Народ отправился пить пиво и культурно развлекаться.

— Может, мне еще и пойти извиниться? — Это было сказано от полной безнадежности и тупости в голове. Оправдываться всегда унизительно, даже если и очень виноват.

— И пойди! — рявкнул Даг.

— Счас, все брошу...

Того, что кинул в ответ Даг, Лаки не услышал. Он вообще почел за благо отойти от костра подальше, и теперь, стоя у сосны, за кромкой освещенного круга, задумчиво созерцал и небо, и звезды, осыпавшиеся под ветром в иглицу, и скорбную фигуру Дага у костра. Все это вместе выглядело так красиво, что просто не имело права на существование, Лаки шкурой чувствовал: что-то должно случиться.

Случилось.

Аришка выломилась из леса, держа перед собой сооруженный из разбитой бутылки фонарь, не видя ни костра, ни Дага, и ее пришлось ловить и отбирать светильню, потому что уж кто-кто, а Лаки с Дагом знали, какое это страшное оружие в руках у психа — «розочка».

— Откуда ты, прелестное дитя? — нежно осведомился Лаки, пряча за спину добычу.

Аришка метнула на него дикий взгляд и с ходу объявила, что эта их государыня — стерва, дура и вообще... Мона Тулупова ругалась кошмарно, как пьяный дворник, а Даг с Лаки слушали ее, раскрыв рты, не предполагали они за барышней таких талантов.

— И ни один, ни один... никому из мужиков не хватило смелости сказать ей в лицо, что она убийца!

— Арина Ольгердовна!

И, глядя в белое, запрокинутое к нему пятно Аришкиного лица, Даг, магистр и Командор Круга, отчеканил:

— Это я убил вашего мужа.

— Это я убил вашего мужа.

Аришкино лицо сморщилось и потекло, пальцы лихорадочно теребили косу.

— Не ври так, пожалуйста. Это она тебя заставила.

Лаки вдруг заржал — заржал почти непристойно, до слез, едва не падая в костер, — мгновенно вышибив этих двоих из истерики и заставив к нему обернуться. Не объяснять же этим идиотам, что почти в точности до наоборот повторялась ситуация из квартиры в Стрешнево, когда Айша им всем рассказывала, кто в этой стране принимает решения. Что они все – как слепые лошади на мукомольне, ходят и ходят по кругу, не замечая самых очевидных вещей...

Лаки зашелся еще пуще и, вытирая слезы с глаз, пробормотал только, что женщина, когда захочет, всегда отыщет оправдание.

Следующий удар Аришкиного сарказма достался ему. Это насчет того, что вместо святой мести они позаливали зенки пивом, утопили свою совесть... ну и еще много разного, за что мужикам тривиально бьют морду. В общем, все возвратилось к тому, что надо свергать государыню. Вот стоило возводить ее на престол, чтобы тут же заняться свержением.

Лаки обозвал Аришку диверсантом. А Даг подумал, что женщины в своей мести наиболее жестоки и несентиментальны. И не умеют останавливаться на полдороге.

— Вы за полгода все забыли!

Даг спросил себя внутри, забыл ли он... простил ли... или малодушно прятал голову в песок и не хотел смотреть втуда, во Вторжение... и сразу после, когда он вяло переругивался с Аришкой и исполнял свой долг, пока в нем медленно и мучительно умирала часть его самого... Он даже не был у Халька на могиле. Тело передали эйленским властям для похорон. Ну что там, на сутки съездить в Эйле, постоять на кладбище, глядя в глаза медальону на надгробии... Он боится! Смотреть в глаза мертвому — себе самому.

— Ты не права, Аришка, — сказал Лаки серьезно и грустно. — С властью не расстаются без крови. А... не нужно больше.

Лучше ничего не делать. Вяло крутить интриги, ненавидеть себя и говорить, что во всем виновато Вторжение.

— Тож-же мне, «адъютант ее превосходительства»! Не стыдно быть шутом?

— А что? Выйти на площадь Адмирала Шарделя и орать, что государыня убийца?!

Даг фыркнул. Лаки в праведном гневе был хорош.

Полгода, подумал Лаки, полгода я не хочу смотреть в себя, занимаюсь мелкими интригами, сплетнями и маюсь дурью. Потому что тогда, с виадука, я один видел, что вот-вот случится, этот клубок взбесившегося огня, который готовился слизнуть выходящих... не снайпер, даже не митральеза... оршанский огонь, про который я читал в какой-то контрабандной книжке. Но не могло быть у магистров хоботястой пушки, и оршанского огня... не было. Здесь не придумали. И государыня не отдавала приказа стрелять! И он, Лаки, один-единственный видел и никому не стал рассказывать. Он трус?!

Аришка топнула ногой.

— А хотя бы и на площадь! Не буду я с ней в одном лагере ночевать! Я ей глаза выдеру!

— Послушай, детка...

Даг задумчиво повертел перед собой одуванчик, словно жалея, что вот он такой беленький, пушистый, а придется на него дунуть, и вся пушистость разлетится к чертовой бабушке. Останется стебелек с лысой маковкой. Повертел-повертел — и, таки, дунул. Аришка проследила, как уносятся в зеленую сумятицу листвы парашютики, и запоздало огрызнулась:

— Я тебе не детка.

— Допустим, — покладисто пробормотал Даг. — Это не важно. Но подумай сама, ты же взрослая и умная девочка... Как это может быть, чтобы человек дожил до таких лет и ничегошеньки о себе не помнил. Ни детства, ни отрочества... Вот прямо так: бац — и сразу замуж. Прости, это как в сопливом романе. Должны же быть у тебя мама с папой.

— Должны.

— Вот и расскажи про них, — Даг отшвырнул измочаленный стебель и слегка обалдело уставился на черные от млечного сока пальцы. — Расскажи про маму с папой, не надо про государыню.

— Не буду. Не знаю — и не буду.

— Не помню, — поправил Даг механически.

Аришка покачала головой. Вся стервозность слетела с нее, как пух с давешнего одувана. И с чего бы это?..

— Нет, — сказала она. — «Не помню» — это когда что-то было, а после из головы вылетело. А у меня ничего не было. Потому — не знаю. И отцепись.

Глаза у Дага сделались удивленными и какими-то по-детски беспомощными. Как будто до него вдруг дошло что-то такое, что вообще не имело права на существование. В следующее мгновение Аришка поняла, что он ее жалеет. Это было дико, никогда она за Дагом такого не замечала, ей даже показалось, что сейчас он протянет руку и погладит ее по голове. Не погладил, подумала она тут же с непонятным ожесточением.

— Сто-ойте! Галчонка забыли!

Лаки несся по проселку следом за ними, высоко вскидывая голенастые ноги, и термос с недопитым пивом нежно похлопывал юношу по заду. Вдогонку летел вещмешок, держась за Лаки лямочкой только из соображений верности хозяину. Даг, сочувствуя, остановился.

— Ну!.. Вы!.. — Лаки пыхтел, как паровоз. Даг забрал у него поклажу и согнулся под тяжестью.

— У тебя там кирпичи?

— Не, тушенка... Или мы на бабкиной даче будем кузнечиков жевать?

— На редиску!.. На редиску не наступать! Ослепли, что ли?! Как полоть — так никого нету, а ногами топтать или лопать — так всей оравой, нате пожалуйста!

— С ума сойти! — восхитился Лаки шепотом, когда мощный бабкин баритон затих за кустами смородины. — Вот он, бабизм-реализм, во всей своей красе! Слушай, как ты с ней живешь?

— А я не живу, я только ночевать пришла.

— Примите мои соболезнования. — Даг отщипнул с грядки стрелочку молодого лука, поморщился, но сжевал. Сделал он это не потому, что зелени хотелось, а из научного интересу. Лук был взаправдашний. И сквозь бабку вечернее солнышко тоже не просвечивало.

— Ты что! — Лаки захлопал крыльями, — плюнь бяку!

Аришка, идущая по тропинке первой, обернулась.

— Дурак.

— На редиску!.. — сейчас же заорал Лаки, с удовольствием наблюдая, как рыжая Аришкина коса описывает гневный полукруг — с одного плеча на другое. — На редиску — не наступать!

— Да пошел ты, — не оборачиваясь больше, холодно посоветовала Аришка. — Еще один воспитатель на мою шею.

А тропинка все тянулась и тянулась среди редких зарослей ирги и малины, полувскопанных грядок и ведер известки. И Лаки стало охватывать подозрение, что не просто так учинила Аришка скандал на мистерии. И что вместо пива в хорошей компании и развлечений ждет их каторга, как пособников кровавого режима. А поскольку дача придуманная, то всегда будет в полувскопанном состоянии и пребывать.

— Аришенька, — медовым голосом окликнул Лаки.

— Чего?

— А подневольный труд твоя баб... бабушка приветствует?

— Она всякий приветствует, — сообщила Аришка ядовито и неожиданно остановилась. Даг сейчас же бросил в траву осточертевший вещмешок. — Все, пришли. Вот тут, граждане, вы и будете жить. Поближе, так сказать, к природе.

Она гостеприимно раздвинула руками заросли смородиновых кустов, и глазам Дага открылось их временное пристанище. Если, конечно, допустить, что так можно назвать покосившийся сарай. Даг критически оглядел облупившуюся от дождей и времени краску.

— Крыша, небось, дырявая, — задумчиво объявил Лаки.

— Крыша — целая, — тотчас уточнила Аришка. Пнула ногой дверь. Из темноты дохнуло сыростью и запахом гнилого дерева.

— Ну, поселяйтесь, — сказала Аришка. — Сейчас я вам свечку принесу, а то еще лбы порасшибаете.

— Да-а... — Лаки поглядел Аришке вслед и повернулся к сараю. — Благородный дон поражен в пятку. Уж лучше отстоять подряд две стражи. А все твоя любовь к людям!..

И чтобы эта самая любовь не распространилась на него, вперед головой нырнул в темноту.

— Ну, что там? – обеспокоенно спросил Даг.

Послышалось невнятное ругательство, грохот досок и плюх воды.

— Ты живой там?

Лаки выбрался задом, вынося на волосах древесную труху и паутину, а на ноге ржавое ведро. Даг непристойно заржал. Лаки, выставив вперед челюсть, одарил начальника зверским взглядом.

— Я тебе морду набью. Потом.

Даг пожал плечами и сообщил, что Лаки в сарай не посылал, а, стало быть, моральной ответственности не несет. И вообще, все претензии к бабке.

Лаки, избавившись от холерного ведра, в изнеможении присел на порожек.

— К какой бабке? — осведомился он ласково. — Нету никакой бабки, так, видимость одна.

— Не по-онял?..

— А чего понимать-то?! Объясняю, как создатель создателю. Бабку придумал Хальк, вкупе с огородом и сараем. Чтобы была у человека биография, имущество и вообще...

— У какого человека?

— У Аришки. Ее-то создавали, как следует, а на дачу пороху не хватило. Вот и шляется Аришкина бабушка тенью отца Хамлета. Теперь понял?

— Ага, — сказал Даг и сорвал веточку укропу.

Радуги сияли. Путались с пронизанными солнцем дождевыми струями. И небо было ослепительно синим и глубоким, и в нем плыли величественные, как на картинах Чюрлениса, воссиянные солнцем облака.

Алиса стояла на обрыве, закутавшись в плащ с чужого плеча -- оборванка, не королева, тысячу раз права эта бешеная девица -- и смотрела вниз, на стремительную ленту реки между зеленых холмов. Река сбегала в море, и там, в устье, лежал плотный, как покрывало, синий и подсвеченный розовым, туман. Пахло соснами и травой.

Мы, мы все были волшебными воротами, пусть калиточками, пусть щелочками из мира в мир, и когда кто-то из нас погибал — это как разбитый елочный шарик, мертвое чудо. Но мы были вместе, и радуги вскипали в поднебесьи, и поили серый мир. Он глотал сотворенный нами разноцветный дождь, глотал беспощадно, но в этот раз, хвала Корабельщику, сумел напиться.

Врата сияли. Просто падал с неба опаловый, золотой свет, в котором растворялось все -- и сосны, и близкое море, и голоса людей за спиной.

Едва ли кто-то из них до конца понимает, что это такое... когда вот она, свобода, пей горстями, не опасаясь вторжения чуждого мира... слова. Когда каждый вздох, каждый обрывок даже не произнесенного слова точат невидимую преграду между мирами, и кажется, еще немного, и за сиянием облаков проступит чужое лицо...

Мы слишком вросли в друг друга, и наша страшная сказка становится вашей страшной былью, и очень жаль, что это – не любовь...

Алиса отвернулась.

И пошла с обрыва, не замечая спешащих навстречу людей.

Колено болело так, что впору было свернуться клубочком и тихо завыть. И зализывать раны. Зарылась бы под одеяло и заснула, перед этим сладко выплакавшись в подушку. Но мучиться ревматизмом на постеленных поверх лапника плащах, влажных до озноба, вовсе не так романтично и увлекательно. Сразу за шатром горели костры, там было тепло, там смеялись и орали песни, и запах дыма, мешаясь с запахами ночного леса, приносил с собой что-то еще. Нездешний, приторный с горчинкой аромат винограда и пьяной вишни. Вино, стало быть, пьют, сволочи.

— Феличе! — позвала она, слегка отогнув шатровый полог.

Он внырнул в шатер мгновенно, как будто дожидался у входа, задев головой подвешенный на крюке фонарь.

— Что там такое?

— А пьянствуют, миледи. — Трудно было понять, чего в голосе Феличе больше: презрительного осуждения обычной для вылазок в лес ночной гулянки или восторга и гордости за людей, которые так весело и с пользой проводят свободное время.

— Что пьют? — уточнила Алиса ядовито.

— Нохийское, государыня.

Феличе смотрел исподлобья. Не понять было, о чем он думает.

— Знаете, — сказала Алиса, поглаживая больное колено, — я тоже человек. Королева, но никак не трезвенник. Так что выбирайте: или через пять минут вот здесь, — она хлопнула ладонью по плащам, — будет термос нохийского, или завтра поутру я с удовольствием рассмотрю ваше прошение об отставке. Вкупе с теми, кто там орет.

Даже в полутьме было видно, как побледнело его лицо.

— Мне идти?

Государыня махнула рукой. Пусть понимает, как хочет.

— Да, кстати, — сказала она Феличе в спину. — Прочим милордам передайте, что для них моя угроза действительна в любом случае. Увижу — прибью.

Когда Феличе вернулся, она лежала на плащах, подтянув колени к подбородку и обхватив себя руками за плечи. Не плакала. Стояла такая тишина, что было слышно, как под пологом звенят комары. Феличе остановился на пороге, прижимая к груди цветастый термос и тяжело переводя дыхание.

— Государыня?

Алиса не ответила, и он подошел.

— Государыня?

— Подите к черту. Бо-ольно...

Он обращался с ней, как с куклой, не спрашивая, чего ей хочется, а просто зная, как нужно. Он сунул ей под спину чей-то вещмешок и укутал колени своим свитером, колючим, как дерюга, зато восхитительно теплым. Налил вино в мельхиоровую с позолотой внутри крышку термоса; запахло вишней. И поил государыню, шипя от боли в обожженных пальцах. Алиса глотала и плакала, тоже обжигаясь, не понимая сама, отчего плачет: от жалости к самой себе или потому что вино горячее. Стану старой алкоголичкой, подумала Алиса. Ну и пускай. Она засмеялась.

— Вы Киселева видели? Я хочу знать, что там все-таки происходит. И кто отвечает за безопасность людей, которые там...

— Мессира Киселева в лагере нет.

— Вы уверены?

Важен был не ответ — выражение лица. Но Феличе отвернулся.

Вино остыло. Алиса отставила стакан и попыталась встать. Боль развернулась тугой пружиной, ударила по колену. Предупреждая. И улеглась. Алиса закусила губу. Собственная беспомощность вызывала стыд.

— Дайте мне руку. И проводите.

— Куда? — удивился он.

— Дайте руку, черт вас возьми!

Он сидел, не двигаясь. И молчал. И не глядел на нее. Угол рта дергался.

— Алиса... — наконец сказал он. Не «государыня» — Алиса. И все-таки взял ее руку в ладони, но целовать не стал. — Я очень прошу вас, Алиса. Вам не нужно туда ходить.

— Почему? Что такого там происходит, чего я не должна видеть?

— Они напились, государыня, и устроили турнир. С главным призом...

Алиса закрыла глаза. Феличе говорил, давясь словами, как будто ему было невыносимо стыдно лишь от того, что он там был и все видел, а она сидела, откинувшись гудящим затылком к стойке шатра, и представляла себе, как все это было. Влажный ночной лес, туман, и дым меж смутными стволами деревьев, ограниченная кострами площадка ристалища... И пятеро с трудом держащихся на ногах магистров и мастеров с боевым — боевым! — оружием в руках... И сидящая на поваленной сосне, закутанная в чей-то плащ полуодетая девица — главный приз турнира. Веселая, пьяная и абсолютно доступная.

— Кто выиграл?

— Простите, государыня?..

— Я спрашиваю, девица кому досталась?

— Сожалею, миледи, но я не счел возможным присутствовать до конца.

— Из моральных соображений?

— Из соображений собственного достоинства. Я решил, что сие зрелище несовместимо с нобилитетом и званием.

— С чьим званием?

— С моим, государыня, — объяснил он терпеливо.

— Боже мой... — тихонько простонала Алиса. — Господи...

Ее раздирал дикий до неприличия смех. И было страшно обидеть Феличе, и еще она не могла понять, как же так вышло, что Ярран взял к себе мажордомом чуть ли не наследного эрла, а этот мажордом, тьфу, эрл... в общем, Феличе... Собственно говоря, она и раньше знала, к какой семье принадлежит ее личный советник, но только теперь удосужилась сопоставить два и два. Алиса повалилась на постель, зажимая себе ладонями рот, вздрагивая всем телом.

— Государыня? Вам так больно?

— Да! — она схватилась за эту мысль, как за соломинку. — Да, Феличе, больно! Очень...

И только потом поняла, какая это правда.

— Государыня, если ближайшие полчаса вы будете воспринимать меня только как медикуса, поверьте, вам будет много легче.

Алиса сидела, откинувшись головой к стойке шатра — точно так же, как и час назад, — а Феличе, стоя перед ней на коленях, массировал больную ногу. Руки его двигались профессионально и точно, под пальцами пульсировала тупая боль. Алиса тихонько стонала.

— Вы думаете, я вас стесняюсь?

— Я вижу, что вам неловко.

— Вы же сами сказали, что врачей стыдиться глупо.

— Да. А еще исповедников.

— Вы хотите, чтобы я исповедовалась — вам?

Феличе позволил себе легкую усмешку.

— Разве это важно, кому? Я просто хочу, чтобы вам стало легче.

Алиса покачала головой.

— Я всегда считала, что вы меня недолюбливаете. Особенно... после коронации. Вы выбрали неудачного мессию.

— Это неправда. — Пальцы Феличе сделались мягче воска. И все равно ей было больно. — И потом, государыня... Любовь, ненависть... разве в этом сейчас дело? Вот вы ненавидите Халька...

— О нет! — произнесла Алиса с чувством. — Его — нет. Уж скорее эту юную шлюшку, которая вломилась ко мне сегодня в шатер.

— Простите, миледи?

— Его жену. То есть вдову.

— Вы имеете в виду мону Камаль?

— Да! — она вскрикнула, не сдержавшись. Ни лице Феличе отразилось беспокойство. Алиса услышала невнятное, сквозь зубы, ругательство. Это могло бы быть даже забавным — но не теперь. Пальцы Феличе замерли над ее коленом в непонятном ожидании.

— Скажите мне, Феличе. Только честно. Я вам нравлюсь?

— Вы чудесная женщина, Алиса, — сказал он осторожно.

— Тогда объясните мне, почему, стоит появиться на горизонте какой-нибудь юной дуре с длинными ногами и смазливым личиком, и Круг превращается сразу в клуб любителей какой-нибудь нежной барышни... имена тут уже не имеют значения. А я так... декорация на фоне. Набор букв на бумаге. Символ власти.

— Эгрегор, — сказал Феличе.

— Что?

— Нет, миледи, ничего. Продолжайте.

— Феличе, я только хочу знать. Неужели я — сама по себе — ничего не значу?

— Я уже сказал вам, миледи... — Феличе закашлялся. Видимо, было ему очень неловко. Алису и бесило это, и забавляло, но остановиться она не могла.

— Нет, вы мне ответьте. — Она задержала его руку. Пускай хотя бы мгновение — не будет больно.

— Вы чудесная женщина, Алиса, только вы не умеете этим пользоваться. И я полагаю, мессир Ярран...

Алиса прислушалась к голосам за стеной шатра: говорили громко и смеялись. Ярран. Барон Катуарский и Любереченский, подобравший ее на поле раненую по наущению своего мажордома, то есть Феличе. Ну да. Помнится, она собиралась когда-то там выйти за этого барона замуж.

— А я полагаю, — с нажимом, вложив в голос сколько возможно яду, сказала она, — что мессира Яррана эта проблема уже не заботит. Тем более что он, судя по всему, выиграл этот холерный турнир.

— С чего вы взяли? Только потому, что он Мастер Клинка?

— Я не глухая, Феличе, — сказала она печально. — И, если вы и вправду считаете, что я красива, то поцелуйте меня. Немедленно, сейчас... и, пожалуйста, не как врач или исповедник.

— Государыня! Государыня, проснитесь! Врата захлопнулись!

Она села, из-под ладони глядя на свет. Пламя упрятанной под мутное стекло свечки казалось нестерпимо ярким. И было очень холодно. Как будто она два часа простояла босиком на морозе.

— Что? Какие врата?

— Врата, государыня, — Даг выговорил это так, что сразу стало понятно: речь идет совсем не о дырке в заборе. — Чаячий Мост закрыт. Часовые сказали, поезда не ходят.

— Они вернулись?

— Нет.

— Та-ак... — Алиса потерла лоб. — А как они сказали, если не вернулись?

Она долго думала о чем-то, и мысли эти были далеки от темы разговора. Даг молчал. Алиса наконец подняла на него глаза: он стоял там же, где и стоял, только позеленел сильно.

— Что с вами, магистр? — спросила она.

— Я... вынужден извиниться за столь наглое вторжение. Полагаю, государыне сейчас не до государственных дел.

— Даг, вы не больны? — искренне удивилась Алиса. Услышать от него столь светскую речь было так же невозможно, как вброд перейти море.

— Мы обсудим все после, — уклончиво сказал магистр Вторжений. — Утром. Если государыня не возражает. Доброй ночи.

— Вы спятили... или пьяны? — У нее возникло ощущение, что все вокруг одновременно перепились и тронулись рассудком и очень сердятся, что она не желает участвовать в общем маразме.

Даг ответил коротким поклоном и вышел, по-военному повернувшись через левое плечо.

Алиса некоторое время тупо созерцала, как колышется парусина. Потом звуки и запахи понемногу стали проникать в сознание. Дым костров, чужие голоса, запахи железа и свечного чада.

И мирное дыхание спящего рядом с ней человека.

— О черт... — в сердцах пробормотала Алиса.

Хороша королева, бегающая по апрельскому лесу в чулках и нижней сорочке! Алису разбирал смех, и она зажала рот кулаком, чтобы чуткий Феличе не проснулся.

Горько скривившись, государыня выдернула из ворота серебряную булавку с хризопразовой каплей на конце и воткнула Феличе в основание шеи. Проступила кровь. Но он не проснулся. Он мог бы теперь проспать до труб Страшного Суда, но государыня ограничила срок двумя часами. Вполне достаточно...

Алиса бесшумно выскользнула из шатра. Хотя и стоило ли соблюдать такую осторожность? Народ беспросветно дрых. Вкупе с часовыми. Окажись в этот момент в лагере подлый враг, он мог бы без труда вынести все что хочешь -- от одежды, оружия и военной тайны -- до тех, кто эту тайну охраняет.

Алиса наткнулась на какую-то лиловую тряпку — похоже, дамские трусики — и злорадно водрузила ее на дуб. Забавно кончаются ночные бдения...

Между дубами плыл туман, и на острых травах стояли капли росы, похожие на иней. Травы похрустывали под ногами, было зябко, в оставленном на углях котелке грелся березовый сок. Рядом с костром сидели двое, плечом к плечу, говорили негромко. Алиса узнала по голосам.

— Только вот в трусости меня упрекать не надо!

— Я и не упрекаю...

— Ну да. Только смотришь, как больная лошадь. Ну, спроси уже, наконец, и успокойся.

— Даг, у тебя видения от недосыпа. Что я должен спросить?

— Ну... – магистр Вторжений поворошил прогорающие угли. – Например, как я после всего, что было, могу ей в глаза смотреть. То, что меня не отправили на каторгу вслед за многими прочими, у тебя, я вижу, вопросов не вызывает.

— Ты там, на поляне, все доступно объяснил. Я не тупой, спасибо.

— А раз не тупой, тогда поймешь. Что пока в этом холерном государстве Вторжениями и прочим, что с ними связано, буду заниматься я, ваши шкуры останутся в относительной целости.

— Даг, но Аришка же права!

— В чем? В том, что государыня убийца и стерва? По-твоему, кто-нибудь из магистров в этом сомневается? Ну, разве что Феличе... Лаки, но если и ты тоже так думаешь, то что, в таком разе, ты, такой благородный и принципиальный, при дворе делаешь?

Лучи солнца лежали на тумане параллельно земле, день будет солнечный и жаркий. Ну конечно, эти двое правы до одурения. И потом, ничего нового в этих словах Алиса для себя не открыла. Они просто высказали вслух то, что думает в этом лагере каждый.

И нечего реветь!

Интересно, что они все скажут, когда ее вдруг не станет? Вздохнут с облегчением?

И еще эта Аришка...

Только устроить все так, чтоб не искали. А то ведь у Феличе с Дагом достанет ума и прыти вывернуть наизнанку всю страну... столько хлопот понапрасну. Обезобразить платье и расколотить венец, и вообще имитировать схватку. «Он стоял на холме, и перед ним простиралось двенадцать трупов»...

Платье парадное, золотое шитье по вороту и узким рукавам, сколько она с ним намучилась, торопясь к коронации... вспомнилась коронация — вспомнился Хальк. Ну, раз она убийца и стерва, и не достойна ничего, кроме презрительной жалости, пускай катятся к черту.

Смешно. Горько. Победы? Да не было их никогда. И жалость Феличе... в том и беда, что нужна, нужна эта жалость. Чувствовать ее, такую сладкую, и позволять себе быть слабой, не думать ни о чем хотя бы несколько мгновений. Дорожить каждой нечаянной радостью, которую так щедро предлагает тебе кто-то другой. Неважно кто. Хоть яблоко среди зимы подарят – и уже счастье. И вот уже подгибаются колени, слезы застилают глаза, а слабой быть нельзя, потому что потом плохо. И ей. И тем, кто вокруг нее. Феличе, Господи ты Боже!.. Она стояла перед ним на коленях и думала, что вот теперь все равно, что бы ни было. И не стыдно. Колдовской сон, он крепок. И следуй она своему желанию или задуши его, все равно будет плохо. Но — живет единожды, и «потом» может не быть.

Осторожно ступая, она вернулась в шатер. Наклонилась и поцеловала Феличе в губы солеными то ли от слез, то ли от крови губами, бесстыдно, взахлеб. А потом ушла, не оборачиваясь. Чтобы не передумать.

[1] М.Щербаков

Часть 5. Мистерия. Глава 16

...И кажется им, что не будет ни крови,

Ни грома, ни дыма, ни новой войны...

Скачите, скачите, стрелки наготове.

Летите, летите... Курки взведены.[1]

Чаячий Мост,

место и время не определены.

...И когда времени не остается уже совсем, и воспоминания ясны и четки, как лица на старых фотографиях, осиянные светом задумчивых глаз, ты понимаешь, что вечность — это игрушки для бедных, и «всегда» и «никогда» равновелики, и смерти — нет...

Пол в избе был устелен высохшей травой, одуряющие запахи мертвых цветов стояли в воздухе, напрочь забивая то, что было самым отчетливым — запах глухого, давнего не-жилья. Ромашки, венчики бессмертника, мятлик и наивные синеглазки... полевое разнотравье будущего ли, давнего ли лета. Алиса ступила, ноги утонули в щекочущем тепле, и стало понятно, что идти дальше просто кощунство.

В сумрачной глубине просторной комнаты малиновой драконьей пастью светилась грубка, а дыхание человека, сидящего перед нею на полу, было совсем не слышным. Или его попросту не было, дыхания...

— Боже мой, — сказала Алиса от порога. Слов не было, и дрожал голос. Было обидно — от осознания чудовищного обмана, который она почему-то не смогла вовремя распознать и успела из-за этой лжи наделать кучу глупостей, сломать жизнь себе и многим другим ни в чем не повинным людям. — Я так и знала, что это будешь ты...

— Трудно ошибиться... Хочешь яблоко?

— В апреле? — удивилась она, понимая, что говорит и думает не о том, но вопрос и ответ прозвучали, и время ушло. — Прости, я забыла.

— Алиса... — Он поднялся и шагнул к ней. — По-моему, ты не поняла одной простой вещи, Алиса. Никто и никогда не умирает.

Есть только иллюзия. Смерти — нет.

Я сплю и вижу сон, твердила она себе. Добрый сказочный сон, в котором все еще живы, и нет ни крови, ни грязи, ни недосказанностей между нами... и лжи нет, и побед, и поражений... Я не виновна в том, что все сложилось так, как сложилось, я хотела как лучше.

Из ваших благих намерений получилась самая прекрасная дорога в самый прекрасный ад, который я когда-либо видел... И это не сон, Алиса, это просто время повернуло вспять.

...Если я начну рассказывать, как это все было, ты скажешь, что это чушь, и что так не бывает, а если и бывает, то это значит, что «нет правды на земле», и будешь думать, что тебя предали. Но — «правды нет и выше», а умолчание не всегда значит — предательство... И ты станешь искать виноватых, а виноватых нет, и не довольно ли крови, и какая разница, если все живы, и сейчас, в эту минуту, есть только ты и только я, и можно быть искренними, хотя бы друг перед другом...

Угли потрескивали, накаляясь, тонкие язычки пламени проскакивали в них. В перекрестьи пустых рам, как в распятии, дрожала синяя звезда. Стекол не было, по полу гулял сквозняк.

— Коронация... Это было жестоко. Это было больше, чем может вынести человек.

— У тебя крепкие нервы.

— Я истеричка, все так говорят...

— Не клевещи. Лучше скажи, зачем ты отдала этот дурацкий приказ.

— Приказ? Я же не самоубийца... Что бы там ни говорили за моей спиной.

