Курсант Сенька

Глава 1

Лёд давно растаял в моём стакане. Детективный сериал закончился, автоматически запустившись заново. Следующая серия выйдет только в понедельник, но меня это не тревожило. Я смотрел на экран, словно загипнотизированный, намеренно избегая взглядом ту сторону комнаты, где были прикручены полки.

Каждый раз, когда мой взгляд падал на те полки с фотографиями в рамках, внутри что-то обрывалось. Убрать же их я не мог — это казалось предательством. Хотелось, чтобы они оставались рядом. И наверное, странно цепляться за образы на снимках, но кроме них у меня ничего не осталось.

Я помню каждую деталь этих фотографий и день, когда они были сделаны. На одной из них ветер треплет волосы моей жены Ларисы и играет с подолом её чёрно-белого платья в крапинку. Она улыбается, такая счастливая, держа на руках нашу пятилетнюю Алёнку. У дочери были мои черты лица, и Лариса иногда шутливо сетовала, что мы с Алёнкой как две капли воды, и девочка совсем ничего не унаследовала от матери. Но эти "обиды" всегда были в шутку — мы жили душа в душу.

Как же мне не хватает наших семейных вечеров... Смеха моей дочурки... Когда я возвращался с тренировок измотанный, она бежала ко мне, раскинув руки, и кричала своим тонким голоском — "Папа! Папочка вернулся!" Я подхватывал её, кружил в воздухе, а потом мы все вместе садились ужинать. Алёнка любила сидеть у меня на коленях. У неё была привычка болтать ногами во время еды, постукивая меня по ногам своими маленькими пятками. Настоящая егоза — никогда не могла усидеть на месте.

За ужином мы разговаривали, шутили, и на душе было так спокойно. После еды же дочка обычно убегала смотреть мультфильмы в зал, а я помогал жене мыть посуду. Тогда я не притрагивался к алкоголю — это сейчас почти каждый вечер заливаюсь чем-то крепким, чтобы забыться.

В прошлом наоборот был жёсткий график — ведь я являлся профессиональным боксёром в тяжёлом весе и имел чемпионские титулы. Тренировки, бои, перелёты — всё по кругу. Лариса кстати не пропустила ни одного моего важного и знаменитого боя за пояс. И каждый раз она переживала так, словно я впервые выходил на ринг. Я иногда подшучивал над ней — мне было непонятно, что чувствуют зрители, ведь я смотрел на вещи иначе. Волнение посещало лишь в первые секунды перед началом боя, страха не было, дальше работали только техника и сила характера. У меня, как у бойца не оставалось времени на переживания, даже мысли такой не возникало.

В спортивной карьере всё складывалось отлично, и я был счастливым семьянином. В юности я мог только мечтать об этом. Мой отец, строгий военный, намеревался решать всё за меня. Он практически силком отправил меня в военное училище. Но меня это не привлекало — душа лежала к спорту. Я совершенно не видел себя военным. В училище приходилось тяжко — я изнурял себя тренировками после занятий и постоянно был выжат как лимон. А окончив его, еще и в армии отслужил. Но строить все же военную карьеру я не собирался — решил, что пора жить своей жизнью, а не жизнью отца, потому переехал в другой город.

И я не прогадал, а достиг успеха в том, что действительно имело для меня значение. И после переезда судьба подарила мне встречу с Ларисой. Было ли это предначертано свыше — не берусь судить, но те дни стали самыми драгоценными в моей жизни.

Сейчас же мне сорок пять... Карьера давно осталась позади и тело утратило форму профессионального боксёра, хотя для моих лет я все еще достаточно крепок. Думая об этом, я потянулся к пачке, прикурил сигарету и перевёл взгляд на фотографии в рамках. Странно… Уже очень много лет минуло с тех пор, как я потерял их, а по щекам по-прежнему катятся слёзы при одном лишь взгляде на родные лица.

Тот день врезался в память навсегда — роковой звонок из морга... Лара забирала дочку из садика, когда один пьяный выродок на машине вылетел на обочину и насмерть сбил мою малышку. Он отсидел десять лет и вышел на свободу, а Алёнку мне уже никто не вернёт... Жена винила себя в том, что не уберегла дочь. А я бросил тренировки и сборы, пытался поддержать её как мог. Убеждал, что виновен только тот подонок, но она словно не слышала меня. И через два месяца после похорон Алёнки она покончила с собой.

