Курсом зюйд

Глава 1. Проба пера

Елена Горелик

«У нас нет неизменных союзников, у нас нет вечных врагов. Лишь наши интересы неизменны и вечны, и наш долг — следовать им».

Генри Джон Темпл, лорд Палмерстон

Курсом зюйд

Вступление.

…Самый быстрый способ добраться до Дании по нынешним временам – морем. А французские корабли лучшие в Европе.

Лето и осень 1706 года стали временем потрясения основ европейской политики. Катастрофа армии шведского короля и его повторное пленение… В это не верили даже противники Карла. Все расклады на будущее создавались исходя из того, что шведов победить невозможно. Но этот мальчишка всё-таки нашёл стенку, которая оказалась крепче его лба…

Удобства на военном корабле весьма условны, но у знатного пассажира отдельная каюта. Можно было спокойно работать с бумагами. Все необходимые письма уже написаны и запечатаны, их отправят из Копенгагена по дипломатическим каналам. Остаётся детальное изучение публикаций в прессе. Собственно, господин посланник этим сейчас и занят. И на столике перед ним, помимо газет, находится иллюстрированная брошюра. Вот она-то и является предметом наиболее глубокого изучения.

Это не отчёт о Полтавской баталии. Это записки её непосредственного участника – той самой «русской девы», чьи публикации в европейских газетах не раз становились предметом обсуждения в околополитических кругах. Девица-офицер подробно описала ту часть сражения, которую имела возможность наблюдать лично – осаду шведами города. Все военные, кто читал сие, были единодушны в том, что Карл Шведский повёл себя опрометчиво, хотя его поспешность в попытках взять крепость до подхода основной армии русских была вполне объяснима. Тем не менее, большинство читателей сей брошюры – а издана она была в Голландии на трёх языках и с гравюрами хорошего качества – вовсе не военные люди. Им было интересно почитать о штурмах и вылазках, о финальном сражении у стен крепости, поглядеть на иллюстрации. Но главное они почти наверняка упустили.

Девица упомянула о том, что во время одной из вылазок они наткнулись на походную канцелярию шведского короля, взяли в плен графа Пипера и захватили весь его архив. А после сражения ещё и добавили к списку своих трофеев походную казну шведов, где обнаружили около двух миллионов талеров золотом и серебром… Именно это и было причиной беспокойства Версаля. Ведь Карл не мог собрать такую безумную сумму одним лишь грабежом, там попросту не было столько наличности. Риксдаг не имел возможности выделить королю так много, у них дела идут не лучшим образом: изъятие из экономики на протяжении десятилетий большого количества трудоспособных мужчин и их безвозвратная утрата – разорительны для любого государства. Субсидии из Франции также составляли куда более скромные суммы. Карл тратил на свою армию немало, а значит, в его казне было ещё больше денег, чем досталось русским. Необходимо было доподлинно узнать, из какого ещё источника черпал шведский король. Это пролило бы свет на множество тайн европейской политики.

А с «русской девой» господин посланник вскоре познакомится лично. Царь послал в Копенгаген именно её – как он изволил выразиться в письме, «свою любимую сестру». Выдал её замуж, правда, за какого-то безвестного полковника, но это несущественная деталь. Главное иное: сия дама – ключ к тайне происхождения «лишних» денег шведского короля. Один из многих, но не последний.

Потому в Копенгаген в качестве посланника едет именно он, а не кто-либо иной. Его величеству с лета сильно нездоровится, притом настолько, что делами сейчас заправляет дофин. И его высочество считает, что вопросом подобной важности должен заниматься один из тех, кто определяет внешнюю политику королевства.

Дипломатия – тоже оружие. Франция владеет им блестяще. А русские пока лишь учатся, следовательно, у него достаточно большие шансы добиться успеха в намеченном деле.

Кто же всё-таки вступил в игру, подбросив Карлу огромную сумму на его военную авантюру?..

1. Проба пера

Интермедия.

…Этот разговор состоялся буквально на следующий день после их с Меркуловым свадьбы. Деликатностью Пётр Алексеевич не страдал вообще, потому завёл беседу о предстоящей поездке в Данию, как только счёл необходимым. Впрочем, Кате тоже было что сказать по этой теме, потому она восприняла всё в самом что ни на есть деловом ключе.

– То, что меня вряд ли воспримут там всерьёз, я даже не сомневаюсь, – сказала она. – Но на то и рассчитываю. Недооценка противника… или стороны переговоров – самая распространённая причина провалов. Или, как у нас говорят, эпических фейлов.

– Сперва присмотрись, вытянет ли Измайлов сей …процесс, – тон Петра Алексеевича тоже был сухим, деловым. – Ежели будет хоть наименьшее сомнение, сразу отпиши про Шлезвиг, я пойму. Тогда сменю посла в Дании, пришлю Василия Лукича.

– Ого, – вот теперь Катя удивилась. – Всё настолько серьёзно?

– Похоже, вы там со своими успешными вылазками изрядно добавили мне головной боли, – невесело усмехнулся государь. – Хаммер заговорил. Рассказал кое-что интересное, я записал. Тебе после дам почитать.

– Тебе не показалось странным, что он заговорил именно с тобой? Не со мной, не с Женькой, не с кем-то другим из нас – а именно с тобой?

– Ежели он рассчитывает меня за нос водить, то пусть не надеется, – фыркнул Пётр Алексеич. – Не я же его слова проверять стану.

– Тогда он тебя крепко недооценил, братец. Очень крепко…

1

Этот «дивный новый мир», что наступил после Полтавской виктории, был и похож, и одновременно не похож на тот, что оставили далеко позади пришельцы из будущего.

Пока линкор «Полтава» с Божьей помощью пересекал Балтийское море, имея своей целью продемонстрировать флаг и отвезти в Данию посланника государева, на европейской кухне закипали сразу несколько политических «котелков».

Известие о тотальном разгроме Карла Двенадцатого и его армии, мягко говоря, удивило всю Европу. И впрямь, с поля сражения едва унесли ноги несколько сотен шведов во главе с генерал-интендантом Юлленкроком, да и тех потом перехватил Меншиков. Иными словами, «потрясатели Европы» не просто перестали таковыми быть. Они перестали быть как армия, вообще. Ведь без «хувудармен» оккупационный корпус Стенбока в Польше фактически обречён, и это понимали все без исключения. Шведский генерал, конечно, ещё способен устроить массу неприятностей саксонцам и Сандомирской конфедерации, но это уже не спасёт ситуацию.

К тому же, шведский флот на Балтике действительно получил предписание короля – прекратить военные действия против России и пиратство. Конечно, раздавались голоса на предмет не подчиняться приказам монарха, находящегося в плену, но так как сам Карл перед походом не оставил на сей счёт никаких особых распоряжений, то выполнять всё-таки пришлось. Балтийская торговля сразу же ожила, а купцы всех заинтересованных стран начали петь осанну русскому царю, который прекратил шведский беспредел. Не обходилось без эксцессов, но с нарушителями королевского приказа быстро разбирались военные суда антишведской коалиции. Иной раз и сами шведские военные моряки отправляли на дно особо буйных приватиров, мотивируя это их неподчинением королю. А куда при этом девалась добыча джентльменов удачи, то уже никого не интересовало.

На фоне известий о выходе Швеции из Большой Игры не на шутку расхворался король Франции – немолодой Луи Четырнадцатый. Новость об этом разошлась по континенту, невероятным образом вызвав злорадство не только у врагов Версаля, но даже в стане его союзников. Дела у французов на континенте шли далеко не блестяще, их теснили повсюду, кроме, пожалуй, Испании. Старый король до летних событий не терял оптимизма. Он открыто говорил, что вот-вот шведы разобьют наглых московитов и присоединятся к войскам его коалиции. И тогда он всем такое покажет! Но поскольку что-то пошло не так, Луи Четырнадцатый слёг, а бразды правления перехватил его единственный законный сын Луи Великий дофин. И внезапно выяснилось, что ряды союзников Франции начали редеть. Тихо вышла из войны Мантуя, стали подумывать о мире Трансильвания, Неаполь и Сицилия. Даже верные Франции католики-якобиты, и те стали прикидывать, к кому бы податься за поддержкой.

И, кстати, именно они первыми, пока ещё несмело, произнесли имя русского царя как нового кандидата на роль европейского арбитра.

Площадку для переговоров немедленно предложил датский король Фредерик. Формально речь должна была идти о завершении Северной войны, но по факту, учитывая список и уровень участников, стартовал передел сфер влияния в Европе – с учётом новых реалий. Французов не хотели приглашать, но так как старый король по состоянию здоровья ничего по этому поводу сказать не мог, а его сын до сих пор никак не зарекомендовал себя в качестве политика, просьбу дофина принять его представителя всё же приняли. Правда, никто ещё не знал, кого именно принц пошлёт в Копенгаген. Впрочем, личность французского посланника никого особо не волновала. Тот едет не условия диктовать, а прощупывать почву на предмет поговорить о возможных мирных переговорах. Так ли важно, кто именно будет сие устраивать?

От Австрии скоро прибудет канцлер двора Филипп Людвиг Венцель фон Зинцендорф. От Пруссии – посланник Генрих фон дер Гольц. От Англии – Чарльз Уитворт. Интересы Голландии должен был представлять пожилой адмирал Филипп ван Альмонд, коего всё-таки выжили с английского флота. От Швеции приедут два голштинца – посол Гёрц и герцог Голштейн-Готторпский[1]. От Саксонии и Польши ехал целый польский король – Август. Ясное дело, что он собирался выжать из этих переговоров максимальную выгоду для себя. Его коллега по монаршему ремеслу Фредерик Четвёртый, король Дании, уже играл роль радушного хозяина, ждущего дорогих гостей, но своим представителем назначил Юста Юля – человека, который терпеть не мог Петра Алексеевича в частности и Россию вообще. Одно это уже показывало его истинное отношение к происходящему.

И вот на фоне всех этих блистательных и именитых господ русский царь отправил на переговоры в Копенгаген …даму. Да, неординарную, прославившуюся своими военными подвигами, имеющую опыт публицистики в европейской прессе – но всё-таки даму, притом неискушённую в международной дипломатии. Никто из политического бомонда не представлял, чего ждать от этой монаршей родственницы. И к загадке личности французского посланника прибавилась ещё одна тайна.

Словом, от этих переговоров стали ожидать сюрпризов. В ожидании их результатов даже армии враждующих сторон на полях войны за испанское наследство приостановили боевые действия. Хотя… ноябрь, сырость, ждущие их зимние квартиры… Чем не повод отдохнуть солдатам, пока политики станут воевать словами за столом переговоров?

2

«…спешу сообщить, что прибыли мы благополучно. Лично я благословляла тот миг, когда смогла наконец ступить на твёрдую землю. Расположились пока при посольстве, знакомимся с обстановкой и делами. Позднее снимем дом, как полагается. Потихоньку учу датский язык, начала ещё на корабле, чтобы не сдохнуть от морской болезни…

…Единственное, о чём прошу – не надо вязать Андрея Петровича[2] по рукам, запрещая ему говорить с датчанами о будущем Шлезвига. Это до Полтавы мы не могли даже подумать о том, чтобы обсуждать вопрос его принадлежности и с датчанами, и со шведами. Но сейчас ситуация изменилась радикально. Ты и представить не можешь, как тут с нами сейчас носятся.

Да, ты здесь самый известный из монархов Европы, гравюры с твоих портретов раскупают в книжных лавках, как горячие пирожки. Благодаря тебе Дания избавилась от страха перед Карлом, но, как ты догадываешься, теперь у них иной страх – мы сами. Ведь в их понимании государство создаёт армию не для того, чтобы отстаивать свои интересы, а исключительно для того, чтобы завоевать весь мир. Главный невысказанный вопрос, витающий в воздухе Копенгагена: «Кого пойдут завоёвывать эти русские после Полтавы?»

Честно говоря, это было ожидаемо, европейцы всё те же. Но разочаровывать здесь никого не собираюсь. На этом страхе можно неплохо сыграть, добившись нужного нам результата…»

Голова у Кати всё ещё кружилась: морская болезнь не отпускала даже через сутки после прибытия в Копенгаген. Меркулов, в отличие от неё, куда лучше перенёс морское путешествие и сейчас, будучи в ранге коллежского советника[3], занимался вопросами их обустройства на датской земле. Ибо его дражайшая супруга в данный момент была физически не способна утрясать ещё и бытовые проблемы новоприбывших, ей пока хватало ознакомления с материалами посольства.

«Причём, любопытно, как Алёша это делает, если из всех иностранных языков знает только немецкий командный, – мысленно улыбалась госпожа действительный статский советник. – Сейчас допишу письмо, выпью кофейку и снова переговорю с Андреем Петровичем. Надо подыскать где-нибудь домик в аренду. Нам и одним в посольстве было бы тесно, а с табором прислуги и подавно…»

Думать о делах не хотелось абсолютно. Мысли казались неподъёмными булыжниками, перспектива ворочать которые совершенно не радовала. По-хорошему, выспаться бы как следует, а потом заниматься серьёзными вещами. Но, судя по тому, что Катя успела увидеть и услышать, если она этого не сделает сейчас, то «серьёзные вещи» займутся ею.

«…Мы здесь одни из первых. На месте раньше нас были только датчане. Нас встретили как полагается. Также Гёрц[4] и Уитворт[5] явились сегодня. Едва встретившись, эта милая компания тут же перегрызлась между собой. В их споре не участвовала, зато узнала много интересного.

На завтра Андрей Петрович обещал испросить аудиенции у короля Фредерика, чтобы представить нас с Алёшей. Сказал, что долго ждать вряд ли придётся, моя скромная персона здесь тоже довольно популярна при дворе.

Ожидают ещё прибытия польско-саксонского короля, который решил лично навестить брата Фредерика и поучаствовать в выработке соглашения. Говорят, и из Франции едет кто-то знатный, но не знают, кто именно. Ждут ещё голштинца и представителя императора. Как все соберёмся, так балаган и начнётся…»

– Катя! – со стороны двери раздался насмешливый голос супруга. – Бросай перья да чернила, мы к ужину званы.

– Пять минут, солнышко, – вздохнула она. – Сейчас допишу, запечатаю и пойдём.

«…А больше новостей пока нет. Как появятся, сразу тебе сообщу. Подозреваю, что ты сейчас очень занят, но пожалуйста, найди минутку, чтобы передать Дарье привет от нас…»

Мелкий песок, служивший здесь вместо обычной промокашки, довольно быстро впитал непросохшие чернила. Катя стряхнула его излишек в коробочку, аккуратно сложила письмо, надписала и запечатала, приложив к разогретой капле сургуча перстень. На площадке этого узорного кусочка серебра были причудливо сплетены две буквы – «А» и «Е». У Алексея точно такой же. Эти перстни – свадебный подарок государя. Письма, запечатанные ими, будут прочитаны одними из первых, таков уговор.

Теперь самое последнее – положить письмо… нет, не в секретер, упаси Бог. Хорошо, что в юбке предусмотрены прорезные кармашки для разных мелочей. Свою корреспонденцию Катя никогда не оставляла на виду. Даже запечатанную.

А вот теперь можно со спокойной душой отправляться ужинать. Не стоит заставлять господина Измайлова долго ждать.

3

– Ежели по-немецки продолжат говорить, то и ладно. А ежели по-французски, то придётся тебе, Катя, мне переводить…

Об этом она предупреждала Петра Алексеича, как только стало окончательно ясно, что в Копенгаген Меркуловы поедут вдвоём. Но надёжа-государь придерживался принципа: «Не можешь – научим, не хочешь – заставим». До него с трудом доходило, что другие люди могут не обладать тем набором способностей, которыми был одарён он сам. В конце концов государь напутствовал Катю словами: «Надо будет, так и сама ему всё переведёшь», – и спровадил обоих с глаз долой.

Вот и стояли сейчас супруги в парадной зале дворца Кристиансборг в толпе иностранных дипломатов и датских вельмож, ожидавших выхода его величества Фредерика Четвёртого, стараясь сохранять невозмутимо важный вид. При датском дворе, к удаче Алексея, в ходу был именно немецкий язык, однако средством общения между дипломатами считался французский, и тут уже могли возникнуть затруднения. Впрочем, господа посланники были деликатны и, зная о некоторых затруднениях одного из новых чиновников русского посольства, продолжали говорить по-немецки.

– Мадам, – улыбка герцога Фридриха Голштейн-Готторпского была натужной, неестественной, и в то же время пренебрежительно-снисходительной.

– Ваша светлость, – Катя не собиралась его задабривать и потому обратилась как к герцогу, а не как к представителю королевского дома. – Как прошло ваше путешествие?

– Отвратительно, мадам, – герцог тоже решил не особенно церемониться с русскими. – Эта ужасная погода сделала невозможным какое-либо иное передвижение, кроме как в карете, а сие я ненавижу всей душой.

– Я вас понимаю, – сочувствующий вздох получился у Кати таким же натуральным, как и любезная улыбка голштинца. – Морские путешествия также не входят в перечень моих увлечений. Однако достойный мир, к которому мы все стремимся, стоит того, чтобы претерпеть …некоторые неудобства.