— Это честно? И я должен поверить?

Это такая игра, и каждый понимает, что слова -- это только слова, и нужно притворяться, потому что если вот в эту секунду не верить друг другу, можно просто сойти с ума. Стремление всегда и везде говорить правду – не самая удобная вещь, поэтому примем на веру и забудем... и оставим на потом желание обличать и ерничать. Когда-нибудь после – если наступит между нами такая благословенная минута, я спрошу тебя, и может быть, ты будешь честнее.

— Я хоронил тебя в Эйле, а немногим раньше — в Эрлирангордском морге опознавал твое тело... и... можно я не буду продолжать?

— Можно. Только скажи: розы были?

— Были. Похороны – это ж святое. Так что ведро роз, все как обещал.

— Человек слова... А потом Дани, верно? И это — цена великой любви... Отвернись, пока я не разревелась... И еще потом эта твоя Аришка...

— Она давно уже не моя Аришка. И я никак не могу понять, чем она тебе так жить-то мешает.

— Да всем!

— Тебе только так кажется.

— Ах, кажется! А то, что все, кого я люблю, от меня уходят к таким вот молодым смазливым идиоткам, это нормально?! Вот ты, почему ты целый год был с нею, а не со мной?

Молчание. Шорох и позванивание пепла. Ветер.

— Знаешь... я был бы счастлив прожить с тобой всю жизнь... но ты почему-то этого не хотела.

— Ты дурак, — сказала она с видимым ожесточением. — Ты ничего не понимаешь. Больше всего на свете я хочу быть как все. Жить как все. Родить от тебя ребенка.

— И... в чем же дело? Разве кто-нибудь когда-нибудь был против?

— Был. Ты.

— П-прости?..

— Я не могу жить с человеком, который меня не понимает.

— Почему ты так решила? Только потому, что я всякий раз прихожу и говорю тебе гадости? Но если я не буду этого делать...

— Это будешь не ты. И потом, разве любят — за что-то?

Она засмеялась.

— Не знаю. Вот ты, ты меня любишь — за что?

— За то, что ты — это ты, и никогда не станешь другой. Даже если от этого будет зависеть твоя жизнь. Или еще чья-нибудь. Моя. Неважно.

— За это можно только ненавидеть...

— Из ненависти, — сказал Хальк, — таких вещей не пишут. Разве ты не поняла?

— О да. — Алиса вздохнула, и пальцы, зависшие над листом проскользившей к ней по глади столешницы рукописи, задрожали. — Я поняла. Холера на такую любовь!

Ветка дикого плюща, зацепившись за плохо оструганную раму, дрожала и билась на ветру. У листьев были скрученные, слегка тронутые багрянцем края. Это могло означать только то, что кончается лето. Но — вчера ведь был только апрель?

— Ерунда это все, — Хальк пожимает плечами, щурится на огонь. — По сравнению с тем, что ты… что вы все делаете, этот бумажный хлам не стоит ничерта. Алиса…

— Я уже много лет Алиса. И пожалуйста, давай не будем!..

— Не будем — что?

— Выяснять отношения. Глупо, бессмысленно, больно…

— А это, моя дорогая, показатель того, что пациент скорее жив, чем мертв. Вот когда болеть перестанет…

— Да пошел ты!

— Ага, уже иду. И тапочки роняю. Господи, да ты хоть понимаешь, что происходит?! Ты и твои магистры хоть капельку отдают себе в этом отчет? С этой коронацией… все, кончились ваши игры. Это не двумя десятками балбесов командовать, это реальная власть… они скажут, что это защита от Вторжений, они прикроются тобой, как щитом, твоим именем… Алиса!

— Ты полагаешь, я не имею права на эту корону?

— Успокойся, имеешь. И право, и лево. Кстати, тебя не удивляет тот факт, что за эту коронацию выступал кто угодно, только не твои магистры? То есть и они тоже, но в последнюю очередь, куда ж им, бедным, деваться было. Хотя, по логике, уж им-то это больше всех нужно…

— А почему меня должно это удивлять?

— Знаешь, дорогая, у меня складывается неприятное ощущение.

— Мне это неинтересно.

— А зря. Только тебя подставили. Вот голову на отсечение дам, что так оно и есть.

— Такие обвинения… тебе не кажется, что необходимы доказательства?

— Зачем? Я и имен-то не называл.

— Ну, так назови.

— Понимаешь, солнце мое, если смотреть на вещи трезво, то, кроме Церкви Кораблей, больше некому.

Она вывернулась из обнимающих плечи рук. Рот кривился, в глазах стояли злые слезы.

— Послушайте, вы! Какое вы имеете право!.. вы шли ко мне по Чаячьему Мосту, добрые сказки сочиняли, да? Как я подыхала здесь, и как в меня стреляли. И еще много чего… у вас богатая фантазия. А эти люди, которых вы обвиняете… они меня спасли!

— Зачем?

— Что – зачем?

— Зачем им это понадобилось?

— На самом деле, мы говорим не о том. Сказки, корона, власть... чепуха это все, Алиса. Химера, которая не проживет и дня без таких, как мы. Без создателей. Речь о возможности позволить другим людям писать то, что они хотят и как они видят. Без оглядки на сиюминутное настроение и волю одного, пускай даже очень порядочного, человека. Ты не принимаешь и не понимаешь этого. Ты боишься чужого абсолютного текста.

— А ты не боишься?

— Боюсь... — Он улыбнулся. — А что делать... Глупо бояться самого себя... хотя и приходится. Но если бояться — ничего не напишешь, а это хуже смерти. И, в конце концов, что такое абсолютный текст? Всего лишь черные буквы на белой бумаге...

Мы никогда не будем вместе, думала она, сидя на кровати, завернувшись наглухо в одеяло. Мы никогда не будем жить в одном доме и просыпаться вместе в одной постели, и ты не будешь приносить мне кофе по утрам... и многих других вещей не будешь для меня делать. Почему я, как дура, не умею переломить себя, даже почти понимая, что то, что ты говоришь — правда? Мы обречены на одиночество вдвоем, но мне плевать сейчас, кто из нас прав больше, потому что я не могу, не могу так!..

Выставленная на подоконник свеча едва тлела в старой чашке с отбитым краем. За окном шуршал в плюще дождик. И было слишком холодно, чтобы спать, а постель отсырела и пахла отчасти прелью, отчасти полынной горечью — вместо нафталина, а не для красоты и пущей романтики. И хотя то, что происходило с ними этой единственной ночью, происходило не впервые, почему-то им обоим казалось, что завтра невозможно будет без стыда глядеть в глаза друг другу.

Но — завтра может и не быть.

Мы бессильны что-либо изменить или исправить, мы можем только честно играть по не нами придуманным правилам и честно платить по старым счетам. Мы слишком вросли друг в друга: я в твою страшную сказку, а ты — в мою явь, что теперь уже не разобрать, кто из нас двоих более реален. Мы стали сперва друг другом, а после — одним целым, и очень жаль, что это — не любовь. А теперь нас разносит в стороны, и это так же больно, как жечь свои книги. Ты учила меня никогда не поступаться собой и быть выше толпы. Но толпа распнет и забудет, — Господи, ну отчего они так ненавидят нас и боятся?! — а ты... Боюсь, моя дорогая, я оказался слишком хорошим учеником.

Варить кофе на увечной керосинке — дело нелегкое и требующее немалого кулинарного и технического искусства. В конце концов, Хальку пришла в голову трезвая мысль, что лучше попить растворимого, без лишних претензий. Но выяснилось, что запечатанный в железнодорожные пакетики коварный напиток не желает растворяться в холодной воде. Порошок плавал комками в слабо-коричневой жиже, но пах пристойно. И сахар, найденный в жестянке из-под леденцов, тоже не откалывал фокусов.

А потом они с Алисой пили этот самый кофе, сидя на крыльце, и вокруг стояло такое утро, по сравнению с которым все ночные терзания казались высосанными из пальца. И выяснилось, что очень даже могут они глядеть друг другу в глаза, и плевать, что радости это не прибавляет — спасибо и на том, что не добавляет горя... Мир вокруг был тот же самый и неуловимо другой, и над жухлой, в белых каплях росы травой висела дымка тумана. Две ночи и один день...

— Если хочешь, я провожу тебя до железки.

— Спасибо, — отозвалась Алиса слегка обиженно и слизнула в уголке рта коричневый кофейный комок. — А я грешным делом подумала, что мы будем возвращаться вместе...

— До Эрлирангорда. Если хочешь...

— Не хочу, — сказала она и выплеснула в траву недопитый кофе.

[1] М.Щербаков

Часть 6. Время разбрасывать камешки. Глава 17

Я по-советски пробовал. Не далось, мешал аромат кутузки.

Пробовал по-московски -- расползлось по швам, оторви да брось.

Много платя за транспорт, и по-ростовски пробовал, и по-тульски:

Взять в оборот хотел неродное слово. Приступом не взялось.

Ладно, попробуем по-пластунски. Авось.

М.Щербаков

Эрлирангорд.

9 мая 1894 года.

Над Дагом бесшумно, как привидение, возник заспанный метрдотель. Руки у него тряслись, и меню — коричневая с золотым обрезом папка — трепетало листами, будто облетающий тополь.

— Кофе, — сказал Даг. — Много и крепкого.

Метрдотель исчез так же беззвучно, как и появился. Впрочем, его шаги прекрасно заменяли хоралы, льющиеся из укрепленного над винной стойкой репродуктора: последний месяц, не переставая, транслировали классическую музыку пополам с молебнами о здоровье исчезнувшей государыни, по официальной версии, якобы раненой террористами. Молебны перемежались бюллетенями о состоянии ее здоровья. Так решили умники из подотдела департамента безопасности, отчего-то уверенные, что их старания подхлестнут волну народного гнева против врагов государства. Голос диктора, сообщавший о том, что государыня вот-вот пойдет на поправку, был таким фальшивым, что Киселев ощутил, как у него будто разом заныли все зубы. Ладно, у Корина в департаменте сплошные идиоты, но Феликс Сорэн, легат Церкви, он же аристократ и умница, и допустил такое…

За окном, сквозь кисею занавесей, занимался немощный бледный рассвет. Было около половины шестого утра, на запасных путях перекликались свистками маневровые паровозы. Даг сидел в пустой вокзальной ресторации и, со стороны, должно быть, являл собой странную картину. Деловой костюм, безупречный узел на галстухе и кобура со служебным «куином» у пояса. На столе перед мессиром пузатая рюмка коньяка и нарезанный ломтиками лимон на блюдце. Коньяк подавали без заказа — стоило Дагу войти. Его вкусы успели изучить. Железная дорога, а точнее, эрлирангордский вокзал, по странному стечению обстоятельств, оставался единственным местом, где магистр не так остро чувствовал мерзость жизни. Свистки паровозов, стук колес, надежда на новое — пускай даже на теплый пляж вдали, облизанный морем. Хотя откуда им взяться, теплым пляжам. С исчезновением Алисы ничего не изменилось. Старая ее гвардия, когда-то разорвавшая на клочки воинство Одинокого Бога, теперь сама рвалась на кровавые ошметки. Ну, кто там остался? Вечно пьяненький Борк, знаток лесной промышленности и баб-с? Директор Катуарской типографии с иноземным именем Виктор? Одни погибли, другие расстреляны. Сидит, как мышь под веником, в своем изгнании бывший канцлер и каторжник, а ныне вольный поселенец Роханский Всадник Гэлад. Магистр полиции, Мастер Лезвия Ярран, барон Катуарский и Любереченский, под следствием, хотя пока еще на свободе. Вот-вот в тюрьме окажется мона Айша Камаль -- по статье с удобной и ничего не говорящей формулировкой «за несоответствие занимаемой должности».

Даг залпом опустошил рюмку, отправил в рот сложенный вчетверо лепесток лимона, скривился. Выхватил из кармана химический карандаш, послюнил, стал торопливо набрасывать на листке из блокнота:

«...Аравийское месиво, крошево галицийских кровавых полей...

Узнаю тебя, оющий, ающий, этот лающий, режущий звук,

Нарастающий рев, предвещающий миллионы кровавых разлук...

Узнаю эту изморозь белую, посеревшие лица в строю...

Боже праведный, что я здесь делаю?..

Узнаю, узнаю, узнаю...».[1]

Дага точно несло. Он знал, что ничего страшного не произойдет, что недописанные тексты не воплощаются, но ощущение присутствия Врат было таким сильным, что ликвидатор поспешно скомкал листок и поджег на блюдечке. Разворошил пепел. Покачал в руке огорчительно пустую рюмку. Кривясь, стал доедать лимон.

— Что-то не так?

Принесенный кофе был изумительным, Даг понял это сразу, по запаху. О пиетете к начальству свидетельствовали и серебряный с крахмальной льняной салфеткой поднос, и сливочницы и чашки гарднеровской работы. Даг невольно отвел глаза: увидеть фиалки на сером фарфоре оказалось неожиданно и больно. Кроме того, чашек было две.

Недоумевая, Даг поднял голову. У стола, плотно засунув кулаки в карманы кожаной, в рост, шинели, стоял Гай Сорэн.

— Все так. Уйдите!

Метрдотель попятился, рассыпаясь в извинениях, что, дескать, заезжий офицер не желал кофейничать один — как он, метрдотель, его не уговаривал. Сорэн прогнал его небрежным движением руки. Плюхнулся на скрипнувший стул.

— Доброе утро, могу я тут приземлиться?

И, не дожидаясь приглашения, отхлебнул прямо из носика кофейника. Обжегся, зашипел.

— Сахару нет, — пытаясь заглушить непристойные звуки, значительно сказал метрдотель издали, указывая на пиалушку с горкой коричневого песка. — Это сахарин.

Где-то Даг уже слышал эту чудную фразу. Или читал. Или, может быть, все еще впереди, и про сахарин он еще прочитает... Как-то неважно все это было. Но, вместо чтобы порадоваться по-человечески, что Гай жив, спросить, как же он уцелел, и что намерен делать дальше, и вообще... Даг пялился на младшего Сорэна стеклянным взглядом.

Гай аристократично вскинул голову:

— Не надо. Я не тень отца Хамлета. Можешь пощупать. Э-э, — он вырвал руку и потряс, столь крепким оказалось «дружеское» рукопожатие. — Убедился?

Было в этом Гае нечто незнакомое, нечто не то. Пожалуй, стал соображать Даг, это просторечие, нарочитая неправильность произношения, что с обликом нобиля никак не вязалось. Но не было никаких сомнений в том, что внук генерала Сорэна – живой и реальный. Во всяком случае, обивка кресла сквозь него не просвечивала.

— Теперь еще спроси, какими судьбами, -- не дождавшись ответа, предложил генеральский внук.

— Какими? — Даг обтер носик кофейника и налил себе и Гаю. Вдохнул аромат. За стеной ресторанчика жила и звучала железная дорога, только теперь не успокаивала нисколько.

— Ай-яй! — помахал Сорэн пальцем. — Самозваная государыня пропала, и истинные борцы за отечество и веру могут возвратиться в столицу.

Даг машинально обернулся: не подслушивают ли. И откуда выплыла правда? И он, и Феличе сделали все, чтобы ее замолчать. Переодели менестреля Лизаньку в одежды государыни, завернули в плащ с головой, привезли в столицу, чтобы любопытствующие убедились: ее величество с мистерии в Шервудском бору вернулось. Любопытствующим, однако, этого показалось мало, и Киселев был вынужден поставить возле апартаментов государыни надежную охрану, а также максимально ограничить круг лиц, которым разрешено как посещать Твиртове, так и выходить из цитадели в остальной мир.

— Бывший канцлер вот тоже сюда собирается, — оценил Гай по лицу умственную работу собеседника. — Только мне проще. Меня не осудили и не, как это, депортировали. «Осуждаем вас, монахи, осуждаем. Не воюйте вы, монахи, с государем[2]…», — издевательским голосом затянул он.

— Ты пьян?

— Нет. Я счастлив, что воскрес. Еще чуть-чуть — и мы вам покажем. А впрочем… — Сорэн взмахнул рукой, едва не снеся кофейник. — Если вам так нужна баба на престоле… пжалста!! Айша отлично подойдет, в отличие от этой, она хотя бы не дура, а эдерские женщины, говорят, отличаются покладистостью, всегда мечтал проверить… Хотя нет, Айша же иностранка. Народ этого не поймет. Тогда… — Сорэн прищурился, что вдруг сделало юное лицо гнусным и старым. — Арина Тулупова, тьфу, мона Камаль, вдова невинноубиенного… впрочем, не до конца.

А это ему откуда известно, подумал Даг. Опять магистр Корин потерял портфель со служебными документами? Еще Всадник Роханский мог сболтнуть.

— Хальк погиб.

Вот единственное, о чем Дагу нужно было поговорить. Хотя бы и с Гаем.

— Ты меня обвиняешь?! — вскинулся Гай. Было в это что-то неестественное — как и в пролетарских интонациях. Киселев уж всяко знал, что Сорэн не кинется немедленно бить ему морду. Скорее, отомстит позже и исподтишка. А хорошо бы кинулся. Уж Даг бы ему дал. Или он, Даг, бесится оттого, что виновен в гибели Ковальского?

Драки не получилось. Недописанные стихи жгли Киселеву карман. Слишком уж правильно все сложилось, чтобы не насторожиться.

— Я не обвиняю. Я просто хочу понять. Все погибли — а ты ушел.

— Ты тоже ушел, — хмуро заметил Гай. Без нарочитости и без бравады. — Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел. Везение у меня такое. Родовое. Впрочем, поговаривают, что этот сопляк Миксот тоже уцелел. Правда?

Даг не счел нужным отвечать.

— Все, поговорили, — Гай залпом выхлебал остывший кофе.

— А зачем?..

Сорэн пожал плечами.

— Считай, ностальгия замучила. Хотел пригласить. С нами. Верные люди при любой власти нужны.

— Не понял.

— Ты просто подумай пока. Без мордобитиев и аристократичного презрения.

Даг ладонью прихлопнул вздувшуюся занавеску. До него никак не доходило, как можно вот так, запросто, предложить предательство. Даже если оставить в стороне, что он морской офицер, пусть бывший, и что присягу давал. Именно от недоумения и тяжелого, раздирающего чувства вины перед мертвым Хальком Даг не вскочил и не исполнил то, чего Гай, видимо, опасался.

А Сорэн прикурил и, пуская колечками ароматный дым, промурлыкал:

— Зря ты рожу кривишь. Небось, о предательстве думаешь. А некого предавать. Кто был – все полегли, и никому и ничем ты не обязан.

— Постой, — Киселев сжал в кулаке чашку, тонкий фарфор жалобно захрустел и лопнул, шурша осколками. Коричневая жижа протекла между пальцами. Он оцепенел, точно попал вдруг в колодец. Когда не хочется ничего делать, говорить — вообще существовать. Он знал, что такое бывает после тяжелой бессонницы, это было как болезнь, как барахтанье в липкой паутине.

— Только не надо благоглупостей про абсолютный текст, — вскинул руки Сорэн. — Кто кого пишет: мы его — или он нас? И про «страшные Вторжения» не надо тоже. Есть быдло — и есть мы.

Оцепенение ушло. Киселев невнятно хмыкнул, ощущая почему-то небывалое счастье. Ничего Гай не придумал нового. Не он первый, не он последний... Но один вопрос Даг ему все-таки задаст, раз уж они так удачно встретились.

— Ну, — торопясь прервать некстати повисшее молчание, поторопил Гай.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, как ты оттуда вышел. С фабрики. Потому что за Лаки через виадук никто пройти не сумел. Все сгорели. И в Корпусе. Поделись: как это у тебя получается? Только не ссылайся на свою небывалую удачу.

Младший Сорэн снова пожал плечами. Аристократично так пожал — как быдло, к которому, должно быть, нобиль причислял и Дага, не умеет. Посмотрел искоса, словно убеждаясь, достоин ли ответа собеседник. Обтер салфеткой рот и длинные пальцы и процедил:

— Обыкновенно вышел. Открыл Врата и вышел. Еще вопросы есть?

Эрлирангорд, Твиртове.

Май 1894 года.

— Мне сказали, вы хотите меня видеть.

Собственный голос показался Дагу слишком громким. В Храмине было душно, в падающих сквозь витражи солнечных лучах танцевали разноцветные пылинки. О смерти Халька напоминала лишь разбитая «роза» над дверями. Почему-то никто не стал ее стеклить, придворные жутко мерзли в Храмине зимой и предпочитали ходить на службы и к исповеди в другие церкви. А может, их отпугивал суеверный страх. Но старый, выживающий из ума священник исправно отправлял требы, хотя иногда и путал каноны. А еще в Храмине любил молиться посланник Церкви Кораблей и личный исповедник ее величества. И все про это знали. Идеальная почва для еще одного убийства. Эти мысли мелькнули в голове Дага и пропали, когда Сорэн тяжело поднялся с колен ему навстречу.

— Вам правильно сказали.

Они стояли друг напротив друга: одинаково высокие, крепкие, отдаленно друг на друга похожие, вот только Даг по прямоте своей не догадывался об этом сходстве. И что нелюбовь к нему Гая Сорэна порождена тоже им. А собственно, Даг не девица, чтобы его любить.

Феличе Сорэн коротко усмехнулся углом рта. В последние дни у посланника Церкви было пугающее лицо: бледное, с яростными зелеными глазами, проколотыми острыми точками зрачков. И губы поджимались и дергались, когда он забывался и переставал следить за мимикой.

— У меня есть к вам дело.

— «Я не хочу есть дело»… — Даг добродушно улыбнулся.

— Вашего хотения и не спрашивают.

Феличе широким шагом подошел к чаше под хоросом, в темной воде там плавал кленовый лист из янтаря. Сорэн прижал его пальцем, утопив, потом отпустил — лист всплыл и, словно лодочка, закачался на поверхности.

— Вы должны написать книгу о государыне.

— Но ее…

Сорэн пожал плечами:

— А это неважно. Если угодно… я знаю, где она.

Даг вздрогнул. Будь ему что ронять — уронил бы непременно, но сейчас руки были пусты.

— Но по некоторым причинам никому больше знать этого не нужно.

— И вы кормите народ фальшивыми бюллетенями о состоянии ее здоровья…

— Ну и что? — Сорэн вскинул брови. — А вы хотите, чтобы мы сказали им правду и тут же кинулись усмирять бунт? Вот только гражданской войны сейчас не хватает... Вы должны написать справедливую книгу о государыне. Что в этом трудного? Мне известна ваша идея предотвратить Вторжение, написав контр-текст. Любопытно… Как винетский «встречный огонь» во время боев в плавнях. Чтобы не сгореть самим.

Дага продрало холодом. Феличе же потрогал на груди серебряную «карабеллу».

— Это вещи одного порядка. Нам нужна эта книга. Вы скажете, что это высокие слова – благоденствие нации, спокойствие государства… хорошо. Будем рассуждать более простыми категориями. Вы же хотите, чтобы Алиса вернулась?

— Допустим, — сказал Даг. И подумал, что совсем не уверен в том, стоит ли положительно отвечать на поставленный вопрос. Зачем ей возвращаться? Чтобы снова очутиться во всеобщей ненависти? В этих обстоятельствах было бы гораздо честнее признаться перед ней и просить об отречении, но у кого достанет смелости – и совести! – на такое. – Меня только удивляет ваш выбор.

— Не ломайтесь, Киселев, вы же не барышня. И вы прекрасно знаете, что на сегодняшний день Митральезе не известен творец такого уровня… да еще и чтобы мы могли ему доверять.

— А вы доверяете?

— Вы предлагаете мне усомниться в этом? – без улыбки, очень серьезно спросил Феличе.

— Но мои обязанности…

— Передайте их заместителю. Вы должны выехать завтра же. И не думайте, что нарушаете присягу. Вторжений не будет.

— Вы так уверены?

— Я легат, и я уверен. Вторжений не будет. Пока Алиса не вернется. А она не вернется до тех пор, пока вы хотя бы не начнете ваш труд. До этого времени Врата закрыты.

— И вы знаете причину?

— Я догадываюсь, — бросил Сорэн, отворачиваясь. — Но вам ее сообщать не стану.

— Вы вообще слишком о многом догадываетесь, — произнес Даг саркастически и оглянулся: снопы света падали сверху, раскрашивая мозаики пола ясными красками. Это было удивительно красиво, и не хотелось думать, что вот-вот Дага арестуют, и он никогда этого больше не увидит. А, похоже, все к тому и шло.

— У нас есть осведомители. И досье на каждого, кто стоит у трона.

— И на вас?

— И на меня. Вас это чем-то смущает? Но один из постулатов церкви — в Книге кораблей записываются все дурные и славные поступки, совершенные человеком на протяжении жизни.

— Похоже, там, — Даг поднял палец к своду, — тоже есть свой департамент печати.

— Не шутите так.

Феличе глубоко вздохнул. Вытер пот со лба.

— Передавайте обязанности и поезжайте собирать материалы. У вас есть два месяца.

— И маршрут вы для меня разработали?

— На ваше усмотрение. Но я начал бы с Эйле. Слишком много всего накрутили вокруг пожара в Корпусе два года назад. Слишком много умолчаний и откровенной лжи. А вы ведь именно там начинали карьерный взлет в качестве ликвидатора? Неужли не интересно узнать подноготную этого дела?

Даг внутренне вздрогнул. Надо же было так разбередить ему душу. Интересно, а Феликс знает о Дани?

— А вы не боитесь?

Глаза Феличе сверкнули пронзительной зеленью:

— Что вы раскопаете какую-то особую правду? И еще раз обвините в случившемся кошмаре ее величество? Нет, как-то не боюсь. Если хотите, считайте, что вы собираете компромат на моего кузена Гая. У вас же был с ним недавно разговор?

— И это вам известно? — поразился Даг. Хотя, справедливости ради, не было в этом ничего удивительного, и от этой мысли сделалось магистру кисло и очень противно. — Я вообще не понимаю, зачем куда-то ездить. Достаточно послать запрос или залезть в закрытые архивы департамента. У меня вот пока до них руки не дошли…

Легат Церкви Кораблей отвернулся, точно утратив к мессиру Киселеву всяческий интерес.

[1] Д.Быков

[2] А.Городницкий

Часть 6. Время разбрасывать камешки. Глава 18

Эрлирангорд.

Май 1894 года.

Лобо ворчал, сосредоточенно обгрызая бахрому ковра. Ковер был руан-эдерский, ручной работы, дорогущий и мягкий, как облако. Если только облако может быть нежных бело-зеленых тонов. Лобо в подобных тонкостях не разбирался, но бахрому обгрызал ровно, как по линеечке, и на хозяйские замечания чихать хотел. А вот когда вошедший, как водится, внаглую и без доклада Лаки отпихнул его сапогом, ощерил зубы. И был бы королевский шут кусан за ногу, когда бы Даг не оттащил Лобо за ошейник.

— Ни фига себе! — Лаки, отдуваясь и радуясь нежданному спасению, упал в кресло. — Он у тебя что, кусается?

—Он же волк, а не комнатная собачка.

— Д-да... — Лаки задумчиво оглядел оставшиеся на сапоге вмятины — следы зубов. — Вот так живешь и не знаешь, где тебя смерть ждет.

Даг с трудом удержался от смеха и потребовал бумаги, которые тот принес. Покуда жив...

Это называлось — пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что. И зачем, тоже не знаю. Потому что Даг очень слабо представлял, какая практическая польза может быть, если он доподлинно узнает, что происходило два года назад в Эйле. Почему случилось Вторжение, кто открыл Врата... И каким боком со всем этим связаны исчезнувшая государыня, и Гай Сорэн, и заказанная ему, Дагу, книга? То есть, хорошо, конечно, знать, с чем имеешь дело, но вряд ли среди вероятных ответов окажется тот, который ему нужен. Тот, который вернет мир таким, каким он был прежде, и сделает живыми Мету, Пашку и... и всех остальных... и позволит ему снова жить без ненависти к самому себе.

Впрочем, ничего невозможного нет. Потому что все, что раньше казалось ему невозможным, уже случилось. При самом его непосредственном участии.

Эйленская мэрия молчала с таким упорством, как будто там засели партизаны. И плевать хотела на официальные запросы из столицы. Даже на самые, казалось бы, невинные вещи вроде требований данных из адресного стола. Такая наглость вызывала странные ощущения. Какой смысл делать тайну из ничего, когда можно сесть на поезд и через сутки оказаться на месте и все выяснить самому. Киселев имел все основания сомневаться в том, что архивные служащие отважатся послать его куда подальше. Ну, допустим, не получит он доступа к личной переписке покойного директора Корпуса. Не сохранилась эта переписка. А и не надо. Дагу вполне хватит и того, что осталось в государственных бумагах. В отчетах агентов, к примеру. Хальк — он всегда страдал искренностью высказываний, что думал, то и говорил. Или писал. А для всего прочего существуют очевидцы, знакомые и знакомые знакомых. Очень трудно отпираться в личной беседе с чинами, имеющими мандат департамента безопасности и печати.

Миксот бежал по перрону, голося и размахивая скрученной в трубочку бумагой. Лужи разбивались водопадом брызг, порскали прочь воробьи.

— На, — выдохнул Лаки, останавливаясь и протягивая Дагу послание. — Угощайся. Они соизволили ответить.

— В вагоне прочту.

— Ты поедешь?!

Как будто оставались сомнения.

Чай пах пареным веником. Видимо, такая вот грустная железнодорожная закономерность. Будь хоть посольский вагон, хоть теплушка. Даг задумчиво помешал ложечкой черную, как деготь, бурду — если верить сплетням, щедро приправленную для цвету содой. Потом вскрыл конверт.

Эйле, департамент госбезопасности округа.

Архивный централ.

20.05, 1894 год.

Эрлирангорд, Твиртове.

На ваш запрос от 13.05.1894 г. сообщаем.

Донцова Матильда, год рождения 1875, 12 апреля, в настоящее время проживает по адресу: Ужтракис, округ Эйле, Аптечный переулок, д. 3/11, кв. 4, временная прописка. Место работы — Эйленский зоологический сад, должность — технический рабочий. Образование среднее, семейное положение — девица.

На момент интересующих вас событий находилась в Эйле, Государственный закрытый лицей (Корпус). Статус — ученица выпускного класса. Информации об активных действиях со стороны объекта не установлено, как создатель не зарегистрирована. Печатных работ не имеет. Круг общения в настоящее время...

Ужтракис, округ Эйле.

Май 1894 года.

Брусчатку сплошным ковром устилали лепестки акации. И спящий у подъезда мраморный грифон был закутан в цветение, как в плащ. Пахло сладостью и — неуловимо — валерьянкой. Переулку нужно было как-то оправдывать свое название.