Помню, как снимал её с петли, отказываясь верить в случившееся. Разговаривал с ней, будто с живой, а она оставалась неподвижной. Не верил в её смерть даже когда тело запаковали в чёрный мешок и увезли. Годами не мог простить ей этого поступка. Лара оставила записку с извинениями, но мне были не нужны слова — мне нужна была она, живая, рядом. Я считал это предательством и лишь спустя долгие годы нашёл в себе силы принять её выбор. На этом мои силы иссякли... Ни спорта, ни здорового образа жизни — я отгородился от мира. Поначалу соседи навещали меня, пытаясь поддержать, но со временем и они отступили.

Затушив сигарету и опустошив стакан, я побрёл в детскую и рухнул прямо на коврик возле Алёнкиной кроватки. Обнял её любимого розового медведя, пытаясь уснуть. Сон долго не приходил, и задремать удалось лишь под утро. На рассвете, добравшись до кухни, я тяжело вздохнул при виде гор грязной посуды. Нехотя раздвинул шторы и, поморщившись от яркого света, принялся наводить порядок.

Перемыв посуду, вымыв полы и загрузив стиральную машину, я заглянул в холодильник — почти пусто, а в желудке урчало. Доставка в наш элитный загородный посёлок не ездила — слишком далеко от города. У соседей домашние работники занимались покупками, мне же приходилось ездить самому.

Умывшись и проверив себя алкотестером, я вышел на улицу. Сосед Денис, мужчина лет сорока, косил траву на своём газоне. Заметив меня, он выключил газонокосилку и приветственно махнул рукой.

— Привет, Серёга! — подошёл он поздороваться.

— Привет, Ден, — я пожал протянутую руку.

— Я тебе шумом не помешал? — поинтересовался он. — Ты обычно просыпаешься после обеда — замечаю, когда ты окна открываешь.

— Нет, всё в порядке. Сегодня встал пораньше.

— Хотел у тебя кое-что спросить, — он пристально посмотрел мне в глаза.

— Спрашивай.

— Знаю, что ты, вероятно, откажешься, но всё же, может, заглянешь к нам сегодня на шашлыки? — Ден поднял взгляд к небу и глубоко вдохнул. — Пивом угостим, Григорьева из дома на перекрёстке позовём и Артура, директора строительной компании с соседней улицы. Посиди с нами по-соседски — ты ведь никуда не выбираешься, только дома затворником живёшь. Погода-то какая — благодать! Самое время для хорошей компании.

— Благодарю, но я не приду, — я отрицательно качнул головой.

— Серёг, прости, конечно, не моё это дело, но на тебя больно смотреть, — лицо соседа приобрело серьёзное выражение. — Семнадцать лет уже минуло, а жизнь продолжается. Может, хватит уже заточать себя в четырёх стенах?

— Ден, давай не будем начинать этот разговор, иначе снова поссоримся, — я направился к своей машине.

— Как знаешь, но постой! — крикнул он мне вслед. — Я чуть не забыл сообщить — Макар Павлович из восемьдесят четвёртого дома скоро открывает спортивный комплекс, и туда требуется тренер по боксу. Не хочешь попробовать? У тебя есть авторитет, твоё имя всем известно.

— Я уже говорил, что никогда не вернусь к работе.

— А на что жить будешь, Серёга? — в голосе Дена звучало искреннее беспокойство. — До пенсии тебе ещё дотянуть надо, зарплаты давно нет, а значит, и сбережения скоро иссякнут.

— Продам что-нибудь из мебели — её у меня достаточно, или украшения, — развёл я руками. — В крайнем случае, машину реализую. Как-нибудь справлюсь, — и, не сказав больше ни слова, я сел в машину и покинул посёлок.

Денис так и остался стоять на лужайке перед домом в своей широкополой шляпе, провожая меня взглядом, словно прощался с умирающим. Не стану отрицать, Ден — порядочный человек. Мы дружили семьями, когда я только начинал свою карьеру и приобрёл здесь участок с женой. Понимаю, что он искренне желает помочь, но мне ничего не нужно.

В город вело несколько дорог, но я будто по наитию всегда выбирал ту, где виднелся загородный парк с протекающей сквозь него рекой и фонтаном. Мы с Ларисой часто гуляли там, когда она была беременна, а потом и с коляской, когда родилась Алёнка. Могли подолгу сидеть на лавочке, наслаждаться мороженым и кормить уток сыром.

А в последние годы я лишь приходил туда по вечерам, садился на лавочку и, напившись до беспамятства, засыпал. Пару раз меня доставляла домой полиция, но даже штрафов не выписывала. По сути, я не совершал ничего предосудительного — просто спал пьяным на улице. Полицейские знали меня по нашумевшим боям и о том, что я потерял жену с дочерью, потому относились с пониманием. А может, мне просто везло на хороших стражей порядка.