Герцог понял её последние слова совершенно правильно, скроил кислую мину и поспешил удалиться. Какие условия могли выдвинуть победители к побеждённым, он примерно представлял и не ждал ничего хорошего. Если бы он только знал, что в иной истории давно уже числился погибшим…

Второй голштинец, Гёрц, тоже вертелся поблизости, но беседовать с дамой в присутствии своего не слишком-то довольного герцога постеснялся. Хотя только утром в русское посольство доставили аккуратненькое письмецо от него: в завуалированной форме намекал на приватную беседу. Посла Измайлова эта просьба слегка озадачила. В его обязанности входило представительство в Дании, вербовка специалистов и закупка необходимого оборудования, но переговоры с условными «шведами» Пётр Алексеич ему пока не поручал. «И не поручит, – думала Катя, вслух обмениваясь с Андреем Петровичем мнениями по поводу убранства датской королевской резиденции. – Он отменный завхоз, но ни разу не политик стратегического уровня. Вот приедет Василий Лукич Долгорукий, и тогда начнутся куда более серьёзные разговоры. А я буду учиться у одного из лучших дипломатов Петра Великого».

Присутствовавшие в зале дамы не рисковали заговаривать с ней, возвышавшейся над ними как башня. Это её вполне устраивало; разговоры о платьях с рюшечками и сплетни о королевской фаворитке в планах не значились. Но всё изменится, когда датский король обозначит своё отношение к посланнице «брата Петера». Измайлов уже сообщил в личном разговоре, что оно «вполне благожелательно», но убедиться в этом должен был весь двор, иначе ничего не изменится. У русских в Европе репутация parvenu[6], хоть и с заявкой на нечто более серьёзное. Стоило поднапрячься, чтобы это изменить, желательно, в лучшую сторону. В противном случае можно было не только не закрепить политические результаты Полтавы, но и нарваться на дружное противодействие со стороны европейских держав.

Выскочек ведь никто не любит. Их либо презирают, либо боятся, и при любом удобном случае рады выставить за дверь. Карл Шведский не даст соврать.

Когда объявили выход короля Дании и Норвегии Фредерика, все разговоры в зале мигом прекратились. Кавалеры склонились, дамы присели в глубоких реверансах. Дипломаты исключения не составляли, приветствовали его величество как полагалось по этикету... Катя как могла скосила глаза, чтобы рассмотреть датского короля получше. Предварительная информация о нём гласила: интеллектуал, любитель искусства и женщин, посредственный военачальник, не самый решительный из королей что во внешней, что во внутренней политике. По факту этот человек оказался, мягко говоря, невыдающихся внешних данных. Только выделялся фамильный длинный нос, словно обрубленный на конце – точно такой же, к слову, был у его кузена Карла Шведского. Богато украшенный кафтан, кругом шёлк и позументы, на голове феерический парик, из-под которого только нос и заметен… Словом, не стоило судить по внешности. А также не стоило спешить с обвинениями датчанина в трусости, как в приватной беседе сетовал посол Измайлов. Когда из окон королевского дворца виден шведский берег, тут хочешь – не хочешь, а станешь осмотрительным.

Вся аудиенция – малый приём – была посвящена представлениям дипломатов, будущих участников переговорного процесса. Голштинский герцог, старый враг Фредерика, цедил положенные по протоколу слова с таким видом, будто его заставили зачитывать собственный смертный приговор. Король не стал надолго задерживать голштинца – ему тоже был неприятен этот человек. Следом важно представился посланник королевы Анны Английской. Чарльз Уитворт, ещё не барон и даже не посланник в России, приехал не с острова, а из Регенсбурга, где представлял королевство. И кстати, ещё неизвестно, отправится ли он в этой истории в Москву. Голландского адмирала встретили как старого друга. Прусский посланник фон дер Гольц держался вежливо, но нейтрально. Австриец рассыпался в любезностях. Саксонского короля ждали только через неделю. Ради последнего Фредерик анонсировал большой приём, но с посланниками калибром поменьше решил познакомиться прямо сейчас, и после кавалеров – на закуску – у него остался представитель России. Вернее, представительница.

– Худо дело, – шепнул Кате Измайлов. – Всех принял, а нас напоследок задвинул. Как бы каверзу какую не измыслил.

– А мы, Андрей Петрович, на то сюда и приехали, чтобы любые каверзы в свою пользу оборачивать, – так же тихо ответила ему Катя.

Она давно заметила, что король время от времени останавливает на ней любопытствующий взгляд. Наверняка потому и оставил напоследок, чтобы не поджимал протокол и можно было уделить больше внимания заморской диковинке. Собственно, так оно и получилось: когда последними перед Фредериком предстали и раскланялись трое русских – посол Измайлов и чета Меркуловых – его величество изволил выйти за протокольные рамки.

– Рад нашему знакомству, мадам, – сказал он, несколько оживившись. – Премного наслышан о вас и вашей прежней службе. Весьма удивлён, что брат мой Петер сделал своим представителем именно вас.

– Ваше величество, я была рада служить Отечеству как офицер, – спокойно-любезным тоном ответила Катя. – Государь счёл, что я способна послужить и как дипломат. Надеюсь, что смогу оправдать его доверие.

– При дворе моего брата Петера всё так же в почёте шахматы? – поинтересовался король.

– Да, ваше величество.

– В таком случае приглашаю вас, мадам, сыграть со мною, – Фредерик сделал знак, и в зал тут же внесли столик с шахматной доской и два стула. – Вы не откажете в любезности?

– Это честь для меня, ваше величество…

И собравшиеся на малый приём придворные и дипломаты были вынуждены наблюдать, как датский король полчаса беседует с этой долговязой русской авантюристкой. Шахматы? Помилуй Бог! Невелика премудрость – передвигать резные фигурки по чёрно-белым клеткам доски. Главное ведь заключалось именно в разговоре – как в его теме, так и в самом факте. Ведь выделяя посланницу русского царя, король Дании делал тому политическую любезность.

Самой же Кате было невыносимо скучно. Король устроил представление для двора, они сидят за шахматным столиком, разыгрывают простенькую партию и с умным видом рассказывают друг другу давно известные вещи. Но эта скука не вызывала зевоту и желание заняться чем-нибудь более интересным. Так ей раньше приходилось скучать, сидя в засаде. Иной раз ради нескольких минут активных действий приходилось по несколько часов «зависать» на одном месте. И – ждать. Она и сейчас, играя в шахматы и поддерживая светскую беседу с любопытным монархом, сидит в засаде. Нельзя отвлечься ни на что, иначе задание будет провалено.

Партия, ко взаимному удивлению, свелась вничью, и король уже закруглял разговор, собираясь вернуть даму в общество её супруга, когда к нему подошёл один из приближённых и что-то зашептал.

– Вот как, – Фредерик изумлённо поднял бровь. – Передайте, что я буду готов принять его послезавтра. И, конечно же, все положенные любезности… Мадам, – это уже Кате, и вполголоса. – Полагаю, моему брату Петеру будет крайне интересно узнать, что полчаса назад на датскую землю ступил не кто-нибудь, а сам маркиз де Торси.

– Иными словами, ваше величество, Франция придаёт предстоящим переговорам большое значение, – госпожа посланник неподдельно удивилась. – Я немедленно сообщу об этом моему государю.

– Полагаю, господа посланники, предварительные встречи можно будет начать уже завтра, – продолжал король, обратившись разом ко всем дипломатам. – В полдень я ожидаю вас, обозначим наши позиции.

«Маркиз де Торси, – думала Катя, раскланиваясь с его величеством на прощанье. – Целый министр иностранных дел Франции. Видно, дела в Версале совсем хреновые… Странно, почему король не объявил о нём во всеуслышание, а сказал мне одной? Почему первым о визите француза должен узнать именно Пётр Алексеич? Думай, голова, на то у тебя и мозги в наличии…»

4

– Ты в лице переменилась, – тихо сказал ей Алексей, когда они садились в посольскую карету. – Это многие заметили, не я один.

– Ты прав, Алёша, надо лучше владеть лицом, – ответила она.

– В чём дело-то? – в голосе Измайлова, который занял место в карете первым, послышалось раздражение. – Сколь времени здесь дела посольские исправляю, того не случалось, чтоб от меня какие-то секреты были. Или худо государю служу?

– Ваша служба вполне устраивает государя, – вздохнула Катя. – Но сейчас дела намечаются, уж простите, не вашего уровня. Потому вас скоро отзовут, а сюда явится Василий Лукич Долгоруков. Так что будьте готовы передать ему дела.

– Изрядно, – посол от изумления даже забыл рассердиться. – Но покуда Василий Лукич ещё не здесь, то переговоры наверняка вести мне. А посему…

– Нет, Андрей Петрович. Вы же своими глазами видели письмо: переговоры вести буду я. Такова воля государя, и не нам с вами её оспаривать.

– Я уж думал, то Пётр Алексеевич шутить изволил.

– Какие там шутки, Андрей Петрович, – в разговор вмешался Меркулов. – Если б речь была о мире с Каролусом, так мы бы и из Москвы не выехали, там бы обо всём и договаривались. Выше берите: мир во всей Европе на кону.

– То и удивительно, что Пётр Алексеевич поручил столь важное дело …сестрице.

– Доверие Петра Алексеевича бесценно, – тонко улыбнулась Катя и отвернулась к окошку, за которым медленно проплывали аккуратные домики датской столицы. – Сожалею, что была вынуждена вас огорчить, Андрей Петрович, но интересы Отечества требуют присутствия здесь человека, куда более искушённого в европейской политике. Это не вы. И не я. Я всего лишь демонстрация государева флага, как наш линкор «Полтава», что и сейчас стоит на рейде Копенгагена. И на этот флаг уже прилетела первая птичка…

Пётр Алексеич, посылая её в Данию, действительно рассчитывал заинтересовать французов. Но он и представить не мог, что явится маркиз де Торси.

Один из тех, кто был в курсе происхождения группы Хаммера, между прочим. И Бог знает, чего ещё от него можно ждать.

[1] В реальной истории погиб в 1702 году, командуя шведской кавалерией. В альтернативной истории – жив и здоров.

[2] Андрей Петрович Измайлов, посол России в Дании с 1700 по 1707 год.

[3] Согласно петровской Табели о рангах, соответствует армейскому чину Меркулова – полковник.

[4] Георг Генрих фон Гёрц – полномочный представитель Швеции.

[5] В реальной истории был посланником Англии в России с 1704 по 1712 год.

[6] Выскочек (фр.)

Глава 2. Дедуктивный метод

1

Пётр Алексеевич хорошо знал устройство парового котла. При желании и наличии инструментов мог произвести полную его сборку, наладку и запуск. Потому у него не возникло вопросов, что за деталь он сейчас в руках держит. Это был предохранительный клапан, вырванный, что называется, «с мясом», вместе с кожухом и пружиной.

– Вот оно, – довольно высокий человек в егерском мундире и с крайне непримечательным лицом уверенно ткнул пальцем в едва заметную бороздку на клапане, со стороны пружины. – Это не повреждение от взрыва. Его с кожухом вырвало, а он уберёг от ударов. Нет, Пётр Алексеевич, его заклинили намеренно, причём не деревяшкой, а чем-то металлическим, вроде куска лома или трубы. Думаю, и клин тоже найдём. А если отыщем выпускной клапан и там будет то же самое, то доказательная база наполовину собрана.

– Ты до этой вашей войны кем служил? – негромко поинтересовался государь.

– Экспертом-криминалистом, – сказал егерь. – Искал и анализировал улики с мест преступлений.

Спрашивать, что понесло этого человека воевать, Пётр не стал: понятно было и без пояснений. На вид Юрию лет тридцать с небольшим, в его времени так выглядят в возрасте за сорок пять. Умения солдата до сих пор не были востребованы. То есть, этот Юрий Николаевич, как его уважительно именовали однополчане, и раньше распутывал разные происшествия вроде мелких покраж… На мундире у егеря приколота полтавская медаль «с бантом», значит, на поле той баталии кровь пролил. Девиз, выбитый на серебре – «Небываемое бывает»[1] – в его случае имел и второй смысл, понятный лишь посвящённым. Солдат отменный. Но вспомнили о его иной профессии лишь когда взорвался паровой котёл на казённой, приписанной к верфи лесопилке.

Рабочие – кто жив остался – в один голос твердили, что никто чужой к котлу не приближался. Думали, несчастный случай, но ежели клапан заклинили, значит, умысел был. Раз так, то злодей из своих. Если не погиб, то наверняка попытался сбежать. Хорошо, что охрана верфи исполнила инструкцию буквально, сразу перекрыв все выходы, в том числе и причал. Все здесь. А значит, этому …эксперту из грядущего будет чем заняться.

– Ежели помощники нужны, скажи, – Пётр Алексеевич вернул тому увесистый клапан. – Может, кого уже приметил? Только пальцем ткни, любого тебе в подчинение дам.

– Двоих ребят возьму из наших, – сказал Юрий Николаевич. – Давно их знаю, один у нас опером был, второй служил в банке инкассатором. Игоря нам верни, художник потребуется. Вельможи пока без живописца перебьются, дело важнее. А ещё одного заберу с лесопилки: у парня идеальная зрительная память, он на всех, кого видел сегодня, словесные портреты выдал без запинки.

– Как звать сего уникума?

– Еремей, Михайлов сын, из приписных.

– Забирай. Все бумаги на него тебе отдадут, а далее поступай с ним как знаешь. Но чтобы злодея мне сыскали! – государь повысил голос. – Подобные дела на флоте недопустимы.

Пришельцы из грядущего давно предупреждали о возможности диверсий. Несколько удалось предотвратить, но там действовали сторонние людишки. А здесь явно «поработал» кто-то с верфи или лесопилки: чужих не допустила бы охрана. Вот пусть эксперт и послужит Отечеству, но уже не как егерь.

Мелькнула мысль: а ведь мог бы устроить подобный сыск лет на пять ранее. Но сожаление об упущенном времени – дело последнее. Хорошо, что саму возможность не упустил. Распутать преступление, используя неявные следы, оставленные вором[2] – сие, как выразился Юрий Николаевич, «высший пилотаж». Такое Ромодановскому не по зубам. Пока он там «в кровях омывается»[3], настоящие злодеи успевают дать дёру.

Государь тоже не останется в стороне. Принцип «ищи того, кому выгодно» уверенно выводил на иноземцев, коим новорожденный флот российский поперёк горла встал. А значит, следовало крепко подумать, кто из его ближников мог за такое дело пенсион получить. И коли выйдет Юрий Николаевич на кого-то из них, то позавидует тот ближник казнённым восемь лет назад стрельцам.

Преступление противу армии и флота Пётр Алексеевич не простит никому.

Интермедия.

– …И сколь он тебе предложил?

– Двести тыщ, мин херц. Притом сразу золотом.

– За что именно, не сказал?

– Сказал, сообщит, едва я согласие дам. Меня сомнения взяли, с тем к тебе и пришёл. Раз такие деньжищи на кону, то и дела потребует серьёзного. Человечишка тот плёвый, деньги точно не его. А кто за ним стоит, того он наверняка и сам не ведает.

– Соглашайся, но стребуй с него половину вперёд, не то дела, мол, не будет. Спросит расписку – дай. Выслушай, что скажет. Далее решим, как поступить… Видать, крепко мы им хвост отдавили, Алексашка, раз такие деньги в ход пошли. Слышал – Шафиров от саксонца за протекцию всего пятнадцать тысяч взял? А тебе сразу двести… Что ж не послушал того конфидента, не скрыл от меня?

– Мин херц, обо мне всякое говорят, по делу и без дела. Но иудою я не был и становиться не намерен…

2

– Ну, что, ребята – сэр Артур Конан Дойль нам в помощь. Будем применять дедуктивный метод по его рецептам.

– А других у нас сейчас и нет, Холмс. Если что, мы только на подхвате.

У Юры, или как его называли в «Немезиде», Юрия Николаевича был опыт работы в следственном отделе в качестве криминалиста. Он выезжал на места преступлений, собирал улики в прозрачные пакетики, затем отдавал их в лабораторию для тщательной экспертизы и после делал выводы, которые подшивали к делу. В подразделение он попал после того, как привезенные столичным депутатом боевики попросту сожгли его коллег вместе с отделом.[4] Его самого, задержавшегося дома, спас звонок знакомого следователя прямо из горящего помещения – мол, беги, нас приговорили. Долго уговаривать не пришлось: уже через четверть часа Юрий выезжал из города окольными дорожками. После он узнал, что по зданию били из танков и гранатомётов – против табельного, из которого отстреливались «менты».

Он не сомневался, что подобная показательная бессудная расправа над непокорными должна была запугать тех, кто не согласился с переворотом. Может, кого-то и запугала, но далеко не всех. Юрий убедился в этом, когда приехал в областной центр… Эксперты-криминалисты там в это время оказались ни к чему, а вот хорошие солдаты были нужны. Так и оказался в составе «Немезиды» боец с позывным… Да, вы угадали: «Холмс».

Отсутствие практики на протяжении долгих тринадцати лет, конечно, сказалось, но Юрий рассчитывал на элементарные, базовые принципы сыска, которые не смогла выбить из головы даже война. Именно их и описал в своих книгах о непревзойдённом сыщике сэр Артур Конан Дойль.