Подъезды доходных домов всегда вызывали у Дага необъяснимые чувства. В них было все — от агорафобии до простой человеческой брезгливости. Киселев все не мог понять, как можно жить в доме, похожем на просторный готический склеп, и сохранить при этом здравый ум и трезвую память.

У дверей квартиры, на коврике, сидел большой рыжий кошак. Даг позвонил, ощущая на себе его оценивающий долгий взгляд. Никто не отозвался. Даг на всякий случай позвонил еще, убедился, что дома никого нет, и, кивнув коту, вышел. Подъезд был сквозной, и он оказался в маленьком дворике с единственной лавочкой под старой скрюченной яблоней. В редкой листве мерцали мелкие зеленые завязи. Даг присел, обмахнув лавочку рукавом плаща. Что-то нужно было решать, не сидеть же здесь до скончанья века. В конце-концов, собираясь в Эйле, он втайне надеялся переделать кое-какие из собственных дел. Например, съездить на кладбище к Хальку. Он знал, что это будет тяжело, но не предполагал, что — так. Нечего сказать, ничего он не знает: ни причин, ни следствий, — и по-прежнему ничего не умеет предсказать. А оправдываться глупо и больно. И непонятно, кто из них двоих более мертв.

А раз так — то можно все.

Кошак был гордый. Он вышел вслед за чужаком и, усевшись на пороге подъезда, молча вперил в Дага яростные, зеленые, как халланские смарагды, глаза. Другой бы на его месте давно уж намекнул, что жрать, мол, охота. Даг вспомнил расхожую истину о том, что все хозяева похожи на свое зверье, и ему сделалось не по себе.

Вслед за кошаком из дверей возникла бабка-божий одуванчик. Зычно прокашлялась и нехорошим голосом сообщила, что ежели «мушшына» не уберется, она сей же минут идет звонить в полицию ндравов. Потому как Мотька дева во всех отношениях известная и «неча тут стыдобишшу разводить».

— А она где?

— А я знаю? — вопросила старушка флегматично, обнаружив при этом характерный акцент. — Где все нормальные люди в полдень. На работе, это ж известное дело.

Поначалу его не хотели пускать, заставляя лишний раз убеждаться в том, что понедельник — день не очень-то и хороший. И вообще выходной. Но стоило показать мандат, и все вокруг разом сделались ласковыми и удивительно сговорчивыми. И Даг узнал, как входят на территорию Эйленского зоосада с черного хода.

Волчонок крутнул лобастой круглой головой, смешно дрогнули большие мягкие уши. Янтарные глаза нашли чужака, уперлись взглядом. Наверное, подумал магистр, этим волки и отличаются от собак: настороженностью, готовой каждую минуту выплеснуться дикой яростью. Собака бы давно уже подставила пузо почесать... Но к этому он привык: Лобо тоже не подарок. Даг взял его месячным щенком из Нидского питомника и за три года насмотрелся всякого.

— Ну, поди сюда...

— Не нужно, — сказали за спиной. — Тяпнет.

Словно в подтверждение этих слов волчонок вцепился Дагу в ребро ладони. Тот засмеялся. Зубки еще те... даже сквозь перчатку чувствуются. Магистр поднял голову.

У загородки вольеры, сложив на груди руки, стояла молодая девушка в синем рабочем халате. Серо-зеленые глаза изучающе смотрели на Дага. Но совсем по-другому, чем у рыжего кошака из ее дома.

— Здравствуйте, — сказал Даг серьезно и поднялся. — Вы — Матильда.

— Мета, — сказала она и сморщила веснушчатый нос. — Просто Мета. Если, конечно, можно...

— Можно, -- кивнул Даг. До этой самой минуты он все никак не мог поверить, что Матильда осталась жива, уцелела в Стрешневском Вторжении. Ему все казалось, что в отчет из архивного централа закралась какая-то чудовищная ошибка. Потому что он совершенно отчетливо помнил, как там, на старой фабрике в предместье Эрлирангорда Пашка Эрнарский без церемоний вскинул мону Донцову на плечо, шлепнул по пятой точке, преодолевая сопротивление, а потом рысью помчался через черно-белое пространство двора и исчез в переплетениях лестницы виадука.

А потом все накрыла лавина огня. В которой не суждено было уцелеть никому. Так Киселев считал – по крайней мере, до тех самых пор, покуда не встретил королевского шута Лаки Миксота на дорожке у дома в Стрешнево. Выходит, не один Лаки выжил.

Чудны дела твои, Господи.

— Зачем вы пришли? – спросила Мета, которая, конечно же, и не подумала вспомнить Дага. -- У вас ко мне дело?

Вместо ответа Киселев вынул из-за обшлага плаща карандашный набросок портрета и протянул ей.

— Вы знаете этого человека?

— Господи, — сказала Мета. Задрожали уголки пухлых, по-девчачьи розовых губ. — Ну зачем вам все это?!

— Я надеюсь, вы не забыли.

Игрушечный паровозик спал, уткнувшись смешной нарисованной мордой в жухлую траву. Было очень тихо. В соседнем вольере бродили, то и дело всхрапывая, низкорослые эдерские лошадки, хрустел под копытами песок.

Матильда присела на скамейку, зябко обхватила себя руками за плечи.

— Вы ее знали?

— Кого? — не понял Даг.

— Дани.

Он помолчал, не зная как ответить. Потом сказал:

— Эту женщину зовут Арина Ольгердовна Камаль, в девичестве Тулупова. Фамилия вам ни о чем не говорит?

— Не говорит. Только это — Дани, а не ваша Арина. И рисунок… Это Саша рисовал, Александр Юрьевич. Зачем вы меня путаете?

На листьях ивы, нависшей плетьми над скамейкой, проступала осенняя желтизна. Запах у этих листьев был ни с чем не сравнимый. Даг вспомнил, как, казалось бы, совсем недавно, может быть, с полгода назад, в Стрешневе впервые после того Вторжения нарисовался Лаки, и когда в коридоре ему попалась навстречу Аришка, он спросил, как ту зовут. Но сперва окликнул. «Даная, — сказал он и тут же поправился: — Дани. Даниэль...». А Даг ощутил, как у него по спине забегали мурашки. Так серьезно и совершенно естественно было это сказано.

— Мета... — Он забрал у нее рисунок. — Хальк, мессир Ковальский, был моим другом. Скоро полгода, как он погиб. Я во всем виноват и...

— Чего вы от меня хотите?

— Расскажите мне, как это было. Как горел Корпус. Я прошу вас, Мета. Пожалуйста.

Все то время, пока она говорила, Даг изо всех сил старался отогнать от себя картинку. Оказалось, что быть беспристрастным наблюдателем адски тяжело. Видеть — и не участвовать, отстраниться от эмоций, заставить себя не слышать звуков и запахов, воспринимать происходящее в рассказе как голую информацию. И выжимать из нее крупицы правды.

Не то чтобы Мета врала. Просто сознание обладает странной особенностью со временем сглаживать углы, притуплять боль, создавать уверенность в том, что никто и ни в чем не виноват, так сложились обстоятельства... Даг знал это на собственной шкуре. Сознание — что-то вроде преданного пса: оно приложит все усилия, чтобы у хозяина не съехала от переживаний крыша. А как оно было на самом деле — поди догадайся.

***

Вот и мы умудрились любить друг друга

На не самой сложной из территорий…

Ю.Михайлик.

Эйле.

4 сентября, 1891 год.

Он поднимался по лестнице, нашаривая в кармане ключи и почти наверняка зная, что их там нет. Скорей всего, он оставил их в кабинете, бросил на столе среди бумаг да там и забыл. Хорошо, если Дани успела вернуться из своих скитаний, а если нет - торчи под дверью, как идиот, на радость соседям.

— Ну, наконец-то!

Хальк задрал голову. На подоконнике, по-птичьи встопорщив плечи, сидел давешний офицер – Даг Киселев. Рядом с ним примостился милорд Викентий Сорэн – младший внук начальника военного округа Эйле и Ниды генерала Даниила Сорэна и, к несчастью, кузен Гая Сорэна, пристроенного генералом Хальку в секретари в Корпусе. Подстелив на жесткий подоконник лицейскую форменку, Кешка сидел, подтянувши к подбородку исцарапанные коричневые от загара колени и уткнувши нос в коленкоровую папку. Хальк с улыбкой подумал, что со времен летнего лагеря в поместье под Эйле Кешка нисколько не изменился.

— А мы вас все ждем и ждем! — не отрываясь от чтения, сказал младший внук с легким упреком в голосе. – А вас все нету.

— Ну, по-моему, вы здесь не скучаете, — заметил Ковальский, гадая, за какой надобностью эти двое к нему явились.

— Ну да, — согласился младший Сорэн. – Дяденька Даг мне вот почитать дал... здорово!

Хальк ощутил легкий холодок под ложечкой. Дяденька Даг... Ну разумеется, ему простительно, едва ли в Уставе воинской службы прописано, какие требования безопасности следует соблюдать, обращаясь с чужими рукописями. Хотя, помнится, Даг намекал, что он и сам грешит литературным творчеством...

— И много ты прочел, дитя мое?

— Не-а, я только начал... Да вы чего?! — завопил Кешка, когда Хальк молча отобрал у него папку и ссадил с подоконника.

— Того. Здесь вам не изба-читальня. И вообще брысь домой!

— Ага, домой, — сказал Кешка и подозрительно хлюпнул носом. – А Гай сказал, чтоб я гулял до вечера и не показывался!

— Тогда к деду.

— Невозможно, — сказал Даг, до того тактично молчавший. – Милорд Сорэн уехал на «Мирабель», его до утра не будет.

Ситуация вырисовывалась в предельной ясности. Можно было, конечно, упереться рогом и предложить Дагу найти где-нибудь лодку и отвезти ребенка к дедушке на барк, сдать с рук на руки. Но тогда перспектива разговора с Дагом откладывалась в неизвестность. А Хальк мало того что Киселеву разговор обещал, так еще и сам был в том кровно заинтересован. Но вести беседу в присутствии этого чудовища?!

— Я сразу спать лягу, — сказало «чудовище», моментально почуяв слабину.

Что интересно, Кешка свое обещание сдержал. Слопав все оставшиеся плюшки и допив холодное какао, он как-то сразу осоловел и бочком перебрался из кресла на диван. Натянул на голову плед.

— Ну, вы тут бухтите, а если что, меня разбудите.

Хальк подумал, что разбудить теперь Кешеньку можно разве что залпом из всех пушек «Мирабели», но это было и к лучшему.

На столе горела лампа под зеленым шелковым абажуром, делая мир за границами освещенного круга уютным и нестрашным. Двое мужчин сидели в креслах у стола. Между ними лежала черная коленкоровая папка.

— Даг, вы, меня, конечно, извините. Возможно, я вас разочарую... Но я не буду этого читать.

— Почему? Это... так плохо?

Хальк погладил ладонью нагревшуюся под лампой обложку.

— Не знаю. Как я могу судить, не прочитав?

— Тогда почему?

— Даг, а вы знаете, зачем под Эйле стоит военная эскадра? Помните, давно… я не знаю, сколько прошло для вас времени... я обещал вам жизнь. Я рассказывал, что вы не погибнете... выживете, один из всех...

— Вы говорили, что я стану писателем. А я хотел быть офицером... как дед.

— Вам удалось совместить и то, и другое. Но дело не в этом. Помните, я просил вас найти и защитить одну женщину. Даже от меня... если понадобится. Даг, если я это прочту, вам придется исполнять мою просьбу гораздо скорей, чем того бы хотелось.

— Я думал, это просто сон такой.

— Едва ли, Даг, вы написали добрую сказку. Вы представляете, что будет, если все, что там внутри, — Хальк похлопал по обложке папки, — воплотится в реальность?

Установилось молчание, нарушаемое только сопеньем генеральского внука на диване. В этой тишине Хальк услышал, как в дверном замке провернулся ключ.

— Дани?..

Она вошла, закрыла за собой дверь и привалилась плечами к косяку. Потянула с шеи муаровый шарф.

— Помоги мне раздеться.

У нее было такое лицо, что Хальк испугался. Принимая на руки мятый, пахнущий дождем плащ жены, помогая ей скинуть туфли, он все старался заглянуть Данае в глаза. И гадал, что стряслось, а поскольку достойного ответа не находилось, воображал самое худшее.

От нее пахло мокрыми птичьими перьями, палой листвой и – едва заметно – чужими духами.

— Врача?

Она покачала головой. Шевельнулась, как живая, расплетшаяся рыжая коса.

— Я, пожалуй, пойду, — из-за спины вежливо сказал Даг.

Хальк не услышал.

Они лежали, обнявшись, в зыбкой зеленоватой полутьме, и слушали, как стучат, сегка поскрипывая, ходики на стене в изголовье кровати. Тень от маятника лениво бродила по полу: влево-вправо, перебираясь через трещину в половице и возвращаясь назад, к перевернутой сбитым каблучком вверх туфельке Дани.

— Господи, если б ты только мог представить, какая я дрянь. И главное, что все зря.

— Дани!..

— Перестань! — Она села, уткнув в подушку крепко сжатые кулаки. Сухим огнем горели глаза. — Ты что, святой, что можешь вот так мне поверить – без объяснений?! Ты даже не спросил, где я была!

— Ты уверена, что хочешь мне об этом рассказывать?

— Я была у Гая Сорэна.

— Ну, и что? — ощущая обморочную пустоту, спросил он. – Помогло тебе это? Или ты воображала, что переспав с этим мерзавцем, ты сильно облегчишь мою участь?

Дани смотрела на него горячечными синими глазами, тень от маятника прыгала в зрачках. Он глядел на эту пляшущую тень и все пытался понять, который час. Почему-то это было единственным, что его сейчас интересовало.

— Будет военно-полевой суд, и тебя расстреляют! И он сказал, что Феличе... что его кузен и пальцем не шевельнет, чтобы тебе помочь. Что он, наоборот, использует любую возможность, любой повод... Ты меня слышишь?!

— Слышу, — сказал он, не узнавая собственного голоса. От зеленого сумрака и бессонницы кружилась голова. Он протянул руку, нашарил стоящий в изголовье стакан и долго, крупными глотками, пил теплую, пахнущую яблоками воду. Зубы стучали о край. — Слышу.

— А еще Феличе сказал, что это совершенно все равно – кто там что написал.

Он закрыл глаза. Сделалось пусто и гадко.

— Так... — проговорил Хальк очень тихо. — Понятно. И ты решила, что такой способ спасти мою грешную шкуру – самый подходящий.

— Да! — выкрикнула она со слезами. — Да!! Ну, что ты на меня смотришь?! Ударь, если хочешь, только не молчи!

— Не хочу, — сказал он. — Спасибо.

Дотянувшись до рубашки, он принялся одеваться. Руки тряслись, он никак не мог справиться с пуговицами. Дани плакала, забившись в угол кровати. Стуча по половицам, укатилась под кровать янтарная запонка.

***

Даг сидел, уставившись глазами в землю. Горело лицо. Он не имел права знать таких вещей — ни о ком, даже о самом близком друге. Он не понимал, как эта рыжая с серо-зелеными глазами девчонка умудряется знать и показывать... такое... и уже ни минуты не сомневался, что нашел правильно.

— Простите, Мета. Но вы не можете всего этого знать.

— Могу, — возразила она спокойно.

— Она была настолько с вами откровенна?

— Дани? — переспросила Матильда. Сорвала ивовый листок. Пальцы нервно затеребили узкое его перышко. — Вот уж нет! А почему вы решили, что Дани?

Очень захотелось брякнуть что-нибудь про женскую откровенность. Даг искоса взглянул на Матильду и прикусил язык.

— Вам рассказывал Хальк? — против ожидания, выговорить его имя не составило Дагу особого труда. — В таких подробностях?

— Нет, — сказала она. — Гай. А подробности – я же создатель, мессир Киселев…

Часть 6. Время разбрасывать камешки. Глава 19

Мы становимся камнем, еще живые,

Уплываем под мелкой кровельной зыбью...

Ю.Михайлик

Венета, округ Генуэза.

май 1893 года.

...А на подоконниках, за пыльными стеклами, буйно колосились озимые помидоры. Улица была пуста, в подворотне, вытянувшись у ржавых ворот, спали две клочкастые дворняги; воробьи с привычным остервенением дрались за корку черствого хлеба, кем-то неосмотрительно, видать, из жалости, брошенную собакам. Звякая молочным бидоном, по другой стороне улицы спешила в лавку старушка. И все. Город вымер, дотла сожженный сухим зноем.

Ася шла, плотно прижимаясь к стенам домов, в узкой полосе тени, и с ужасом думала, что возвращаться назад придется в полдень, когда и этого убежища не останется. Зрелище помидорной рассады вызывало в Асе тошноту и какое-то странное, извращенное чувство голода. Вот так, все вместе: и голод, и тошнота. А что сделаешь. Голод — не тетка и даже не дядька, захочешь есть — и не на такие подвиги отправишься. Вчера, например, у Аси не хватило мужества выстоять длиннющую очередь за молоком, и Юрась лег спать голодным. Нажевался вместе с хлебом какой-то зелени, чуть ли не одуванчиков, как кролик... Ася сидела за столом, с ужасом наблюдая, как сын пучками запихивает в рот остро пахнущие листья, и приговаривала:

— Ты отравишься. У тебя живот болеть будет. Ты отравишься и умрешь...

Юрась, разумеется, не умер. Однако всю ночь ворочался на своей раскладушке, кряхтел, но не жаловался. Ася тоже не спала, терзалась муками совести. А поутру дала себе клятву, что сегодня выстоит все очереди, каковые ей доведется встретить.

Однако клятва ее пропадала втуне вот уже битых два часа. Ни в бакалейной лавке, ни в мясной Ася не обнаружила ничего стоящего. Так, похожая на пыль серая мука и пупырчатые с прозеленью куры. Ни то, ни другое нельзя было есть без риска для здоровья.

Женщина плелась по пустой улице, камень плавился под ногами, а вместе с ним таяла и Асина решимость. Она уже собралась, было, повернуть домой, как счастье вдруг сжалилось и решило ей улыбнуться.

Счастье это, весьма сомнительное на вид, явилось в образе древней бабки. Бабка скромненько притулилась на ступеньках бывшей зеленной, ныне закрытой по причине продовольственного кризиса. Перед бабусей на куске холстины были соблазнительно разложены рыжие деревенские яйца, головка сыра, сметана в обливном кувшине и завернутый в рядно деревенский каравай, похожий на тележное колесо. Ася на ватных ногах приблизилась к этому изобилию.

— Сколько? — прошептала она. Рот был полон нехорошей горькой слюны.

Бабка назвала цену. «Счастье», судорожно взмахнув крылушками, благополучно улеглось в гроб и накрылось медным тазиком. Было очень глупо объяснять вздорной старухе, на все лады костерившей Асину скупость, что если бы Ася захотела, то могла бы купить с потрохами не только ее саму, но и весь этот паршивый городишко. Но она — не хотела. И потому, в общем-то, не могла.

Около бакалейной лавки толпился народ. И хотя сама лавка носила весьма странное для продуктового магазина название «Символ», очередь за сахаром была насквозь реальна. Ася покорно пристроилась в хвост. Она простояла в каком-то оцепенении больше часу, изнемогая от жары и выслушивая ленивую брань. Пределом мечтаний было прохладное нутро магазина. Но вдруг перед самым крыльцом Асю бесцеремонно выдернула из очереди чья-то костлявая цепкая лапа.

— Прошу прощения, миледи. — Вид у Бертрана – мажордома родителей Вацлава, Асиного покойного мужа — был как у вытащенной из воды престарелой щуки. — Я с таким трудом вас разыскал...

Ася прислонилась плечом к стволу каштана. Кора у дерева была шершавая и горячая. Высушенные небывалой для мая жарой коричневые листья с шорохом осыпались Бертрану на покрытую испариной лысину.

— Зря старались, — не скрывая ненависти, сказала Ася. — Никуда я с вами не пойду. И не просите.

— Я бы и не просил. Но милорд Стивен...

— Что — милорд?! — переспросила Ася свистящим шепотом. Очень хотелось вцепиться Бертрану в воротник кремовой отглаженной рубашки и потрясти, как следует, чтоб зубы у него лязгнули. Имени свекра она даже слышать не могла.

— О миледи, пожалуйста!.. — управитель заморгал, видимо, угадав Асины зверские намерения. — Не сердитесь! Я бы никогда не посмел. Но милорд Стивен... он умирает, миледи. Он хочет проститься с вами и с молодым лордом.

Ася подавилась заранее заготовленным ответом. В соседней с магазином подворотне, неинтеллигентно засунув руки в карманы ослепительно белых штанов, стоял средних лет мужик и откровенно на Асю пялился. Взгляд у него был нехороший. Перспектива увидеть свекра при смерти показалась почему-то вдруг Асе ужасно привлекательной.

— Ну... хорошо, — сказала она, наконец. — Я приеду. Но одна и очень ненадолго.

Незнакомец улыбнулся. Ася ощутила, как вдоль позвоночника, несмотря на полуденный зной, стройными рядами побежали мурашки. Она обошла Бертрана, гордо и независимо вскинув голову, и устремилась по улице. Управитель, семеня, бросился за ней. Он кудахтал, как курица на сносях, и из его воплей было понятно, что милорд умирают и ждать не могут никак.

Ася повернулась. Каблуки босоножек высекли из булыжника робкие искры.

— Ничего, — сказала она спокойно. — Хочет проститься — подождет.

Департамент печати и безопасности округа Генуэза.

Архивный централ.

02. 06. 1893 год.

Эрлирангорд, Твиртове.

Анастасия Сваровски, в девичестве Томилина; год рождения 1869, 14 мая, Нида, округ Эйле. Образование высшее: Эйленский университет, факультет химии. Место прописки в настоящее время отсутствует. Последние данные — регистрация в мэрии Равены 14.03 — 12.09.1892, Портовая, 11, кв. 2. Вдова заведующего Эйленского окружного отдела образования Вацлава Сваровски, сын Юрий 6 лет. На момент интересующих вас событий находилась в Лицее (он же Корпус) в качестве преподавателя естествознания. К настоящей справке прилагаются запросы родителей покойного мужа о местопребывании невестки и внука. По кругу общения, активности создательской деятельности сведений нет.

— Браво, мона!

Давешний мужик из подворотни возник перед Асей, как чертик из табакерки. За его спиной была аллея небольшого скверика, фонтан, мокрые от его брызг лавочки. Ася отступила в траву.

— Вы кто такой? Что вам от меня надо?!

— Есть хотите? — деловито осведомился он и заоглядывался по сторонам в поисках какой-нибудь кофейни.

Она почувствовала головокружительную слабость. Желудок сжался тоскливо и болезненно. Скоро я начну выходить на панель за кусок хлеба, подумала Ася с тупым безразличием.

— Ну? — поторопил мужчина.

— Хочу, — сказала она обреченно.

Боже мой, подумала она, с ужасом глядя, как мессир Киселев — они успели познакомиться полтора часа назад — наливает в ее бокал шампанское. Еще немного, и я напьюсь, как… в общем, напьюсь. И окончательно перестану понимать, что происходит. Зачем он все это делает? Что ему от меня надо? Если то самое, то зачем такие сложности?

На блюде остывал, подсыхая корочкой сырного соуса, розово-нежный омар. Ася лениво поковыряла вилкой сдвинутую к краю тарелки зелень. Она была сыта так, что вид еды вызывал отвращение. Предстояли еще десерт и кофе. С террасы ресторации были видны пологие, заросшие сайвой горы, узкая полоска моря и развалины старой крепости. И совсем не ощущалось жары.

— Может быть, вы все-таки сознаетесь?

— В чем? — Даг аккуратно надрезал серебряным ножом зернистую на изломе дольку харабалинской дыни.

— Ну... вы же не просто так все это устроили.

— Видите ли, милая Ася. Я не отношусь к разряду тех людей, у которых на все имеются веские причины. Иногда приятно совершать и нелогичные поступки. Опять-таки... я имел честь знать вашего мужа.

Какая разница, сказал он себе, кто знал магистра департамента образования округа Эйле Вацлава Сваровски: ты или Хальк. Спустя годы это уже не имеет никакого значения.

— Он погиб, — проговорила Ася торопливо.

— Ася, — сказал Даг, накрывая ее ладонь своею. — Постарайтесь понять меня правильно. Вы были свидетелем его смерти. Верно?

Сказка рухнула, осыпавшись стеклянной пылью осколков. И все встало на свои места.

— Вы из жандармерии? — спросила Ася тусклым голосом. — Вы хотите, чтобы я вам рассказала?

Он притушил сигарету о тонкий голубоватый фарфор кофейного блюдечка. Поднял на Асю глаза.

— Я хочу, чтобы вы мне показали. Вы умеете это, как всякий скрытый создатель. И еще. Я не из жандармерии, Анастасия Казимировна. Я из департамента ликвидации.

— Я не желаю вас видеть! — женщина почти бежала. Лестница, сперва плавно уходившая вниз, теперь взлетала вверх крутыми и длинными пролетами. Ася задыхалась. Хотелось проклясть омара, мороженое и дыню. От высоты и бега кружилась голова. Даг позволил Асе бежать ровно столько, чтобы она успокоилась, потом нагнал ее в несколько шагов. Развернул к себе.

— Вы-ы!!.. — ее лицо шло неровными пятнами, жалобно кривился рот. — Как вы смели?! Это... это низко!

Он перехватил у самого лица ее вскинутые для удара руки. И сказал, отчетливо понимая, какая истерика за этим последует:

— Анастасия Казимировна, это называется — саботаж. Статья 126, часть третья, пункт «б» Уложения о наказаниях. От трех до восьми лет. У вас несовершеннолетний сын. Вы об этом подумали?

Ее лицо сломалось и потекло беззвучными слезами.

— Отпустите меня, — сказала Ася глухо.

...В тот дурацкий день она разбила последнюю пару очков. Перспектива оказаться слепой клячей среди реторт и химических реактивов университетской лаборатории ужасала. А в семь утра ни одна мастерская не работает.

Они с Вацлавом не были даже соседями: он приходил в гости к кому-то из жильцов их дома. Потом его приятелем стал высокий хмурый тип, поселившийся на третьем этаже в соседнем подъезде. Вацак засиживался у него допоздна. А иногда оставался ночевать. При встречах тип смотрел сквозь Асю и называл ее барышней, едва здороваясь. В голосе чувствовалось легкое презрение. Ася его ненавидела. А вот жену его искренне жалела. Та была молодая и не очень счастливая — так Асе казалось. Жену звали красиво и длинно: Даниэль.

Вацлав преподавал на соседнем факультете. Кажется, историю. И здорово умел обращаться со стеклом. Это у них было семейное. И он починил Асины очки. А потом написал для нее сказку, и предметы перестали расплываться и обрели четкость линий, о которой она давным-давно позабыла. Родился Юрасик. Вацак защитил диссертацию, и они поженились. Его родители Асю презирали. Они считали, что это мезальянс. Что их сын — наследник гордой и знаменитой на всю империю династии стеклодувов Сваровски — связался с авантюристкой, которая погубит его жизнь и карьеру. А когда его назначили окружным магистром образования в Эйле, они примчались к ним домой и устроили жуткий скандал. По их мнению, нобиль не может пятнать себя государственной службой, и виновата во всем «эта особа», которая за недолгое время сожительства успела привить их сыну неподобающий взгяд на порядок вещей. Вмешался, как ни странно, верхний сосед. И Ася хохотала до слез, когда выяснилось, что это он устроил Вацлаву такое счастье, порекомендовав его кому надо, и что он «лицо, приближенное ко двору» и депутат Стортинга. Аристократические свекор со свекровью заткнулись и ушли оскорбленные, пообещав нажаловаться в столицу. Напутствие, прозвучавшее из уст депутата им в спину, было неприличным до чрезвычайности.

...— А потом? — спросил Даг.

Ася пожала плечами. Они сидели на выходящей во внутренний дворик веранде, над головами, сквозь увитую плетями дикого винограда решетку, проступали редкие и очень яркие звезды. Было тепло, пели цикады, и пахло сухой горечью листьев.

— Потом неинтересно. Мы почти не виделись: он работал как одержимый. А свободное время проводил в мэрии и в Корпусе. Чего-то там добивался... Потом случилась эта катастрофа...

— Простите?

— Он мне не рассказывал, я узнавала из газет. Ну, когда поезд рухнул с Эйленского моста. Столько народу погибло... А потом оказалось, что это дело рук кого-то из воспитанников Корпуса... или даже директора. Никто так и не успел разобраться, хотя расследование, кажется, проводили. Да, а еще было официальное заявление в газетах Легата Церкви... что, мол, неважно, кто на самом деле виноват, а дело в том, что система такая сложилась, когда всем все позволено, и некоторые эту систему изо всех сил защищают. Вот они, мол, и есть самые виноватые, и с этим будет покончено. Только это все потом, уже после пожара... Я даже не знала, что Вацлав замешан во всей этой дури, хотя могла бы и догадаться, идиотка, они же с Хальком друзья были не разлей вода...

Так, подумалось Дагу с горечью. Теперь, спустя два с лишним года, это называется «дурь». Несмотря на то, что из-за этой «дури» погибла куча народу. Дети. Вацлав, которого он почти не знал, но от этого не легче. Ценный опыт... Да любой из них — в том числе и Хальк, и Алиса, — предпочел бы его не иметь. Киселев представил, как это могло бы быть, — именно представил, потому что просить Асю, чтобы показала, Даг не хотел и не мог.

Он закрыл глаза и увидел сложенные из желтоватого песчаника массивные стены Корпуса с бойницами, ощетинившимися дулами карабинов. И море, похожее на суп с железными клецками, так много было в нем кораблей.

Три человека в пустом развороченном кабинете: стулья опрокинуты ножками вверх, и развинчена до последней подвески массивная люстра - голая груша лампочки на черном шнуре в окружении бронзовых штырей. Шуршат под ногами листы бумаги.

— Вы что, вконец спятили?!! Они же дети! Вы понимаете, де-ти!!

Сухощавый высокий человек в сером цивильном костюме орет, кривя белое лицо. Рядом с ним — еще один, Дагу очень страшно узнавать его. Они спиной к окну, из-за плеча Вацлава проглядывает предгрозовое небо с бледными прожилками молний. Офицерский чин в мундире слушает с кислой миной.

— Они — не дети, мессир Сваровски. Они военные преступники, как, впрочем, и вы... и вы, мессир Ковальский, к моему глубочайшему сожалению.

— Но можно найти иной выход.

— Я вижу пока только один. Уговорите их сложить оружие. Убедите их выдать военным властям мессира Сорэна.