До города я добрался быстро, утолил жажду минеральной водой и, взяв тележку, направился в супермаркет. Готовил я скверно, поэтому брал в основном полуфабрикаты, алкоголь и сигареты. Загрузив покупки в багажник, я уже собирался отправиться обратно, когда вспомнил о необходимости заехать в хозяйственный магазин — дома почти закончились чистящие средства.

Проехав пару кварталов, я остановился. Едва успел припарковаться, как заметил густой дым, валивший из окон пятиэтажки неподалёку. Пожарных ещё не было, лишь толпа растерянных людей собралась внизу, сжимая в руках телефоны. С верхних этажей доносились отчаянные крики перепуганных жителей.

Я бросился туда со всех ног. Из подъезда выбегали задыхающиеся семьи с детьми. Помедлив лишь мгновение, я ринулся прямо в дымящийся подъезд.

— Куда ты? Там опасно!

— Дождись пожарных! — кричали мне вслед.

Но мне нечего было терять. Я видел, что не все успели покинуть свои квартиры. Обвязав лицо рубашкой, я устремился вверх по ступеням на звуки криков. Чем выше поднимался, тем жарче становилось, глаза нестерпимо слезились. Добравшись до пожарного щита, я разбил стекло и выхватил топор.

Остановился возле двери, откуда доносились отчаянные крики. Постучал и дёрнул ручку.

— Дверь закрыта на второй замок! У нас нет ключа! — услышал я паническое восклицание изнутри.

— Отойдите! — крикнул я и принялся взламывать замок. Пусть я больше не боксёр-тяжеловес, но сила во мне осталась прежней, и тело сохранило былую крепость.

После нескольких мощных ударов дверь распахнулась, и оттуда выбежали две девочки — подросток и совсем маленькая.

— Прикройте носы и рты! Бегите вниз по лестнице! — прокричал я им.

— Дядя, — прохрипела старшая, — над нами живёт бабушка с деменцией. Она одна, её редко навещает дочь.

— Понял. Бегите! — указал я на лестницу.

А сам устремился выше, туда, где уже полыхал огонь и стоял такой дым, что слёзы застилали глаза. Пришлось ползти по полу к нужной квартире, где дыма было меньше. Сознание мутилось. Неужели я скоро увижусь с дочкой и женой? Господи, как я по ним истосковался... На миг захотелось сдаться. Но нужно было спасти старушку. Собрав последние силы, я начал стучать в дверь, откуда доносились невнятные крики.

Едва держась на ногах, принялся взламывать дверь. Лёгкие горели нестерпимо. Казалось, я вдыхал один пепел без капли воздуха. Звук очередного удара вернул меня в чувство. Упав на пол, я заполз внутрь. Нашёл дезориентированную старушку, разорвал свою одежду, наспех смочил водой и обмотал ей рот, затем себе.

— Помогите! — кричала она в бреду, пытаясь вырваться. Вероятно, приняла меня за грабителя.

— Бабушка, успокойтесь, в доме пожар. Я должен вас вывести, — говорил я, задыхаясь от кашля.

Только силой мне удалось вытолкать её в подъезд. Хотел взять на руки, но она в страхе сама побежала вниз по ступеням. А потолок тем временем затрещал и обрушился. Я лишь машинально успел прикрыться рукой и погрузился во тьму... Где-то вдали услышал тонкий голосок... Голосок моей дочки: "Папочка, ты где?"

— Алёнка, папка рядом. Папка рядом... — прошептал я и отключился.

***

— Тащите его скорее на берег! — прорезал воздух властный голос рядом со мной.

— Я ведь предупреждал Сеньку, что купальный сезон завершился, вода ледяная, — отозвался другой, с нотками досады. — Вот и схватили его судороги!

Меня вытащили из воды на берег, крепко держа под руки. Сознание плыло, не позволяя осмыслить происходящее. Внезапно чья-то сильная рука перекинула меня через колено, животом вниз, и из лёгких хлынула вода. Я закашлялся, мучительно отхаркивая речную жидкость, затем, встав на четвереньки, обвёл мутным взглядом окружение. Рядом сидели трое юношей, каждому не больше восемнадцати лет.

— Сенька, ты как? — спросил один, с выпученными глазами и странно сплюснутой головой, словно зажатой невидимыми тисками.

По его взгляду я понял, что вопрос адресован мне. Какой ещё Сенька? Утром я был Коршуновым Сергеем Фёдоровичем, солидным человеком, а не каким-то колхозным мальчишкой.