Здесь никто не скажет, в каком году выткали тот крохотный лоскуток, что остался висеть на металлическом ограждении парового котла, поставленном ради безопасности. Решётку при взрыве тоже разметало будь здоров, а этот клочок грубоватой ткани так на ней и остался. Но тот же рабочий, Ерёма, едва сыскари предъявили ему находку, немедленно опознал в оной часть льняной домотканой рубахи. В таких щеголяли все рядовые работники лесопилки и верфи. Оставалось найти ту самую рубаху, кусочек которой зацепился за крючок, запиравший решётку. Солдаты, проинструктированные на предмет, что искать, принялись осматривать тела погибших. А новоявленные сыскари потихоньку шепнули пару слов мастерам. Те велели работникам выстроиться и явить рубахи, чтобы можно было разглядеть со всех сторон, нет ли свежих прорех, к которым подходил тот лоскуток… И что вы думаете? Нашли одного мужичонку. Тот немедленно бухнулся на колени и признался, что был денег должен, и тот долг ему на днях припомнили… Кто припомнил? Да был один, неприметный такой, платьишко немецкое, а сам русский – речь правильная, крестился по-православному… Стали копать в этом направлении, и сыскная группа начала было радоваться, что быстро вышла на след, когда «Холмс» вернул их на грешную землю.

– С вероятностью в девяносто девять процентов этот вербовщик уже лежит в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом, – авторитетно заявил Юрий. – Как кипиш на лесопилке поднялся, так его и завалили. Я экспертом и десяти лет не проработал, но за это время всякого навидался. Будьте уверены: прирезали – и концы в воду.

– Ради одного процента будем и дальше копать, – невесело ответили ему новые коллеги. – Диверсии на оборонке никогда хорошим не заканчиваются.

И копали, и очень хорошо копали. Их добычей ещё до полудня стал неопознанный труп, который выловили в Неве: солдатские и матросские команды по распоряжению государя прочёсывали каждый уголок, каждую протоку, вот и нашли того человечка. Сличили с зарисованным со слов исполнителя портретом – он. Колотая рана под левой лопаткой, точно в сердце. Пётр сам произвёл вскрытие покойного, иссечение раневого канала, дабы сличить его форму с известными клинками. Выяснилось, что убит этот человек был вовсе не разбойным ножичком, а армейским багинетом, какой у каждого солдата городового полка в наличии, и ещё больше в арсенале лежит. Место его убийства так обнаружено и не было, хотя искали. Потому предположили, что от вербовщика избавились на воде, в лодке, во время переправы. Труп в реку, сами к берегу, а лодчонку и притопить могли, чтобы следы крови смыло, да и глаза не мозолила. Ведь и впрямь обыскали берега, но ни на земле, ни на лодках следов крови не обнаружилось.

Концы и впрямь в воду. «Висяк, – прокомментировал это Юрий. – Пока новые факты не получим, так и будет дело нераскрытым». Впрочем, Пётр не был бы Петром, если бы не сделал оргвыводы. Во всяком случае, с персоналом предприятий оборонной промышленности стали тихо проводить беседы: мол, если вдруг что заметишь, или кто с разговорами воровскими подсядет, ты доноси. Коль подтвердится, тебе награда выйдет. А не подтвердится – ничего не будет… Опасались вала доносов, но этого не случилось. Некогда было мастеровому мужику бегать и доносить, ежели не по делу.

Но с этого беспокойного дня 28 ноября 1706 года, что принёс Петербургу столько хлопот и переживаний, Пётр Алексеевич повелел отсчитывать историю сыскной службы. Как водится – отдельным указом.

3

Петербург строился. Причём, в отличие от своего близнеца из иной истории, не «любой ценой». Пока ещё везли в город камень со всей страны, но в уже выстроенных домах печи топили местным торфом. А на Охте лишь пару месяцев назад задымила трубами малоприметная мануфактура. Там формовали и обжигали кирпич, сработанный по голландскому образцу. Там же, только в другой печи, обжигали известь, затем фасовали в промазанные глиною корзины, везли к месту стройки, где гасили её водою, чтобы замесить строительный раствор. Причём, все материалы были местной добычи, не привозными. Мастера, правда, голландцы, но что поделаешь, после Смуты разучились на Руси добротный кирпич выделывать.

У некоторых пытливых умов порой возникали вопросы: откуда, мол, государю ведомо, где что искать, ежели ещё шесть лет назад в этих местах шведские владения были? Пытливым умам рассказывали непритязательную историю про то, как Пётр Алексеевич ещё во время Великого Посольства прослышал от знающих людей, что здесь многое полезное в земле обретается. Потому и пошёл воевать, чтобы праотеческую землю от шведов вернуть и с того ещё и доход иметь. Удивительно, но пытливым умам этого объяснения вполне хватало, чтобы насытить своё любопытство. Государь – он таков и есть, где что узнает, сразу в дело пустить норовит.

Проблемой здесь были наводнения. Последнее случилось совсем недавно, в сентябре 1706 года.[5] Государь только-только доехал на свою любимую стройку, после устроенного им в Москве парада в честь Полтавской виктории. Алексашке, который тогда умчался в Архангельск, он отписывал: «Третьяго дня ветром вест-сюд-вестом такую воду нагнала, какой сказывают не бывало. У меня в хоромах была сверх полу 21 дюйм… И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели, не токмо мужики, но и бабы…»[6] Хоть и зело было государю утешно от зрелища подступившей к домам воды, а после того, как наводнение схлынуло, ему пришлось пережить изрядный наезд со стороны своего «малого тайного совета». Поругались так, что даже солдаты в караулке слышали. В конце концов будущий сибирский губернатор Черкасов произнёс не слишком длинную, но прочувствованную речь. О чём конкретно говорил царёв сродник, того не ведали. Единое, что расслышали – довольно громко сказанные Евгением Васильевичем слова «…тридцать два года строили! Это с теми-то ресурсами!..» А ещё люди приметили, что тот сродник со всеми присными поселился в домах, построенных на месте срытой шведской крепости, и ни в какую не соглашался переезжать в более престижные помещения на низинных участках побережья.

Пётр Алексеевич тоже не собирался ни под каким предлогом оставлять свой водный «парадиз». Но после нескольких часов упорных дебатов, отголоски которых как раз и доносились до самой караулки, был вынужден внести изменения в план застройки. А освободившиеся средства направить на серьёзный подъём уровня тех самых низинных участков. Задача нетривиальная, на годы вперёд. Да и крепости теперь строились с учётом возможных наводнений, ведь государь затеял возводить самый настоящий укрепрайон. О него, даже в недостроенном виде, в прошлом году шведы знатно зубы обломали… Словом, выпустив пар, обе стороны пришли к какому-то компромиссу, причём, переделка плана застройки явно была лишь видимой частью оного. О чём они там договорились, когда страсти улеглись – Бог их знает.

А кирпич с новой мануфактуры пойдёт на постройку жилых домов будущих Охты и Литейной стороны. Его там много потребуется.

…Мир. Вот что сейчас требовалось Петру Алексеевичу. Хотя бы два-три года мира до неизбежного обострения на южных рубежах страны. Ради этого он готов на многое. Но не на всё.

«Ежели политика суть обман, то обмани их, – напутствовал он Катерину перед отправлением в Данию. – Змеёй извернись, но дай нам три года мира и союз противу турок, с коими сражение ещё впереди. Особливо надежды возлагаю на цесарцев, коим турки давно поперёк горла стоят. Ежели прочих в тот союз сможешь втянуть, то и вовсе будет сверх всякого ожидания…» Он прекрасно понимал, что война против Османской империи – это война против Франции, для которых турки не более чем наёмная армия с подвластной территорией. Вытянуть такое противостояние в одиночку Россия не сможет. Здесь либо затевать европейский комплот против турок и готовиться к длительной войне, либо рубить этот гордиев узел одним ударом.

А сейчас, когда на исходе ноябрь блистательного 1706 года, Пётр Алексеевич держит в руках шифрованное письмо из Копенгагена, где Катерина сообщила о приезде французского посланника – маркиза де Торси. Зная о смятении в Версале, возникшем от длительной и крайне тяжёлой болезни короля, нетрудно догадаться, зачем французам понадобилось влезать в переговоры между шведами и Северным союзом. Версаль сделает всё, чтобы их сорвать, и тогда османы нанесут удар с юга…

Позади тихо прошелестела шёлковая юбка.

– Дурные вести, Петруша? – негромко спросила Дарьюшка, явившаяся к нему в кабинет в скромном на вид, но роскошном по исполнению и отделке домашнем платье.

– Смотря как обернётся, душа моя, – он отложил письмо в ящик и на всякий случай запер оный. Жене-то доверял полностью, но раз она пришла, то уже не даст ему засидеться в кабинете. – Катька велела тебе кланяться. Ещё о многом отписала, есть о чём подумать.

– Ты ведь знаешь, я не лезу в политику…

– Да и Бог с ней, – приход Дарьи настроил Петра Алексеевича на несерьёзный лад. – Поди сюда.

Усадив жену к себе на колени, он полюбовался её улыбкой. Вообще для него было удивительно, чтобы женщина, обладавшая весёлым нравом, не являлась при том шлюхой. Но люди грядущего не умещались в рамки нынешнего века. Даже тихая, скромная Дарьюшка оставалась единственной в своём роде, второй такой не существовало. Это он знал совершенно точно.

– У тебя недавно приступ был, – напомнила она, нежно коснувшись его щеки. – Уже который за этот год. Раньше ничего не говорила – всё понимала. Но сейчас можно немного отдохнуть.

– Именно сейчас и нельзя, душа моя, – сказал он. – Викторию мы одержали, однако самое трудное не в том. Удержать плоды той виктории – вот чем мы нынче заняты.

– О, да, желающих прибрать их к рукам хватает, – согласилась супруга. – Не завидую сестрёнке. Сначала ей пришлось со шпагой в руке завоёвывать ту победу, а сейчас – с бумагой и пером – надо защищать завоёванное. Но ты как раз можешь себе позволить немного отдохнуть.

– Мне и в гробу отдохнуть не позволят, – усмехнулся Пётр Алексеич. – Здесь тоже изрядно всего приключается. Утром расскажу. А сейчас и впрямь лучше отдохнуть.

– И никакой политики? – снова улыбнулась Дарья.

– Нет, душа моя, именно политикой мы с тобой и займёмся, – весело сказал он. – Мне дочка позарез надобна. Подрастёт – королевой её сделаю. Ты уж расстарайся, Дарьюшка.

– Наука доказала, что пол ребёнка зависит не от мамы, а от папы, – нарочито серьёзно ответила ему супруга. – Так кто из нас должен стараться?..

Интермедия.

– …И много было у вас девок, таких, как ты?

– В нашем подразделении – трое. Две погибли. Одна в бою, другая …в общем, растяжку проглядела. Снайпером была. В артиллерии есть женщины, в подразделениях РСЗО. Почти вся тыловая медбригада женская, и среди полевых медиков девочек много… Ты к чему это спросил?

– Стараюсь понять, что вас на войну понесло. Или иного занятия и впрямь не нашлось?

– Ты когда-нибудь видел разорванных взрывом детей? Нет? А нам – приходилось, целых восемь лет. Когда до меня дошло, что горе не частное, а общее… Нас набралось не так уж и мало. И всё-таки в чём-то ты прав. Таких, как я, быть не должно.

– То-то же. Однако сделанного не воротишь. Раз уж подрядилась быть солдатом, то на полпути не останавливайся. В Полтаве ты изрядно повоевала, теперь повоюешь в Копенгагене… А ты как думала? Посланник – тот же офицер на поле сражения, токмо баталия у него иная.

– У нас я как-то прочла в одной книге: мол, лучше пролить бочку чернил, чем реки крови… Ты уверен, что такое дело стоит поручить именно мне?

– Именно тебе. Ведь ты лучше прочих знаешь, что будет, ежели не справишься. Оттого и стараться будешь на совесть…

4

Петербург действительно строился. И не в последнюю очередь – как цитадель.

Но пока боевых действий не предвиделось, Петропавловская крепость использовалась как место, где можно содержать ценный трофей – пленного шведского короля. Конечно же, не в каземате, Боже упаси! Почётный пленник пребывал в одном из верхних помещений Меншикова бастиона – первого, который вместо дерева сразу строился в камне.[7] Только в этом году работы и завершились, а в соседнем, Государевом бастионе, они шли полным ходом, так что Карл при желании мог слышать, а иной раз, во время нечастых прогулок, и видеть, как его геополитический противник строит крепость, призванную противостоять силе Швеции.

Впрочем, Карл нечасто изъявлял желание прогуляться без Петра, так как в противном случае приходилось довольствоваться обществом четырёх неразговорчивых караульных. Нога шведа заживала без осложнений, к концу осени он уже мог передвигаться самостоятельно, при помощи любезно подаренной ему трости. И надо сказать, что Пётр Алексеевич посещал пленника довольно часто, стараясь держать того в курсе относительно событий в Европе. Попутно государь заново изучал своего невольного гостя, приходя к неутешительному выводу: поднабравшись опыта, «брат Каролус» не сделал из оного никаких серьёзных выводов. Оставалось одно: расположить к себе этого человека, который слишком большое значение придавал личным симпатиям.

Вот и сегодня Пётр Алексеевич решил навестить пленника, заодно устроив ему прогулку по Заячьему острову.

– Если бы вы желали получить что-либо в дар от меня, что бы вы выбрали, брат мой? – спросил государь, когда они прогуливались по дикому ещё берегу, частью заваленному стройматериалами.

– Эту крепость, – не задумываясь ответил Карл, порывисто взмахнув тростью. – Она идеальна.

– Даже в недостроенном виде?

– Да, брат мой. Я не представляю, какие усилия мне пришлось бы предпринять, чтобы хотя бы добраться до неё, не говоря уже о штурме и взятии.

– В таком случае, брат мой, до тех пор, пока вы мой гость, эта крепость – ваша, – Пётр Алексеич перевёл всё в шутку.

– Жаль, я рассчитывал на более длительный срок, – в тон ему ответил Карл. – Вы получили новости из Дании?

– Вряд ли они утешат вас, брат мой: переговорами заинтересовался Версаль.

– Насколько это серьёзно? – Карлу и впрямь новость не понравилась.

– Судите сами: приехал маркиз де Торси.

– О! – шведский король был неподдельно и неприятно удивлён. – Если маркиз сунул туда свой длинный нос, то лишь затем, чтобы лишить сие собрание всякого смысла. Уверен, он приложит все усилия, чтобы участники переговоров как можно скорее перессорились между собой. Но уверены ли вы, что эта дама, ваша родственница, способна сего не допустить?

– В её семействе искусство завершать войны – наследственное, – Пётр Алексеевич произнёс эту фразу с неким намёком. – Вы лично в том убедились.

– Притом, дважды… Брат мой Петер, быть может, нам стоит продолжить беседу во время водной прогулки? Я безумно скучаю по парусу над головой.

Карл желал поговорить без лишних свидетелей, это было понятно. Государь несколько секунд размышлял, не замыслил ли швед какую-то пакость, но по здравому размышлению решил рискнуть. Хотя и взял на борт парусной лодки одного матроса, но выбрал того, кто не понимал по-французски – чтобы и поговорить с «братом Каролусом» на этом языке, и не оставаться со шведом один на один.

Нева в этот день была спокойна, как никогда. Северо-восточный ветер сразу наполнил треугольный парус, с которым управлялся тот матрос, а государь сел править лодкой. Карл, удобно устроившийся на вытертой до блеска банке, оставался в роли пассажира.

– Вы можете свободно говорить о чём пожелаете, если вспомните уроки французского языка, – сказал ему государь, едва они отошли на сотню ярдов от берега.

– Если так, то позвольте вас спросить, – начал швед. – Вы действительно столь безоглядно доверяете этой вашей родственнице?

– Она служит не мне, а Отечеству, – последовал ответ. – Потому в её верности у меня нет никаких сомнений. Но отчего сомневаетесь вы сами?

– У меня сложилось не лучшее впечатление о …современниках этой дамы.

– Вам не повезло связаться с обыкновенными наёмниками, брат мой, – Пётр уверенно правил на середину фарватера, время от времени отдавая матросу приказы по-голландски. – Вся их необычность заключалась лишь в происхождении и умении обращаться с тем оружием. Я имел неудовольствие беседовать с одним из них – кстати, единственным выжившим. Таких, как он, тысячи – готовых кому угодно продать своё умение убивать.

– Понимаю. Ваша родственница своё умение убивать не продаёт, а бескорыстно посвящает Отечеству, – с едкой иронией произнёс Карл. – Мотивация действительно важна. В таком случае готов поверить, что эта дама не пойдёт на предательство по собственной воле. Но она может совершить ошибку невольно, по неопытности в политических делах.

– Брат мой, – Пётр Алексеевич рассмеялся. – Вы полагаете, что дама, которая сумела расставить для вас ловушку, а затем вынудила позабыть о благоразумии и бросаться на штурм крепости – провалит переговоры?

– Вы рассчитываете на её знания, – догадался швед – Притом, знания не о событиях, а о персонах… Ах, чёрт возьми, если бы мог хотя бы предположить сию истину, то никогда бы не отправился в тот поход.

– Отправились бы, брат мой. Разве что подготовились бы основательнее. Слишком многие были заинтересованы в том, чтобы мы с вами как следует подрались.