— Которого?

— Не прикидывайтесь дураком, Александр Юрьевич.

— Допустим. И что тогда?

— Дети выйдут. Вы останетесь. Ведь вы же не будете отрицать, что именно с вашего молчаливого попустительства... в конце концов, вы же отвечаете за ваших воспитанников.

— Отвечаю. Что с ними будет?

— Все останутся живы. И преступный создатель, буде отыщется, и мятежники. Вам этого достаточно?

— Нет. Я слишком хорошо знаю, что такое спецучреждения, в том числе и детские. Это та же самая смерть, только куда более медленная и мучительная. И потом, они не согласятся. Мы слишком хорошо их воспитывали.

— И что вы предлагаете?

— Ничего. Подите, мессир Юнгвальд, к черту!..

Потом из моря, вздымая лавины воды и бурые клочья водорослей, поползла заградительная цепь. С какого-то из мониторов грянул первый выстрел, плюнули в ответ огнем карронады со стен -- то есть нет, это ему так показалось. Но сначала Даг увидел взмывающее из-за горизонта и стремительно приближающееся узкое драконье тело, и бастионы старого форта вдруг надвинулись и стали прозрачны, как промасленная бумага, и вспыхнули так же легко и радостно.

И еще Даг увидел человека в лиловой сутане, выбегающего на полукруглое крыльцо лицейской Храмины и рвущего с груди хрустальную карабеллу.

Синие осколки брызнули на брусчатку.

...— Даг, что с вами? Вам плохо?

— Пойдемте в дом, Ася...

Крохотная комнатка: продавленный диван, в углу раскладушка, бюро и трехногий венетский стул. Юрась посверкивает глазами из-за пухлой книжки. Перед ним на диване стоит тарелка, на которой полно всякой еды. Праздник желудка. Желание матери сохранить остатки гордости и независимости этому ребенку давно поперек горла, но он уважает ее и чтит память отца. Когда горел Корпус, Юрасю было три года, едва ли он что-то помнит.

— У меня сохранились фотографии. Показать?

— Покажите.

Она вынимает из ящика бюро замшевый, плотно набитый футляр, кажется, из-под какой-то косметики. Вытрясает на диван содержимое.

Лица, искаженные светом магниевой вспышки десятки лиц глядят на Дага со старых дагерротипов. Он берет наугад, и горло сжимает спазмой.

— Вы его знали?

— Это младший внук генерала Сорэна. Викентий... Кешка. Один из первых, кто...

— Я знаю.

Ася вздрогнула.

Юрась помог Киселеву вытащить на террасу подушку и плед и ушел, задумчиво дожевывая на ходу веточку петрушки. Даг лег, не раздеваясь. От топчана пахло рассохшимся деревом, подушка сквозь наволочку колола щеку острыми травинками. Даг лежал и смотрел в небо. Звезды были очень близко и почти не мерцали.

Он уже засыпал, когда в углу террасы возникло какое-то движение. Даг наощупь нашел спички, чиркнул, поднес огонек к свече. На ступеньках в тоненькой рубашке стояла Ася и глядела на него дурными бабьими глазами.

Не говоря ни слова, Даг прижал пальцами фитилек.

Часть седьмая. Галерники свободы. Глава 20.

ГАЛЕРНИКИ СВОБОДЫ.

И это вроде бы обвал,

И все чисты, невинны сплошь,

И никого из окружающих не упрекнешь вовек.

И этот, кажется, неплох,

И этот, вроде бы, хорош,

И сам я тоже умный, добрый, милый, честный человек...

М.Щербаков.

Глава 20.

Июнь, 1894 год.

Эйле, окрестности.

Дом стоял на пригорке, в окружении мачтовых сосен. Двухэтажная усадьба с мезонином и каминными трубами. Белые стены в дождевых потеках и проплешинах отлетевшей штукатурки. Перед домом на неухоженной, заросшей сорняками клумбе цвели, вопреки всему, пышные, похожие на розовые капустные кочаны, пионы.

На деревянных перилах веранды, томно свесив между облупившихся балясин роскошный хвост, возлежал шоколадный толстый котяра. На звук автомобильного клаксона он лениво приоткрыл зеленый глаз, и Дагу сделалось неловко. Вот, приперся без приглашения... Магистр некстати подумал, что, окажись на месте кота настоящий хозяин усадьбы, он едва ли испытал хоть малейшее замешательство.

Зато Лаки не смутился нимало. Исторгнув из груди прерывистый вздох, Миксот дождался, покуда авто замедлит ход у крыльца, выскочил, вспахав сапогами мокрый песок дорожки, и вцепился в котика, зажмурившись от восторга.

— Я знал! Вот так и знал!..

Даг поневоле задался вопросом, сколько лет мессиру Миксоту. Но поскольку внятного ответа не находилось, а соблюдать приличия в чужом доме все-таки следовало, мрачно посоветовал Лаки отпустить неповинное животное.

— Ты не понимаешь! — сказал Миксот с мечтательным выражением на лице.

Тут он ошибался. Про то, что Лаки в детстве таких котиков обожал до беспамятства, Киселев помнил прекрасно. О чем тут же Лаки и сообщил.

Миксот раскрыл глаза. Разжал руки, выпуская котика. Тот шлепнулся на песок и принялся возмущенно вылизывать хвост: затрогали, мол, загладили. Лаки еще несколько мгновений смотрел на Дага, будто ожидая, что сейчас магистр одумается и скажет что-нибудь более достойное. Но магистр молчал, и тогда Лаки, покрутив у виска пальцем, проговорил жалобно и как бы извиняясь:

— Даг, ты заболел, да? Какое детство, Даг, что ты несешь?..

Киселеву сделалось жарко и тошно, и пустая аллея поместья поплыла перед глазами. Не мог он помнить ни детства Лакиного, ни пристрастия к котам, ни дома этого с мокрыми пионами на клумбе и пустой террасой с бронзовым чудищем чаеварки среди толковища немытых чашек на столе... Это все было из другой, не его жизни, и оставалось только гадать, как же так выходит, что эта чужая жизнь порой представляется Дагу куда отчетливей и реальней, чем его собственная.

Он поднялся на крыльцо, оставляя влажные следы на уже успевших подсохнуть половицах. Позабыв подставить чашку, отвернул фигурный вентиль на чаеварке. Даг был уверен, что внутри пусто, но тягучая почти черная капля упала на пальцы, потом еще одна. Запахло пьяной вишней.

— Тут никого нет, — сказал Лаки, уже успевший осмотреть дом и дворовые постройки. – Пойдем.

Даг в задумчивости облизнул липкие от вишневой наливки пальцы.

— Куда?

— Пойдем, - с нажимом повторил Миксот и почему-то улыбнулся.

Усыпанный меловыми камешками проселок тянулся и тянулся среди негустого соснового бора. Авто, по настоянию Лаки, пришлось оставить в поместье. Миксот уверял, что если ехать на машине, ничего не получится. Что именно должно получиться и почему ради этого стоит бить ноги несколько часов кряду при том, что времени катастрофически не хватает, Киселев не знал. У Лаки было такое лицо, что Даг просто побоялся спорить или спрашивать.

Они сидели на усыпанном слежавшейся мокрой иглицей пригорке у дороги. Солнце, пробираясь меж стволами сосен, мягко светило в висок. Лаки молчал, сосредоточенно обдирая пух с недозрелого одувана. Совсем как недавно Аришка. Даг вдруг подумал, что тогда хотел спросить у Аришки что-то совсем другое, вовсе ее вымышленные родители его не интересовали. Но вот же чертова вежливость!.. он хотел спросить у нее про Халька и так и не спросил.

— Лаки.

Мискот дернул плечом. Это могло означать как предложение отправляться с вопросами далеко и нафиг, так и приглашение к разговору. Даг решил, что последняя версия удобней. В конце концов, зачем-то же Миксот его сюда приволок, а теперь сидит, как Аленушка над болотом.

— Лаки, а правда, что тогда, в лагере, Феличе был у вас управляющим?

— Он не у нас был, а в поместье.

Даг подумал, что опять спрашивает совсем не то, и что нужно, наконец, выяснить у Миксота подробно, что за сказку писал Хальк в этом поместье, и тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. Солнце сместилось, ударило в глаз ослепительной иглой... длинная золотая вспышка расколола темноту за окном, и гулкий грохот сотряс дом. Эхо заскакало между стенами, звякнули мелкие стекла в витражных окошках. Как бы в ответ над усадьбой опять громыхнуло, басом загудела жестяная крыша. И прямо перед собой в открытую форточку Лаки увидел пылающий старый дуб на задворках дома.

— Ой, — сказал Лаки. — Па-ажар!!

Но ему никто не ответил. Стояла душная предгрозовая тишина, в которой треск огня казался чем-то ненастоящим. Лаки зябко поежился.

Он уже третий раз пробегал по одному и тому же коридору, но не слишком понимал это. Просто стены, повороты и обстановка казались подозрительно знакомыми. Наконец Лаки уперся в хлипкую на вид дверцу, со всего маху пнул ее сандалей и тоненько взвыл. Дверца оказалась дубовой.

Как ни странно, она распахнулась. Лаки справедливо почел это наградой за пожар, боевые раны и вожделенного кота и, хромая, вошел. Дернулось пламя свечей. Сидящие у длинного стола люди в древних одеждах замолчали и уставились на ребенка. А ребенок вежливо пригладил чуб и невинно спросил:

— Дядя Феля, а можно котика погладить?

Наверное, они решили, что он привидение. Или что его вообще нет. Что просто гроза и сквозняк. Сидевший у края стола, поближе к Лаки, мужчина поднялся и, обойдя Миксота, будто пустое место, аккуратно запер дверь. Судя по тому, как он налегал на жидкую с виду створку, у Лаки создалось впечатление, будто дверь еще и обшита листовым железом.

— Итак, милорды, мне нужно лишь ваше согласие. И я бы просил вас ускорить свое решение, потому что еще немного -- и будет поздно. Это только в сказках сказка нескоро сказывается.

Голос звучал из глубины комнаты, глуховатый и странно знакомый, Лаки никак не мог понять, где именно он его слышал. А в том, что слышал, сомневаться не приходилось.

— Вы уверены, что это допустимо – использовать вашу... м-м... посланницу в наших целях?

— А вы можете предложить другой способ? Или воображаете, что если разделить божественное возмездие на многих, оно станет легче? Так это только глупым детям из Круга пристало так заблуждаться. И потом, я уже сказал, когда вторая половина нашей с вами сказки... жизни... будет дописана...

— В ваших силах сделать так, чтоб не была.

Раздался смешок, от которого Лаки продрало ознобом.

— В моих силах? А кто-нибудь из вас, милорды, пробовал убить создателя?

— Даг! Ну, Даг же!! Да очнись ты, наконец!

В голосе Лаки было столько отчаяния, что Киселев поневоле открыл глаза. Солнце медными струнами протянулось вдоль сосновых стволов. Он лежал, откинувшись затылком на сырую иглицу, а Лаки сидел над ним на корточках и тоненько подвывал от отчаяния и испуга.

— Лаки, скажи мне честно, — вместо того, чтоб успокоить камер-юнкера, проговорил Даг, морщась от привкуса крови во рту. – Вот только не ври, ладно? Кто стрелял на коронации?

Миксот растерянно захлопал соломенными ресницами.

— Да откуда я знаю?.. Я ж там не был. И никто не знает, Даг, честное слово.

— Ну, никто – это вряд ли.

— А ты знаешь? Ты нашел, да?

— Потерял... – проворчал Даг, поднимаясь. – Ты, кажется, меня вел куда-то? Ну, так пошли.

Лаки швырнул камень, и юркий краб, выбравшись из-под кирпичных обломков, боком заспешил к воде.

От маяка мало что осталось. Полтора яруса, груда черных балок и битого кирпича, расколотые лестничные пролеты – все занесенное песком и гниющими прядями водорослей. Казалось, воздух до сих пор пахнет гарью.

Даг присел на лежащий в стороне валун. Камень был странной формы, с полукруглым ровно обтесанным краем и выемкой в середине. Как будто чаша с отбитым постаментом. В углубление набился песок и чаячьи перья.

— Вот, — сказал Лаки с нажимом. – Это все здесь и было.

— Что – все?

— Это маяк, — сказал он. – Тот самый, с которого Хальк впервые открыл Чаячий мост. И это неправда, что он разбился! Я же сам видел! Все побежали, а я остался...

— Кто разбился? Зачем побежали?! Лаки, ты можешь говорить по-человечески?!!

— Я и говорю, - обиделся Лаки. – Мы в Яррановом поместье жили, ну, летний лагерь, и Хальк работал у нас воспитателем, а Сорэн, ну который Феличе, мажордомом. И мы уговорили Халька в последний день сходить на этот чертов маяк... А там солдаты и Одинокий Бог! А с другой стороны государыня и Сорэн. Только в сказке про это ни разу не было, не писал Хальк такого!

— Лаки, что ты плетешь?

— Заткнись! Они под маяком свалку устроили, а мы внутри, как в мышеловке. Потом Хальк нас отправил, а я остался.

— Зачем?

— Как зачем? — удивился Лаки. – Помогать.

Даг представил себе все это очень отчетливо. Толпа одуревших от жары и боевого азарта мужиков, Феликс, Алиса и эти двое – одному девятнадцать, а другому едва за десять перевалило. Помощник, блин...

— Понимаешь, Даг, когда Краон стал орать, что мы с Хальком заложники, а Алиса пошла к нему, и тогда Хальк с маяка сиганул... в общем, оказалось, что это Чаячий мост. Что он взаправду есть. Только, Даг, миры не тогда соединились. И Хальк с Алисой тут не причем. То есть, без них, конечно, ничего бы не вышло, ну, если бы они эту сказку про наш мир не писали.

— Хорошо, -- с трудом продираясь сквозь сумбурный рассказ, согласился Даг. – Они ни при чем. Придумать – еще не значит сотворить, а сотворить – не значит воплотить в жизнь. Это я давно понял. А кто причем? Адмирал Шардель?

— Не-а, — Лаки широко улыбнулся, как будто недогадливость магистра доставляла ему несказанное удовольствие. – Адмирал Шардель не причем тоже. Ты ж у нас умный, Киселев, ты магистр. Ну, так сложи два и два и сообрази. А я помолчу, потому как на свободе погулять еще охота.

Когда они возвратились в усадьбу, уже почти стемнело. В воздухе одуряюще пахло ночными цветами, и песок дорожки скрипел под сапогами. За всю дорогу, сколько Даг не пытался, он не вытянул из Лаки ни слова. Миксот уворачивался с упорством, достойным лучшего применения, твердил, что он нобиль и слово давал, и Даг, вконец озверев, пообещал милорду Миксоту, что как только они вернутся в столицу, разговор продолжится в более подходящей обстановке. В смысле, в Твиртове.

— В Твиртове ты лучше Яррана пригласи, — посоветовал Лаки. – Вон он, вернулся из скитаний, на террасе чай пьет. Пошли, хлебнем по чашечке на дорогу.

Мессир Ярран, барон Катуарский и Любереченский, восседающий на веранде, был монументален, как памятник самому себе. Невзирая на заляпанные глиной сапоги и такую же куртку, в распахнутый ворот которой, впрочем, проглядывала кипельно белая рубашка и массивная цепь с магистерским медальоном, утопающим в кружевной пене... Тяжелый двуручник прислонен к перилам. На столе походная чернильница и скрученная в трубку хартия, уже запечатанная красным сургучом. Попыхивает посреди груд немытой посуды медное чудище чаеварки, распространяя по веранде запах пьяной вишни.

Такое ощущение, что Ярран готовился к этому визиту. Ждал день за днем. Завещание написал вот... Даг ощутил, как сводит скулы.

— Вечер добрый, мессиры, — сказал Ярран тусклым, лишенным всяких интонаций голосом. И Даг в который раз удивился про себя, пытаясь понять, что могла найти государыня в этом человеке.

Впрочем, тогда, в Шервудском лесу, Ярран выглядел совсем по-иному и речи вел совсем другие.

— Чай пьете? — поднимаясь на террасу, спросил Даг.

— Эт-та что?.. — Ярран держал на распяленных пальцах грязный, в бурых пятнах кусок бархата, обшитый по краю непонятной, мокрой и слипшейся дрянью. И его колотило, потому что он четко знал: прежде это было зеленым, отороченным горностаем парадным платьем, и еще неделю назад Алиса смеялась, примеряя его перед зеркалом.

— А вы не догадываетесь?

Феличе наклонился, что-то высматривая в траве, заинтересованно хмыкнул, присел на корточки. Развел ладонями мокрые от ночной росы стебли и поднял с земли то, что осталось от королевского венца. Задыхаясь, Ярран созерцал покореженные серебряные зубцы. Спющенный обруч, вмятина у левого виска...

— Что здесь было?

У рта Феличе задергалась жилка.

— Я полагал, милорду известно это лучше, чем мне.

— Почему? Я... я был занят этой ночью.

— А вы думаете-э, что женщины все всегда узнают... э-э... последними? — Айша отодвинула ветку жимолости, как театральную штору, и вышла на поляну. Трубочка дымилась в ее небрежно отставленной руке. — Ей-Богу, милорд, вам сейчас следует думать не о ваших ночных... э-э... подвигах, а о государстве.

Ярран тупо уставился на забрызганную бурым траву.

— Ее нашли?

Сорэн отвернулся, давая понять, что разговаривать тут больше не о чем. В ярком свете утра лицо его было серым, пятна желтизны залегли на подсохших скулах. Он покачал в ладони выпавшие из венца осколки янтаря и поднял глаза на подошедшего неслышно Дага.

— Киселев?

— Ее нашли? Отойдите.

— Зачем?

Вместо ответа Даг досадливо дернул плечом. Объяснять что-либо не было времени, хотя в душе он подозревал, что времени теперь будет прорва, просто девать некуда...

Понемногу начал стекаться народ. Шушукались за спинами, дергали Айшу и требовали разъяснений. Но, вместо разъяснений, с разных концов поляны одновременно слышались команды Дага: место оцепить, посторонних удалить, произвести осмотр, подозреваемых задержать до выяснения... а личному шуту государыни...

— А его нет, — растерянно прозвучало в толпе. — И вчера не было.

Даг кашлянул. Где холера носила вчера бывшего камер-юнкера — знали немногие. Так сказать, узкий круг ограниченных лиц. Если понадобится, алиби этому разгильдяю он обеспечит. Потому как, в самом деле, ну зачем Лаки смерть государыни. А если начинать искать, кому это выгодно, можно наискать тако-ое... И вообще, нет ничего хуже мучиться подозрениями к близким тебе и отчасти родным людям. Хотя... Яррана бы он назвал близким в последнюю очередь. И выгода его представляется очень смутной... не может дело заключаться только в ночной пьянке и ее последствиях, с другой стороны, как честный человек, Ярран теперь обязан жениться на этой дурочке, которую выиграл на пьяном ночном турнире, а какая может быть женитьба, если ты другой обещался. Но и матримониальные проблемы ведь можно решать по-людски.

— Так, — изрек Даг негромко, но над поляной повисла вдруг оглушающая тишина. Но уже через секунду прокатился сперва общий вздох, а после -- единое движение назад: это почтеннейшая публика заметила в руках у Яррана окровавленное платье Алисы. И стало понятно, что разговоры о Лаки здесь и сейчас неуместны — как и о ком-нибудь еще. Что разговоры эти будут вестись в столице, в тишине кабинетов, а возможно, и казематов Твиртове, и останутся разговорами... потому что дальше будет смута, и незвестно, чем все кончится, а военное положение дела не спасет, и...

— Что. Это. Такое?

В руке Феличе, протянутой к нему, была булавка, длинная игла с хризопразом в капле ушка. Такими шпильками женщины закалывают волосы.

— Отойдем, — сказал Феличе.

Даг вернулся на поляну, когда народ окончательно рассосался. Трава была вытоптана до основания, костер едва дымился. Над тлеющими головешками на бревне сидела Айша, задумчиво грызя трубку. Даг подумал, что за полгода, прошедших со Стрешневского вторжения, руан-эдерская принцесса здорово изменилась. И не амнистия, объявленная государыней, тому причиной.

— Хотите? — Айша протянула магистру серебряную с черненым эдерским узором фляжку. Даг молча свинтил крышку, приложился губами, хлебнул, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Горло мгновенно обожгло, Даг закашлялся.

— Ч-что это?

Айша красноречиво пыхнула трубочкой.

— Только не говорите, что вам сейчас это не нужно.

Даг вытер выступившие из глаз слезы. Мона Камаль оказалась права, как всегда.

— Вы что-то хотели мне сказать, миледи?

— Я хотела вас попросить. Чтобы вы не торопились искать правых и виноватых в том, что случилось. И крепко думали, прежде чем принимать решения.

— Вам что-нибудь известно?

— Э-э... то же, что и всем остальным. Я только делаю другие выводы. Чего и вам, мессир, э-э... советую.

Благо, что тогда у него хватило ума внять советам моны Камаль. И, как Феличе ни настаивал, Даг не арестовал никого. Заявил, что улик нет, и потому он не видит достаточных оснований для таких решений. Мало этого, он даже мотивов для преступления не видит. Какие-такие враги государства? На мистерию же поехали самые-самые, проверенные!.. Ах, и амнистированные были? Милорд Сорэн что, хочет сказать, будто государыня напрасно помиловала бывших изменников Короны? Но ведь она последовала его совету, если это, конечно, не сплетни…

И с какой стати он должен подозревать Яррана? И в чем? В убийстве из ревности? Из какой ревности? Милорд Сорэн что, позволяет себе усомниться в добродетельности государыни? Даг не стал говорить Феличе о том, что было уже почти совсем светло, когда он заглянул в королевский шатер, чтобы сообщить Алисе о том, что Врата закрылись.

— Чай пьете? — поднимаясь на террасу, беззаботно осведомился Даг. – А мы вот тут вас дожидаемся, обыскались уже.

— Я уезжал по делам.

— Ну да, — согласился Даг, вспоминая, что подписки о невыезде он с Яррана так и не потребовал, а посему барон Катуарский волен разъезжать где угодно и никому о своих передвижениях докладывать не обязан.

— Мне собираться?

Даг всегда удивлялся, как это у обалдуя Лаки, когда нужно, выходит становиться таким незаметным, почти прозрачным, и вписываться в любую тень, в каждую выемку стены...

Неслышными шагами Лаки поднялся за спиной у магистра на террасу и замер у стола, в полушаге от Яррана. Даже дыхания не стало слышно. Сам Даг не особо напрягался. Он-то понимал, что Ярран — честный человек, насколько вообще возможно быть честным при данных обстоятельствах.

— Да нет. Мы так, поговорить приехали.

— Поговорить? О чем?

— О жизни, — сказал Даг. – И о любви.

— Это касается только меня одного.

— Ай, какие мы гордые и благородные, — без всякого яду в голосе проговорил Даг и подвинул к барону чашку. — Наливай, что ли?

По лицу Яррана было что-то не заметно, чтобы он собирался стать им родной матерью. И вообще проявлять чудеса гостеприимства. И поэтому изголодавшийся Лаки, твердо решив взять свою судьбу в собственные руки, занялся самообслуживанием. А именно, помахал у Яррана под носом постановлением на обыск, которое Даг на всякий случай сочинил перед отъездом, и ушел в дом за чистой посудой. Вернулся оттуда, сияя, как королевский империал, и горделиво водрузил на стол, впридачу к чашкам, вазочку с ирисками.

— Какая прелесть! — восхитился Даг. Нахальный Лаки сейчас же запустил лапу в вазочку. Зашелестела обертка. Лаки сосредоточенно сжевал ириску и, потянувшись за следующей, невинно осведомился, не может ли Ярран накоротке свести его со своими поставщиками.

— Лаки, уймись.

— А что, что такое?!..

Вместо ответа Даг поглядел на камер-юнкера так, что Миксот почел за благо заткнуться и вообще исчезнуть с террасы.

Горела лампа под матовым стеклянным колпаком. Ночные бабочки летели на свет, бились крыльями. Пахло пьяной вишней и мокрыми цветами из обступившего террасу сумрачного сада. Хотите, я возьмусь пристроить ваши рукописи? Но только стихи...

— Ярран, вы можете мне рассказать, как вы нашли ее?

— Кого? — удивился Дагов собеседник.

— Алису. Если вас, конечно, это не затруднит.

Поле было белое-белое, укутанное новорожденным снегом. Мелкие облачка плыли над ним, и белесое зимнее солнце заливало равнину неярким светом. Малиновые шапки татарника казались на белом сполохами живого огня.

Кони шли по протоптанной среди сугробов едва заметной тропке, белый пар срывался с их мягких губ и таял в морозном мареве. Было первое утро новой зимы.

Поле выгибалось к горизонту округлой чашей, и далеко, на самом ее краю, на ощетинившемся жухлой травой взгорке, черными верхушками подметая низкое небо, стояли сосны. Длинные и прямые их тени были почти не видны на снегу. Там, за взгорком, в заметенной вчерашней вьюгой ложбинке пряталась давно заброшенная капличка и при ней — заросший быльем погост. Замшелые, источенные временем и ветрами кресты торчали из сугробов, как насмешка. Ярран отчетливо, словно наяву, представил себе их. И рушники с выцветшей красно-черной вышивкой-оберегом по обтрепавшемуся краю... Он не любил ездить через этот погост, ни зимой, ни в какую другую пору, но сейчас иначе не выходило. Во всяком случае, так утверждал его мажордом Феликс Сорэн.

— Мессир, гляньте.... — Феличе растерянно дернул поводья и остановился. Наст впереди был истоптан копытами и забрызган кровью. Поверх этого страшного месива уже напорошил свежий снежок, но глядеть все равно было отвратно. Ярран отвел глаза, но через мгновение, замирая от того, что уже увидел, но еще не осознал, повернул назад.

На снегу, скорчившись, лежала женщина. Рядом с нею, слишком близко, чтобы быть нарочно мимо спущенными, торчали охвостья арбалетных бельтов.

Ярран машинально сосчитал: семь.

Восьмой торчал из спины лежащей.

— Проклятие на эту землю, — негромко и отчаянно сказал за спиною Яррана Феличе.

Часть седьмая. Галерники свободы. Глава 21.

Глава 21.

И просыпаюсь я, какой-то кислый вкус

Держа во рту, и голосом вполне чужим

Клянусь вперед блюсти антитабачный курс,

Вегетарьянство и сплошной режим...

М.Щербаков

А вернулась — ей привет: анонимочка...

А.Галич

Генуэза.

Июнь 1894 года.

Петух стоял на одной ноге, как эдерский страус. Налетающий ветерок колыхал черные с прозеленью перья хвоста, солнечные искры горели на шпорах. Петух был великолепен просто классически. На скрип открывающейся калитки он повернул голову. Дернул малиновым гребнем, скосил глаз, издавая негромкое, но вполне угрожающее хлохтанье.

Хальк невольно попятился. Вид у петуха был решительный, а воевать с домашней птицей именно сейчас в планы Ковальского никак не входило.

Сидящая у стола на террасе женщина подняла голову.

— Извините, мона, бога ради. Но мне сказали, что вы сдаете комнаты.

Вокзал был оцеплен. Но, судя по количеству жандармов и плотности оцепления, встречали особу не слишком высокого ранга. Так, на уровне магистра какого-нибудь заштатного департамента. Вроде «труда и общественного здоровья». То есть, существовала надежда, что это развлечение ненадолго.

Из динамиков неслась хриплая «Славянка». Неподвластные ни патрулям, ни мору и гладу бабки сновали по перрону, предлагая пассажирам разнообразную снедь и зазывно приоткрывая матерчатые авоськи, из которых торчали запотевшие горлышки пивных и лимонадных бутылок, сушеные рыбьи хвосты и колбасные кольца. А еще вишни в протекающих бумажных кулечках, бархатные абрикосы и вездесущие, как зараза, семечки.

Хальк чертыхнулся. Надо ж было так невовремя приехать. Конечно, выбраться из вагона – дело пяти минут, невзирая на то, что из-за оцепления посадку-высадку притормозили. Но оказаться вот так, за здорово живешь, сейчас в жандармерии в его планы никак не входило. Вообще-то он рассчитывал доехать до Руан-Эдера, но очень скоро стало понятно, что некогда столь гостеприимно распахнутая граница теперь прикрылась до неширокой щели, бдительно охраняемой таможенниками и военными.

В общем, сплошные глупости.

Тетки стояли вдоль вагона плотным осадным строем. Думали, раз он тут в окно пялится, может, купит у них чего. Вишни капали на серую от пыли и зноя брусчатку перрона. Хальк виновато пожал плечами и, чтобы не смущать женщин, отвернулся к другому окну. В которое, к тому же, кто-то вот только что стукнул камешком.

Под окном обнаружился мальчишка лет примерно десяти, белобрысый и загорелый до черноты, в живописных лохмотьях, которые совсем недавно были вполне цивильными рубашкой и шортами. Мальчишка корчил рожи, отчаянно жестикулируя и поминутно оглядываясь. На вокзального попрошайку он был явно не похож. Вполне домашнее, хоть и вольное дитя.

Хальк приналег, сдвигая вниз оконное стекло.

— Тебе чего, ребенок?

— Прыгайте сюда. Тут сейчас состав подадут, вас никто не увидит.

— По-твоему, я похож на психа?

— Ага, — простодушно согласился ребенок. – А еще на портрет из книжки.

Он задрал рубашку, показывая засунутую под ремень брезентовых шортов книгу: затрепанное до невозможности довоенное издание «Стрелков». Хальк в глубине души поразился раритету. Сколько ему помнилось, там, на задней обложке, была их с Алисой фотография. Где им лет по двадцать (с поправкой на разницу в возрасте), и сзади море и сосны... Первое, оно же и последнее их совместное издание.

— Сейчас по вагонам с проверкой пойдут, - сказал мальчишка.

Хальк до отказа выжал вниз тугую оконную раму.

— Ну-ка, отойди...

Через путаницу рельсов, спотыкаясь в пахнущей солидолом высокой траве, они выбрались к забору и, протиснувшись между горячими чугунными прутьями, оказались на окраине привокзального скверика.

— А вы ничего, — со сдержанным одобрением заявил Хальков спаситель, оттирая под тоненькой струйкой фонтана изгвазданные в мазуте колени. – Я думал, писатели — они совсем не такие.

— А какие?

— Ну... солидные. Из вагонов не прыгают.

— И по шее не дают.

— А детей бить аморально, — сказал он, на всякий случай отодвигаясь по бортику фонтана подальше от карающей длани. – Слушайте, а это правда вы?

— Правда я.