– Эти люди никуда не делись, как и их интересы.

– Зато условия переменились, – Пётр навострил уши: кажется, удалось навести Карла на интересовавшую его тему. – Теперь недостаточно просто прислать вам отряд наёмников из будущего и дать денег на содержание армии. Когда в Европе всерьёз заговорили о мире, им придётся действовать куда тоньше.

– Брат мой, я не знаю, кто они, но догадываюсь, что к своей цели, какова бы она ни была, эти люди станут идти планомерно, – швед сделал неопределённый жест рукой. – Подозреваю, что для французов они также приготовили сюрпризы. Одно могу утверждать совершенно точно: их нисколько не удивлял тот факт, что здесь находятся люди из иного времени. Это сразу навело меня на некоторые неприятные мысли. Надеюсь, и вам сие послужит предупреждением.

– Предлагаете сплотиться против общего врага?

– Рад, что вы меня понимаете, брат мой. Наши разногласия пусть останутся при нас. Но, когда возникает угроза самому мироустройству, я готов на время забыть о них и стать вашим союзником.

– Ветер меняется, ваше величество, – сказал по-голландски матрос. – С норд-оста на норд-вест. Надо бы возвращаться. Да и темнеет уже.

– Возвращаемся, – согласился Пётр Алексеевич, направляя лодку носом к острову.

Холодный ветер принёс тот острый ледяной дух, который безошибочно указывал на приближение к городу первого зимнего снега. Вскоре лодочка уткнулась в заиленный берег острова, где рабочие уже завершали свои дневные труды и усаживались у костров – стряпать нехитрый ужин. Матрос остался на судёнышке – сворачивать парус и вытаскивать лодочку на берег – а два монарха сразу же пошли на бастион, где им наверняка уже приготовили простую и сытную трапезу.

– Что ж, – сказал государь, когда до скромной комнаты почётного пленника оставалось пройти несколько шагов, – я полагаю, мы с вами найдём общий язык, брат мой. Но помните: едва вам вернут шпагу, как вы вновь окажетесь во власти тех же людей, что и прежде толкали вас к войне.

– Я постараюсь быть предельно осторожным, – негромко ответил Карл. – Впрочем, это случится ещё не скоро… В свете нашего сегодняшнего разговора вновь спрошу, брат мой: вы действительно настолько доверяете этой даме и её …друзьям?

– Безусловно.

– Только ли их верность Отечеству является основой вашей уверенности, или есть что-то ещё?

– Вспомните, брат мой, много ли друзей было у тех …наёмников? Я имею в виду, имели ли они близкие знакомства с кем-либо из числа ваших солдат, офицеров?

– Нет, – уверенно заявил Карл. – Я понимаю, к чему вы клоните. И надеюсь, что вы правы в своей оценке разницы между …теми людьми.

– Моя уверенность опирается на большой опыт, – сказал Пётр. – Сужу о людях по делам их, как завещал нам Господь. А пока давайте воздадим должное ужину.

[1] В нашей истории девиз «Небываемое бывает» был выбит на медали в честь взятия двух шведских судов у только что захваченной крепости Ниеншанц в 1703 году. В этом варианте Ниеншанц и корабли достались мирным путём как выкуп за Карла Двенадцатого в 1701 году. Но девиз, как видим, всё же появился и здесь.

[2] В те времена словом «вор» обозначали не только крадунов, но и вообще преступников, в том числе и политических.

[3] Реальные слова Ромодановского о себе.

[4] Реальные события, случившиеся 9 мая 2014 года в Мариуполе.

[5] Это наводнение случилось по старому стилю 9 сентября 1706 года.

[6] Подлинный текст письма Петра Меншикову.

[7] В нашей истории все бастионы и куртины Петропавловской крепости строились первоначально из дерева, но из-за наводнений решили возводить крепость в камне. Меншиков бастион стал первым, который перестроили.

Глава 3. Одного поля ягоды

1

Дождь – он и в Дании дождь. Мокрый, моросящий и мерзопакостный. И холодный, к тому же. Король Фредерик был вынужден отменить прогулку для господ дипломатов, ради которой собирался вывести в море свою личную яхту, но от посещения русского флагмана отказаться не смог. Уговаривали перенести визит, но «Полтава» на днях должна была поднимать якорь и отправляться в Кронштадт. Потому и королю, и его свите, и дипломатам пришлось надевать добротные плащи, садиться на шлюпки и отчаливать в сторону стоявшего на рейде линкора. Хотя, нельзя было сказать, что его величеству не было интересно. Ещё как было! Ведь этот линкор стал первым кораблём своего класса, сошедшим со стапелей Адмиралтейской верфи Петербурга – города, которому едва исполнилось пять лет.

Впрочем, только этим «Полтава» от своих собратьев, изготовленных на европейских верфях, и отличалась, и король Фредерик не преминул отметить сие. Да и команда частью голландско-английская, лишь половину экипажа составляли русские. Хотя, приём ему оказали воистину королевский, тут не поспоришь.

Наконец промокшие и продрогшие гости покинули флагман. Пожалуй, довольным этой поездкой остался только датский король: отныне у шведов, его давних наследственных недругов, будет острастка на море. Да ещё французский посланник, пожалуй, не сожалел о том, что его не пригласили визитировать русский флагман. У него были иные заботы: только что маркиз отправил в Версаль письмо, в котором описал весьма холодный приём со стороны датского монарха. Но хуже всего для француза было то, что дипломаты, съезжавшиеся на переговоры, старательно избегали общения с ним. Даже голштинцы.

Это было очень плохо. Даже слов нет, чтобы выразить, до какой степени. В Версале нынче и без того царит смятение от неизвестности, в которой пребывает королевское семейство. Поражение шведов, поражения на полях войны за испанское наследство – всё это также не способствует улучшению обстановки. Отсюда и отвратительное поведение иностранных дипломатов: они имеют смелость полагать, что с Францией можно не считаться.

Отношения практически со всеми участниками переговорного процесса у французов давно выяснены. Австрия – прямой враг. Англичане и голландцы – аналогично. Дания, Пруссия, Саксония – враги шведов, а значит, и Версалю не друзья. Два голштинца, один из которых при живом короле открыто зарится на шведскую корону, а другой готов на всё ради мира и тишины, чтобы поправить пошатнувшиеся финансы Шведского королевства? Помилуйте, они сейчас мало что решают… Анализируя обстановку, маркиз де Торси пришёл к единственному и крайне неприятному выводу: решение возложенной на него дофином задачи – а также деликатного вопроса, касаемого походной казны шведского короля – возможно лишь при помощи русских. Они сейчас «на коне», в ореоле победителей. Их посол? Согласно более ранним донесениям из Дании, господин Измайлов весьма сведущ в вопросах вербовки специалистов для нужд России, но в нынешних переговорах участия не принимает. Тем более этим не грешат чиновники посольства. Остаются недавно прибывшие супруги Меркуловы – как раз они в переговорах участвуют. Дама? По слухам, в делах военных она и впрямь разбирается, а уж взять в плен шведского короля и увести пленника из самого сердца лагеря его армии… Словом, мадам Меркулова действительно недурной офицер, однако сведуща ли она в делах политических? И не является ли ширмой для прикрытия истинного переговорщика – своего мужа?

Разговаривать с русскими придётся в любом случае, а значит, маркизу придётся встретиться с этой четой. Тогда и выяснил, кто из двоих на самом деле представляет особу царя Петра.

Хорошенько обдумав, как стоит обставить встречу с этой супружеской парой, чтобы возможные политические издержки от неё были минимальными, маркиз собственноручно начертал любезное письмо, адресованное мадам Меркуловой. Интересовался здоровьем русского царя и его семейства, спрашивал, насколько хорошо содержат пленного шведского короля и не нуждается ли тот в чём-либо, и под конец прозрачно намекнул, что здесь в Копенгагене никто толком в шахматы играть не умеет. Потому он предлагает сразиться на шестидесяти четырёх клетках в любое удобное для мадам время.

Маркиз отправил это письмо с посыльным, коим стал не кто-нибудь, а один из его личных секретарей. Притом, не из последних, представитель старой дворянской семьи Сен-Жермен. Лет шесть назад, или чуть более того, тогда ещё совсем молодого человека порекомендовали сразу два его родственника – шевалье де Ла Мотт-Барас и де Ла Мотт-Кадиллак, который ныне губернаторствует в Новом Свете. Ожидания шевалье де Сен-Жермен вполне оправдал: ловок, хитёр, иной раз подаёт отличные идеи, предпочитает не высовываться. Сейчас эти его качества как нельзя более кстати, равно как и его привлекательная внешность. Где-то в Нормандии шевалье ожидают жена и маленький сын, что, впрочем, не мешает молодому дипломату использовать своё обаяние для исполнения дипломатических миссий. Да и кого это по нынешним временам беспокоит? Разве что мужей-рогоносцев… Итак, шевалье через каких-то полчаса нанесёт визит в дом купца Эдингера[1], где русские сняли бельэтаж. Датский король раньше полудня никого не примет, и это в лучшем случае, потому с утра господа посланники вольны делать что угодно, в том числе принимать гостей.

Маркиз решил дождаться реакции русских на визит секретаря и письмо, и только после этого делать какие-то выводы. Он уже однажды крупно просчитался, полагая поражение России неизбежным. Теперь следует быть осторожнее.

2

– Катя, на что нам столько челяди? Давай половину выгоним. Денег дай, пускай едут куда хотят.

– Это не челядь, солнышко, это соглядатаи, – ответила супругу госпожа посланник. – Я точно знаю, кто кем приставлен. Луиза, например, Петру Алексеевичу доклады шлёт. Но пусть смотрят и слушают, мы с тобой ничего такого не делаем.

– Мы с тобою вообще ничего не делаем, дружочек. Если не считать того, что мужу и жене делать надлежит. Всё ждём и ждём, а чего – непонятно. Ждали саксонца, думали, с его приездом дело пойдёт, а ничего подобного не случилось. Как засел у себя в гостинице, так и сидит, будто сыч в дупле.

– Наверное, тоже чего-то ждёт, и я знаю, чего именно: чтобы мы с тобой к нему в гости стали набиваться.

– Это Россия Саксонии надобна, а не наоборот. Пусть он за нами и бегает…

…Старая военная привычка просыпаться ни свет ни заря пробуждала Меркуловых задолго до рассвета. Но так как в эти времена активная жизнь была строго привязана к дневному свету, а в конце ноября дни короткие, у них оставалась масса времени и для личных вопросов, и на поговорить о делах. К слову, здесь было принято экономить на свечах. Катя знала, что такое положение сохранялось в Европе как минимум до массового распространения электрического освещения, и не предъявляла никаких претензий. Но как же это было неудобно! Потому она решила экономить на чём-нибудь другом, например, на представительских расходах.

Здесь в порядке вещей возить за собой пятнадцать сундуков с гардеробом, каждое платье в котором стоит как квартира в неплохом доме? Урежем до трёх, хватит с головой. Кате было наплевать на пересуды фрейлин датской королевы, а выбранные в дорогу платья в количестве семи штук вполне хороши: и к лицу, и выглядят богато. Алексей и вовсе ограничился тремя приличными нарядами – двумя цивильными и парадным мундиром драгунского полковника. И знаете, небо на землю от этого не упало. «Зато у них в доме свечи допоздна горят и с раннего утра зажигают, и на прачек они не скупятся», – судачили придворные кумушки, в который раз перемывая косточки посланникам русского царя. По мнению датского двора, это было признаком варварской расточительности, куда разумнее было бы потратить деньги на новое платье.

Вереницы знатных гостей в дом купца Эдингера, снятый ими за вполне вменяемые деньги, тоже не наблюдалось, а значит, экономили ещё и на приёмах, где полагалось подавать к столу дорогие яства и напитки. Так и будет продолжаться, пока не проявится истинный политический вес России в новых европейских комбинациях, и Катя ждала. Чего именно? Кто первым нанесёт визит не послу Измайлову, а ей, как представителю Петра на переговорах.

Около семи часов утра они как правило вставали, зажигали свечи, надевали домашнее платье и предавались питию утреннего кофе: Алексей пристрастился к этому напитку с самой первой чашки, испитой, если не изменяла память, в обществе самого государя. Это утро исключением не стало. А за утренним кофием и разговоры шли, как и полагалось в неформальной обстановке, тоже неформальные. Но сегодня этот семейный церемониал был нарушен стуком в дверь.

– Мадам, месье, – супруги услышали немного удивлённый голос Луизы, исполнявшей обязанности домоправительницы. – Могу ли я войти?

– Входите, Луиза, – ответила Катя.

Домоправительница, почтенная женщина лет пятидесяти, командовавшая прислугой, немного робела в их присутствии. Вошла в комнату, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть бочком и ни за что не зацепиться юбкой.

– Доброе утро, мадам. Доброе утро, месье, – она присела в коротком реверансе. – Только что явился некий шевалье де Сен-Жермен, уверяет, что желает встречи с вами.

– Один из секретарей маркиза де Торси? – удивилась Катя. – Вот так сюрприз. Что ж, скажите шевалье, что мы примем его …через полчаса. И пригласите Мадлен, пусть поможет мне одеться.

– Платье парадное, мадам?

– Нет. Зелёное, для выхода.

– Мундир надену, – Алексей допил кофе. Он уже сообразил, что приём тоже будет неформальным, а значит, нечего рядиться, словно на аудиенцию к королю.

Катя ему даже завидовала: пошёл человек в комнату и самостоятельно оделся. А ей в ближайшие полчаса предстояло изображать из себя живой манекен, на который камеристки будут натягивать изысканные тряпки в несколько слоёв. Причёску уложат уже после церемонии облачения в платье. Ну, а драгоценности она подберёт сама – из тех, что дорогие родственники подарили к свадьбе.

И опять же – никакого парада. Обычное выходное платье, непритязательные серьги, колечко. Всё. А косметикой Катя не пользовалась принципиально, после рассказов сестры, из чего её здесь делают. Да и полчаса на исходе. Хотя в этой эпохе с пунктуальностью было не очень, но она не собиралась избавляться от старой доброй привычки – соблюдать указанные сроки с точностью до минуты. Иными словами, супруги Меркуловы приняли гостя как положено: точно в назначенный срок Луиза провела француза в комнату, где слуги уже накрыли стол с лёгким завтраком. На три персоны.

Первое, что сразу же обратило на себя внимание – это взгляд шевалье. Умный, холодный, расчётливый …и прицельный. Катя сразу поняла, что они с французом одного поля ягоды. Всё остальное – внешность, костюмчик, манеры – сразу отошло на второй план, хотя тоже заслуживало оценки. Она не сомневалась, что шевалье тоже с первого взгляда определил в ней, так сказать, коллегу по ремеслу. По тому самому, которое в их случае не афишируется.

Ну, что ж, и в политических баталиях тоже бывают встречные бои. Штыки вперёд, госпожа действительный статский советник.

Интермедия.

– Это не уголовка, Пётр Алексеевич. Это работа для контрразведки. Я могу собрать доказательную базу, но настоящий преступник вне моей компетенции. Причём, сукин сын это знает и даже не пытается уйти из города. Мы проверили: за всё время ни один иностранец пределов Петербурга не покидал. Все на месте.

– С чего ты это взял? Пожелай я уйти из города, сделал бы то десятью способами.

– Свой бы так и поступил. А мы имеем дело с иностранцем, который не смог бы у нас как следует спрятаться – он России не знает. Потому либо будет сидеть в городе, либо если и попытается уйти, то известным способом – через порт или дорогой.

– Ежели у него здесь сообщника нет, который его укроет.

– А это самый хреновый из возможных вариантов. Тогда мы его до морковкина заговенья будем искать. Или пока он снова себя не проявит.

– Этого хоть, убиенного из реки, опознали?

– Опознали. Дезертир, сбежавший к шведам ещё под Нарвой. До битвы. Семёновцы из старослужащих его узнали. Русский, из тверских дворян. Сюда прибыл как голландский корабельный мастер, под чужим именем. Самое смешное, что и опрошенные голландцы в шоке, они принимали его за своего. Я бы такими кадрами не разбрасывался. Как ты думаешь, кто мог использовать его в роли простого посредника-вербовщика?

– Дознаюсь, – мрачно пообещал государь. – Ищи далее. Что найдёшь – сразу докладывай.

3

То, что этот шевалье не простой, поняла с первого взгляда не только Катя, но и её супруг. Несмотря на изысканный наряд, и на то, что гость прибыл в карете, он предпочёл чулкам и башмакам великолепно начищенные ботфорты. В петле поясной портупеи у него была привешена видавшая виды боевая шпага – уж отличить оружие, побывавшее не в одном сражении, от парадных образцов Меркуловы могли с первого взгляда и безошибочно. С виду шевалье был хорош собой, высок и строен – эдакий типичный светловолосый нормандец, далёкий потомок викингов – а его манеры нисколько не отдавали казармой. Скупые и точные движения выдавали в нём бывшего военного, притом совсем не рядового солдата. Но и это здесь было в совершеннейшем порядке вещей, дворяне часто начинали свою карьеру в армии, а затем уже двигались по чиновной линии. Достаточно посмотреть на Алексея, который ещё полгода назад капитанствовал в Белгородском драгунском полку, а сейчас находится примерно в одном представительском ранге с этим французом. И всё же тот взгляд, самый первый, мимолётный, которым он окинул хозяев, едва войдя в гостиную – однозначно его выдал.

О таком взгляде говорили: «Срисовал». То есть шевалье в полной мере владеет искусством построения психологического портрета по внешнему виду и поведению собеседника. Идеально для разведчика. И насколько точным был составленный им виртуальный образ самой Кати, зависело лишь от профессионализма их обоих: насколько она сумела скрыться за ширмой обычной придворной дамы и насколько француз сумел эту уловку разгадать.

Тем не менее, супруги Меркуловы весьма радушно встретили гостя и пригласили разделить с ними завтрак. Отказываться француз не стал.

– Прежде всего, шевалье, прошу исполнить мою маленькую просьбу, – с любезной улыбкой сказала госпожа посланник. – Мой супруг только приступил к изучению французского языка, потому сделайте одолжение, давайте перейдём на немецкий.

– Как вам будет угодно, мадам, – де Сен-Жермен был сама любезность. – Насколько я понимаю, речь идёт о саксонском его варианте? Или продолжим говорить на северогерманском диалекте, коим вы, судя по произношению, владеете?

– На ваше усмотрение.

Француз вновь рассыпался в любезностях, после чего и хозяева, и гость воздали должное датскому пирогу с ветчиной. Запивали всё лёгким белым вином, которое в приличных домах шло почти как компот, к любой повседневной трапезе. И завязка разговора, как и следовало ожидать, касалась гастрономической темы.

– Великолепный пирог, – сказал француз. – Вы предпочли датскую кухню всем прочим? Если не секрет, почему?

– Всё очень просто: наш повар – датчанин, – невозмутимо ответила Катя. – Впрочем, подобные вопросы лично меня никогда особенно не волновали. Вы ведь и сами наверняка знаете, каково приходится офицеру в военном походе. Иной раз радуешься самому факту наличия завтрака.

– О, мадам, я премного наслышан о вашем военном прошлом, – сказал француз. – Признаюсь, именно это и привело меня сюда.

– Вы здесь из одного лишь любопытства?

– Я явился к вам в роли вестника – у меня письмо от маркиза де Торси – однако не будь вы столь неординарной персоной, меня бы здесь не было. Дама, избравшая трудный путь боевого офицера – такое явление, прямо скажу, нечасто встречается, а я безумно любопытен… Не покажусь ли я назойливым, если осмелюсь задать вам несколько вопросов?

– Вам куда более интересно, дам ли я на них ответы, – Катя изобразила улыбку. Именно изобразила: ей было совсем не смешно. – Скажу честно: я не очень люблю отвечать на вопросы. Это тоже одна из привычек, оставшихся в наследство от военной службы. А письмо от маркиза де Торси… Что ж, удивлена. Не ожидала, что министр иностранных дел Франции удостоит мою скромную персону своим вниманием.

Француз, услышав в её последних словах тонкую иронию, извинился, что сразу не вручил послание маркиза. Ничего необычного в самом письме не было, разве что очень дорогая бумага, да зашкаливающее количество декоративных завитушек, из-за которых иной раз текст невозможно прочесть. Тем не менее, Катя с горем пополам прочитала послание маркиза, не без удивления отметив, что он напрашивается на встречу, в связи с чем и прислал одного из секретарей – разведать обстановку. Вот это номер: глава внешнеполитического ведомства Франции, внезапно, намерен самолично нанести визит «тёмной лошадке» Европы. Что ж, маркиз поступает хитрее, чем Август Саксонский, который в свою очередь ждёт, что русские начнут проситься к нему на приём. А такие тонкости – кто к кому ходит в гости, и кто первым начинает стучаться в двери – в дипломатии очень важны.

– Боюсь, шевалье, вам снова придётся побыть в роли вестника, – любезным тоном проговорила Катя, сворачивая письмо. – Послание таково, что требует ответа.

– Буду счастлив услужить вам, мадам, но …лишь при одном условии, – улыбнулся де Сен-Жермен. – Умоляю, расскажите о Полтавской баталии! Свидетельства из уст её непосредственных участников бесценны!

– Но мы не участвовали в самой баталии, мы лишь защищали крепость, которую осадил Карл Шведский.

– Тем более. Ведь все говорят о сражении в поле, и крайне мало – об осаде города, который шведы взять так и не смогли.

– Они очень старались, – Алексей счёл нужным заговорить – впервые за всё время. – Но давайте всё по порядку. Если пожелаете, я начну рассказ, а моя супруга в это время составит ответ маркизу.

«Спасибо, солнышко», – Катя одними глазами высказала мужу самую искреннюю благодарность. Ведь за трескотнёй француза подспудно чувствовался прессинг. Он давил на психику, вынуждал раскрыться, пытался «читать» жесты и мимику. Очевидно, считал подобный напор аналогом разведки боем. В двадцать первом веке всё-таки старались действовать тоньше, видимо, накопленный опыт сказался. В том числе и из века восемнадцатого.

Господи, и правда, ну зачем было оставлять военную службу? Насколько там было проще и понятнее, чем здесь…

Тем не менее, пока её Алёша вызвал огонь на себя, она написала маркизу ответ – в самых изысканных выражениях, разумеется. Да, она не имеет ничего против шахматной партии и сопутствующей беседы на какую-нибудь достойную тему. Да, маркиз может избрать любой удобный для него день и час, и заранее уведомить о визите. Всё. Собственно, больше ничего пока и не требуется. Формальности соблюдены.

А о явлении одного из секретарей маркиза в гости к русским моментально станет известно всем заинтересованным лицам. Тихая спокойная жизнь закончилась.

Может, это и к лучшему. Потому что на тихую спокойную жизнь у Кати с некоторых пор была стойкая аллергия.

4

– Вы не ошиблись, маркиз. В этом дуэте ведёт дама.

– Сомнений не осталось?

– Никаких, – шевалье де Сен-Жермен с почтением вручил своему патрону ответное письмо. – Если вы хотите говорить с истинным представителем русского царя, то это она.

– Не думал, что всё столь прямо и бесхитростно…

– Бесхитростно? – усмехнулся Сен-Жермен. – Ваше сиятельство, я словно на дуэли побывал. Причём все мои атаки либо были парированы, либо провалились в пустоту. Она не приняла встречный бой, но и я ничего существенного не добился.

Комнаты, что занимал маркиз де Торси, были по французским меркам довольно скромны. Но здесь имелось всё необходимое для комфортного проживания, а значит, не стоило обращать внимание на отсутствие утончённых декоров. В конце концов, для его миссии совершенно не важно, какого цвета и с каким узором обойная ткань на стенах. Наверняка точно так же рассуждают и эти русские – муж и жена – которые избрали своей резиденцией дом богатого купца. Дело прежде всего, удобства – после. Это хорошо. Значит, уже есть нечто общее, зацепка, благодаря которой можно завязать предметный разговор.

А шевалье де Сен-Жермен как будто взволнован. Интересно, в чём дело? Такое с ним впервые.

– Дама явно не простушка, – начал маркиз. – Любопытно, что именно вы в ней разглядели?

– Что разглядел… – шевалье стал мрачен. – Она спряталась, словно за крепостную стену. И я понял, что чувствовал шведский король, когда раз за разом бросал войска на штурм и получал афронт за афронтом.

– Иными словами, мадам не показалась вам лёгкой добычей.

– Увы, ваше сиятельство, эта сторона моих дарований, боюсь, останется невостребованной. Никогда не видел, чтобы дама была настолько равнодушна ко мне… Если желаете видеть, что она из себя представляет – просто откройте ту иллюстрированную брошюру. На одной из гравюр изображена эта дама в мундире офицера, готовящаяся отдать солдатам приказ открыть огонь. Вот там она настоящая, без дипломатических кружев. Запугать, обольстить или подкупить её? Увольте. Мы с нею говорим на одном языке, ваше сиятельство, а значит, эти варианты никуда не годятся.

– Я был бы весьма удивлён, если бы русский царь прислал на подобные переговоры бесхитростную персону, – проговорил маркиз. – А дама это, или кавалер, не имеет особенного значения. Значит, мне придётся искать разумные аргументы, чтобы убедить её в своей правоте – коль уж ни запугать, ни обольстить, ни подкупить не получится. Но я весьма благодарен вам, Сен-Жермен. Ваши выводы сэкономят мне немало времени.

– Будут ли у вашего сиятельства какие-либо распоряжения для меня?

– Да, шевалье. Будьте готовы сделаться завсегдатаем в доме у этих русских. Я должен знать каждый их шаг.

– Это рискованно.

– Быть дипломатом в наше сложное время – уже само по себе риск, Сен-Жермен. Но это ещё не всё. Вы должны, уж не знаю, каким способом, разузнать у этой дамы, что она ведает о деньгах, которые были захвачены в шведском лагере, и о документах… Впрочем, нет, о документах я попытаюсь разузнать по иным каналам. Итак, ваша задача – стать лучшим другом этой дамы. А я пока подготовлю тезисы для будущей беседы с нею… Эти русские – совершеннейшая загадка, Сен-Жермен. Когда начинает казаться, что изучил их вдоль и поперёк, они умудряются преподнести изрядный сюрприз. И чаще всего – неприятный…

5.

…Как и стоило ожидать, слух о визите секретаря французского министра в скромный дом купца Эдингера очень быстро стал достоянием дипломатической общественности. И первым, кто на это событие отреагировал, стал Август Саксонский, как никто иной умевший держать нос по ветру. Слава Богу, хоть сам не явился – прислал своего представителя, а тот уже раскланялся по всем правилам куртуазии. Следующим стал австриец фон Зинцендорф, явившийся с самым любезным видом и самыми приветливыми речами. Оно и понятно: Австрия не желала даже малейшего сближения России и Франции, и раз предотвратить визит маркиза де Торси к русским уже невозможно, то стоит перебить его возможные предложения своими… За крупными игроками потянулись ребята помельче. Визит нанёс даже прусский посланник фон дер Гольц, имевший зуб на царя Петра… Словом, маркиз де Торси ещё не переступил порог дома, снятого русской парой, а они уже стали чуть ли не новыми светилами дипломатического небосклона.

И он, шевалье де Сен-Жермен, принял в это самое активное участие. Хотя с огромным удовольствием пристрелил бы обоих, и мужа, и жену.

Слава Богу, они не догадывались, что перед ними – их злейший враг. Не то ещё кто кого бы пристрелил.

Интересы дела, интересы Братства требовали исполнения нынешнего замысла маркиза де Торси. Шевалье должен стать лучшим другом этой дамы? Так и будет. Понадобится – станет защищать её шпагой и пистолетом. Но если маркиз хочет подобраться к тайне происхождения лишних денег в походной казне короля Карла, то задачей шевалье будет совсем иное.

Судя по некоторым сведениям, эта дама – одна из тех, кто непосредственно виновен в срыве планов Братства. Тех самых планов, к осуществлению которых готовились не один десяток лет, ради которых жили и действовали несколько поколений братьев. И в тот момент, когда столь великие усилия наконец должны были увенчаться триумфом, последовал грандиозный провал.

Некоторое время ушло на то, чтобы установить истину и виновных. Теперь основной задачей Братства является одно: найти и покарать их. Притом, так покарать, чтобы память об этой каре вселяла трепет в сердце любого, кто только помыслит встать на пути Братства. Но для того, чтобы покарать эту даму, и в самом деле придётся стать её верным другом…

А маркиз… Он не входит в Братство, но, сам того не ведая, служит ему. Хотя, если слишком близко подберётся к источнику денег... Шевалье мог бы во всех подробностях рассказать де Торси, кто, сколько и зачем дал шведскому королю серебра и золота, но пусть маркиз пребудет в неведении. Он пока ещё полезен. Неплохая идея – поспособствовать реализации планов одной из шведских группировок, желающих устроить побег своего короля. Такой ход сразу ослабит позиции России. Кроме того, диверсии на мануфактурах, с которыми так носится царь Пётр – тоже не худшая из затей Братства, и маркиз невольно её продвигает. Потому его судьба пожить и поработать на благо братьев. А значит, о тех деньгах маркиз узнает ещё не скоро.

Шевалье де Сен-Жермен постарался сосредоточиться на своей текущей задаче. О том, чтобы стать любовником дамы, и речи нет. Она его к себе не подпустит, это совершенно ясно. Но если, упирая на офицерское братство и воспоминания о былых подвигах, добиться её дружбы, то можно достичь куда большего, чем традиционным путём.

Да будет так.

Интермедия.

– Похоже, Алёшенька, к нам в гости заглянул матёрый волчара.

– Ты о том шевалье? Что тебе в нём не по нраву?

– Всё, солнышко. Буквально всё. Мы с ним одного поля ягодки. Не удивлюсь, если он напрямую работает на французскую разведку… или ещё кого позубастее.

– То есть не шевалье при маркизе, а маркиз при шевалье. Занятно. Маркиз-то хоть знает о том?

– Вот это мы скоро и выясним. А потом обменяемся данными с Петром Алексеевичем. Подозреваю, что у него сейчас тоже интересно…

[1] В нашей истории в 1716 году во время визита в Копенгаген в этом доме квартировал Пётр Первый.

Глава 4. Север – юг

1

«…Задача французов – сорвать переговоры. Задача англичан – исключить саму возможность проведения каких-либо переговоров с нашим участием и с учётом наших интересов. То есть просто вышвырнуть нас из процесса, поставив в положение колонии. Угадай, кто ближе к реализации своего плана? Верчусь, как уж на сковородке, но думаю, что игра по их правилам ни к чему хорошему не приведёт. Ибо колода краплёная. Предлагаю в приватных разговорах вести беседы без увёрток. Прямота суждения – не самый плохой ход, особенно когда думаешь, что говоришь…»

И снова письмо от Катерины. Написала открыто, без шифрования, и передала с боцманом «Полтавы». По её словам – человек надёжный, хоть и нравом по-моряцки буен. Надобно присмотреться к сему Сенявину[1], ежели толк в нём есть, то и карьер ему со временем будет исправный. Флот растёт, офицеры – притом из своих – надобны.

На дворе декабрь, за окном промозглая приморская стужа с метелью. Зимний дворец ещё не достроен, живут в Летнем, однако хорошо, что при его возведении послушал советов Артемия Сергеича и знатно утеплил сие строение. Ни единого разу о том не пожалел… В кабинете тепло, в соседней комнате Дарьюшка с детьми – слышно, как с Петрушей и Павлушей в загадки играют, да изредка попискивает в колыбельке самый младший – Сашка. А на душе – мрак и холод.

В Петербурге, в его парадизе – орудует явный враг, притом чувствует себя как дома. А там, в Дании, у Отечества без всякого стеснения пытаются отнять плоды Полтавской виктории. Оставить Россию в одиночестве, а самим составить комплот, в точном соответствии с предвиденным ранее. Что ему остаётся? Лишь одно: дозволить своему посланнику действовать по усмотрению. Пытаясь ограничить Катьку дополнительными условиями, он лишь помогает врагам.

Страшно ли ему? Безусловно, да. Хотя в том он никому, кроме жены, не открылся, но существует опасение, что разномастные немцы найдут себе предводителя и начнут вредительствовать всем, кому только смогут. И хорошо, ежели речь зайдёт о курфюрсте ганноверском или короле прусском. А ежели к тому дню Георг Ганноверский станет ещё и королём Англии?.. Англичанам невыгодно рвать отношения с Россией: что их флот ныне без русского мачтового леса, пеньки, льна для парусов? Однако ежели наградою за временные неудобства станет полное подчинение России, они готовы немного потерпеть, ибо в случае победы в их распоряжении окажется ключ к мировому господству. Притом много ранее двадцатого столетия.

Противостоять английским претензиям на равных ныне могут одни французы. Но пока ещё дышит старый король, пока действует его кабинет, они с упорством одержимых продолжат воевать с Россией руками турок – ибо шведов из сего комплота выбили надолго. Пётр Алексеевич не исключал, что «брата Каролуса» попытаются тем или иным способом выкрасть до подписания договора, потому охрана коронованного пленника была усилена егерями. А французы… Луи Четырнадцатый совсем из ума вышел, совершенно серьёзно считает, что управляет всеми делами в Англии, а значит, нет резона обращать на них внимание. Незадолго до Полтавской баталии изволил ему, царю русскому, прислать письмо, будто собственному губернатору в колонию – с требованиями и без должного титулования. Само собою, на то письмо ответа не последовало: больно много чести… Катерина говорила, что в их истории старик в сии годы так сильно не хворал, что пришлось бразды правления дофину передавать. Да и сына с внуком и старшим правнуком старый чёрт пережил. А здесь вот как вышло: не вынес вестей о полном разгроме шведов. Ежели лекари его совсем уморят, Пётр Алексеевич плакать точно не станет. И тогда откроется возможность убедить дофина обернуться наконец и дать укорот англичанам.

А начинать следует прямо сейчас, не дожидаясь, пока старый Луи Богу душу отдаст. И раз маркиз де Торси самолично прибыл в Копенгаген, то пусть Катька его в оборот берёт. Немцам с датчанами станет показывать, будто бы Россия намерена установить должные отношения с Францией, а французам – демонстрировать любезности в адрес цесарцев, пруссаков и тех же датчан. Ну, а ежели она сумеет напустить тумана английскому посланнику, уверяя, что всё сие не более, чем ширма для самых дружеских отношений с Англией… Ежели управится, то вернётся домой в чине тайного советника.