— Ну вот... – он придирчиво осмотрел слегка побледневшие мазутные разводы на ногах и решил, что, по-видомому, лучше все равно не будет. – Ладно, пошли.

— Куда?

— Домой. Или вы под кустом жить собираетесь?

Хальк отчетливо представил картину. Является под вечер ненаглядное дитя домой в сопровождении чужого подозрительного дядьки и заявляет обалдевшим от счастья родителям, что «он у нас поживет немножечко».

— Не думаю, что твои мама с папой мне обрадуются.

— Обрадуется, куда ей деваться. Мама. Отца нету. Вы ей скажете, что комнату хотите снять, она как раз нового квартиранта ищет.

— Кстати, а зовут тебя как?

— Не «кстати», а Юлек. То есть Юлиуш. Раецкий. Ну, пошли, уже времени сколько...

Припорошенная серой пылью длинная лаковая «каталина» рванулась с места, вспугнув спавших на карнизах голубей. Дага откинуло на сиденье, вжало плечами в кожаную мягкость подушек. В приокрытое окно ворвался ветер -- плотный, пахнущий морем и степью, он хлестнул в лицо, забивая дыхание. Даг закрыл глаза и не видел, как авто огибает сперва пустую вокзальную площадь с редкими шеренгами оцепления и унылой пожарной каланчой, а потом несется вниз и вверх по улицам, пробитым сквозь меловые скалы, покрытые колючими зарослями дрока и южных акаций.

На особенно крутом повороте, когда авто тряхнуло, Даг вздрогнул в сонном оцепенении, оглянулся в заднее окно. Там стремительно убегал назад чахлый скверик с фонтаном и лавочками. На бортике фонтана сидел, закинув ногу на ногу, средних лет мужчина и, задумчиво поплевывая в воду вишневые косточки, наблюдал за мальчишкой, который с сосредоточенным видом отмывал под тонкой струйкой воды чумазые колени.

Коридоры Сената были упоительно пусты. И багряная с золотыми листьями по краям ковровая дорожка глушила шаги. Огромные створчатые окна были распахнуты, сквозь них в коридоры проникали звуки и запахи моря. И на лице у милорда Сташица — воленародно свеже избранного на второй срок дожа округа Генуэза — светилось умиротворенное выражение. Как у любого человека, которому до вакаций осталось несколько дней.

Вообще, странности этой избирательной кампании могли послужить темой для отдельного разговора. В глаза не видавший наблюдательских отчетов о работе окружных комиссий и вообще не вникавший в хитросплетения интриги, Даг, тем не менее, готов был поклясться, что не все тут чисто. Это, конечно, создавало удобный прецедент для того, чтобы отнять у Генуэзы Хартию Вольности раз и навсегда. В конце концов, чем они хуже многих прочих? Живут же люди и без этой самой вольности, некоторым так даже удобней: не надо ломать голову, а надо только слушаться столичных чиновников, и если что не так, сразу орать, что не мы, мол, виноваты... а ваш, вами, мессиры, назначенный эрл. И хоть трава не расти.

Многим, очень многим эти эрлы были удобны. А пуще всего тем, что контролировать их было одно удовольствие. Кстати, согласно данным статотчетов, в округах, Хартии Вольности так или иначе счастливо лишенных, локальных Вторжений было не в пример меньше. И все создатели наперечет и как на ладошке. А глава окружного магистрата был непосредственно подотчетен Легату Круга. Коего назначал департамент печати. И все чудесно.

Механики этой дож Генуэзы Александр Сташиц не знал и знать не мог. Догадываться — это уж на здоровье. Даг сильно подозревал, что нынче милорда Сташица вообще заботят другие проблемы. Зимой, как это ни странно, в домах нужно топить, а чем топить, скажите на милость, если уголь идет с Севера, через Внутреннее море, которое метрополия со дня на день закроет, а Внешнее еще со времен Песчаной Войны нашпиговано минами, как яблоками — рождественский гусь. Можно, конечно, заслать гонца в Руан-Эдер, но нефть — штука дорогая, а право чеканить собственную монету город потерял еще при Одиноком Боге. И потом, инфляция — не подарок.

— Полагаю, тут вам будет удобно. — Сташиц обеими руками толкнул створки дверей своего кабинета. В глаза ударил ослепительный свет. Даг ошалело покрутил головой: здесь, на юге, у людей своеобразные понятия об удобстве. В их понимании это, прежде всего, простор и много солнца. Минимум мебели, зато та, что есть, вызывает желание сесть, а еще лучше лечь, расслабиться и напрочь забыть о необходимости что-то делать, думать о чем-то... все тлен и суета сует рядом с бледно-лазоревым бархатом и резной полировкой кресел из белого нидского ясеня. — Если что-то понадобится, я рядом, спросите в приемной.

Как за спиной Сташица затворялись двери, Даг не помнил.

Надо же, сказал он себе, раскрывая принесенный секретарем бювар с письмами. Дипломатическая почта работает исправно, это вам не Стрешнево... Официальная переписка, отчеты местных умников, отдельно — рапорт генуэзского негласного легата... так, а это что такое?

Скомканный и старательно затем расправленный листок лежал отдельно, чернила местами побледнели и были тронуты подтеками. Начало отсутствовало, но и того, что осталось, Дагу вполне хватило, чтобы понять, что перед ним — банальная анонимка. Странно, почему, отправленная в Твиртове, она нашла его здесь, дело-то пустяковое, этим легату заниматься, а не столичным высоким чинам.

«Довожу до вашего сведения, что мессир Юлиуш Раецкий, проживающий в соседнем со мною доме, имеет нездоровые литературные наклонности, каковые вызывают последствия...» В качестве последствий фигурировало сбежавшее у соседки молоко, лично у информатора кофе... ну и так далее, в том же духе. Отдельно радетель за нравственность сообщал, что другой его сосед, некто Дуся Чернышевский, тоже имеет нездоровые наклонности, только не литературные, а сугубо фармацевтические. Дурит потихоньку, одним словом. Причем не местной растительностью балуется, а заграничной, что есть явная контрабанда. А мессир Ульдар, здешний, стало быть, легат, посылает куда подальше. И мэрия молчит, как будто им проплатили.

— Сташиц! — гаркнул Даг. — Зайдите!

Вместо милорда Александра на пороге возник средних лет мессир в синем с золотом мундире, с породистым гладко выбритым лицом и бесцветными глазами. Впрочем, при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что глаза эти серо-зеленые. Мессир представился, и оказалось, что он — военный атташе, личный советник дожа, полковник и нобиль в двадцать шестом колене. Даг почувствовал, как у него сводит скулы. Этого типа он помнил еще со времен Эйле, а если бы и запамятовал, то спасибо, недавние его собеседники, с которыми он разговаривал о событиях тех времен, прекрасно напомнили. Если он ничего не путает, именно Юнгвальд обещал мальчишкам из Корпуса жизни в обмен на сложение оружия. Правда, при этом он забыл уточнить, что жизнь эта до совершеннолетия будет протекать в стенах специнтерната в Серебрянке, а уж потом – как повезет и при условии, что там удастся выжить.

— Советник Юнгвальд, — сказал он, тем не менее вежливо склоняя голову.

— Мессир Киселев.

А вот руки я тебе не подам, подумалось Дагу устало. Он испытал мгновенный и острый приступ брезгливой ненависти. К советнику — по заслугам. К себе — за то, что вынужден копаться в дерьме и не иметь права послать все к чертовой бабушке. К пропавшей без вести государыне, которой давал присягу.

— Это вот — что?! — Даг легонько помахал у советника под носом анонимкой.

— Э-э... Личная переписка магистра...

— Личная переписка, — сказал Даг, — на то и личная, чтобы ее не вскрывал кто попало. А тут конверт отсутствует. Читали? Можете не отвечать. Какие меры приняли?

— Э-э...

— В Эйле, — ощущая мстительную радость, заметил Даг очень тихо, — в Эйленском Корпусе вы были куда разговорчивей. Воевать с детьми легче, не так ли?

Юнгвальд сверкнул глазами.

— Мессир Раецкий по месту проживания в данный момент отсутствует. Мессир Чернышевский доставлен.

— Введите, — не поднимая головы от бумаг, сказал магистр.

Препровождение состоялось. Под конвоем двоих раздобревших на южных фруктах жандармов, кои влекли задержанного под белы руки, в кабинет вступил вьюноша средних лет и изрядной небритости. По дороге мессир Чернышевский загребал плетеными сандалиями ковер и явно наслаждался вежливостью эскорта.

— Вначале был Эру Единый, — обращаясь к стражам, просветительски изрек он. — Который еще зовется Илуватар.

— Чего? — задумчиво вопросил магистр.

— Элеватор, — поправился задержанный. — Фамилия такая.

— Ваша?

— Не. Эру Единого.

Задержанного усадили в лазоревое кресло, после чего магистр движением руки стражей отпустил. И пронзительным взором уставился на подследственного.

— Глаз болит? — созерцая фингал под глазом мессира Чернышевского, полюбопытствовал он сочувственно.

— Болит. — Мессир Чернышевский цапнул со стола увесистую крышку от чернильницы и прижал к скуле. — Нуждаюсь в медицинской помощи.

— Яду мне, яду! — в тон ему проговорил Киселев и, словно кружевную салфетку в ресторации, расстелил перед собой одну из многочисленных бумаг.

Округ Генуэза. Департамент безопасности.

Архивный централ.

07.06, 1894 год.

Чернышевский Теодор Леонардович, он же Дуся, он же Волколака, прочее неизвестно, год рождения 1875, 16 июня, образование незаконченное высшее, медицинское, Эрлирангордский университет, факультет фармацевтики. В настоящее время вольный слушатель медицинских курсов при Анатомическом театре Генуэзы. Место работы — там же, должность санитар. Семейное положение выясняется. Круг общения: маргинальные слои общества. Вхож в группу лиц, злоупотребляющих лекарственными препаратами. Неоднократно замечен в хищениях лекарственных средств (спирта этилового в том числе). Вымогал деньги у усопших, их родственников и девиц определенного поведения. С 1891 по 1893 гг. был герольдом Круга, отмечен наградами, за участие в Стрешневском мятеже осужден к восьми месяцам каторги, однако же, спустя месяц помилован высочайшим рескриптом, переведен на поселение без права проживания в метрополии. Литературным творчеством в настоящее время не занимается, публикаций и печатных работ не имеет.

— Не имею, — подтвердил Теодор Леонардович. — Я песни пою. Барышням.

— В морге?

— Не... — Федька даже слегка смутился. — В морге — там другое...

Даг смотрел на него, подперев щеку рукой, точно бабулька на лавочке, а другой рукой держа архивную справку и обмахиваясь ею, как веером. Проклинать здешнюю жару не было никакого смысла. Тем более, что еще несколько дней — и он вернется в столицу, а в столице прохладно, сыро и вообще... Феденька Дага не изумлял. Глупо изумляться человеку, полгода с небольшим прожившему под надзором на вольном поселении, где не что сочинять — жить-то не хочется. И не у всех получается сохранить здравый рассудок. Соболиные брови и сияющие даже теперь эльфийские очи — это, конечно, хорошо, только ненадолго. Скоро от этой красы следа не останется.

— На вас тут анонимки пишут, — сказал Даг. — Вы соседям кофе сквашиваете.

— Врут!

— ...и в чернильницу мессиру Раецкому толченый мел сыплете.

— Да я неделю дома не ночевал!

— Кто это может подтвердить?

— А вы, собственно, кто?

Даг скучным голосом отрекомендовался. Его только мучило ощущение, что к концу этой «табели о рангах» Федька напрочь забыл начало. И вообще, мог поверить во все, что угодно. Даже в то, что Даг и этот... Эру Единый — одно и то же лицо.

Спрашивать Федьку о чем-либо не имело ни малейшего смысла. Пустая трата времени и издевательство над ближним. Даг подумал, что было бы крайне поучительно показать бывшего герольда мессирам из департамента исполнения наказаний, а заодно и Феличе, который тогда, после Стрешнево, порекомендовал государыне Нордлингенскую каторгу в виде наилучшего средства для просветления мозгов.

Насколько Дагу помнилось, Федька, как выпускник Эйленского Корпуса, один из немногих уцелевших во время пожара, был вхож в контр-Круг, и, кажется, даже в ту компанию, которую Даг пытался вывести со стрешневской фабрики. И можно было бы, конечно, задать мессиру Чернышевскому пару вопросов, вот только едва ли ответы будут адекватными.

Магистр попробовал — больше для успокоения совести, чем для результатов — поспрашивать Федьку о жизни, о том, как ему теперь пишется, а вернее, писалось, почему и отчего бросил и что теперь обо всем этом думает. Понятие «обо всем» подразумевало, в основном, создателей, как скрытых, так и явных. Федька ни черта не понимал, хлопал очами и просил покурить. Цивильные Даговы папиросы привели его в детский восторг, и в благодарность Феденька поведал жалостливую историю про своего соседа-мальчишку. У которого из-за дурацких сказок неприятности в лицее. И драконы из его, с позволения сказать, сказочек по берегу разгуливают, пыхают огнем и пугают курортников. Если бы не было сводки из пожарной команды о стихийных возгораниях в районе Дикой косы, Даг принял бы эти речи за похмельный бред.

Любопытно, а каково это: чувствовать, как в тебе умирает что-то, трудно определимое словами, некая субстанция — даже не душа, — без которой ты уже не ты. Растение, способное есть, пить, разговаривать и совокупляться. И все. Пустота, которую невозможно заполнить ничем. И небо давит на плечи...

Киселев позвонил. Вошел секретарь Сташица, раскрыл блокнот. Даг, стараясь не глядеть на Федьку, продиктовал распоряжения.

— Будут проблемы, — извиняющимся тоном сказал секретарь. — Принудительное лечение душевных болезней без санкции сената...

— Чихал я на ваш сенат, — с чувством сказал Даг.

Лицо у секретаря сделалось совсем зеленым, и Федька, глядя на это, непотребно заржал.

Часть 7. Галерники свободы. Глава 22.

Начало августа 1894 года.

Руан-Эдер – Эрлирангорд.

Даг взглянул на часы. Ровно в 17.34 от Западного вокзала должен был отойти специальный поезд до Руан-Эдера, где магистру ликвидации предстояло встретиться с военным главой округа, генералом кавалерии, милордом Даниилом Сорэном.

Уже в вагоне, засыпая под стук колес, Даг подумал, что упустил что-то важное. Что-то он не сделал в этой чертовой Генуэзе, кого-то не нашел. И вообще непонятно, за каким лядом туда приперся. И что эта его рассеянность будет иметь такие последствия, что хоть головой в петлю. Плоская вагонная подушка пахла водорослями и пылью. Даг что было сил вжался лицом в шершавую наволочку и закрыл глаза.

Когда он проснулся, поезд стоял посреди глухой степи. Сухой жаркий ветер лениво вздувал заневеску. Пахло полынью и гудроном, и воздух в купе колебался, налитый душной желтизной. Видимо, был закат.

Даг приподнялся на локте. За окном был забытый богом полустанок, в пыли у самых рельсов возились чумазые дети и такие же чумазые куры. Чуть поодаль обреталась обшарпаная железная будка без дверей и окон. Ветер гремел плохо приколоченной над будкой железной же вывеской. На вывеске белой краской было выведено по-летувски и по-эдерски «Станция город Харабали».

Даг чертыхнулся. Глотнул из стакана теплой, отдающей пылью и железом, воды и снова закрыл глаза.

Он спал, и ему снился дождь. Ленивые теплые струи, соленые на вкус, падающие с серого неба на белый, в перистых облаках акаций город, и море, похожее на небо. И он сам — молодой и наивный, в новенькой военной форме с мичманскими нашивками, сидя под полосатым зонтиком летней кофейни, перебирает листы рукописи в черной коленкоровой папке. Лучше бы он утопил эту папку в первой попавшейся луже! Дурак самонадеянный. А теперь вот мечись по всей стране, пытаясь доказать в первую очередь себе самому... что? Что не виноват ни в чем? Но это не так, и он сам все прекрасно знает. И даже знает, кто и зачем заварил все эту кашу, а что нужны документальные подтверждения -- так это работа такая.

— Мессир, вставайте. Руан-Эдер через четверть часа.

Вода по капле сочилась по причудливым завиткам мраморной плиты, задерживалась на узких выступах, переливалась и размеренно стекала в неглубокую чашу фонтана. Душно пахло отцветающими розами.

За деревянными резными решетками, отделяющими огромную залу от оглушающей жары сада, плавился и перетекал стеклянистыми струями воздух. Мутилось сознание. Даг шагнул в тень и застыл с закрытыми глазами, пережидая, когда уйдут из-под век черно-зеленые пятна.

— Если вы приехали, чтобы спросить, где она, то вы приехали напрасно.

Ему показалось, он попал в дешевую мелодраму, в синематограф. И этот закутанный в белую джуббу человек с неуловимо знакомым лицом -- принц из восточной сказки. Калиф Гарун эль Рашид. Несмотря на идиотичность ситуации, Даг прекрасно понимал, что речь идет вовсе не о государыне.

— Это я должен спрашивать у вас, где она и что с ней. Потому что ее здесь нет.

— Я догадываюсь, -- сказал Даг. Он, наконец, вспомнил. Наследный эрл Руан-Эдера Равиль, двоюродный брат моны Айши Камаль, искусно скрывающейся от любящих родственников на просторах гостеприимной Метральезы.

— Вы гарантировали, что с ней ничего не случится. Что и волос не упадет с ее головы... и она приняла ваши условия. То, что она сделала по вашей просьбе, пускай остается на ее совести, но как вы — посмели ее обмануть?!

Можно было в ответ на эти обвинения встать в позу и гордо заявить, что лично он, Даг Киселев, магистр Вторжений, ничего моне Камаль не обещал. Но, тем не менее, из кожи вылез, чтобы руан-эдерской принцессы не коснулись ни аресты после Стрешневского вторжения, ни допросы и прочие неприятности, в которые оказались втянуты очень многие ее приятели после того, как исчезла Алиса. Но что-то подсказало Дагу, что махать крыльями сейчас -- верх глупости.

Демонстративно пожав плечами, магистр отвернулся к фонтану, зачерпнул ладонью прохладной, пахнущей цветами воды, обтер лицо. Стало легче дышать. Интересно, за кого именно его принял Равиль? И что такого сделала Айша, и по чьей просьбе?

Учитывая, что некогда мона Камаль возглавляла службу безопасности Круга и, соответственно, отвечала за жизнь государыни... Дагу стало дурно от одной только мысли, что Айша может быть причастна...

— То, что вы заставили мою сестру сделать, просто не имеет названия. Хотя бы потому, что убийство - это всегда убийство, какими бы благими целями ни было продиктовано. А уж если задуматься, кто оказался жертвой!..

— У вас, стало быть, и доказательства имеются? - лениво осведомился Даг.

— Милорд Сорэн!

Ну вот, подумал Даг устало, все и прояснилось. Интересно, в обмен на что Айша дала согласие? Впрочем, не его ума это дело. Он посмотрел в темное от гнева узкое лицо руан-эдерского эрла. Хватит, надо и совесть иметь.

— Вы обознались, Равиль, - сказал он. – Меня зовут Даг Киселев, и я магистр Вторжений Метральезы. А ваша сестра жива и здорова... во всяком случае, я приказов о ее аресте не отдавал. По счастью, кроме меня в нашем благословенном государстве сейчас это сделать больше некому.

Как-то очень быстро Дагу стало ясно, что после этой беседы он просто не знает, о чем должен говорить с генералом Сорэном. Рассказывать ему, что один внук – трус и подонок, а другой и того краше? Небось, милорд Данила и без Даговой помощи об этом догадывается.

Больше всего Дагу хотелось сейчас оказаться в столице и там, без промедлений, банально набить Феличе морду, в то же время отчетливо понимая, что за этим последует. И кто тогда защитит тех, кого он, Даг, обещал Хальку защищать в том странном сне, приснившемся ему накануне начала войны за веру?

— Я прикажу, чтобы вас отвезли на вокзал, - сказал Равиль, старательно отводя глаза.

Все-таки судьба оказалась к нему немилосердна, и они встретились.

Поезд тронулся, поплыли за окном плоские крыши домов и облупленный шпиль ратуши, Даг с непонятным облегчением откинулся на кожаные подушки дивана и сквозь полусомкнутые веки глядел на пустое пространство перрона. В распахнутых настежь вокзальных дверях стоял пожилой человек в мундире с генеральскими эполетами и, уперев руки в косяки, загнанно хватал ртом воздух.

Даг вскочил. Было поздно что-либо предпринимать, но, видимо, за магистра уже давно все решили. Поезд дернулся, лязгнули сцепления вагонов, и перрон покатился назад. К тому времени, когда состав остановился, Даг уже стоял в дверях вагона.

— Ваш внук требует, чтобы я написал книгу.

— Феличе?

— Едва ли у Гая возникла бы такая фантазия.

— Да... пожалуй. Как вы думаете, зачем ему это понадобилось?

Они разговаривали, стоя на перроне, не глядя друг другу в глаза, и Дагу все время казалось, что он врет, хотя, на самом деле, он был откровенен перед милордом Данилой, как на исповеди.

— Я... не знаю. Я могу говорить только о том, зачем это нужно -- мне.

— И зачем?

Даг смутился. Ответить на этот вопрос было проще простого. Он только не был уверен, интересны ли кому-нибудь, кроме него самого, такие доводы.

— Я просто хочу понять, - сказал он, упрямо глядя в сторону.

— Вы, наверное, удивитесь, мессир Киселев, если я скажу вам, что вы первый человек, который захотел хоть что-нибудь понять в том, что со всеми нами происходит. Вот только как вы жить потом будете с этим пониманием?

— Удавлюсь сразу, - мрачно пообещал Даг и наконец поднял на милорда Данилу глаза. Генерал улыбался.

— Вы очень похожи, -- сказал он.

— Как автор и его герой. Пускай вас это не смущает. Помимо портретного сходства, у нас с Хальком вообще много общего.

— Например?

Солнце жарило так, что Дагу казалось, он сейчас грохнется в обморок. Он стоял, вцепившись в липкий вагонный поручень, пошатываясь, как пьяный.

— Можно, я не буду отвечать?

— ... Саша, ну как вы не понимаете. Нет однозначно правых и виноватых, нет в ваших отношениях ни победителей, ни проигравших. В конце концов, смерть уравнивает всех, вам ли этого не знать... Вы двое - создатели -- хотите одного и того же, и никто из вас не желает поступиться даже самой малой частью собственной гордости... свободы? И мир рвется на части. И мой старший внук сходит с ума.

— Что?! — выговорил Даг, потрясенный.

— И все, что он делает, он делает лишь потому, что, даже если он распнет себя заживо, она никогда не будет относиться к нему так, как к вам. Пожалейте его, Саша, хоть немного. И меня заодно. Я старый человек, у меня не осталось никого, кроме Феличе... Гай не в счет... и мне очень больно, Саша...

Поезд дернулся и покатился. Даг едва успел вспрыгнуть на подножку.

Состав набирал скорость. Даг стоял в дверях, захлебываясь от бьющего в лицо горячего ветра, от которого слезились глаза и было невозможно дышать, и из-под ладони смотрел на идущего по перрону вслед за поездом человека.

Он так и не понял, отдавал ли милорд Данила себе отчет в том, с кем и о чем он говорит.

Черный ветер гудит под мостами,

Черной гарью покрыта земля.

Незнакомые смотрят волками,

И один из них, может быть, я.

Моя жизнь дребезжит, как дрезина,

А могла бы лететь мотыльком…

Б.Гребенщиков.

Эрлирангорд.

Начало августа 1894 года.

...И был еще пустой грязный дворик в трущобах столичных многоэтажек, с качелями и скособоченной скамейкой. На отгороженной забором площадке, старательно огибая лужи, пинали мячик несколько пацанов. Даг постоял немного, следя за ходом игры, потом толкнул подъездную дверь. В очередной раз напрасно пытаясь понять, что за странная сила принуждает жить в таких одинаково скверных условиях столь разных людей. Героев не его сказок. Не его — потому что он, кажется, за последние дни и сам превратился в абсолютный текст.

И кто из них кого пишет?!

Дверь открыла женщина. Обыкновенная, средних лет, в засаленном фартуке, с тусклым усталым лицом. Стояла и смотрела, недоумевая. Опять женщина... не много ли дам на одну плохо состряпанную мистерию?

-- Милорд Денон здесь проживает?

— Кажется, я вас где-то видела, — вместо ответа неуверенно проговорила женщина, близоруко глядя Дагу в лицо. — Я ошибаюсь? Ах, да. Милорд Денон здесь давно не живет.

— Видимо, я перепутал квартиры. Извините.

Разумеется, он ее узнал: профессиональная память послушно развернула перед внутренним взором картонную папку с личным досье государыни, будто насмехаясь, принялась медленно переворачивать старые дагерротипы. Сама государыня лет десять назад, Хальк – тоже еще совсем молодой, потом вот это лицо – с серо-зелеными чуть навыкате глазами, бледным ртом и такими же бледными веснушками. Мона Сабина, названная сестра государыни. Даг что-то слышал о том, что еще до Разлома супруга милорда Денона была близка с Одиноким Богом. И вот как встретиться довелось. Надо полагать, после развода супруг благородно оставил ей свои апартаменты.

Даг уже собирался уходить, когда из глубины квартиры на лестничную клетку выглянул мужчина. Из тех, что называют себя «интеллигентами» — от слова «телега». Было что-то такое в его облике — не вьющаяся бородка и не жалобный, как у спаниеля, взгляд, — что-то, заставляющее тенью брезгливой жалости откликнуться сердце. Тут Дагу вспомнились весьма кстати старой чеканки империалы, и он понял все.

И все равно шагнул к лестнице. Этот ничего не скажет. Имеет право.

— Послушайте! Эй, вы! Вам чего надо?

— Я ошибся, — повторил Даг. Это было даже забавно — перекинуться парой фраз с человеком, еще не так давно державшим в своих руках судьбы мира. Надо будет как-нибудь пригласить его в Твиртове — побеседовать. Напомнить, что лишен божественного иммунитета давно и прочно. Интересно, юные оболтусы по-прежнему околачиваются вокруг него стадами? Одинокий Бог, как видно, не такой уж и одинокий...

— Я ошибся, я искал совсем другого человека.

— Денона? Эй, я вам говорю, подождите!

Даг покорно застыл на середине лестничного пролета. Редкостная в нашем климате синяя птица удачи...

— А вы его знаете?

— Ха! — сказал Рене де Краон с вызовом. — Да кто ж его не знает?! Соседняя пятиэтажка, квартира та же. Вечно путают.

— Он живет один?

— С содержанкой. А вам какое дело? Вы, собственно, кто?

— Кот в манто, — сказал Даг. — Или не видно?!

Часть 7. Галерники свободы. Глава 23.

Начало августа 1894 года.

Эрлирангорд.

— Ха-альк!! — заорал Рене и бросился следом, перескакивая сразу через несколько ступеней. — Да стой же, холера!! Хальк!..

Даг выскочил из подъезда и почти упал на мокрую скамейку. Подкатилась под руку рябиновая ягода. Даг зачем-то раздавил ее пальцем. Брызнули сок и ошметки мякоти. Мучительно, почти невозможно, за пределами, болело сердце.

Кто из них двоих умер, а кто остался жить?!

Грохнула подъездная дверь. Рене остановился на крыльце, судорожно глотая ртом воздух. На нем была наспех накинутая куртка, мятые домашние брюки и нелепые до умиления тапочки. И схваченный в спешке фальшион без ножен. Даг взглянул с любопытством:

— Не мир я вам принес, но меч? — поинтересовался он спокойно. — Денон этого не поймет. Полицию вызовет. Скажет, убивать пришли...

— Да кому он нужен? — с неожиданной брезгливостью бросил Рене. И швырнул клинок в пожухлые лопухи за штакетником.

— Та-ак, — изрекла, отворивши дверь, неуловимо напоминающая химеру худая носатая дама, тыча когтем сперва в Рене, а после в его спутника. — Тебя я не пущу, а ты проходи. Ты себя в этом доме еще не скомпрометировал.

Даг подумал про служебное удостоверение в кармане плаща и мило улыбнулся.

— Как это? — сказал Рене, отражая лицом искреннюю жалость по поводу заброшенного в лопухи фальшиона. — Меня, боевого друга... Я вам дворянин, а не булочник вшивый.

«Химера» покачала пальцем:

— Па-апрашу!.. — она обогнула Дага и ребрами стала выдавливать «боевого друга» за дверь. Друг отступил для маневра и, вскинув, как полковое знамя, сожительницу мессира Денона на плечо, бодро шагнул в дом. Даг с неподобающим для магистра хихиканьем завершал шествие.

Не снимая даму с плеча, Рене вежливо переобулся в хозяйские тапки и направил стопы на кухню, откуда доносился сомнительный запах съестного. Дама честно сопротивлялась, царапала насильнику спину и злобно шептала, что он позорит ее честное имя, и она вызовет его на дуэль.

— Хорошие люди всегда договорятся, — Рене опустил даму на морозильный шкаф и с хрустом потянулся. Даг протиснулся следом, полой шинели своротив с табуреточки кошачью миску. Запах кислой похлебки шибанул в нос. С воем, заносясь на поворотах и скрипя когтями по половицам, из глубины квартиры примчался кошак и стал подлизывать лужу, не брезгуя при этом и шинелью магистра. Следом за котом прихромал хозяин.

— Хидочка! У тебя горит! — с завываниями ворковал он. Совсем как отвергнутый голубь по весне.

Содержимое сковородки было весьма похоже на то, что пролилось из кошачьей миски. Но мона Хида, покинув насест, объявила, что через пять минут они будут есть овсяные оладушки с простоквашей. Так кстати у нее осталась с ужина овсянка... Даг сосчитал время и произнес «нет!» таким голосом, что все в кухне перепугались. И супружеская чета наконец-то обратила на него внимание.

— А это, — гнусным шепотом представил Рене, — мессир Ковальский. Если вы помните.

Мона Хида попыталась взглянуть на гостя с намеком. Но не успела.

Вальяжное тело ее гражданского мужа осело на пол, как ляпается на сковородку тесто для этих самых чертовых оладушек.

Более всего опочивальня милорда Клода Денона походила на богато украшенный и комфортный склеп. Немного потертый от возраста, припахивающий нафталином и кошками. Хозяин распростерся на плюшевом покрывале тахты в алькове, правая рука манерно свешивалась с края, как бы предполагая, что вот-вот в спальню ворвутся стада невинных дев и станут припадать к ней, орошая слезами и локонами. Собственные власы Денона раскинулись по подушке, и когда мона Хида включила электрическую свечку, в них засияла благородная седина.