И Василий Лукич уже в Копенгаген выехал, тот ещё ловкач. Пусть Катька под его началом поработает, ей полезно.

В декабре редко воюют. В это время обычно в тиши кабинетов скрипят перья и шуршат бумаги. Самое опасное время, когда громче всего говорят недруги. Но и Россия нынче имеет свой голос.

На столе у государя не только письмо от Катерины, но и проект её новой статьи для европских газет. С текстом надобно как следует поработать, дабы, словно новоизобретённая бригантина Скляева[2], проскочить под самым носом у вражеских эскадр и не получить при том залп в упор. Непростая задача, да и времени в обрез. Однако статья должна появиться в газетах не позднее третьей декады декабря – в Европе аккурат отпразднуют Рождество и Новый год, будет что почитать на досуге.

Пусть читают. Тем занятнее пойдут дела в Копенгагене. А весной видно будет, насколько хорошо это сработает. К Катькиной статье надобно кое-что дописать, из самых свежих новостей. И тогда она уже перепишет набело и отправит сие к издателям.

2

Полтава изменила многое. Не только европейские расклады были смешаны в кучу и перетасованы заново, но и в мусульманском мире произошли без преувеличения тектонические сдвиги.

Пока в Копенгагене полным ходом шли двусторонние встречи между представителями высоких договаривающихся сторон, в столице Высокой Порты – Истанбуле – в одну по-зимнему долгую, безветренную ночь во дворце Топкапы происходило некое движение. Вообще-то султанский дворец всегда жил своей жизнью, даже глубокой ночью. Но в этот раз наблюдавшаяся там активность явно отличалась от повседневной. Сновали туда-сюда отдельные люди и небольшие группы янычар, возглавляемые офицерами в головных уборах с высоким пером на челе. Тихо, словно мышки, сидели в гареме мать, наложницы, сёстры и маленькая дочь султана Ахмеда Третьего. Они ещё помнили, как он сам пришёл к власти – точно такой же ночью, вынудив своего брата отречься от престола. Взрослых братьев у султана больше не осталось. Племяннику Махмуду десять лет. Аллах был немилостив к Ахмеду, отняв у него в течение года трёх маленьких сыновей. Потому предъявить права на престол мог лишь Махмуд… или тот, кто за ним стоял, ибо по малолетству этот принц вряд ли бы способен составить и возглавить заговор против дяди. Называли имя Нуман-паши Кёпрюлю – мол, это его рук дело.

Тем не менее, вновь на горизонте возникла фигура бывшего великого вазира Балтаджи Мехмеда-паши. Обратившись к янычарам, он призвал не слушать негодяя Нуман-пашу, который продался франкам за их презренное золото, чтобы возвести на престол десятилетнего мальчика и самому править за него. Некоторое время янычары колебались, но всё решил Морали Ибрагим-паша, который приказал кораблям подойти на минимальную дистанцию ко дворцу и открыть орудийные порты. Среди янычар пересказывали предупреждение капудан-паши – мол, если мятежники сложат оружие до первого выстрела с кораблей, они будут прощены. Если после – не видать им пощады. Яснее выразиться было невозможно, и потому янычары вняли голосу разума и бывшего вазира. Голову Нуман-паши в срочном порядке отделили от туловища и доставили султану в качестве повинной.

Мятеж был оперативно подавлен, а не менее оперативно подсуетившийся Балтаджи Мехмет-паша снова стал вазиром. Верных людей надо награждать.

Принца Махмуда дядя убивать не стал: пока у него самого нет живых сыновей, племянник оставался единственным наследником рода Мехмеда Фатиха. Но принца заперли в роскошной комнате, допуская к нему лишь немых слуг и пару пожилых учителей. Нетрудно было догадаться, что судьба мальчика, буде у Ахмеда явятся здоровые сыновья, могла повиснуть на волоске. Закон всё того же Мехмеда Фатиха предписывал по восшествии на престол избавляться от родственников мужского пола. С некоторых пор закон смягчили, и это немедленно привело к череде переворотов, как удачных, так и не очень.

На сей раз Ахмед отделался испугом. Посол России Пётр Толстой, ранее писавший канцлеру Головкину: «А предуготовление к войне чинят немалые и являются ко мне не зело приятны», – теперь депешировал в Петербург о том, что султан, хочет или нет, а должен будет начинать заваруху. Такова была его плата за то, что удержался на троне, пришлось пообещать янычарам и военачальникам новый поход против неверных. И что подогреваются эти настроения щедрыми золотыми россыпями из рук французского посланника барона де Ферриоля. «Мыслю я, купно с цесарским посланником Иваном Тальманом[3] надобно держаться», – писал Толстой, так как предполагалось, что турки традиционно арестуют посла страны, которой объявят войну, а австриец найдёт способ быстро оповестить об этом. Фон Тальман был в этом солидарен и обещал русскому коллеге сделать всё возможное, чтобы весть о войне пришла в Петербург как можно скорее. Тем более, что француза он тоже терпеть не мог.

Но пока выступать в поход против России турки не торопились. Они ждали. Ждали весны, обещанных французами денег, кораблей и военных инструкторов, сбора и подвоза припасов. А ещё – они ждали добрых вестей о том, что султан севера, Карл, свободен и вновь стоит во главе армии.

Интермедия.

– Что означает усиление караулов, брат мой?

– Ничего хорошего. Вас собираются, прошу прощения, освобождать.

– Ничего не имею против свободы, однако, для чего сие? У меня остался лишь флот, армии больше нет.

– Иной раз и флота довольно. А за армией дело не встанет. Ради того, чтобы досадить нам, и своих солдат вам подкинут.

– Честно говоря, предпочёл бы ваших, брат мой. С ними я скорее добуду немеркнущую славу, чем с какими-то жалкими французами, которых бьют даже австрийские увальни.

– Своими я и сам покомандую. А вам я бы советовал вспомнить собственные слова насчёт наших разногласий и прочего.

– Я всё прекрасно помню. Но неужели мне нельзя немного помечтать?..

3

Чем дальше шло расследование, тем сильнее у «Холмса» крепло подозрение, что взрыв парового котла на флотской лесопилке был отвлекающим манёвром.

На чём Юрий Николаевич основывал свои выводы? Вроде бы ни разу не наткнулся на что-то, однозначно указывающее в этом направлении. Но мелкие намёки, словесные и вещественные, рассыпанные то тут, то там – словно мыши нагадили – складывались именно в такую картину.

Кто выигрывал от приостановки работы лесопилки на несколько дней? Собственно, никто. Там и так собирались ставить второй котёл, просто немного ускорили темпы его установки. Со здешними сроками постройки кораблей задержка в полгода или даже год была практически в пределах нормы. А вот шумиха, и отвлечение всех наличных дознавателей на это дело… Кто-то очень хорошо знал, что Пётр Алексеевич весьма болезненно воспринимает любые нападки на флот. Так как поджечь готовые или строящиеся корабли не получилось бы ни при каких условиях – уж поверьте, там охрана даром свой хлеб не ела – то оставалось произвести атаку на менее охраняемый объект. Лесопилку, то бишь. Тем более, там и паровой котёл в наличии, а то, что эти штуки при определённых условиях умеют взрываться, уже знали. Одним словом, идеальная цель для …отвлечения внимания.

Отвлечения – от чего?

С этими выводами он и явился пред светлые очи государевы, причём подгадал так, чтобы и Дарья была рядом. В отсутствие командира и Кати она оставалась единственным человеком из своих, имевшим хоть какое-то влияние на Петра Алексеича. Тот за последние полгода умудрился рассовать свой «малый тайный совет» по самым разным углам планеты. Женя Черкасов где-то на пути в Тобольск, едет губернаторствовать и расселять на подведомственной территории пленных шведов. Катя с мужем – в Копенгагене, занимаются дипломатией. Орешкин погиб под Полтавой. Вася Корчмин, едва оправившись от ран, снова крутится в Новгороде около Якова Брюса, они там что-то по артиллерийской части опять внедряют. Здесь остался разве что Артём, но у него с воспитанниками учебки всегда дел по горло. И мануфактуры, с прибыли которых егеря для своих нужд разные ништяки покупают, тоже под его ответственностью. И только Дарья всегда была на месте – вот уж кого надёжа-государь от себя теперь ни на шаг не отпускал. Она и сейчас находилась рядышком с мужем – показывала какие-то бумаги, что-то негромко поясняла к написанному.

– …здесь даже вкладываться особенно не нужно, родной мой, в Сухаревой башне уже всё есть, – расслышал он. – Считай, готовый университет, только вывеску сменить да Леонтия Филипповича ректором назначить.

– Не помешал? – деликатно поинтересовался Юрий Николаевич, проходя в кабинет, куда его пропустили без особенного энтузиазма.

– Какие новости? – Пётр Алексеич тут же отставил в сторону все бумаги.

– Не очень хорошие, – сообщил «Холмс». – Я тут по мелочи кое-что понаходил, и вот какая картина нарисовалась…

Он коротко изложил факты, и наблюдал, как с каждым его словом мрачнеет лицо Петра. Видимо, излагать ещё и выводы не придётся: государь и сам не дурак.

– Стоили ли те усилия такого ничтожного результата? Ой, вряд ли, – подытожил глава новосозданного «угрозыска». – Зато все наши силы отвлечены на расследование инцидента на лесопилке. Вот я и думаю, что было их истинной целью.

– В городе только один объект, который может стоить таких усилий… – задумчиво, с какой-то мрачной ноткой, произнесла Дарья. – И это…

– Я знаю, душа моя, – государь с деликатной нежностью поцеловал её ручку. – А ты, Юрий, сыщи Алексашку. Он нынче в городе, найдёшь быстро. Скажешь, я велел всё тебе выложить как есть.

Догадка, мгновенно промелькнувшая в мозгу криминалиста, разом прояснила все нестыковки расследования. Он даже пожалел, что так мало времени уделял изучению местной политики.

– Карл…

– То-то же, – буркнул Пётр Алексеич. – Впредь нам урок, чтоб не очень-то доверяли слову. Ступай к Алексашке.

– Будем ловить или будем сливать? – сразу спросил бывалый криминалист.

– Говори яснее.

– Что ж тут неясного? Хотел спросить, что будет выгоднее – поймать или спугнуть? Это же не уголовка, а политика, я в ней не очень разбираюсь.

– Просто делай своё дело, как надлежит, – сказал государь. – Я сам решать стану, что нам выгоднее.

– Ясно: по обстоятельствам. Что ж, пойду копать дальше.

Мерзкое ощущение, что и здесь дела политические помешают поймать и наказать преступников, царапнуло душу. Но такова жизнь. Не всегда торжествует справедливость в её общепринятом понимании. Однако осознание того, что руководство в курсе и всё прекрасно понимает, хоть немного, но радовало. Оставалось надеяться, что организаторы всей этой фигни со взрывами и устранением лишних исполнителей так или иначе получат свою порцию отрицательных эмоций.

Политика политикой, а восемнадцатый век всё же в чём-то куда проще, чем двадцать первый. Меньше условностей.

4

Насколько скромен в быту был Пётр, настолько же кричаще роскошно обставлял свой дом светлейший князь Меншиков. И это было справедливо хоть для той истории, что они знали, хоть для этой. Человек-то один и тот же. Тот самый, что закупил и вывез из Голландии восемьсот мраморных камней для постройки дворца себе любимому, а камни те – это не кирпичики, это увесистые монолиты. Уже сейчас дом Меншикова был самым роскошным зданием строящегося Петербурга. Хоть он и не находился на Васильевском острове, который, в отличие от того варианта истории, сейчас жилыми зданиями не застраивался, но габаритами и отделкой действительно напоминал дворец. Пётр Алексеич, пока Зимний дворец не готов, пользовался этим обстоятельством без малейших стеснений, устраивая в доме своего друга торжественные приёмы для иностранцев. «Всё честно, – не без юмора подумал «Холмс». – Друг Саша ворует деньги и строит дворцы, а друг Петя с чистой совестью пользуется этой роскошью для своих потребностей».

Если государь был ранней пташкой, поднимаясь и принимаясь за работу ни свет ни заря, то гражданин Меншиков, если не было особенной нужды, предпочитал поваляться в постели допоздна. А его дворня строго следила, чтобы покой барина никто, кроме Петра Алексеевича, не смел нарушить. «Ты с ним не особенно церемонься, – напутствовала Дарья. – Скажут, что спит, начнут поперёк дороги становиться – разгони всех и растолкай. Он оценит». Девиз «Наглость – второе счастье» никогда не был жизненным императивом Юрия Николаевича, но он понимал, что есть люди, с которыми иначе нельзя. Александр Данилович относился как раз к этой категории.

Всё произошло в точности, как и предвидела Даша: светлейший в десятом часу утра изволил почивать, приказав дворне и секретарю никого, кроме государя, к своей персоне не допускать. Упомянутые честно попытались исполнить приказание буквально, но гражданские люди против егеря с огромным боевым опытом – это несерьёзно. Юрий Николаевич прошёл сквозь них как горячий нож через кусок масла, даже не заметив.

– С добрым утречком, Данилыч, – сказал криминалист, сходу открывая дверь в комнату светлейшего. У того, хоть и вправду лежавшего в постели, в руке уже была шпага. – Уйми челядь, я по делу.

– Вон подите, – без особенного удовольствия бросил сонный Меншиков ввалившемуся следом за Юрием секретарю. А когда тот, тоже без восторга на лице, удалился и закрыл за собой дверь, добавил: – Рожа и мундир знакомые, да что-то тебя не особенно припоминаю, егерь. Кто таков?

– Юрий Панченко, эксперт-криминалист следственного отдела, – представился тот.

– А, ты из …этих егерей, – понимающе проговорил Данилыч, неохотно вылезая из-под одеяла. Шпагу из рук он, впрочем, не выпустил. – Дело спешное?

– Да, потому и ждать не стал, пока ты проснуться изволишь. Слышал про взрыв?

– Слышал. Ты, стало быть, розыск по тому делу учинил? Много разыскал?

– Кое-что нашёл, – Юрий без приглашения присел на резной стул у самой кровати. – Я, собственно, только что от Петра Алексеевича, ему всё и доложил. Он меня к тебе послал, говорил – ты можешь рассказать следствию нечто важное.

Ответом ему был негромкий, но ехидный смешок.

– Значит, и ты увязал то дело с иноземцами и политикой? – Меншиков наконец вложил шпагу в ножны, потянулся, разминая суставы, и, стянув со спинки другого стула верхнюю одежду, снятую накануне, принялся не торопясь облачаться. – Ежели даже ты понял сие, то либо умён сверх меры, либо те господа не особенно скрывают свои намерения. Что ж тебя навело на мысли о …политике?

– Несоответствие затраченных ресурсов и достигнутого результата, – спокойно сказал Юрий, сделав вид, что пропустил мимо ушей подковырку собеседника. – То, что я увидел – это классическая операция прикрытия. Её одинаково успешно используют и воры, и политическая разведка. А так как красть здесь после тебя особенно нечего, то вывод один: политика.

– И ты сразу к делу. Нет чтоб сперва поговорить о том, о сём, – Данилыч уже понял, что гость не шутки пришёл шутить, но удержаться не мог. Натянул на себя штаны, камзол и, застегнувшись на все пуговицы, надел поверх сего нарядный кафтан с позументом. – Ну, к делу так к делу. Явился ко мне один человечишка, плюгавый такой, вроде чернильной душонки из конторы. На приём напросился, как бы по делу, а сам мне закидывает: мол, есть люди, готовые отвалить чёртову кучу денег за небольшую услугу.

– Когда это было? – поинтересовался Юрий.

– Едва «Полтава» корму показала.

– То есть, когда стало известно, что Карла перевозят из Москвы в Петербург. И что же этот человек ещё сказал?

– Предложил двести тысяч. Дал время подумать.

– Нехило. А ты что?

– А я сразу к Петру Алексеевичу. Дураков нет – в такие дела ввязываться, за которые топором по шее не самое худшее наказание. Он мне велел соглашаться и обо всём, что узнаю, ему докладывать. Разузнал и доложил, что кое-кто намерен Каролусу побег устроить. Это всё.

– Не всё, – дотошно уточнил криминалист. – На когда назначен побег?

– На завтра. В полночь в крепости смена караулов, так я должен устроить, чтобы Каролус после оной имел ключ и провожатого, и не имел препятствий к выходу на берег, где его станут в лодке дожидаться. Пётр Алексеевич знает.

– На такое дело заказчик сам не выйдет, опять исполнителей пошлёт, – задумчиво проговорил Юрий Николаевич. – Самого бы его за жабры взять…

– То уже не твоя печаль, эксперт, – Данилыч не упустил случая его снова поддеть. – Ты его, главное, не спугни раньше срока.

– А есть зацепки?

– Будут, – коротко хохотнул Меншиков, цепляя к поясной портупее богато инкрустированную шпагу. – Дай только срок.

– Хорошо, хоть предупредили меня, – покривился Юрий. – А то я уже не знал, что и думать, когда накопал …интересное… Деньги-то хоть взял с них?