Даг возвышался затылком под деревянную люстру в середине комнаты, как памятник адмиралу Шарделю на одноименном проспекте столицы, и его уже колотило от этой романтики. Он прокручивал в голове фразы, соответствующие зрелищу, а потом вдруг обрадовался. Слава те, Господи, в кои-то веки сложился образчик текста, каковой никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не станет абсолютным. Не воплощаются женские романы. Хоть тресни. Потому как этой бредятины и наяву хватает.

Пока Даг рассуждал, мона Хида, переодетая в платье от Рашель и туфельки на шпильках -- надо думать, ради высокого гостя, -- прицокала из кухни с подносом. Киселев с ужасом ожидал оладушек, но оказалось, что угощение не про него.

Когда наполненная клубничным вареньем серебряная ложечка замерла у губ Денона, Рене странно хрюкнул, подскочил, как ужаленный, и с воплем:

— Мое астральное тело берет мое ментальное тело и идет с ним на кухню! — умчался в указанном направлении.

— Уйдите все! — помавая слабою дланью, томно сказал Денон. — У меня конфиденциальный разговор.

Мона Хида удалилась вслед за Краоном, но Даг готов был присягнуть на Уложении о наказаниях, что оба станут подслушивать под дверью. А, в общем, плевать.

— У вас горе, — проговорил мессир Денон трагически. — Соболезную. Я знал усопшую.

Даг задумчиво поерзал в кресле. Усопшую? Это он государыню, что ли, имеет в виду? Но если верить официальной версии, государыня всего только больна, пускай тяжело, но не смертельно. Или у Клода иные источники информации?

Он вообще-то плохо понимал, за каким лядом сюда приперся. И что ему от Денона может понадобиться. Историю Круга и вхождения Алисы во власть Даг знал достаточно подробно, и не мог сказать, чтобы Денон играл в тех событиях хоть сколько-нибудь значительную роль. Ну, переметнулся из Круга в ряды адептов Одинокого Бога... времена были трудные, с кем не бывает. Слава Богу, никого не задело это предательство, Алиса, дурочка, сама явилась в Твиртове рассказать Краону, какая он гнусная сволочь. Вот с Рене Киселев поговорил бы с куда большим удовольствием.

— А с чего вы решили, что я нуждаюсь в соболезнованиях?

— Да бросьте вы, Саша! Нельзя же верить всему, что пишут в газетах. Государыни нет – да, собственно, ее и не было никогда, в том смысле, к которому все здесь привыкли. И вам ли этого не знать? Была девочка Алиса, а Хозяйку Круга вы придумали уже потом, после всего, что случилось на той пустоши. Девять арбалетных бельтов -- это, знаете ли, не шутка...

Даг молчал, внешне оставаясь невозмутимым. А Клод, не дождавшись от собеседника положенной к случаю реплики, продолжил уже менее уверенно:

— Собственно, я догадываюсь, что вас ко мне привело. И я готов!.. учитывая все, что нас когда-то связывало. Но, вы сами понимаете, жизнь трудна, государыни нет, а мы с вами живы. Войдите в мое трудное финансовое положение.

— Простите?..

— Понимаете, ей уже все равно, а меня... мне... Хидочка такая болезненная, ей необходимо лечение на курорте, питание...

Денон стыдливо потеребил пояс шлафрока.

— Восемьсот империалов новой чеканки. Я думаю, что письма покойной государыни...

Даг подумал, что с удовольствием поторгуется с этим мессиром в нижних казематах Твиртове. А вслух, преодолевая брезгливость, сказал:

— Гораздо больше меня интересуют личные воспоминания мессира. Причем не столько о моне да Шер, кстати, вполне живой, сколько о ваших с Одиноким Богом отношениях.

По лицу Денона прошла непередаваемая гамма чувств.

— Помилуйте, Хальк, зачем вам это!

Даг достал из внутреннего кармана пачку кредиток в банковской упаковке, разорвал радужные обвязки. Забыв про благородную томность, Клод спрыгнул с тахты.

«... Понимаете, я всегда стремился быть ей другом, братом, больше чем другом, я всегда ее защищал. Я женился на ее сестре и до сих пор мучаюсь, что сделал неправильный выбор. А когда она приехала в столицу вместе с вами... вы помните... я не знал, что мессир де Краон такой низкий человек! Он тоже был мне как брат! Я любил его!.. как друга. А он, мало того, что любимую женщину извел… увел, так еще и сломал мне жизнь. А я нобиль, я клялся!»

Потом, приводя в порядок полученные сведения, Даг кратко изложил их в рабочем блокноте. По списку. Список выглядел следующим образом.

1. Алиса с Хальком, напуганные первым и самым, кстати, слабеньким Вторжением, явились в Эрлирангорд искать помощи и поддержки.

2. В столице Алиса, как женщина импульсивная и творческая, принялась ни с того ни с сего вешаться Клоду на шею и вообще совершать глупости, и Денон не придумал ничего лучшего, как договориться со своим приятелем Рене припугнуть для острастки не в меру резвую барышню. Неизвестно, какие мотивы двигали при этом мессиром де Краоном, но на старом кладбище случилось то, что случилось. У самодельного арбалета сорвало тетиву. Алиса погибла – для всех, кто оставался по эту сторону зеркала.

3. А по другую сторону ее нашел Ярран благодаря своему замечательному мажордому Феликсу.

4. Так они и жили некоторое время по разные стороны зеркала, и каждому из них -- и Алисе, и Хальку -- - было смертельно невмоготу, и примерно полгода спустя начало их совместными стараниями ткаться полотно небывалой сказки -- то самое, которое теперь кровит и рвется, едва его коснешься ладонями.

5. И тогда один человек придумал Чаячий Мост, а второй научился им пользоваться.

6. Но, по справедливости, едва ли у них обоих что-либо получилось, если бы не вмешательство третьего человека. Которому одинаково далеко и до Господа Бога, и до создателя, но окружающим от этого ничуть не легче.

Между этими пунктами поместилось еще много чего, что Даг и без того знал и потому решил не записывать. Про то, как Хальк воспитывал в лагере детишек и рассказывал им сказку, которую тогда аккурат и писал, что позволяло сказке воплощаться в реальность с куда большим, чем следовало бы, эффектом.

И то, как Алиса по большой своей наивности явилась в Твиртове добиваться правды, а адепты Одинокого Бога, объединенные в Орден Лунной Чаши и осуществляющие карательные мероприятия по отношению к создателям, передали мону да Шер светским властям для гражданской казни. Каковая и состоялась, вызвав взрыв народного гнева и Эрлирангордский мятеж 1690 года (в датах информатор однозначно путался).

Судя по словам Денона, Клод принял в мятеже активное участие, но, в связи с происками тайных врагов, был ложно понят и приговорен к расстрелу. Ему повезло, потому что на мятеж очень вовремя наложилось Вторжение -- миры Халька и Алисы соединились, — и приводить приговор в исполнение было просто некогда.

А потом была битва на маяке, и Даг, странным образом оказавшийся в этом мире, нашел там государыню. Удивительно, что не нашел Халька. Если верить откровениям Лаки, должен был найти обязательно.

Кстати, Денон тоже пострадал в этой самой битве, и немало. Теперь вот контужен, тяжко болен и нуждается в государственном вспомоществовании.

На самом деле брехни в его откровениях содержалось ровно столько же, сколько и правды, но Даг был далеко не дурак и в новейшей истории разбирался. И еще он понял, что здешний мир начал неощутимо меняться после гибели моны да Шер от бельта на кладбище в Стрешнево. Для мессира Денона перемены эти выражались в ухудшении самочувствия, мигренях и мужской слабости. О последнем Дагу пришлось почти догадываться. А еще вода, наливаемая в кувшины, делалась сладкой до чрезвычайности.

Киселев испытал ощущение ледяного обруча на лбу. Так было всегда, за секунду до события, причем не важно, какого.

Даг щелкнул портсигаром, закурил. Последовало запоздалое разрешение. Магистр его не услышал. Он сидел, стряхивая пепел на потертый кумайский ковер, и пытался восстановить в голове отчет из Нидского департамента охраны здоровья. Отчет был прислан в марте, как раз накануне Нидского Вторжения. Глава департамента неискренне радовался повышению сахаристости воды и, как косвенному следствию такового, росту умственных способностей особ, оную воду употребивших, однако был обеспокоен, как посмотрят на этот факт силовые структуры. А силовые структуры тогда ничего не поняли.

Впрочем, силовые структуры очень многого не понимали. А Даг, в силу объективных причин, не очень стремился объяснять. Зато теперь простору для объяснений появилось – хоть ложкой хлебай.

И не во Вторжениях дело. И даже не в создателях, как это многим здесь кажется.

Феличе идиот. Неужели он и правда думал, что Даг, как послушный ребенок, будет копать только там, где указано, и ни за что не полезет в чужую песочницу?

И что теперь ему делать с этим пониманием?

— Наполовину брехня, наполовину правда, — топчась у двери, глубокомысленно заметил Рене, услышавший последние высказывания Денона. Даг пожал плечами. Удивляться, что Рене повторяет его мысли почти дословно, было как-то глупо. — Я же вам говорил... а вы чего хотели?

— Откровения Господня.

Мона Хида на мгновение прекратила пересчитывать отобранные у супруга деньги и с глубоким возмущением уставилась на ноги Рене.

— Эт-та что?!

— А тапочки, — отвечал тот ласково. — Я твоего кота, душечка, когда-нибудь удавлю. У тебя муж теперь состоятельный человек, он себе новые купит.

Даг откланялся, и они вышли.

Всю дорогу до подъездной двери Рене гундел ему в спину, какая стерва эта Клодова баба, и кошак у них гнусный, и вообще, раньше все было лучше, в том числе и сам мессир Денон. Даг слушал эту тягомотину вполуха. Но когда Рене стал убиваться по поводу бесполезности визита и своей в этом вины, Даг опять насторожился.

Они вышли на крыльцо, были ранние сумерки.

— Закурим? — спросил Рене, стоя с протянутой рукой и невинно вскинутыми глазами. Даг галантно щелкнул портсигаром.

— Хальк, зачем ты лезешь во все это вот? — спросил Краон между затяжками. — Если ради благородной мести, то это глупо. А если в память о покойной моне да Шер... Которая вроде и не покойная.

— Тогда что?

— Будет тебе божественное откровение. И совсем бесплатно.

Чем-то Рене походил на Лаки, только постаревшего и потасканного, и Даг подумал, что не испытывает к нему ненависти. А впрочем, почему он должен его ненавидеть, если они встретились впервые? Хотя сейчас даже в этом Даг не был уверен.

— И что-нибудь, пожалуйста, поесть...

Даг закрыл папку с меню, отпуская официанта.

— Смешно, — Рене поскреб бородку. — Чужие тапочки, мятые брюки, стреляю на покурить... Вот до чего доводит святая мужская дружба!

Киселев искренне ужаснулся, предчувствуя очередную истерику в стиле Денона.

— Я никогда бы не стал выдумывать такой гадости, — честно признался Рене. — Мозгов не хватило бы. Но когда к тебе приходит друг накануне собственной свадьбы и просит избавить от домогательств сомнительной особы, вешающейся на шею и вообще ведущей себя... нескромно. Извините.

Под тяжелым взглядом собеседника Рене опрокинул в себя полуремер коньяка, зажевал лимончиком. По лицу его пошли красные пятна.

— Я колебался. Я тянул, сколько мог. А она писала ему письма. Кстати, странно, что Денон их вам так и не отдал. За такие-то деньги... Он все это придумал. Невинный розыгрыш, детская шалость... мы бы потом вместе посмеялись. Ну, кто же знал, что она свихнется! Ой, извините... Я увидел ее дагерротип у Клода, такое лицо... я сразу понял, что она может принести несчастье.

— Да уж, — сказал Даг.

— Вам, Саша, наверное, тяжело все это слушать?

— Предлагаете разбить вам физиономию?

Вместо ответа Рене намазал блин толстым слоем черной икры, свернул в трубочку и впился зубами. Как ни старался он блюсти скромность, по роже разлилось такое удовольствие, что бить ее как-то расхотелось.

— Я тогда сочинял сказку. Понимаете, детское желание могущества, бессмертный король и все такое. А потом прочитал ваше... ваши... прочитал, в общем. Знаете, ревность — это ужасно; в особенности, когда ревнуешь не к женщине, а, извините, к тексту. Выпьем за врагов!

Он встал и выпил в полном одиночестве. Даг остался сидеть и глядел на Рене снизу вверх, чувствуя то, чего чувствовать не мог. Это было как при Вторжении, когда чужие ощущения, мысли, восприятие становятся твоими. Но Вторжения здесь не было. Вообще. Если не учитывать того факта, что Одинокий Бог сам по себе Вторжение и есть. И коньяк в его бокале — просто вода, сладкая и пахнущая яблоками. До отвращения.

— Я соврал ей тогда, возле маяка. Про то, что она — ваша выдумка. Абсолютный текст. Поздно теперь каяться, но лучше поздно... Вот вы теперь знаете, и слава Богу. Она была... каких мало. Она вывернула мой мир, как старую перчатку. Вы помните радуги?

Не слушая ответа, Рене продолжал. Про костры, расстрелы, молнии над Твиртове, про серый и тусклый мир, про клинки, превращающиеся из дерева в сталь. Он делал это и был твердо уверен, что все оно там, в текстах, выдумка и совсем не страшно.

— Только я очень быстро понял, что она мне мешает. Большого ума не надо, чтобы сообразить, чем это чревато. Два бога для одного маленького мира -- это слишком. И что бы кто ни говорил – какое уж тут равновесие, ни один Хранитель этого не поправит, только хуже получится...

— И тогда ты, скотина, решил ее убить. Не в тексте, понарошку, а по-настоящему. И Денон со своими страданиями оказался очень кстати.

— Что? — Рене невинно хлопнул ресницами.

— Александр Ковальский, «Мостик», страница 16, закрытый архив Эрлирангордской публичной библиотеки.

— А вы кто, п-простите?

Даг молча положил перед ним на стол свой мандат.

— Может быть, — согласился Рене философски, брезгливо отодвигая от себя измазанным в соусе пальцем темно-красную книжицу. — Ну, вы же правды хотели. То есть не правды, а как там на самом деле было – по ту сторону грани. Ну, так вот. Денон решил избавиться от Алисы, она здорово мешала ему накануне свадьбы. Он считал, что следует опорочить Алису, поставить в такие условия, чтобы все друзья отшатнулись. И она бы уехала. Это его дело, а помочь хорошему человеку для меня было несложно. Но мало. Для меня. Я повел свою игру. И если вам насплетничают, что эта дурочка нужна была мне самому, что она вешалась мне на шею, не верьте. Есть вещи поинтереснее женщин.

— Вам нужно было Алисино отречение.

— Мну нужно было, чтобы она не досталась никому. В том числе и этому ублюдку Сорэну. Мессию он искал, мать твою!..

«Поле было белое-белое, укрытое чистым, влажно пахнущим снегом. Позади, на взгорке, нахохлившись колючими шапками, стояли сосны, земля под ними чернела осыпавшейся иглицей. Где-то Алиса уже видела это поле и эти сосны... Она стояла, подставив небу лицо, и вспоминала, словно бы через силу, что за спиной — болото, и бежать ей некуда. Что снежная гладь обманчива и предаст ее при первом же шаге внезапно открывшимся оком трясины.

— Алиса?.. Вы слышите меня, Алиса?

Она перевела взгляд. Лицо Рене было близко, совсем рядом, она ощущала щекой тепло его дыхания.

— Вы помните, что с вами было?

В ее глазах метнулся и застыл страх.

Редкий, вперемешку с ледяной крупой, сыпался с низкого неба снег. Тучи шли почти над соснами, задевая рваными краями колючие шапки. Ветер шуршал в сухом бурьяне. Рене слизнул с губ неожиданно горькую снежинку.

— Вы смогли бы отказаться от ваших... сказок?

Он долго искал слово и, наконец, нашел, и теперь ждал ответа. На лице Алисы были растерянность и недоумение, она словно еще не поняла, чего от нее требуют.

— Алиса? Вы слышите меня? Вы согласны? Признайте, что это выдумки, фантазии, которые рядом с реальностью ничего не стоят!..

Рене необходимо было, чтобы она согласилась. Он шел к ней, протягивая руки. Снежинки таяли на ладонях, превращаясь в холодные капли; пальцы были мокрыми.

— Вы согласны?

— Нет...

Краон уходил, не оглядываясь, аккуратно ступая по старым следам, чтобы не пятнать лишний раз такой чистый снег. Минуту спустя наклонился и, торопливо содрав перчатки, зачерпнул ладонями этого самого снега и долго оттирал руки. Снег таял и утекал сквозь пальцы, горячие капли буравили рыхлую поверхность.

Отойдя уже далеко, Рене оглянулся и увидел, как из-за сосен выезжают закутанные в плащи всадники с самострелами поперек седел. Стрелки, безликое воинство Одинокого Бога».

— Так вы знали? — выдохнул Краон.

— Не знал.

Даг поднялся, бросил на скатерть ассигнацию и вышел, оставив Рене над недоеденным блинчиком.

Можно было возвращаться в столицу.

Часть 7. Галерники свободы. Глава 24.

Август, 1894 год.

Эрлирангорд, Твиртове.

Феличе нашел магистра Вторжений на верхнем уступе Твиртове, на площадке с химерами. Ликвидатор спал, привалясь спиной к боку каменного чудища, вытянув худые ноги и блаженно запрокинув голову. Химерья морда нависала над спящим. Тонкие струйки дыма проскальзывали между неплотно сжатых зубов. Феличе даже показалось, будто Оладья -- так в обиходе звали вот эту, крайнюю на уступе, химеру - улыбается.

Он стоял и смотрел на спящего человека. И думал -- каково это, когда можешь заснуть вот так, где попало. И как нужно вымотаться... чтобы уже ни о чем не думать... просто закрыть глаза и спать, и не видеть снов. Дорого бы он дал, чтобы суметь вот так.

Интересно, что ему снится?

Феличе присел перед спящим на корточки. Наклонился, всматриваясь в жесткое, будто подсохшее лицо. Даг отсутствовал больше двух месяцев, и за это время от него не было ни единой вести, даже посланные в конце концов по следу пропавшего магистра агенты затруднялись сказать, где носит мессира Киселева. Где он был? Что успел понять в своих скитаниях?

Сорэн осторожно наклонился и потянул из-за обшлага куртки магистра слегка торчащий уголок бумаги. Оказалось, что это конверт – заскорузлый от времени, старомодный – сейчас таких и не встретишь. И почерк, которым было надписано письмо, не оставлял никакого простора для догадок, хотя Феличе дорого бы дал, чтобы этих писем вообще не существовало. Откуда он их выкопал?

«Есть только иллюзия. Смерти – нет. Я повторяю себе это всякий раз, когда... я стараюсь не думать, но не думать невозможно. Человек -- такая скотина, что ко всему привыкает, даже к смерти, но знаешь, дорогая, оказывается, естьвещи, к которым привыкнуть невозможно. И сейчас мы еще более далеки друг от друга, чем в самом начале нашей сказки. Ты смеялась, говорила, что восемь лет - это чудовищная разница... А теперь время идет... тебя нет – и через восемь лет мы сравняемся в возрасте».

— Это чужие письма, — вдруг, не открывая глаз, сказал Киселев.

— Я догадался.

— А раз догадались, то отдайте.

— И что вы будете с ними делать? Вернете автору?

Даг мотнул головой, сбрасывая сонное оцепенение. До него еще не дошла вся издевка вопроса, он сидел и исподлобья смотрел на Сорэна. Феличе подумал вдруг, что не хотел бы он становиться на пути у этого человека... но, видимо, придется.

— Это письма Халька, — сказал Даг. От неудобной позы, в которой он заснул, теперь ломило плечи и шею. – Как я могу ему их вернуть? Или государыне... Кстати, она нашлась?

Сорэн только покачал головой.

— И долго вы собираетесь кормить народ сказками о ее болезни? Или, быть может, если вам так хорошо известны некие детали, на которые вы мне намекали перед отъездом, вы сами отправитесь туда, где она находится? Заодно письма вот отдадите...

Феличе молчал. Возражать сейчас, вообще говорить что-либо было верхом идиотизма. Очевидно, Дагу в его странствиях пришлось очень несладко... знать бы, что он раскопал.

Небо над химерьими мордами неудержимо светлело, наливалось опаловым сиянием близкого рассвета.

— Какое сегодня число? - спросил Киселев.

— Пятое августа.

— Она исчезла в конце апреля. Чуть больше трех месяцев, как ее нет. Я не стану повторять вам все сплетни, которые кишат в народе. Но на вашем месте я либо предъявил бы верноподданным гражданам живую или не очень государыню, либо честно признал факт ее смерти.

— Вы отдаете себе отчет в том, что за этим последует?

— За чем? Если вы утверждаете, что она жива и здорова. Или я чего-то не понял? — Даг вынул из руки Феличе конверт и письмо и аккуратно упрятал за пазуху. Зря он, что ли, такие деньги за эту переписку Денону заплатил. – Складывается впечатление, Сорэн, что вас очень устраивает такая ситуация.

Киселев поднялся, и теперь они стояли друг против друга. Даг подумал вдруг, что никогда раньше не видел такого выражения на лице посланника Церкви Кораблей.

— Зачем она вам, Феличе? Зачем вы направили Яррана на другую дорогу? Зачем вы заставляли ее записывать сказки? Зачем вы управляли ею, считая, что так нужно для блага этого мира? И прикрывались ею, как щитом, и ее руками свернули голову Одинокому Богу? И там, на маяке под Эйле, зачем вы помогли этим несчастным открыть дорогу на Чаячий мост?! И не все ли вам равно, как писалась сказка нашего мира -- Алисой в одиночку или в соавторстве с Хальком – если эти двое могли жить и писать только так, а не иначе?! Зачем, черт возьми, вы заставили Айшу...

Он осекся, увидев перекошенное лицо Феличе.

— Вы хотите знать, зачем? — трудно выговаривая слова, спросил посланник. Губы не слушались.

И Даг внезапно понял, что совсем не хочет, чтобы Феличе ему ответил.

Середина августа, 1894 год.

Эрлирангорд.

Мессир Ростислав Дорсай, преуспевающий адвокат преуспевающей адвокатской конторы «Уинни и сыновья», сидел на первом этаже в своем огромном кабинете, выходящем окнами на юг и восток, с видом на проспект адмирала Шарделя. Кабинет этот, положенный мессиру Дорсаю как, в некотором роде, «сыну», был обставлен старинной тяжелой мебелью, даже более старой, чем сама контора, благополучно существующая вот уже двести лет. За стеклами шкафов туманно блестели переплеты Уложений, вдоль стены выстроились стулья с высокими, похожими на готические замки, спинками, а напротив монстром раскинулся диван халланской работы с круглыми валиками и мягкой выпуклой спинкой, в деревянное обрамление которой было вправлено зеркало. Кожа на стульях и диване крепилась декоративными гвоздиками, которыми обивают гробы; паркетный пол истерся, что свидетельствовало не о бедности конторы, а о приверженности традициям. А плюшевые портьеры на окнах создавали полумрак еще более полный из-за этой кислой погоды.

В такой день никому не хотелось затевать тяжбы и расставаться с деньгами, и хозяин кабинета расслаблялся, наслаждаясь жизнью, когда дверь из приемной без стука распахнулась, и незнакомая девица вошла и нагло уселась на угол адвокатского стола. Секретарша Дорсая Юлия с визгом скатилась с хозяйских колен и, оправляя белую коротенькую юбку, выскочила вон. А у самого адвоката сложилось впечатление, что диван — до сих пор надежный, уютный и мягкий, как облако — коварно укусил его пониже спины. Мессир Ростислав побагровел, чувствуя, что здесь, не доставая короткими ногами пола, оказавшись едва ли не на два локтя ниже неожиданной гостьи, не защищенный своим массивным адвокатским столом и утративший солидность и инициативу, он беззащитен и жалок.

И это ему не нравилось. Он нашел в себе смелость подняться и попытался обогнуть стол и оказаться в своем кресле с жесткой спинкой, но длинные ноги девицы, закинутые одна на другую, ему в этом воспрепятствовали. Дорсай нервно сглотнул и посмотрел девице в лицо.

Гостья оказалась старше, чем он сперва подумал, легкие морщинки разбегались от глаз и прочеркивали лоб. Создавалось впечатление, что Дорсай уже где-то видел это лицо, только он никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах, и это нервировало.

— Должен сказать, — Дорсай разозлился сам на себя и оттого говорил визгливо и чересчур резко. В самом деле, чего он дергается? Он не боялся толпы и выигрывал процессы, пять из шести, по меньшей мере. — Должен сказать, что ко мне записываются заранее. Через секретаря.

— Не похоже, что вы завалены работой, — отпарировала гнусная особа. На ней надеты были штормовка, замшевые потертые брюки и роскошные, на длиннющих шпильках, тоже замшевые лодочки, дорогие, как холера — Дорсай уж в таком разбирался, и эти туфли совсем сбили его с толку.

— Мои услуги стоят не дешево.

— А я бедна, чтобы платить плохому адвокату.

С этими словами она вынула из ушей и положила на полированную столешницу древние серьги с халланскими песчаными изумрудами, и мессир Ростислав утратил дар речи.

Он осматривал их, обнюхивал и едва не облизывал, прикладывал камни к щеке и царапал ими оконное стекло. Хозяйка изумрудов равнодушнождала.

Серьги не могли быть подделкой, таких подделок не бывает. Впрочем, не поздно обратиться к ювелиру. Юля умрет, подумал Дорсай, однако плевать, Юля слишком вульгарна для таких украшений. Он дернул сонетку:

— Кисонька, мы хотим кофе!

Незнакомка расслабилась, улыбнулась и слезла со стола.

Аромат кофе привел мессира Ростислава в окончательно благодушное настроение, его щеки залоснились, очки вспрыгнули на лоб, и невинно-синие глазки взглянули на клиентку с искренним участием.

— Что я могу сделать для вас?

Она залпом выпила свой кофе и отставила позолоченную изнутри чашку; солнечный зайчик мазнул адвокату щеку.

— Всего ничего. Познакомить меня с последними городскими сплетнями.

— Но для этого больше годятся сыщики!

Она пропустила реплику мимо ушей.

— Далее. Мне нужно войти во владение имуществом, утвердиться в правах де юре и де факто... и защитить честь и достоинство государыни.

— Покойной государыни?

— Что, разве я уже умерла?

Очки хлопнулись о стол, несколько осколков повисли в золотой оправе.

— П-простите. Я думал, что имею дело с серьезным человеком.

Женщина скинула с плеча обтрепанную котомку — как раз на материалы последнего процесса «Ярран — Круг et cetera», которые Дорсай изучал утром, — и вытащила свернутые в трубочку бумаги:

— Легитимация. Отпечатки пальцев. Рисунок радужки. Купчая на дом. Земельный кадастр. Акции Руан-Эдерских копей. Ну и... все остальное.

Дорсай переглотнул.

— Может, лучше обратиться к тому, кто вас знает лично?

— А вот этого я не хочу. Пока. Не хочу, чтобы известия обо мне просочились сквозь стены этого кабинета. Да, я совершенно забыла, для начала мне нужно получить новые документы.

Он изо всех сил постарался, чтобы на лице не отразилась ни одна из тех мыслей, что вихрем просвистели в голове после этих слов. Ну, предположим, эта проходимка не врет. И в лице у нее что-то такое... Если она не врет, на этом процессе он сделает себе такую карьеру, по сравнению с которой его нынешние успехи -- тьфу и растереть. Как, впрочем, и размер состояния.

А если нет? Он превратится в посмешище. Или в труп – после первого же заседания в суде.

В любом случае, говорит эта особа правду или врет, но если она избрала его, Ростислава Дорсая, вместилищем своих тайн, отнюдь не факт, что этих тайн никогда не узнают другие. Те, кому действительно следует их знать. Он же не дурак, он и газеты читает, и репродуктор слушает... и совсем не хочет завершить свои дни в казематах Твиртове.

— Мона обратилась не по адресу. По поводу новых документов было бы уместнее в жандармерию...

— Шутите? — безмятежно улыбнулась девица. Дорсай ожидал, что вслед за этими словами на свет явятся родственники изумрудных серег или, на худой конец, пухлый конверт с ассигнациями, но его клиентка, по-видимому, решила, что будущие услуги оплачены сполна. В виде подкрепления своей правоты особа извлекла из недр чудовищной штормовки крохотный отделанный перламутром пистолет.

Дорсай закашлялся. Протер концом галстука запотевшие очки, а вернее, то, что от них осталось.

— Документы? Новые? На чье имя?

— А вы, оказывается, все понимаете... Да, и еще я хочу подать прошение о разводе.

Это было уже выше всяческого понимания.

— Миледи, — осторожно сказал Дорсай. Имей он дело с нормальной женщиной, он непременно в этом месте взял бы ее за руку. Но этой простое человеческое сочувствие было до фиолетовой лампады. – Миледи, но ведь с покойниками не разводят.

— С покойниками? — переспросила она, приблизив к лицу Дорсая полыхнувшие диким янтарем узкие глаза. – Это вам так кажется, любезный.

Было около половины пятого утра, когда черный эбонитовый телефон на столе у магистра Вторжений ожил и разразился скрипучей трелью. Не выныривая из липкого, как озноб, полусна, магистр наощупь зашлепал ладонью по столу, будто бы силился прихлопнуть надоедливую муху. Но муха зудела и зудела, и пришлось открыть глаза.

— Слушаю, — сказал Даг в глухую тишину телефонной трубки. – Что? Одурели?!! Проспитесь сначала!

Очень хотелось пообещать, что там, на той стороне трубки, за все ответят сполна – и за эту бредятину, и за то, что разбудили вторые сутки подряд не спавшего человека. Но горло перехватило. Надежда трепыхалась, билась ночной бабочкой в стеклянный колпак, укрывающий лампу.

— Сейчас буду, — сказал Киселев, нашаривая карандаш и листок бумаги. – Говорите, куда ехать.

Оказалось, что это – жандармский участок на вокзале.

Идя от автомобиля через широкую пустую площадь, освещенную косыми лучами качающихся под ветром фонарей, Даг не думал ни о чем. Прыгали под ноги обрываемые ветром колючие шарики каштанов, морщились лужи. Если сейчас окажется, что это снова ошибка, что просто обознались, как тогда жить? И зачем?

Засунув стиснутые до немоты кулаки в карманы длинного кожаного плаща, он пересек гулкое пространство вокзальной залы. Шаги звучали, как канонада. На тяжелой бронзовой люстре под потолком захлопали крыльями, завозились во сне голуби. Не обращая внимания на предупредительно шарахающуюся прочь заспанную охрану и вокзальных служащих, Даг толкнул монументальную дверь в дальнем углу помещения. Дверь украшала табличка, извещающая, что посторонним сюда лучше не соваться.

— Милорд?

Он уселся на торопливо подставленный стул, лениво поворошил жидкую стопку страниц в распахнутой коленкоровой папке. Буквы прыгали перед глазами в тусклом свете трехлинеечной лампочки. Коротко потребовал кофе, хотя от выпитого за последние двое суток в желудке уже, наверное, образовалась черная дыра. Закурил, небрежно стряхивая пепел в пустую чернильницу. Писали здесь, очевидно, пальцем. Или вообще не писали, зачем им писать, только бумагу портить.

Он нарочно вел себя именно так, с начальственным хамством, понимая, что если не держать себя в границах этой маски, будет совсем плохо. Не хватало еще в истерику удариться, а от нервов и бессонницы это совсем легко.

— Ну, где ваша задержанная?

Даг увидел перед собой худую средних лет женщину с неровно остриженными волосами. Скуластое лицо в грязи, вызывающе большой рот. Изящные, но с обломанными ногтями, руки, которые она прятала в рукава потертой замызганной куртки, явно с чужого плеча. Глаза потухшие, неживые. Кровоподтек на щеке и рассеченная бровь. Похоже, девица ввязалась в потасовку или сопротивлялась, когда ее задерживали.

Киселев понимал, что в таком месте, как это, ему едва ли покажут красавицу. И потом, откровенно говоря, государыня красавицей и не была. Но это... эта...

— Так, понятно, — сказал он, только чтобы сказать хоть что-нибудь. – Свидетели есть?

— Заявитель.

— Давайте.

Пожилой господин влетел в тесную комнатку, отчего она сразу показалась Дагу еще теснее, и, заламывая пухлые руки, рухнул на стул. Пригладил разорванную вдрызг крахмальную манишку, суетливо сорвал с переносицы и принялся запихивать в карман сюртука очки в золотой оправе без стекол. Стекла, надо понимать, расколотили в той же драке, где пострадало и лицо этой кошмарной особы.

— Понимаете ли, я адвокат. Ростислав Дорсай. У меня широкая клиентура, известные люди, даже мессир барон Катуарский... я его защитник по процессу, имущественный спор...

Девица в углу издала скептический, как показалось Дагу, смешок.

— Короче.

— А она вот!.. И утверждает, будто бы она – государыня! И бумаги поддельные сует!

— Она? — спросил Даг, наклоняясь через стол к адвокату, отчего тот побледнел и закашлялся.

— О-она.

— Государыня?

Дорсай задавленно кивнул.

Не оборачиваясь, Даг дернул подбородком, и мессир Ростислав Дорсай исчез из кабинета так же стремительно, как и появился.

— Я кофе сегодня дождусь? — вопросил Даг в пространство с тихой яростью, но не повышая голоса. В ответ на столе материализовался захватанный стакан в медном подстаканнике, блюдце с коричневой горкой сахарина и крошечная пузатая стопка с коньяком – в виде извинения за дефицит хорошей посуды. Даг опасливо помешал погнутой ложечкой черную странно пахнущую бурду. Наверное, отравить его решили.

Девица, усаженная на покинутый адвокатом слул, следила за манипуляциями магистра с неподдельным интересом.

— Ну, сударыня, — отхлебнув из стакана дегтярной жижи, скучно сказал Даг. – Стало быть, вы утверждаете, что вы – мона Алиса да Шер-Ковальская, государыня Метральезы. Я не буду обсуждать это заявление в силу его абсурдности, поскольку очевидно, что вы этой особой не являетесь.

— Вы уверены?

Даг испытал мгновенное и острое желание выволочь эту особу на белый свет и макнуть ее с головой в кадку воды. Чтобы смыть с лица грязь и копоть и, наконец, признаться себе самому, что его обманули. Но поскольку это желание сейчас исполнить было невозможно, Даг протянул ей платок.

— У вас кровь на щеке.

— Я знаю. Спасибо.

— И вы обращались к мессиру Дорсаю, прося его помощи в таких вещах, как изготовление поддельных паспорта и свидетельства о признании вас особой, каковой вы, как я уже сказал, на самом деле, не являетесь. Да, еще, насколько я вижу из бумаг, вы желали подать заявление о расторжении брака, в который вы, не будучи моной Ковальской, на самом деле не вступали. И еще вы пожелали обратиться в суд за защитой чести и достоинства государыни. Вы что же, считаете, будто честь и достоинство государыни нуждаются в защите?

— А вы утверждаете обратное? — хрипло поинтересовалась Дагова собеседница. — Киселев, вы что, с ума сошли?

Все то время, пока Даг, обняв за плечи, вел ее до машины, Алиса молчала. Глядела исподлобья, уткнув подбородок в жесткий воротник Дагова плаща, в который он завернул ее, как куклу. Щурила воспаленные глаза на мутный свет вокзальных ламп. И только в прокуренном нутре черной представительской «каталины» разрыдалась.

Даг слушал, как она плачет, не поворачивая головы. В глаза словно сыпанули песком, он почти ничего не видел перед собой. Зря отпустил шофера…

Потом пошел дождь. Хлынул сплошной стеной, как в начале лета. Круто вывернув руль, Даг заехал в первую попавшуюся подворотню. Приоткрыл окно, поморщился от летящей в лицо водяной пыли. Пахло туманом, мокрым камнем и палой листвой.

— Там на сиденье платок, — сказал негромко. – И еще коньяк, фляжку найдите.

Алиса всхлипнула, завозилась. Через мгновение Дагу в плечо ткнулся холодный бок фляжки. Поплыл терпкий спиртной запах.

Понятно. Она решила, что в сложившихся обстоятельствах магистр не видит ничего лучшего, кроме как напиться, будучи за рулем. Даг подавил досадливый вздох. Распахнул дверцу авто, кряхтя, вылез под дождь, сутулясь и втягивая голову в плечи.

— Подвиньтесь. Вот так. Пейте, — пересев на заднее сиденье, он поднес ко рту государыни серебряную стопку. Алиса глотнула, задышала глубоко и часто. – Хорошо. Теперь платок.

— Даг, перестаньте, я не ребенок.

— Вы идиотка! – он опрокинул в себя остатки коньяка. — Господи, вы хоть понимаете, что вы творите?! Вам хоть немного жаль того… тех, кто… Я всю страну вывернул наизнанку, мать твою! А она по адвокатам!!.

— Да-аг…

— …!!

Он выскочил под дождь -- каменный свод подворотни не спасал, тугие струи все равно захлестывали внутрь арки, — закурил, ломая спички и матерясь. Поперхнулся, закашлялся, привалился спиной к мокрой стене дома.

Он не мог ее видеть. Дурак, он был свято уверен, что когда ее наконец найдет – а он ни минуты не сомневался, что рано или поздно это случится, — то, наверное, сойдет с ума от счастья. Он и предположить не мог, как жестоко ошибался.

— Ваш Сорэн и пальцем не шевельнул, чтобы вас искать. Он решил, скотина, что ваше… исчезновение лежит в плоскости литературы, а не криминалистики и сводок из больниц и моргов. Абсолютный текст, так и разтак!! Он решил, что если я напишу книгу о вас, вы вернетесь.

— Даг, прекратите!

Он передернул плечами, швырнул в лужу недокуренную сигарету и молча уселся за руль. С силой провел по лицу ладонями.

— Мои извинения, миледи.

— Куда вы меня везете? В Твиртове я не поеду.

— Государыня?

— Я вообще никуда не поеду! Я не хочу, Даг! Хватит! Зачем вы меня нашли? Вы ничего не понимаете!..

— Это не так, Алиса.

Но она не слышала.

— Зачем все, Даг? Зачем, если ему на меня наплевать? Для него принципы важнее. И тексты, холера их разбери! А я… И я ничего не успела! А ему все равно, есть я или нет, живая я – или буквы на бумаге! А вы говорите!..

— Я сказал лишнее, государыня. Простите. Конечно же, он беспокоился. Он вас искал.

— Кто?

— Милорд Сорэн.

— О господи, да причем тут Феличе?!!

До самых ворот Твиртове Даг так и не нашелся с ответом.

Интермедия. Осколок.

ОСКОЛОК.

Следует из сказанного мной одно:

Нужно из цепочки исключить звено.

Именно затем я и позвал вас, сударь,

Именно за этим отравил вино...

М.Щербаков

Архив департамента печати и государственной безопасности,

Эрлирангорд, Твиртове.

Рукою Анджея Саварина.

Маленький дежурный пароходик лениво хлопал лопастями по сонной глади воды — пересечь Артиллерийскую бухту и ткнуться носом в замшелый причал Консульской пристани было делом какого-нибудь получаса. Так бы оно и вышло, если б не загадочная заминка у Александровского Форта: их остановили, и поднявшийся на борт офицер в сером с серебряными нашивками внутренней службы мундире долго осматривал пароход, проверял у пассажиров паспорта и вещи, вглядывался в лица — как будто кто-то мог везти с собой бомбу, от которой Тракай, Северная столица Конфедерации, в одно мгновение с треском взлетит на воздух. Вместе со всем начальством, каковое в ней на данный момент обретается.

Но, к счастью, при осмотре ничего крамольного не обнаружили, пароходик тронулся дальше, зашлепали, взламывая толщу воды, лопасти колес, и сероватая, изрытая оспинами снарядов давно забытой войны стена форта проплыла в нескольких саженях от борта. Антон, стоя на задней палубе пароходика, еще долго глядел из-под ладони, как полощется на башне форта сине-золотой конфедератский флаг. Оставшийся на внешнем рейде четырехмачтовый барк «Мирабель» казался подернутым золотистой дымкой мороком, и не верилось, что Антон был там еще какой-то час назад.

Он узнавал этот город с трудом, пересиливая ту странную сладковато-щемящую боль, которую вызывали в сердце его узкие, укрытые акациями и каштанами улочки. Колеса пролетки щелкали по брусчатке, извозчичья лошадка, из солидарности с седоком, тоже никуда не торопилась. Трюхала себе полегоньку, тяжело вздыхая на частых подъемах, останавливалась у каждой колонки и долго пила воду, скопившуюся в каменных, зеленых от мха желобах. Каждый раз во время очередного водопоя извозчик опасливо оглядывался на Антона и гундел, что «скотыну трэба напуваты», потому что жарко и все такое, а ежели господин препятствовать изволит, так надо было думать раньше и садиться на трамвай. Раскатистые трели трамвайных звонков зазывно доносились с соседних улиц, но Антон туда не торопился.

Тетка встречала его, стоя на крыльце и уперев руки в тощие бока. Антон честно пытался понять по ее лицу, рада ли она его приезду. Собственно, мона Летиция теткой ему не доводилась — да и никем вообще она ему не была. Антон знал, что тетя Летти — старинная приятельница, чуть что не подруга детства его матери, что она – в соавторстве со своим братом, взявшим опекунство над Антоном, когда тот остался сиротой, -- растила его, как родного. Но от этого тетка почему-то не делалась к Антону ни добрее, ни мягче. И хотя самому Антону было на это в некотором смысле наплевать, сейчас он прекрасно отдавал себе отчет, что если бы в этом городе можно было бы остановиться у кого-нибудь еще, он сделал бы это с радостью. Гостиницы? — он их ненавидел.

— Ну, слава те, Господи! — хорошо поставленным баритоном возвестила тетка, когда чайник на примусе мелко затрясся и выдавил из себя жидкую струйку пара. И так же ровно, нисколько не напрягаясь, позвала находящегося на другом конце дома «племянника» завтракать. От этого милого приглашения в буфете задребезжали чашки.

— Сахара нет. Это сахарин.

Антон с сомнением разглядывал горку коричневого крупитчатого песка на фарфоровом блюдце. У блюдца был отбитый край, золотая кайма и мелкие букетики фиалок по серовато-розовому полю. Парадный сервиз работы Гарднера на сорок восемь персон. Сахарница — первая жертва — разбита восемнадцать лет назад лично Антоном в пылу одного из многочисленных семейных скандалов: пока взрослые выясняли отношения, дитя развлекалось в буфетной... И вот теперь осталось единственное блюдечко.

Чай почему-то пах керосином. Запах был таким густым, что Антон глотнул — и замер с открытым ртом.

— Да, — сказала мона Летиция, и узел седых волос на затылке качнулся в подтверждение ее мыслей. — Все нынче испортилось. Включая современную молодежь. — Она сказала «млодзеж», с отчетливым местным акцентом. — Но раз уж ты все-таки приехал и остановился у меня, а не у этих шаромыжников, — царственный кивок в неопределенность, — так и быть. Подожди.

Запах кофе был отчетлив и невыносим до головокружения. Он сочился из кухни густой струйкой, и в нем было все: от обещания тепла и уюта до сожаления о тех временах, когда кофе считался повседневно необходимой вещью, а не Бог знает какой роскошью.

Мона Летиция внесла и поставила перед Антоном на низенький столик поднос с двумя чашками дутого серебра.

— Прошу.

— Это что?

— Это? — Она двумя пальцами взяла с подноса чашку. — Это мое обручальное кольцо, дорогой. И серьги с александритами. Я выменяла их вчера, как только получила твою депешу, на два фунта кофе и дюжину яиц, так что, когда ты придешь вечером, у нас будет бисквит с цукатами.

Восславим черный рынок, подумал Антон, а вслух спросил:

— А... зачем все это?

— Затем, — сказала мона Летиция веско и отвернулась, но Антон успел увидеть, как задрожали у нее губы.

Трамвай потряхивало на стыках рельс. Антон стоял на открытой площадке у поручней. Бульвар был обсажен каштанами, ветер ерошил облетающие свечки, осыпал на бульвар мелкие розовые лепестки. За деревьями теплым оранжевым светом то и дело вспыхивали окна домов. Синевато-зеленые сумерки пахли морем и подсохшей каштановой цветенью.

Трамвай резко качнуло на повороте, выплыла из-за угла черная громадина собора — подсвеченный зеленым купол и мерцающе-серебряный крест в ночном небе. Заскрежетали тормоза, запах каленого железа, дыма и гари выметнулся непонятно откуда внезапно и резко. Антон увидел, как от скверика, кольцом обнимающего собор, к бульвару бегут люди, у многих в руках — факела; огни трепетали и скалились, плавающие, точно кошачьи зрачки. Не дожидаясь, покуда откроются трамвайные двери, Антон соскочил через поручни задней площадки на мостовую. Окликнул кого-то:

— До вокзала далеко?

— Там, за углом, пару кварталов...

Недослушав, Антон побрел по улице, слабо удивляясь, почему толпа, которая, по мере приближения к вокзалу, становилась все плотнее, расступается перед ним. Он плохо понимал, что здесь происходит, но знать — это было сейчас не главное. Несколько раз он падал, спотыкаясь на вывороченных из мостовой булыжниках, еще раз или два в него швырнули камнем и, кажется, даже попали вскользь, потому что правая щека и висок горели и были липкими. Антон осторожно провел ладонью: пальцы оказались в крови.

Он побежал только тогда, когда первый выстрел вспорол воздух, — тут уж стало не до сантиментов.

Громовой залп девятизарядного «Града» обрушился на город. Антон, повинуясь странному чутью, задрал голову и увидел, как украшавший фасад вокзала чугунный литой барельеф с изображением трехглавого орла — герба Конфедерации — кренится, расколотый выстрелом, набок. Антон едва успел отступить под навес над путями. Трехглавая курица рухнула наземь, брызнула рикошетом щебенка, левая, символизирующая Северные провинции, голова откололась и покатилась прочь, царапая суверенной короной брусчатку. И все, кто был в эту минуту на перроне, инстинктивно пятились, уступая голове дорогу, а потом, когда чугунное страшилище ухнуло в яму путей, плотно сомкнули ряды. Антон, каким-то чудом оставшийся в стороне, в оцепенении смотрел, как тысячелицое чудовище толпы выкатывается на привокзальную площадь. Далеко зазвенел стеклами опрокинутый трамвай, короткий взрыв и гуденье пламени потонули в стрельбе и криках.

На вокзале сделалось почти пусто, и Антон, обрадовавшись этому, шагнул, было, на перрон, но тут подали поезд, и начался яростный, совершенно невообразимый штурм вагонов. Поезд отходил через пятнадцать минут, селектор надрывался, призывая граждан сохранять спокойствие и здравый рассудок, тщетно пытаясь обмануть всех обещаниями, что этот состав — не последний и завтра будут еще. Никто не верил, кричали, что дороги перекрыты, что, возможно, завтра двинут войска, и тогда полный абзац, а поэтому если не сегодня, то вообще никогда, а если плыть морем, так надо и вовсе последние мозги растерять. Да и куда ж нам плыть, враги кругом и всюду... Потом поезд все-таки тронулся, люди откатились бессильной и гневной волной.

Антон еще некоторое время глядел вслед уплывающим в темноту малиновым огням, потом пошел в здание.

Сутолока, гам, исполосованный детским надрывным плачем, запахи водки и немытого тела, паровозной копоти и еще почему-то — крови — оглушили его, и на мгновение он забыл, куда и зачем шел. А еще минутой спустя, когда здание дрогнуло и словно осело от взрыва, и посыпались выбитые стекла, Антон перестал понимать вообще что-либо. Придя в себя, он обнаружил, что вместе с какими-то сопливыми, насмерть перепуганными девицами в форме сестер милосердия таскает носилки с ранеными, чьи-то тюки и чемоданы, орущих детей, кого-то успокаивает, а на кого-то орет сам, и от всего этого порядка и спокойствия не прибавляется ни на грош. Отделавшись от очередной истеричной старушки, Антон поймал за локоть пробегающую мимо девицу в белом платке и фартуке с нашитым на груди красным крестом.

— Вам чего? — Она уставилась на Антона стеклянными глазами, так, словно впервые его видела, хотя еще полчаса назад они таскали вместе носилки.

— Мне — начальника вокзала.

— А он убит.

— Но кто-то же есть вместо него!

Она пожала плечами. Сейчас заревет, с ужасом подумал Антон.

— Я... я не знаю. Спросите там, — она слабо махнула рукой куда-то в сторону билетных касс. Не выдержав, Антон с чувством выругался.

Он продирался сквозь завалы чемоданов, сидящих и лежащих вповалку людей, краем сознания недоумевая, зачем все эти граждане толкутся здесь, когда можно же выйти в город, снять в гостинице комнату, или, на худой конец, переночевать в сквере на лавочке, раз уж такая досада, что отменили поезда, стреляют и все такое прочее.

Стреляли и впрямь со знанием дела. Где-то на верхних ярусах вокзала. Пули решетили занавешенное пороховым чадом пространство, стекол в галереях и окнах не осталось и в помине. Антон почему-то решил, что именно туда — наверх — ему и надо. Несколько раз на лестницах его останавливали патрули — волонтеры из числа неудачливых пассажиров. Вежливо объясняли, что там опасно. Антон так же вежливо посылал их куда подальше, изредка сопровождая слова действиями. Он совершенно потерял счет времени и поэтому, когда оказался на верхней галерее лицом к лицу с неестественно ярким рассветом, удивленно замер. Тут-то его и повязали.

На правой щеке, и без того разбитой, медленно вспухал кровоподтек. Мудрый совет подставлять другую щеку на сей раз не сработал. Губы были, как две оладьи, тяжело толкалась в висках кровь.

Он сидел на жестком колченогом табурете в какой-то заплеванной, затхлой комнатушке без окон — а значит, и без решеток на них. С потолка светила обернутая газетой лампочка. Антон щурил на нее заплывающий глаз и гадал, сколько же это времени и которого дня, и где он, и что вокруг за люди и чего хотят. Не от него хотят — от жизни. Этих людей было трое: два затянутых в кожу мужика и девица. Девица сидела к Антону вполоборота, скорчившись на такой же увечной табуретке и шумно прихлебывая из жестяной чашки что-то, по запаху отдаленно напоминающее сено. Пока один из офицеров — Антон понял, что эти двое военные, по нашивкам на одежде — задавал ему вопросы про «имя-фамилия-возраст-и род занятий», девица на Антона и головы не повернула. Только хмыкала в кружку.

— Мне нужно увидеть начальника вокзала, — сказал Антон.

— Он убит.

— Я знаю, -- сказал Антон, подумав, что вот так начинается пресловутая дежа вю. Наверное, ему пора в лечебницу для душевнобольных. — Но кто-то же есть вместо него.

— Кто-то есть, — согласился офицер. — А зачем? Вы что, террорист, бомбу подложили и не знаете, как достать? — Он говорил с легким северным акцентом, заметно растягивая слова. Антону, часто бывавшему по роду службы на территориях Северного Протектората, выговор этот был прекрасно знаком. — Если бомбу, так тут взрывать уже нечего.

— Мне нужно, — повторил Антон упрямо.

Девица опять хмыкнула.

— Ему ну-ужно! — пропела она ехидно. — Нет, мальчики, вы слышали: ему нужно!

— Послушайте, вы! — Антон хотел вскочить, но ему не позволили. — Вы же спрашивали, зачем я сюда полез! Я ответил. — Он пытался подобрать слова, чтобы объяснить коротко и внятно, что приехал в этот чертов город в поисках пропавшего в окрестностях вагона с инкунабулами Одинокого Бога из Эйлинской библиотеки. Как специалист.

Девица со стуком поставила кружку на пол. То, что Антон принимал за вокзальный чай, выплеснулось через край и растеклось по грязному полу бурым пятном. Запах спирта сделался отчетлив.

— Ему нужно... — повторила девица устало. — Ну... хорошо. Виестур, покажите этому умнику начальника вокзала.

Он стоял, шатаясь и закрыв глаза, тщетно пробуя сдержать тошноту, понимая, что дергаться, в сущности, нечего, потому что прогоревшая паровозная топка с горсткой пепла в закопченном черном нутре — совершенно обыденная вещь. Но... но то, тот человек... был его опекуном. Все равно что отец, больше, чем отец, потому что отца он никогда не знал.

— Простите, — очень тихо сказал Виестур. — Ради Бога, простите. Откуда мы могли знать...

— За что его?

— За саботаж.

— Что... что тут вообще происходит?! Вы — можете объяснить?

— Я — нет.

— А кто может?

— Новый начальник вокзала. Пойдемте.

Против удивления, они вернулись в ту же комнатенку, и в ней все было по-старому, разве что табуретка, на которой раньше сидел Антон, пустовала.

— Вот, — сказал Виестур, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Тут у мессира возникли вопросы.

Девица подняла голову.

— Марина?..

— Ну, здравствуй, Антон, — сказала она негромко и поднялась ему навстречу.

— Выйдите. Выйдите все.

— Когда били, ты меня не узнала, а теперь в родные рвешься.

— Дурак, — классически ответила она.— А я на тех, кого бьют, не смотрю.

— Гуманистка, — столь же классически откликнулся Антон.

Они сидели на полу, на застеленных грязными одеялами досках, прямо перед зияющим осколками стекла окном. Городские крыши медленно тускнели: солнце поднималось выше. Новый день обещал быть сумрачным, дождливым. Рассвет обманул.

Болело разбитое лицо, в голове стоял легкий непрерывный звон. Антон не спал вторые сутки, и теперь временами ему казалось, что он все еще на «Мирабели»: пол под ногами качался.

— Что тут происходит?

— А, это... — Марина пренебрежительно дернула кружкой. — Вторжение. Ты что, газет не читаешь?

— Я приехал вчера днем. А на вашу свободную прессу чихать хотел.

— А зря, — Марина сунула ему под нос смятую газетную страницу. На первой полосе красовался во всю ширь заголовок: «Конфедерация против Северных территорий. Разговор по существу». Наугад Антон выхватил две-три строчки. «Правомочность претензий на суверенность и независимость Севера подвергли сомнению в Стортинге... начало вооруженного конфликта... комитет риттерских жен протестует... эмбарго на ввоз и вывоз... сохраним единство имперских территорий!» и непременное «Руки прочь!».

— А кто все-таки стреляет? — обалдев от высокой политики, спросил Антон.

— А все кому не лень. В основном Кронверк и броненосец «Аглая». Крупным калибром.

Антон прислушался. Ровное буханье канонады за двое суток успело стать настолько привычным, что перестало замечаться.

— Слушай, — Марина придвинулась к Антону, потерлась щекой о его плечо. — Слушай, давай об этом после. Хорошо? Я тебя сто лет не видела, а ты появился — и о всякой ерунде.

— Это не ерунда, — сказал он. — Моего отца убили.

— Антон... — Марина повернулась к нему. Пахло от нее сивухой и ландышами. — Ну, Антон...

Он выбил из ее рук кружку, и запах спирта стал еще гаже. Вскочил, разрываемый двумя желаниями: избить подругу детства или просто сбежать. Он тряс ее за отвороты куртки, а она болталась в этой куртке, как тряпичная кукла, и глаза у нее были жалкие. Потом, когда Антона отпустило, Марина сняла с себя его руки и ушла в угол. Села на подоконник и стала выколупывать застрявший в раме осколок стекла.

Наступило странное оцепенение. Когда невозможно не то что говорить и думать, а даже отслеживать в себе зародыши мыслей и слов. И, тем не менее, каким-то краем рассудка Антон понимал, что, скорей всего, Марина не имеет к смерти его опекуна никакого касательства. Просто бывают ситуации, когда вверенные тебе люди превышают свои полномочия и считают, что этого хочешь ты.

— Марина... Не сердитесь на меня.

Было непривычно тихо. Так, что казалось, воздух, уставший от разрывов, глубоко, с облегчением вздыхает. Где-то далеко на путях посвистывал маневровый паровозик.

— Поцелуй меня, пожалуйста.

— Зачем?

— Затем! — проговорила она с нажимом. — Так просто. Обними меня и поцелуй. Сейчас же. Слышишь?!

Руки не подчинялись. Неподъемные, будто чугунные, и Антон вдруг подумал, что Марине будет жутко тяжело, если он ее обнимет. И страшно было разбитого рта и вообще своего лица, и голоса, и глаз...

— У тебя никого не было, — сказала Марина едва слышно. — Давно. Очень давно...

— Да.

— Ты просто невероятный дурак.

— Замолчи. За-мол-чи...

Она одевалась медленно и очень тщательно, как будто вокруг них были шелк, дерево и позолота роскошной спальни. А Антон сидел на полу, уже одетый, и смотрел на нее.

— Хочу домой, — сказала Марина. Провела рукой по распухшей щеке Антона. — Так ты правда искал вагон?

Он удивился нелепости вопроса. В данный момент служебные обязанности интересовали его меньше всего.

— Ты не мучайся, — вздохнула Марина. — Мы вчера пути чистили. Сгорел твой вагон вместе со всем хламом.

Очарование момента слетело с Антона, он развернулся, как пружина, с заикающимся рявком:

— В-вы!.. Т-ты!.. Вандалы! Это же!.. Достояние республики! Бар-раны сиволапые!

— Достояние республики, — огрызнулась Марина, — это ты, дорогой. Хочешь, я тебе водки налью?

— Хочу, — сказал он обреченно.

Дома — не было. Была огромная воронка с оплавленными краями, вывороченный с корнями тополь и вспаханная на несколько ярдов вокруг мостовая. Крошечными костерками горела земля. Пожарные еще не приехали, они в эту ночь просто не успевали, да и нечего было им тут делать. Некого и нечего было спасать.

Оступаясь, Антон спустился в воронку, постоял, вдыхая кислый запах гари. Что-то тускло блеснуло из-под кирпичной крошки. Антон шевельнул носком ботинка ком земли, и закопченный розовато-серый осколок с золотой каймой глянул на свет. Антон протер находку краем рукава. Букетик фиалок... Парадный сервиз на сорок восемь персон работы Гарднера, — вот и все, что осталось от тети Летти.

Он выбрался из ямы и зашагал прочь. Улицы были пусты и удивительно молчаливы. Раннее утро оглушенного войной города.

Часть 8. Стрелок. Глава 25.

Эрлирангорд. Твиртове.

Середина августа 1894 года.

Химеры на уступах цитадели ворочались, пырхали вялыми искрами, встряхиваясь после дождя. Водопады брызг летели с каменной чешуи. За те недолгие минуты, которые у Дага занял путь вниз -- по внешней лестнице до покоев государыни, -- он промок до нитки. Тот ливень, под который он попал там, в подворотне, на подъездах к Твиртове, по сравнению с этим потопом был просто летним дождичком. Божьей росой.

Собственно говоря, можно было и не возвращаться. Лучше, для здоровья полезнее.

Он оставил государыню у подножья парадной лестницы, и Алиса, скинув у ступеней тяжелый от влаги Дагов плащ, стала подниматься наверх. Киселев стоял и молча смотрел ей в спину, даже не пытаясь отделаться от мысли, что вот только что совершил самую большую в своей жизни подлость. Это чувство было столь огромным, что Даг, леденея от ненависти к себе самому, подхватил брошенный Алисой плащ и, круто развернувшись, выскочил вон. Попавшийся в коридоре дворецкий отшатнулся, уронил шандал со свечами и, проклиная шепотом малахольных милордов из департамента Вторжений, бросился затаптывать тлеющий ковер.

На верхней площадке цитадели было почти совсем светло. Ветер налетел от парапета, хлестнул в лицо тугими мокрыми ладонями, не позволяя ни дышать, ни смотреть. Даг стоял, вцепившись ладонями в каменное ограждение, с закинутым в блеклое небо лицом, и думал, что вот уже почти осень, а он так ничего и не успел. Ни на шаг не приблизился к истине, хотя, после всех скитаний, слишком часто ему кажется, что вот-вот, и эта самая истина откроется ему во всем сиянии. И он поймет, кто прав, кто виноват, и, наконец, сможет решить, как быть дальше.

Но это будет потом. А пока – вот сейчас, минуту назад, в угоду чужим интересам и собственным амбициям – он предал Алису. Не государыню и не Хозяйку Круга. Ту самую Алису да Шер, которую обещал защитить во что бы то ни стало в своем странном сне, приснившемся накануне войн за веру.

И еще Даг внезапно понял, что так и не собрался рассказать Алисе всего того, что должен. Киселев, конечно, сомневался, нужны ли государыне его откровения, но он был бы плохим магистром, если бы даже не попытался с нею поговорпить. До того, как это сделают Сорэн и прочие.

Разумеется, он не успел.

Потоки воды рушились с резных карнизов, стекали по цветным стеклам сплошными потоками. Витраж был простой, не парадный – солнце в обрамлении ярко-голубых облачков, серебряный месяц, звезда, — и в сине-золотых отблесках ненастного утра лицо Феличе казалось особенно бледным.