– Половину вперёд, – Алексашка вернул ему едкую усмешку. – Сто тыщ на дороге не валяются. А явятся спросить за оные – так у меня шпага всегда при себе… А я тебя вспомнил. Видал под Полтавой: вы, егеря, здорово свеев тогда побили. Они так бежали, что мы их верхами едва догнать смогли… Да, дела были славные. А и ныне немало таковых случится, помяни моё слово, эксперт…

5

Для татар из Крыма набег – это способ жизни. Без набегов и ясыря Кырым быстро придёт в упадок.

В уходящем году, отмеченном победой России под Полтавой, у татар была договорённость с гетманом Мазепой, что грабить станут польские коронные земли. Благо там сейчас рай для людоловов: война всех со всеми. Они и взяли в этом году богатый ясырь. Но теперь Мазепы нет. На Сечи смута, московиты побили северного султана Карла и держат его в плену. Казалось бы, войско русского царя ушло в свои земли, есть шанс устроить зимний набег и пограбить его собственные города. Но татары не спешили. Ведь по всем приметам подступала весьма суровая зима.

В лютый мороз и самим татарам будет неуютно, и их лошадям. А уж сколько ясыря погибнет в пути от холода – то один Аллах и ведает. Издержек будет много, а прибыли – хорошо, если удастся вовсе без убытка обойтись. Потому хан Гази-Герай не торопился. Он ждал. Ждал – весны, тепла, молодой травы в степи и хороших новостей из Истанбула и с северных пределов, из которых явился султан Карл.

Вот тогда и стронется с места вся орда. Тогда и ясырь можно будет богатый взять, ведь воины севера захотят отомстить за свой позор, и московы будут очень заняты. А подлые ногаи, что в страхе после победы русских присягнули на верность их царю, пожалеют о своей ошибке.

Гази-Герай ждал, готовился к весеннему походу. Но хороших вестей не было ни с севера, ни из Истанбула. Более того – все новости как на подбор были плохими. И в первую очередь – именно из столицы Высокой Порты.

Переворот, что затевался Нуман-пашой в пользу принца Махмуда, провалился. Ахмед усидел на троне. Правда, ему пришлось пообещать новый поход против неверных, но посланники султана не спешат везти в Бахчисарай кисеты с акче и иные дары. А это означало, что поддержки в набеге Кырыму не видать, должны будут рассчитывать на свои силы. Гази-Герай у Ахмеда не в почёте, хан давно это знал. Что ж, значит, тогда и заносчивые османы не получат своей доли от ясыря татар. Они пойдут двумя войсками. А значит, и московы своё войско будут вынуждены разделить. Хоть что-то хорошее в такой ситуации.

Шло время, а новостей о побеге из плена султана севера всё не приходило. И из Истанбула тоже ничего хорошего. Но вот, когда действительно ударили морозы, и всех лошадей были вынуждены перегнать из-за Ор-Капу в Кырым, чтобы сохранить их до весны, прибыл сераскир Али-паша, посланник вазира Балтаджи Мехмета-паши. Он со всем почтением приветствовал потомка Чингисхана, обрадовал, что к весне в Кафу придут новые корабли с воинами султана, после чего они совместно пойдут в поход на неверных. А затем пригласил к себе в гости – выбрать красавиц для гарема, коих он привёз с собой для услады глаз хана. Хвастался, что девушки обучены пению, танцам и искусству стихосложения… Словом, хан пришёл в гости. Насладился танцами и пением красавиц, выбрал трёх девушек для себя. Вместе с сераскиром пил вкуснейший кофе, сваренный из зёрен, также привезенных Али-пашой. Ближе к вечеру, когда турок уже покинул Бахчисарай, а хан вернулся в свой дворец, охрана всполошилась криками, донесшимися из покоев владыки Кырыма. Гази-Герай катался по коврам, завывая от лютой боли, он раздирал на себе одежды, словно пытался добраться до живота и вырвать оттуда источник страданий… А когда сераскира всё-таки догнали, тот предъявил фирман султана, коим хан Гази-Герай за многочисленные прегрешения перед Портой был приговорён к смерти.

Место своего родича занял Девлет-Герай. Ярый сторонник войны с неверными, но куда более послушный воле султана.

Интермедия.

…Собственный побег Карл Двенадцатый попросту проспал.

Ему, естественно, ничего не сказали, просто тихо перевели в другую комнату – мол, в прежней протекла кровля, негоже его величеству находиться в аварийном помещении. А в час «икс» провожатый, подавший условный сигнал ожидавшим в лодке людям, подвёл к берегу человека в простом шведском мундире, со шляпой, небрежно надетой на лохматую светловолосую голову. Человек хромал на левую ногу, тяжело опираясь на толстую трость, и кутался в плащ: холодно, промозгло… Двое в лодке не успели опомниться, как пассажир и сопровождающий скрутили их болевыми приёмами. Короткий условный свист – и по дощатому настилу лодочного причала прогрохотали несколько пар тяжёлых сапог: подошло подкрепление.

– Есть добыча, – весело сказал «сопровождающий», коим, к огромному изумлению всех присутствующих, оказался светлейший князь Меншиков собственной персоной. – Теперь эти птички у нас соловьями запоют… В казематы обоих. В разные. И сообщите государю, что дело сделано.

Люди в зимней егерской форме ловко приняли пленников и, вытащив их на причал, поволокли в сторону бастиона. Пойманные, может, и хотели бы поднять крик, но такой возможности им никто не дал. А тёмная, пасмурная ночь вскоре начала щедро посыпать и берега, и реку мелким колким снежком.

[1] Наум Сенявин – флотоводец эпохи Петра Первого.

[2] Федосей Скляев – русский кораблестроитель, «птенец гнезда Петрова». Известен тем, что построил линкор «Полтава», а также изобрёл «бригантину нового манира» – по сути крайне маневренное судно, идеальное для балтийских шхер.

[3] Иоганн Михаэль фон Тальман, австрийский посол в Османской империи, по его докладам императорскому высшему военному совету восстанавливается картина отношений дипломатов при дворе султана.

Глава 5. Новый игрок

1

Ну, хоть что-то стало сдвигаться с мёртвой точки, и то хорошо.

Количество визитов и разнообразных встреч, конечно, резко выросло, но это не означало, что наметился прорыв. Весь смысл прошедших бесед сводился к одному: ай-яй-яй, не надо с французами водиться, они плохому научат. После каждой Катя старательно сдерживалась, чтобы не сказать вслух несколько слов из солдатского лексикончика. Похоже, русскую делегацию действительно воспринимали как эдаких неразумных детишек, которым следует читать нотации на тему «что такое хорошо и что такое плохо». Спасибо за это стоило сказать послу Измайлову, заслужившему такую «славную» репутацию в политических кругах Европы. Неплохо разбиравшийся в вопросах вербовки специалистов и разнообразных закупок, в политическом смысле этот человек был, скажем так, немного наивен. И к его окружению иностранные дипломаты относились так же.

Однажды Катя не выдержала и отправила дражайшему родственнику письмо, пересказывать дословно которое не стоит из этических соображений. Но смысл его был примерно следующим: мол, если не доверяешь и ограничиваешь разновсякими противоречивыми инструкциями, то какого результата ты ждёшь? Или инструкции в печку и свобода действий, или гори оно всё синим пламенем, самолично разруливай, надёжа-государь. Зашифровала как полагается и отправила. Ответ – аналогично зашифрованный – также приводить дословно не стоит, Пётр Алексеич отлично умел выстраивать многоэтажные словесные конструкции. Но после такого душевного вступления во втором абзаце сообщил следующее: мол, встречай Василия Лукича, он тебя обрадует. И делайте там что хотите, лишь бы получить нужный результат.

Лишь с приездом нового посла России в Дании – Долгорукого – положение стало меняться в лучшую сторону. Не последнюю роль в этом сыграли привезенные им секретные положения, дававшие переговорщикам больше свободы, нежели ранее. По крайней мере, теперь Пётр Алексеич словно сказал своим дипломатам: все предложения и обсуждения встречных инициатив – на ваше усмотрение, но в пределах разумного. И тогда наконец дело пошло как надо.

А европейские политики внезапно обнаружили, что их русские коллеги, избавленные от мелочной опеки из столицы, управляются ничуть не хуже их самих. Чего стоила грызня внутри шведской делегации, которую спровоцировал намёк русских на теоретически возможное сватовство царевича Алексея к принцессе Ульрике-Элеоноре. Герцог Фридрих Голштинский был обеими руками за! Ещё бы, ведь подобный брак делал его сына, маленького Карла-Фридриха, прямым наследником шведского престола – так как от Карла Двенадцатого в этом смысле толку не было. А вот посол Гёрц, тоже голштинец, не слишком-то воодушевился перспективой этого династического союза, ведь внутри Швеции слишком сильны были ультра-лютеранские настроения. И брак шведской принцессы с иноверцем мог быть воспринят неоднозначно. Так или иначе, раздор среди шведов был посеян, что весьма ослабляло их переговорные позиции, и слухи о том, что это устроили именно русские представители, мгновенно разлетелся среди дипломатов.

Поэтому завсегдатаями купеческого особняка, где в бельэтаже квартировали Меркуловы, сделались и маркиз де Торси, и фон дер Гольц – с которым Катя и Алексей умудрились наладить вполне дружеские отношения – и австрийский посланник, и даже Август Саксонский. А шевалье – к слову, его полное имя звучало как Пьер де Сен-Жермен де Париньи де Базож – вообще едва ли не переселился сюда. Едва супруги завершали дипломатические встречи, как он стабильно нарисовывался на пороге и отнимал у них время. Впрочем, человек это был весьма образованный, с ним было о чём поговорить. А с Алексеем они регулярно занимались прикладным фехтованием, предметно сравнивая немецкую школу, по которой учился Меркулов, с французской. Последнее обстоятельство, кстати, не очень-то Кате понравилось. Она прекрасно видела, что как фехтовальщик её супруг уступает шевалье де Сен-Жермену, уж слишком разный был у них боевой опыт. Драгуны больше привычны к тяжёлому кавалерийскому палашу, чем к более тонкой и лёгкой шпаге, да и приёмы немного другие. Потому она решила прекратить это безобразие раз и навсегда, притом, самым необычным для этой эпохи способом.

Период двусторонних встреч и договорённостей завершался. Скоро при датском дворе намечались рождественские празднества. Король Фредерик, большой любитель порастягивать удовольствие, не спешил объявлять о начале многосторонних встреч формата «круглый стол». Но новый русский посол передал ему письмо от Петра Алексеевича, в котором царь, со всеми необходимыми дипломатическими реверансами, довольно прозрачно намекнул, что лучше не устраивать из переговоров бюрократическую игру под названием «зайдите завтра». На какие ещё моменты, а также последствия, долженствующие наступить в противном случае, намекнул государь, неизвестно, но сегодня, 10 декабря по юлианскому календарю, 21 декабря по григорианскому, его величество король Фредерик спешно объявил на завтрашний день первое заседание международной конференции, посвящённой завершению Северной войны. Двусторонние встречи, прошедшие ранее, должны были прояснить позиции всех высоких договаривающихся сторон, а значит, завтра следовало быть, что называется, во всеоружии.

Поэтому стоило исключить даже теоретическую возможность какой-либо провокации, способной привести к срыву переговоров или даже просто к неучастию в них русской стороны. А значит, шевалье должен перестать тут шпагой размахивать, пусть даже с защитным помпоном на острие. Помпоны, они, знаете ли, имеют обыкновение слетать в самый неподходящий момент.

2

В качестве фехтовальной залы, которой в особняке Эдингера отродясь не было, мужчины использовали гостиную, лишь сдвигая к стенам стол и стулья. Хозяева дома не возражали. Они лишь отметили, что в случае повреждения мебели или паркета квартиранты попросту компенсируют убытки. Гости против этого тоже не возражали, и занятия фехтованием сделались регулярными.

Госпожа Меркулова в них участия не принимала, даже в качестве зрителя. Потому её появление – в полевом егерском мундире, со шпагой в ножнах, несомой на плече, егерским штурмовым клинком за поясом и со своим старым боевым ножом, пристёгнутым к левому бедру – равно удивил обоих джентльменов. При этом Катя отметила мгновенно промелькнувший и так же мгновенно задвинутый подальше профессиональный интерес шевалье к её облику в стиле «милитари».

– Решила поразмяться, Катенька? – Алексей сразу сообразил, что к чему.

– Почему бы и нет? – ответила та, доставая из ножен свою проверенную в бою шпагу. – Если шевалье не возражает, конечно.

– Мадам, – де Сен-Жермен раскланялся. – Правила хорошего тона предписывают не восхищаться подобным предложением, поступившим со стороны дамы, однако из любых правил имеются исключения. Я буду счастлив скрестить с вами шпаги.

– Один вопрос, – тон Кати был как всегда невозмутим. – Вы умеете драться по-шведски?

– Что вы имеете в виду под умением драться по-шведски?

– То, с чем мы столкнулись во время этой войны, шевалье: в одной руке шпага, в другой – ружьё со штыком. Или, на худой конец, тяжёлый кинжал, если речь шла об офицере, – пояснила дама. – Один такой офицер едва не отправил меня на тот свет, и, если бы не солдат, который его успешно атаковал, мы бы с вами сейчас не разговаривали… Итак, вы умеете драться по-шведски?

– Бою со шпагой и кинжалом меня обучали, мадам, но пускать в ход сие умение пока не доводилось, – признался француз.

– Тогда поединок может быть поучительным для нас обоих, – Катя перебросила ему через половину комнаты егерский нож в ножнах. – Это вам вместо кинжала.

– Довольно тяжёлый нож, – шевалье поймал «посылочку», вынул егерское вспомогательное оружие из простых кожаных ножен и оценил параметры. – К такому нужно привыкать… Помпоны?

– Пожалуй, да. Эксцессы ни к чему… нам обоим.

Поединок, за которым Меркулов немного настороженно наблюдал, присев на краешек стула, начался с прощупывания противниками обороны друг друга. Оба осторожничали – каждый по своей причине – но вот разведка окончилась. Это стало понятно по тому, как выпады и удары стали увереннее, и оба противника пустили наконец в ход вторую вооружённую руку. Алексей видел, что его драгоценная супруга использует именно шведскую манеру боя. И сразу, едва темп поединка увеличился, стало ясно, почему шведы считались отменной пехотой. Француз использовал длинный штурмовой нож исключительно как защиту, тогда как Катя атаковала с обеих рук. По-шведски, не боясь сокращать дистанцию до минимума. Наконец ей удалось блокировать шевалье, отбросив шпагой оба его клинка с линии атаки, мгновенно сократить дистанцию, и… Кончик её старого доброго воронёного ножа остановился в полудюйме от глаза шевалье.

– Вот так дерутся шведы в рукопашной, – сказала Катя, комментируя финал поединка. – И у того, кто не знаком с их манерой боя, немного шансов. Почему вы не атаковали левой?

– Вероятно, потому что не был этому обучен, мадам, – признался де Сен-Жермен, возвращаясь в исходную позицию. – Так же, как и вы в своё время: иначе не было бы упомянутого вами случая со шведским офицером.

– Я быстро учусь.

– Прекрасная привычка, мадам, – шевалье отсалютовал ей шпагой. – Стараюсь придерживаться той же тактики: если остался в живых, обязательно научиться приёму, которым меня едва не убили… Не сочтите за дерзость, мадам, если я попрошу вас обучить меня шведской манере боя.

– Если бы вы попросили меня показать, как лучше всего ей противостоять, я бы с радостью согласилась, – всё так же спокойно ответила Катя, вкладывая в ножны весь свой «холодняк». – А так – этой манере вас может научить любой шведский пехотный офицер. Премудрость невеликая.

Она видела: до шевалье дошло, что разговор был не фехтовальный, а политический. Да и вся эта сцена – тоже. А значит, и его ответ последует в том же ключе.

– Шведы – отменные солдаты, – проговорил француз. – Они прекрасно обучены драться. Но ещё лучше они умеют слушаться приказов старших офицеров. Думаю, половина их успеха на поле боя заключается именно в этом.

– Эти ребята – мастера атаки. Но в обороне они где-то на среднем уровне; хороший, крепкий удар держат не особо. В этом нам довелось убедиться лично. Шведы были обречены потерпеть поражение от того, кто не только выдержал их натиск, но и сам перешёл в атаку… Полагаю, это также невеликая премудрость, которую может освоить каждый желающий.

По глазам шевалье было видно: он всё понял как надо и передаст своему начальнику – маркизу. Да и сам сделает кое-какие выводы. Нужно было постепенно наводить французов на мысль, что ставка на шведов «не сыграет» при любом раскладе. А когда они перенесут все свои политические гири на османскую чашу весов… О, вот тогда и начнётся самая интересная партия этого времени.

Если, конечно, старый французский король не выйдет из комы и не продолжит свою политику, безумие которой было ясно даже его сыну. Но так как надежд на выздоровление старого Луи немного, то в переговоры в Копенгагене, скорее всего, положат начало новой политической конфигурации в Европе – с учётом сил и интересов России как нового игрока.

Интермедия.

– С чего это король датский вдруг заторопился, Катя? Или Пётр Алексеевич в том письме ему отписал, что устал ждать невесть чего?