— Может быть, вы объяснитесь? Где вы были, Алиса?

— Я не буду оправдываться перед вами. Я вообще вас видеть не могу. — Она отвернулась, обнимая себя за плечи, как будто ее знобило. И Даг, стоящий в низу лестницы, в мокром до нитки плаще, молча проклял себя за непоследовательность. Нужно было проводить государыню до самых дверей ее покоев и там сдать с рук на руки заботливым и неприступным камер-девицам.

— Киселев с ног сбился, вас разыскивая.

— Он нашел. В отличие от вас. Потому что искал, а не занимался литературой.

— Это упрек?

— Да пропадите вы пропадом, Сорэн! Чего вы от меня хотите?

Феличе вздохнул. Зачем-то качнул карабеллу на груди. Синий луч вспыхнул в парусах кораблика, трепыхнулся и угас, заслоненный ладонью Посланника.

— Сущий пустяк, государыня. Чтобы вы больше не делали глупостей.

— Я и не стану, — с веселой готовностью согласилась Алиса. – Я просто подпишу отречение. Завтра. Подпишу – и дело с концом. Играйте сами в ваши игры, а с меня хватит.

— Это он вам посоветовал? – после некоторого молчания тихо спросил Феличе.

— Кто? – неискренне изумилась Алиса. – Кого вы имеете в виду, милорд Легат?

— Я не знаю, государыня, где вы были все это время, и, боже упаси, не стану спрашивать у вас отчета в словах и поступках. В конце концов, кто я такой… Но я совершенно уверен, что он жив, и что вы виделись. Я представления не имею, что он опять вам наговорил, хотя догадаться не сложно. Но надо быть полной дурой, чтобы послушаться хоть вот настолечко... Простите, что я говорю вам такие слова.

Даг, столбом застывший внизу лестницы, вдруг поймал себя на ощущении, что эти двое бранятся, как бранились бы супруги, лет двадцать прожившие в любви и согласии. Эта мысль потрясла его до глубины души, почти оскорбила, и, чтобы сдержаться от неподобающих к случаю реплик и, таким образом, не обнаружить свое присутствие, он что было сил сжал кулаки в карманах тяжелого от влаги плаща. И едва не зашипел, когда в ладони впились тонкие острые иглы. Ну конечно. Серебряные старинные серьги с халланскими изумрудами, каждый из которых стоит целое состояние. Этот сумасшедший адвокат Дорсай, с которым Алиса вот так расплатилась за свою будущую свободу. Даг шел к государыне затем, чтобы вернуть их, и позабыл.

Видимо, он пропустил какую-то часть разговора, потому что, когда очнулся, Алиса стояла, прижимая пальцы к пылающим щекам, а лицо Феличе было белым – таким, что Даг даже испугался за Посланника.

— … и запомните. Я все и всегда решаю сама. И я подпишу отречение, и подам на развод, и если у вас достанет наглости полагать, будто вы имеете право вмешиваться в мои отношения с мужем…

— И государством, — в тон Алисе продолжил Сорэн.

Государыня запнулась. А Даг ощутил, как поднимается к горлу неуместный клокочущий смех, больше похожий на кашель. Он вдруг вспомнил, как на мистерии в Шервудском бору вломился посреди ночи в королевский шатер. О господи, они тут что, с ума все посходили?!

— Безусловно, государыня. Вы все и всегда решаете сама. Кто бы спорил. И коль скоро это действительно так, прочтите. И отдайте распоряжения. Пока вы еще не отреклись от престола.

— Что это?

— Отчет о вторжении в Ниде, — сказал Сорэн, протягивая Алисе запечатанный конверт. Помедлил и вынул из-за пазухи несколько вчетверо сложенных листков. – И рукопись, послужившая причиной оного.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция...»

Толпа вынесла Дага из вагона, как поток — сосновую щепку, так же бесцеремонно шваркнула лбом в мраморную колонну, а сама потекла дальше. Тысяча лиц, голосов, звуки и запахи, чужое дыхание на твоей щеке... Даг ненавидел метрополитен до скрипа зубовного, он бы пешком ходил из конца в конец города, потому что ездить на авто тоже невозможно из-за вечных пробок и плохих дорог. Но Эрлирангорд — это же мегаполис, огромный и непостижимый, точно реликтовый ящер. Покуда доплетешься от головы до хвоста...

Станция была похожа на развалины античного храма. Даг пристроился возле псевдо-портика в конце вестибюля, задумчиво оглядел мраморных рабочего и пейзанку, с успехом заменяющих кариатиды. Здесь Дагу полагалось ждать.

Вообще, в последнее время он только и делал, что ждал. И хотя занятие это не из приятных, Даг на такие мелочи внимания как-то не обращал. Пускай вода просто течет. Но за несколько часов, что прошли с того момента, как он распечатал присланный Алисой с нарочным пакет, он чуть с ума не сошел. Его не покидало ощущение, что вот, время пришло, и наступила некая точка отсчета, после которой события покатятся лавиной. «В ночь ночей откроются Врата неба… и свет во тьме светит, и тьма не объяла его»… Он думал об этом, пробегая глазами косые строчки Алисиного почерка – к убористым машинописным листам чужих отчетов была приложена вырванная из школьной тетрадки страница. «Станция метро Площадь Согласия, в конце зала в полдень. Пожалуйста, Даг, мне очень нужно с вами поговорить…»

Она могла назначить ему аудиенцию хоть в Твиртове, хоть в собственном доме – да где угодно. Но она выбрала подземку: место, где просто невозможно ни подслушать, ни Врата открыть, ни, уж тем более, оказаться на Чаячьем мосту. Зачем?

Государыня вывернула из-за колонны — на первый взгляд одна, но Даг различил в толпе ее охрану — и пошла ему навстречу. Цокали по мрамору каблуки. Алиса шла быстро, сунув в карманы светлого плаща крепко сжатые кулаки, лицо ее было бледным.

— Пошли, — она взяла Дага под руку, и ее жест, и то, как она оглянулась, провожая глазами втягивающийся в туннель поезд, окончательно утвердили мессира Киселева в самых скверных его подозрениях.

— Вы честный человек, магистр, — сказала она, глядя поверх Даговой головы. Пустая лента эскалатора уносила их вверх, проплывали мимо матово светящиеся шары фонарей.

— Я просто исполнил вашу просьбу.

— Вашу исполнительность трудно не оценить. Хотя… если бы вы относились к своим должностным обязанностям чуть менее ревностно… мы могли бы беседовать сейчас в другом месте.

На очень короткое мгновение Киселев представил себе, что было бы, послушай он государыню тогда, в заливаемой дождем подворотне. Плевать на собственную шкуру, есть куда более весомые ценности… но меньше всего на свете желал бы он вляпаться в тот кавардак, который неминуемо наступил бы в стране после ее отречения.

— Я не мог поступить иначе.

— Я знаю.

Мы говорим не о том, думал он, глядя в запрокинутое лицо Алисы. Желтые тени светильников скользили по ее щекам, и казалось, что государыня улыбается. Только Даг знал, что на самом деле никакая это не улыбка. Он ясно, отчетливее, чем она сама, ощущал: болит сердце, трудно дышать, и еще труднее открыть глаза и увидеть перед собой чужое, чужое лицо.

Мы говорим не о том, и слова падают, тяжелые, как мартовская капель, и когда наконец пробьешь лунку в намерзшей за зиму ледяной корке, чаще всего оказывается, что уже поздно.

— Вы неправы, миледи, — сказал он. Алиса удивленно взмахнула ресницами, уже готовая возражать, но Даг не позволил. – Он… ему не наплевать на вас. Он вас любит… дай Бог каждому хотя бы десятую долю такой любви… Иногда я думаю, что именно поэтому мы все до сих пор существуем.

Медленная лента эскалатора все-таки вынесла их наверх. Даг молча предложил государыне руку, а потом распахнул перед ней тяжелые двери вестибюля.

Это место только называлось так — Аристаршие Пруды. На самом деле, прудов никаких не было. Была грязная лужа посреди чахлого сквера в центре сумасшедшего города. В черной воде лениво плавало штук десять заморенных уток. Стены домов больше походили на крепостные бастионы, в окнах отражались мокрые кроны тополей. И только угловая башенка Аптекарского флигеля летела в небе, кружевная и невесомая, будто вылепленная из прозрачнейшего нидского бисквита.

— Государыня?

Она почти упала на ближайшую скамью. Поглядела из-под ладони на охранников, неспешно фланирующих по аллее. Впрочем, подумал мессир Киселев, может, эти охранники вовсе не главные. Отчего-то ему показалось важным знать, кто еще занят этим. Мог любой. К примеру, дяденька, попросивший прикурить и вежливо приподнявший шляпу в знак благодарности. Или милая барышня с ребенком — девочкой лет пяти в кружевном платьице и с огромными бантами. Мама с дочкой, заливаясь веселым смехом, кормили уток как раз напротив скамейки. Или…

— Скажите мне, Даг. Как магистр ответьте. Почему происходят Вторжения. Только не надо всей этой тягомотины про абсолютный текст, про Врата… Почему кто-то пишет – и все случается, а кто-то складывает те же буквы в такие же слова – и ничего не происходит?

Даг помолчал, задумчиво разглядывая небо в просветах листвы. Небо хмурилось тучами. Ему даже показалось, моросит дождь. Вот сейчас хлынет ливнем. Интересно, по чьей прихоти их душещипательные беседы с государыней всегда происходят под дождем?

— Вы ведь знаете, государыня, что главное условие Врат – это благодарный читатель. Разве может тронуть совершенно постороннего человека слово, не наделенное чувством? Все равно, что это – любовь, ненависть… лучше, конечно, если любовь, но не всегда получается. И тогда протягивается нить от автора, от творца – к читателю, и возникает резонанс…

— И Врата сияют, — Алиса хмыкнула, недобро сощурив газа. – Все это я знаю. Тогда почему Вторжения, если резонанс? Не потому ли, что ненависть все-таки сильно отличается от любви? Хотя некоторые утверждают обратное. «Мы стали сперва друг другом, а после одним целым. А теперь нас разносит в стороны, и очень жаль, что это – не любовь»… Как вам кажется, Даг, кому принадлежит авторство этого Вторжения?

Даг осторожно взял из Алисиных рук рукопись. Несколько листков с обтрепанными краями, в пятнах, почти слепая машинопись – видимо, третья или даже четвертая копия. Ни единой рукописной пометки, кроме визы спецканцлярии в левом верхнем углу. Как тут угадаешь автора?

— Я знаю, о чем, то есть, о ком вы думаете, — сказал он. Взгляд скользил по строчкам, профессионально складывая слова в угловатые, неправильно, с точки зрения классической грамматики, выстроенные фразы. Так, чтобы был понятен смысл написанного, но и тени эмоций не возникало при этом. – И совершенно уверен, что вы ошибаетесь. Я читал кое-что похожее.

— Так и есть, — кивнула Алиса. – Это некий Антон Ворошилов, повесть «Осколок». Ваш, кстати, протеже, милорд. И, конечно, не стоит устраивать мелодрам. Мессира Ковальского едва ли с кем перепутаешь.

Даг вспомнил. Спецпоезд на Шервудский бор, толчея на вокзале, худой парень с бледным лицом, озирается вокруг, будто потерял кого, и безмерное удивление в светлых глазах. Киселев тогда решил, что это кто-то из приятелей Лаки, впервые попавший, по неизреченной милости камер-юнкера, ко двору, да еще и на королевскую мистерию, где и привычному-то человеку спятить недолго.

— Мы познакомились в спецпоезде на Шервудский бор, -- сказала Алиса. -- Мессир Ворошилов просил содействия в публикации.

— Департамент прохлопал…

— О нем вообще не знали, — губы Алисы дрогнули. — Мессиру Ворошилову уже пошла повестка об обязательной регистрации и передаче текстов экспертному совету. Но я пока не даю делу хода.

— Почему?

— Я должна быть уверена, что не ошибаюсь. Что именно эта повесть вызвала Вторжение в Ниде. Это во-первых.

— А во-вторых? — холодея, спросил Даг.

— А во-вторых, инициатива протащить мессира Ворошилова на поезд исходила от вас.

— Феличе сообщил?

— Прекратите, Даг! — она яростно дернула ремень сумочки. — Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Смотрите сами. В Эрлирангорде появляется молодой человек без прошлого. Устраивается истопником в библиотеку редких рукописей и инкунабул. Пишет гениальную крамолу. И чисто случайно попадает на поезд, списки пассажиров которого проверяли и перепроверяли все тайные службы и департаменты. Из этого следуют две вещи: либо он прибыл в Эрлирангорд с какой-то тайной миссией. Либо он — кукушонок, плод создательства мессира Ковальского.

— Почему?

— Потому что Метральезе не известен другой творец подобной силы, творец, способный наделить этой силой даже свою выдумку. И бросить ее.

Мона да Шер отвернулась. Плечи ее вздрагивали. А Даг подумал, что ответила она вовсе не о том, о чем он спрашивал. Но уточнять магистр не стал.

Очень больно воскресать, с раной от бельта в груди, и становиться знаменем для черни, и совершать положенные подвиги, и знать, что ты — чья-то выдумка, кукушонок в чужом гнезде.

Алиса тряхнула головой. Прическа рассыпалась. На каштановых прядях сверкнуло солнце.

— Простите, мессир Ко… Киселев.

Даг поднес к губам ее руку:

— Не стоит, ваше величество.

Ее лицо дрогнуло, как вода от упавшего камня.

— Я должна решить, Даг. Сама. Я хотела уйти, бросить все это к черту… и опять ничего не могу. Впрочем, все это вам известно.

Она знает, подумал Даг. В груди медленно проворачивался острый осколок льда. Было больно дышать. Она знает, что он слышал ее последний разговор с Феличе. Ну и что?

— Как остановить Вторжение, Даг?

Он не ожидал этого вопроса. Никто и никогда прежде не интересовался такими вещами. Да и сам Даг не интересовался тоже. Он просто делал то, что считал должным, и не очень-то задумывался о том, каким образом у него получается то или это. И никогда не боялся последствий. И не требовал от других ничего, кроме беспрекословного исполнения своих распоряжений.

Дождь все-таки пошел.

— Почему вы не отвечаете? Неужели нет способа прекратить все так, чтобы никто не пострадал? Или я опять, как в Стрешнево, должна отдать приказ вводить войска?!

Даг отер с лица мелкую теплую морось. Почему-то на губах было солоно.

— Я попробую, государыня, — сказал он.

Часть 8. Стрелок. Глава 26

Время и место не определены.

— Что... что вы делаете?!..

Мир медленно возвращается из небытия. Оживает, не умея противостоять насилию. Взгляд плывет, утрачивая четкость, и тонут в солнечном счастливом тумане предутреннего морока утоптанный проселок, скрюченные, до макушек утонувшие в сугробах низкорослые сосны и заиндевелые травы по обочинам дороги. Сознание вспыхивает искрой, как в самом начале обморока, и ты вдруг понимаешь, что ничего этого на самом деле – нет.

На самом деле перед тобой стол, а на столе полная до краев пепельница, и туман за распахнутым окном, и перечеркнутый отброшенным пером лист бумаги, но это не имеет никакого значения. Это внешнее, тогда как ты сам – внутри, в пространстве текста. Ты так давно ничего не писал, что сейчас боишься перевести взгляд, и свято уверен в том, что этот страх не напрасный, потому что там — пустота. Ни единой строчки.

... Кажется, в какой-то читанной в детстве книжке это называлось «белое безмолвие». Был снег и ослепительный холод — впереди, и сзади, и на много миль кругом. Скрюченные, будто и не в лесу, а на болоте выросли, приземистые сосны в снежных шапках, хрусткие от инея стебли трав и утоптанный, отчего-то даже песочком посыпанный проселок. Шагалось по нему легко, сапоги совсем не скользили, вот только холодно было, и от этого страшно клонило в сон. Трофейную шинель Антон потерял еще вчера, в спешке сорвавшись с ночевки, а трофейная же форменка, несмотря на добротное сукно, грела плохо и скупо, а потом, когда, убегая от конных егерей, он переходил вброд речушку и провалился под лед, намокла и сразу же покрылась ледяной коркой. Нужно было снять ее, бросить, но почему-то казалось, что так все-таки теплей.

Ближе к вечеру он пришел в дачный поселок. Десятка три домиков сгрудились вокруг спящего в низине озерца. Огромный ноздреватый сугроб лежал над ним, замерзшим; из снега торчали подернуые розоватой предвесенней дымкой вербы.

Дом стоял на окраине поселка — обыкновенный деревенский сруб, на крыше которого, точно небрежно нахлобученная шляпа, прилепилась совершенно городская по виду мансарда. Антон пошарил под крыльцом: ключ оказался на месте.

Потягивало дымом: печка растрескалась, а он так и не успел переложить ее. Началась вся эта... стрельба, почти сразу же его мобилизовали, и стало уже не до хозяйственных забот. Но сейчас дым не мешал. Горьковатый запах стелился по половицам, с оттаивающих окон на пол то и дело капало. Антонуснул под этот стук и спал очень долго, и снов не видел. А проснулся от звука шагов по ступеням ведущей в мансарду лестницы.

Первое, что он увидел, было направленное прямиком ему в переносицу дуло «сэберта».

— Вы кто?

Голос, задавший вопрос, звучал требовательно и жестко. Антон с трудом оторвался взглядом от завораживающей черноты оружейного ствола:

— А вы? – он закашлялся, но незнакомца это не смутило.

— Можете не отвечать, — внаглую игнорируя вопрос, проговорил тот задумчиво. — Кто вы, и так ясно. Дезертир.

Антон покосился на свою брошенную у печки форменку. Спороть погоны он так и не успел.

— Вы тоже не председатель трибунала.

— Пожалуй. Я — это я, ясно?

— У вас веское доказательство.

— В самом деле... — незнакомец засмеялся и опустил оружие.

Он присел на ступеньку, прислонил «сэберт» к стене:

— Меня зовут Даглас. Фамилия – Дагенхем. Странно, что я проспал ваше появление.

— Инсургент спит, а инсуррекция идет...

— Я не повстанец, — возразил он. Антон уловил в его голосе легкую обиду. И понял, что не спасется. Да и не хотелось ничего. Только спать... и хинину... с уксусом и ромашкой.

— У вас пневмония, — сказал Даглас. — Если вы останетесь здесь, вы умрете. Вы это понимаете?

— Да, — выговорил Антон распухшими от жара губами, проваливаясь в липкое, без снов, забытье. — Да, конечно...

Табуретка попалась ему на удивление хлипкая, при каждом движении она скрипела, угрожая развалиться прямо под седоком. С низкого потолка скалилась лампочка. Антон смотрел на выкрашенную в тусклый болотный цвет стену и, сквозь наплывающий волнами жар, пытался, покуда есть время, решить для себя сразу три вопроса.

Он совершенно отчетливо помнил, что уже сидел на такой же ублюдочной табуретке в милой роли допрашиваемого. Но никак не мог сообразить, где и когда это было, кто вел допрос и каких признаний от него добивались.

Клацнула в дверях задвижка, в глаза ударил ослепительно-голубой свет. Антон зажмурился, по привычке хотел заслонить глаза ладонью и не смог: запястья оказались замкнутыми за спиной в наручники.

— Здравствуйте, — сказали ему очень ровным, исключительно казенным голосом. — Я назначен наблюдателем от Высшего Трибунала по вашему делу. Моя фамилия Дагенхем. Полковник Дагенхем.

Антон открыл глаза. И очень удивился. За те несколько секунд, пока он сидел, зажмурившись, в камере возник стол с чернильницей и стопкой бумаги на обшарпанной столешнице, да и вообще — стены у камеры покрасили в коричневый и лампочку ввинтили поярче. Не иначе, как из уважения к высшему комсоставу.

Потом вдруг обнаружилось, что этот самый Дагенхем и тот офицер на даче — один и тот же человек. Это было не то чтобы странно – но удивительно обидно. Потому что там, на даче, офицер предлагал ему помощь и пугал смертью от пневмонии, и Антон, кажется, даже согласился эту помощь принять. Ничего не зная о том, кто таков на самом деле этот «помощник». Поддался на доброе слово, которое, как известно, и кошке приятно. А оказалось вон как…

И лицо у полковника было... нездешнее. Подвижная, абсолютно естественная маска с живыми, настоящими, глазами. Изжелта-серыми и длинными. Где-то на самом дне этих глаз пряталась совершенно Антону не понятная жалость — видимо, ему же и адресованная. Она-то окончательно и убедила Антона в мысли, что никакой Дагенхем не военный. Полковник — может быть. Из армейской — это еще ерунда, а вот если из научной!..— разведки или из безопасности? Какой ему в Антоне интерес?

— Приступим?

Антон кивнул, соглашаясь.

— Имя.

— Не помню.

— Не помните?

— Нет. Контужен.

— Давно?

— А только что. Ваши люди старались. В камере.

— В самом деле? — Дагенхем недоверчиво склонил набок седеющую голову. — Ну... вероятно. Номинация?

— Не припомню.

— Род занятий. — Терпения Дагенхему было не занимать.

— Ай-яй, — печально сказал Антон. Разбитые губы не слушались. — Судите сами, полковник, кто же в смутное военное время может достоверно указать свой род занятий. Разве что какая-нибудь сволочь в мундире Короны... сражающаяся за это «ваше правое дело». Я не ошибся?

Против ожидания, лицо Дагенхема после этих слов не изменило ни выражения, ни, уж тем более, окраски. Аристократическая бледность и усталый излом бровей... обрыдаться юным барышням с патриотическим завихом в мозгах... и еще эта усмешка: «дурак, мол, и сам в петлю лезет». Последнее было особенно верно, Антон и не спорил.

— Надо ли понимать, что вы отказываетесь добровольно отвечать на вопросы следствия?

Антон осторожно потрогал языком обломки зубов и в коротких выражениях объяснил, что именно думает он по поводу следствия, Короны и самого полковника Дагенхема.

— Это ваше дело. — Дагенхем толкнул к нему по столу лист бумаги. Протянул перо. — Потрудитесь подписать протокол. Вот здесь и здесь.

Потом Антон долго удивлялся своей наивности. Попался ведь, как дитя. Впрочем, утешал он себя, даже прояви он чудеса бдительности, рзультат был бы тот же.

Он подался вперед, инстинктивно желая заглянуть в написанное, и не подумал, что руки скованы за спиной, да еще и притянуты цепью к табуретке, а табуретка уже не деревянная развалюха, а намертво вмурованная в пол железная дура. Все это Антон забыл.

Дагенхем как-то неуловимо дернул рукой, и в следующую секунду Антон уже не мог ни дышать, ни видеть. Кровь заливала глаза и стремительно заполняла рот, он не смел вздохнуть: боялся, порвутся легкие. Следующий удар был не хуже первого. Со стороны Антон казался себе привязанным за веревку мячиком: его изо всех сил пинают ногами, а он только скачет и рвется с привязи.

Больно не было.

Потом в лицо плеснули водой.

Он лежал на полу в луже собственной крови и блевотины. Дагенхем стоял над ним, комкая в руках испачканный бурым платок.

— Очухался? Ну и прекрасно. Будем надеяться, в следующий раз, когда тебе приспичит материть Корону или еще что-либо в этом же духе, ты задумаешься. Меня вспомншь.

— Я тебя... запо-омню... надо-олго...

— Не сомневаюсь, — кивнул Дагенхем и утешил: — Только надолго — не обязательно. Хватит и до завтра.

— А потом что, свет перевернется?

— Расстреляют тебя завтра, дурак, — ответил Дагенхем, и была в его голосе непонятная Антону тоска.

Потом он вышел, и дверь за ним закрылась, а Антон остался лежать на полу и думать, что и когда в своей жизни сделал он не так и в какой момент все пошло наперекосяк. И куда подевался тот ясноглазый наивный мальчик, каким он приехал в Ниду, и когда на его месте возник террорист, мерзавец и враг народа. Если пользоваться официальными формулировками.

И на кой черт сдался он Дагенхему?!

— Стояли звери около двери...

— Что? — очнулся Антон. — Это о ком?

Впереди, у выхода, маячили двое конвойных и офицер.

— Нет, — из-за Антоновой спины возразил Дагенхем очень тихо. — Это не о них. Детская считалочка из запрещенной книги. Читал?

— Читал, — Антон вызывающе вскинул подбородок. Терять-то все равно нечего. — Стояли звери около двери. Они стучали — их не пускали, в них стреляли — они умирали.

— Ты не умрешь, — сказал Дагенхем.

За дверью было удивительно тихое слякотное утро. В протаявших колдобинах стояла вода.

— Полезайте в машину, — как-то очень буднично предложил Дагенхем, гостеприимным движением распахивая перед Антоном дверь «воронка». И добавил почти беззвучно, одними губами: — Начнут стрелять — падай и не шевелись.

Это было так неожиданно, что Антон не сразу нашелся с ответом. А когда пришли нужные слова, было уже поздно.

Сосны росли над обрывом, вцепившись корнями в тонкий слой земли. Разлапистые великаны, каких не бывает никогда в мачтовых лесах, — такие Антон видел только на побережье в Эйле, но отсюда до моря было две недели пути или почти сутки поездом.

Дагенхем подошел неслышно. Антон обернулся только тогда, когда тот негромко и вопросительно кашлянул у него за спиной.

— Вы, — сказал Антон, не вставая, снизу вверх глядя полковнику в лицо. Кашель царапал горло, и говорить было трудно. — Хотел бы я знать, какого черта вы это сделали.

— Исключительно из корыстных соображений. — Дагенхем, не спрашивая позволения, присел рядом с Антоном на корточки, зачерпнул горстью снега. Уставился на лежащий в серой замше перчатки, медленно проседающий от тепла ладони сугроб. Исподлобья взглянул на Антона, улыбнулся.

— Не ищите в моих поступках благородства, Антон. Ни благородства, ни, впрочем, корысти в них нет — это я соврал.

— А что есть?

— Честно говоря, не знаю. Может быть, частноприватное любопытство...

— Так сказать, научный интерес. И морду мне разбили тоже из интересу. Да?

— Да. Еще что скажешь?

Против ожидания, Антону расхотелось спрашивать дальше.

Начал порошить снежок. Антон, зажмурясь, подставил небу лицо. Снежинки опускались легко и тихо, щекотали кожу. У них был запах талой мартовской воды.

— Знаете, — сказал Дагенхем, вдруг снова переходя на «вы». — Я очень внимательно читал ваше досье — почти не отрываясь, все трое суток со времени вашего последнего допроса до дня расстрела. Мальчик из интеллигентной семьи превращается в террориста. И все, к кому он испытывает маломальскую симпатию, почему-то погибают. Как по-вашему, это что: воля Господня или злобный авторский произвол? Скажите, Антон, вы никогда не задумывались, как странно проходят сквозь вашу жизнь те или иные события?

Он открыл глаза. У Дагенхема было очень серьезное лицо, снег таял в непокрытых волосах, отчего полковник казался совсем седым. Антон вдруг поймал себя на мысли, что занят в эту минуту не поисками ответа, а совершенно посторонними вещами. Например, красят ли полковника его седины, и богатое ли досье он собрал на Антона, а если да, то как собирал и где. И неужели прошло всего три дня?! Почему же он их не помнит и еще — почему его так бесит этот неожиданный провал в памяти?

— Нет, — ответил он наконец. — Не задумывался. Некогда было.

— Ну, это, положим, не совсем правда. — В голосе Дагенхема сквозила нехорошая профессиональность, как будто он держал в руках папку с этим злосчастным досье и пытался уличить Антона во лжи. В ходе, разумеется, очередного допроса. — Ваше дело, конечно... Однако, зря. Да, кстати, фамилия Саварин вам о чем-нибудь говорит?

— Нет. А кто это?

— Так, человек один. Писатель. Полагаю, вы еще познакомитесь.

— Очень надо, — сказал Антон сварливо.

— Так вот. — Дагенхем пропустил это замечание мимо ушей. — События последнего года наталкивают на определенные выводы. Или даже не сами события, а некоторые совпадения в вашей бурной жизни.

— А именно?

Дагенхем устремил на взбешенного Антона задумчивый взгляд.

— Как вам кажется, Антон, что должна ощущать марионетка по отношению к своему кукловоду? Вы же не думаете, что все, что случилось с вами, случилось само собой, Божьим, так сказать, соизволением.

— Кое-что – вашим.

Дагенхем невозмутимо дернул бровью. Прозвучавшая в голосе Антона издевка нисколько его не задела. Напротив, он смотрел на Антона так, что тому даже неловко сделалось. Вот, старается человек изо всех сил ради него, дурака, и все напрасно, и благодарности ждать нечего.

— Ну да, — наконец сказал Дагенхем. – Если б не я, вас прекрасно бы расстреляли, как мятежника. Потому что такая блажь стукнула в голову автору этого текста. Очень, знаете ли, концептуально – чуть что, героев убивать. Такой способ релаксации. Вы что, до сих пор ничего не поняли?

Что я должен был понять, думал Антон, глядя в низкое небо. Снег сыпал с него и сыпал, большие легкие хлопья, и от этой медленной метели кружилась голова. Я должен был понять, что меня на самом деле нет, и неба этого нет, и ничего и никогда не было… ни войны, ни разбившейся, как фарфоровая чашка, жизни. И Марины тоже не было. Чужая выдумка. Лиловые чернильные строчки, подплывающие кляксами, — снегопад…

— Я понял, — сказал он после долгого молчания. – И дальше что?

— Для начала, — предложил Дагенхем миролюбиво, — перестаньте на меня злиться.

— Это важно?

— Да. И потом, согласитесь, нехорошо как-то злиться на человека, спасшего вам жизнь, только за то, что он пытается вам кое-что объяснить по поводу этой самой жизни. Перестаньте беситься и поймите, что во всей здешней свистопляске вы представляете весьма важную фигуру, и от вас многое зависит.

— Судьбы мира? — Антон постарался вложить в вопрос как можно больше яду, но Дагенхем ответил совершенно серьезно:

— Вполне вероятно. И я крайне заинтересован в правильном исходе событий. В единственно правильном, заметьте. Потому что ваша война выворачивает мой мир наизнанку. У нас это называется Вторжением. Его необходимо остановить.

Антон хмыкнул.

— И как вы себе это представляете?

— Да очень просто, — глядя Антону в лицо, сказал Дагенхем. – Вы – сердце этого мира, Антон, главный герой. Будет ли мир жить, если вынуть из него это самое сердце? Только не воображайте, что я намерен вас убить. Не дождетесь.