– Скорее всего, государь ему намекнул, что не стоит ждать новостей о побеге шведского короля из плена, Алёшенька… Прости, не могла тебе сказать раньше, с меня слово взяли, что даже тебе…

– И он в том участие имел?

– Вряд ли, но знал наверняка. Иначе не тянул бы кота за одно место с этими переговорами.

– Ну и гадючник… Ведь с государем у него договор.

– Это и есть политика, солнышко. Каждый соблюдает только свои интересы. И союзнические обязательства, и договоры здесь соблюдают только до тех пор, пока те оным интересам соответствуют… Это и есть высокая европейская цивилизация, её самая суть… Во что ты только ввязался, любимый…

3

– Уж поверьте, шевалье, в центре внимания на нынешней …конференции будут вовсе не шведы. И не мы. И даже не русские, хотя эта их дама и преподнесла уже не один сюрприз. Солировать нынче желают на острове за Па-де-Кале.

– Английский посланник весьма уверен в себе, ваше сиятельство.

– Я был бы весьма удивлён, если бы он не напустил на себе подобный вид. Но следите за лицом Уитворта. Оно скажет нам больше, чем его язык…

«Круглый стол» начался примерно так же, как начинался любой малый приём у короля Дании. Разве что без сонма придворных обоего пола, толпящихся в зале. Его величество Фредерик изволил принять ото всех иностранных послов и переговорщиков заверения в искреннем стремлении к миру, после чего объявил о начале конференции. И сам воссел во главе стола – к слову, не круглого, а овального, и достаточно большого, чтобы за ним уместились все делегации. Рядом с собой он разместил единственного, кто был равен ему по статусу – Августа Саксонского.

– Мы рады видеть вас всех за столом переговоров, – Фредерик произнёс заранее заготовленную краткую речь. – Ваше желание остановить кровопролитие и приблизить миг заключения угодного Господу мира мы разделяем в полной мере. Особо желаем отметить личное присутствие брата нашего Августа, курфюрста Саксонии и короля Польши…

Упоминание польского королевского титула в применении к Августу все поняли без перевода: ставленник Карла – Станислав Лещинский – не считается политической фигурой, и его статус не будет являться предметом серьёзного обсуждения, даже если такой вопрос и поднимут. Маркиз де Торси поскучнел: датский король единственной фразой лишил его одного из козырей будущей политической игры.

Фредерик говорил недолго, расставляя нужные акценты, и под конец передал слово Августу. А тот уже развернулся по полной программе, задвинув речь минут на десять. После него высказывались прочие представители. Слово давали всем – кроме русских.

– Нас попытаются лишить голоса, – Василий Лукич качнул локонами пышного светлого парика, чуть обернувшись к сопровождавшей его госпоже Меркуловой. – Таковое желание высказывали и англичане, и …некоторые наши союзники. Придётся напомнить о себе.

– Да уж, этой говорильне нужен небольшой скандал, – негромко сказала ему Катя. Парадное, расшитое серебром платье и жёсткий корсет создавали дискомфорт. В зале зажгли огромное количество свечей и натопили так, что нечем было дышать, но ради дела она готова была потерпеть, благо, хотя бы веер есть. – Могу принять удар на себя.

– Что ж, развивайте атаку, а я в должный момент сделаюсь вестником мира.

Словесные баталии тоже имеют свои неписаные правила, за нарушение которых наступают последствия. А какие именно – зависит от фантазии других участников переговорного процесса. Василий Долгорукий с юных лет делал карьеру по дипломатической части. Его напарница по переговорам полжизни провела в сражениях. Но они прекрасно понимали друг друга – эти два солдата с разных фронтов одной и той же войны.

4

Момент дипломатической атаки настал, когда слово дали Чарльзу Уитворту.

– Я не стану долго говорить, – произнёс он, предварив эти слова протокольными славословиями в адрес датского короля. – Любой мир куда лучше войны, а значит, нам с вами предстоит выработать документ, способный гарантировать его. Давайте же приступим к сему богоугодному делу. Моё предложение – начать обсуждение немедля. Хватит слов, перейдём к делу.

– У меня встречное предложение, – переговорщики даже слегка вздрогнули, когда в зале раздался громкий, но совершенно спокойный женский голос. – Прежде, чем начнётся обсуждение статей будущего договора, предлагаю вспомнить, благодаря кому это собрание оказалось возможным …в столь сжатые сроки и в такой конфигурации.

– Мадам, – лицо английского посланника, тоже обрамлённое локонами модного парика, отразило лёгкую досаду: не прокатило. – Ради Бога, простите мою бестактность. В своём стремлении к скорейшему заключению взаимовыгодного мира я проявил неоправданную поспешность. Конечно же, никому не стоит забывать, что сия конференция стала возможна лишь благодаря невиданным успехам русского оружия.

– Я рада, что вы признаёте этот факт, и принимаю ваши извинения, господин посланник, – тон госпожи посланницы оставался всё так же спокоен, хотя она отметила, как нервно, даже испуганно дёрнулось лицо короля Фредерика. – Если высокие договаривающиеся стороны действительно собираются заключить взаимовыгодный мир, то в нынешней обстановке надлежит учитывать мнение всех участников сего процесса, без изъятия.

Европейские политики были неприятно удивлены. За последний век они привыкли к тому, что представители России если и участвуют в каких-то международных собраниях, то в качестве статистов. Россия ничего не решала в европейских делах. Всего десяток лет назад чудаковатый царь этого захолустья ездил по Европе и учился всему, чему только мог. Политики Европы на полном серьёзе обсуждали, какие выгоды получат их страны, когда – не «если», а именно «когда» – шведы подомнут под себя эту бездонную кладовую ресурсов. И даже немного жалели Петра: даровитый молодой человек, пропадёт ни за грош…

А сейчас все присутствующие услышали голос новой России – той, что резко и непредсказуемо изменила ход европейской политики, сломав все конструкции, построенные на неодолимой силе шведов. Да и дамочку царь Пётр на переговоры прислал непростую. Эта особа не станет по-женски деликатно отмалчиваться в ответ на политические оплеухи, вроде той, что попытался отвесить ей англичанин, а размахнётся и даст сдачи… Что ж, Полтавская баталия показала всей Европе, что продолжать игнорировать Россию так же, как привыкли – за последние сто лет – при всём желании уже не получится.

Куда повернёт штыки армия, победившая доселе непобедимого Карла?.. Был шанс, что удастся поставить русских под контроль по примеру того, как Франция фактически контролировала шведскую армию, и заставить их воевать там и тогда, где это будет выгодно той же Дании или Саксонии… или кому-то иному. Но надежды на то, что царь Пётр, подобно «брату Каролусу», будет только шпагой размахивать и не станет претендовать на лавры вершителя судеб континента, явно не оправдывались. Ученик попался слишком уж способный. Того гляди, учителей превзойдёт… А самое неприятное – что теперь придётся потесниться. Россия не просто выбила с шахматной доски шведскую фигуру, заняв её место. Россия претендовала на достойное место в «европейском концерте»: мол, мы не фигуры, а игроки. И тут либо следовало принимать какие-то срочные меры для предотвращения этого нежелательного события, либо …мириться с новым положением дел.

Пожалуй, для первого заседания конференции этот вывод стал основным. И даже умиротворяющие заверения посла Долгорукого никого не успокоили. Опытный дипломат просто сгладил острые углы, оставленные скандальной дамой, но дезавуировать её слова не стал. Плохой признак: это означало, что дама выражала официальную позицию своего государя.

5

…Действо, происходившее на его глазах, вызывало в душе шевалье де Сен-Жермена смятение. Происходило то, что не должно было произойти, чего не было ни в одном из виденных братьями вариантов. Там, в картинах, формируемых загадочным механизмом, Россия либо бесславно погибала в столкновении с Карлом Двенадцатым, либо побеждала на поле сражения, но все её политические союзы расползались, словно гнилая ветошь. Ни в одном из возможных будущих ещё как минимум лет семьдесят на российском горизонте не просматривалось ни одного дипломата, способного как держать удар, так и последовательно проводить политику своего государства.

Что это было? Чьё вмешательство?

…Братство, избравшее путь Разума[1], сделало всё возможное, чтобы воплотить самый желательный для себя вариант из предложенных тем механизмом. Тот, где на его пути не будет никакой России. Всего-то и нужно было, что выбрать оный из всех, показанных ранее, а механизм уже сам решал, что потребуется для его реализации… Простота решения их восхитила: воистину, холодный разум, не замутнённый никакими людскими эмоциями, способен видеть на века вперёд. Достаточно было избрать в будущих временах группу отменных воинов, подбросить им большое количество того ужасного оружия, коим сражались далёкие потомки, и направить их туда, где небольшое усилие должно было раз и навсегда лишить Братство досаднейшей из помех. Дальнейшая судьба переброшенной в нынешнее время группы воинов никого не волновала. Хотя раздавались голоса, что их не помешало бы взять на довольствие и использовать для решения иных задач… Но случилось непредвиденное. На склад оружия по воле случая вышла совсем другая группа воинов – враги тех, кого задумывали перемещать первоначально. И бездушный механизм переместил их всех, и тех, и других. Притом так, что братья только за головы схватились… А оружие так и осталось в ведении противников…

План, который разрабатывали и проводили в жизнь несколько поколений членов Братства, провалился в тот момент, когда реализовался.

Что вмешалось? Или – кто?

Де Сен-Жермен не видел механизм: ещё не дорос до нужного «градуса», чтобы быть посвящённым в тайну. Но он уже знал, что это устройство было обнаружено во времена Чёрной Смерти[2]. Вокруг него и возникло Братство как таковое. Предшественники долго и кропотливо изучали доставшееся им величайшее сокровище – таинственный механизм, умевший предвидеть варианты будущего. С помощью его предвидений они сумели добиться влияния, избежать многих опасностей, и к настоящему времени вплотную подошли к почти открытому внедрению идей Братства под видом философско-мистических течений в среде дворянства и высшей страты купечества. Но истинный прорыв случился лет пятнадцать назад, когда – случайно или нет – лучшие умы Братства сумели найти способ управления механизмом. Оказалось, что он умеет не только картинки показывать… Словом, то, что задумывали растянуть ещё на века, оказалось возможным реализовать в течение нескольких лет.

И такой оглушительный провал…

Здесь, за этим столом, должны были сидеть совсем другие люди и обсуждать совсем другие вопросы. Но механизм, исполнив желание братьев, умер. Не то, что перемещений материальных объектов во времени – даже картинок с вариантами будущего больше не было. Братство, конечно же, пыталось исправить ситуацию. Накопленные за три с лишним века богатства позволяли действовать стремительно и дерзко, покупать политиков любого ранга и заметать любые следы. Но что-то – или кто-то – раз за разом наносило ответный удар. Карл Шведский не то, что во второй – и в первый раз не должен был попасть в плен. Этого не просматривалось в вариантах будущего, даже в самых маловероятных. Но если первый раз всё можно было списать на резкое изменение обстановки, связанное с людьми будущего, то к походу на Россию Карла готовили основательно. Случайности должны были быть исключены. Его походная казна ломилась от денег, как награбленных в Польше, так и полученных от различных доброжелателей. Его главная армия достигла численности в семьдесят тысяч, шведы ещё никогда не собирали такой огромный экспедиционный корпус. Его снабжением занимался самый лучший выжиматель соков из населения захваченных стран – генерал Стенбок – а Польша могла дать шведской армии огромное количество провианта и боеприпасов… И что в результате? Карл, коего превозносили как великого стратега, растратил доставшиеся ему ресурсы со щедростью записного кутилы. Насовершал массу тактических глупостей и наконец ввязался в безумную авантюру, решив, что сможет одной рукой осаждать не желавшую сдаваться крепость, а другой – победить царя Петра. Результат не заставил себя ждать.

Лучше бы он не армию растранжирил, а серебро из походной казны. Тогда не возникли бы вопросы, откуда у короля стремительно бедневшей на не прекращающихся десятилетиями войнах Швеции взялись такие огромные деньги. Здесь прокол оказался настолько явным, что беспокойство стали проявлять и те, кто не должен был даже подозревать о наличии Братства. И чего это теперь будет стоить, никто не мог дать ответ. Ведь премудрый механизм мёртв, а люди слабы и грешны…

…Одна из тех, кто нарушил планы Братства, сидит за столом, где решается судьба Европы на ближайшие несколько лет, если не десятилетий. Этого не должно было случиться. Но почему Братство не отдало Сен-Жермену приказ устранить её? Шевалье не знал.

Однако привычка повиноваться приказаниям старших членов Братства была не худшей чертой представителя обширного, но не слишком влиятельного рода. Опыт подсказывал, что они всегда, при любых обстоятельствах оказывались правы… Хотя, раньше у них было такое подспорье, как механизм. А сейчас?

Шевалье не знал и этого. Но продолжал повиноваться, как и прежде, надеясь, что во главе Братства стоят люди, у которых на плечах отнюдь не котелки с кашей.

Интермедия.

– …Не ждите скорых результатов, Екатерина Васильевна. Сия говорильня может длиться годами.

– Только в том случае, если ничего не меняется. Но вы же знаете Петра Алексеевича.

– Да. Когда государю надобно, он годен и узлы разные мечом разрубать… Мыслю я, по весне турки зашевелятся. Султан едва на троне усидел, ему потребно янычар задобрить, а чем, ежели не добычей воинской? Да, вам уже сказали, что хан крымский, Гази, помер?

– Сам, или помогли добрые люди?

– Сераскир султанский ему непростое угощение привёз. Теперь там ханом стал Девлет, известный любитель пограбить… Словом, с весны следует ожидать набега. Готовимся, как можем. А ближе к лету и турки в поход выйдут. К тому часу договор следует исправить, чтоб противу нас в Европе никто оружия не поднял, покуда турка бить станем.

– Значит, найдутся те, кто начнёт волынку с договором крутить… Что ж, если вы, Василий Лукич, дадите добро, я их в печень клевать начну, как тот орёл прикованного к скале Прометея. Вы им пряник показывайте, а я стану демонстрировать кнут. В газеты писать продолжу, это им тоже не нравится… А Пётр Алексеевич со своей стороны тоже что-нибудь придумает. Общими усилиями должны выжать нужный нам договор ещё весной.

– Вам государь случаем не сказал, что именно собирается …придумать?

– Не сказал. Пообещал сюрприз. Честно говоря, самой немножко страшно. Он ведь как что-нибудь придумает, так хоть стреляйся.

– На вашем месте я бы ещё раз переговорил с его величеством Августом. Более предметно, так сказать.

– Вы полагаете… Польша?

– Неурядица там затянулась и стала угрожать нашим границам, её следует завершить. Но притом завернуть всё в красивую бумажку и подать Августу яко исполненный долг союзника. Имею подозрение, будто государь уже переписку на сей счёт с его величеством ведёт, через головы всех посланников.

– А красивая выйдет комбинация, Василий Лукич, если всё так и есть… Что ж, завтра к нам снова маркиз в гости явится. Начну с его печени, а после примусь клевать англичанина…

6

…А где-то там, на самом краешке Балтийского моря, в самом молодом городе Европы глядел на шершавую от снега Неву молодой шведский король. Ему уже рассказали о сорванной попытке организовать побег, и он, хоть и не знал имён, явок и паролей, но примерно догадывался, кто за этим стоит.

Именно поэтому ему очень не хотелось бежать из Петербурга.

Карл боялся безвестности, сомнительной славы неудачника, предательства близких ему людей. Смерти – нет, не боялся. С этими людьми, что подбросили ему в уходящем году такой «подарочек», как группу Хаммера, он ничего изменить не смог. Обычно за такие просчёты те люди наказывают смертью, даже королей. Далеко ходить не надо, достаточно вспомнить судьбу Карла Первого Английского. А до того – его несчастной бабки, Марии Стюарт. Но те люди прекрасно знали, чего на самом деле боится Карл Двенадцатый Шведский. И они с преогромным удовольствием устроят ему всё вышеперечисленное. И предательство близких, и славу неудачника, а затем и безвестность.

Царь Петер знает о них? Может быть, и знает. Во всяком случае, действует так, словно учитывает их влияние и богатство, и старается обходить расставленные ловушки. Опасается – но не боится.

Почему?

У Карла Шведского ещё год назад не было ответа на этот вопрос. Теперь – есть.

Хаммер был обыкновенным наёмником. Он знал о будущем не больше самого Карла. А может, и много меньше. Но у «брата Петера» под рукой были люди, которые могли приоткрыть для того завесу грядущего. Их истинное оружие – знание не только событий, но и глубинных процессов, к оным приведших. Вот и секрет царя: он знает, как должно поступить, чтобы не оказаться в дураках. И это настолько сильная позиция, что Карл действительно готов наплевать на свои претензии к «этому долговязому варвару» и войти с ним в политический союз.

И тогда поглядим, кто и кому устроит безвестность.

[1] В нашей истории культ Разума был введен во Франции в 1793 году. Правда, что-то пошло не так, и в 1794 году его основатели попали под нож гильотины, а культ был запрещён. Его сменил другой культ – Верховного Существа.

[2] Речь идёт об эпидемии чумы в XIV столетии, выкосившей, по разным оценкам, от трети до половины населения Европы.