— Сенька, садись нормально, — не дождавшись ответа, вмешался второй, в потрёпанной кепке с красной звездой, из-под которой выбивались непокорные кудри. — Давай ноги разотру, чтобы до дома хоть дойти смог.

Ничего не понимая, я снова огляделся. Широкая река текла неподалёку, за ней темнел лес, а с этой стороны виднелись деревянные избы с антеннами на крышах, будто сошедшие со страниц исторического романа. Неужели это какая-то забытая Богом глубинка? Я отродясь не бывал в деревнях. "Отродясь" — откуда в моём лексиконе такое слово? Может, это последствия отравления угарным газом?

Я всё же опустился на влажную землю и позволил парню растирать мои ноги. Странное чувство — я откуда-то знал, что они мои товарищи, что мы вместе учились в школе. Но откуда взялись эти воспоминания? Я впервые видел этих юношей, всю жизнь прожив в городе.

— Сенька, только отцу не говори, что случилось, — заговорил третий, с квадратным подбородком и высоким лбом. Я, кажется, знал его имя, но не мог объяснить, откуда.

— Именно, мы ведь отговаривали тебя от купания, — добавил узколицый парень. Борька, точно, это Борька. — Лучше обсохни сначала, потом домой иди.

Самое странное — они говорили о моём отце, который давно умер. Это рай? Или я в коме после спасения? Но на сон не похоже — пронизывающий ветер был слишком реален, заставляя меня дрожать от холода.

— Парни, где мы? — спросил я, всё больше недоумевая. — И что вы несёте? Мой отец давно умер, — на моих губах застыла нервная усмешка.

Товарищи испуганно переглянулись. Кудрявый медленно снял кепку.

— Сенька, тебя бес попутал? — произнёс он тихо. — При отце такого не ляпни — зарубит тебя топором.

По правде говоря, его слова меня встревожили, как и всё происходящее вокруг. Решил, что лучше не расспрашивать их про горящий дом и прочее. Что-то здесь нечисто... Может, я сошёл с ума? Но когда это случилось? Пожалуй, подыграю им, пока во всём не разберусь. Сейчас мне ясно лишь одно — почему-то я знаю этих парней, да и деревенька кажется знакомой, словно всю жизнь здесь прожил.

Я внимательно оглядел товарищей. На одном — брюки колокола, какие я когда-то носил. На других — чёрные спортивные штаны «Адидас» с белыми полосками, серо-чёрные свитера. Все молодые, но одеты странно, не по-современному. Будто время здесь остановилось. Или в деревнях до сих пор всё по-старому? Удивительно, что молодёжь одета в стиле ушедшей эпохи — так одевались в начале восьмидесятых.

— Сеня, ты чего нас разглядываешь? — щёлкнул пальцами Борис. — Скажи хоть что-нибудь. Ты какого лешего сейчас про отца нёс? У тебя что, рассудок помутился?

— А... — я замялся, не зная, что ответить. — Просто ещё не пришёл в себя, — пожал плечами и поднялся. — Думал, правда утону ведь, парни! Спасибо, что спасли!

— Зачем ты благодаришь? — с обидой спросил парень с квадратным подбородком, которого, как я откуда-то знал, звали Мишей. — Ты что, думаешь, мы бросили бы своего друга умирать? За кого ты нас принимаешь?

— Я совсем не это имел в виду, — чёрт, почему мой голос звучит иначе? Какой-то юношеский... — Просто рад, что вы у меня есть, — попытался я выкрутиться.

— А, ну так бы сразу! — улыбнулся кудрявый Максим и надел кепку-восьмиклинку. — Пошли ко мне, печь затоплю, одежду обсушишь, чаем с баранками угощу. Родителей всё равно нет — мать в коровнике на дойке, отец в полях на уборке картошки, вернётся только вечером.

Я заставил себя улыбнуться, кивнул и побрёл следом. Сначала держался позади, но когда понял, что моё тело помнит дорогу, ускорил шаг, словно на автомате — холод пробирал до костей. Я разглядывал свои руки — чужие руки! — и дрожь пробирала уже не только от холода. Не было прежних мышц и крупных кулаков — передо мной были руки молодого парня: крепкие, жилистые, но не мои.

Погружённый в эти мысли, я чуть не врезался в столб. Вовремя очнулся и увидел проезжающего на велосипеде «Урал» священника в чёрной рясе. Товарищи поздоровались с ним, и я, сам того не осознавая, сделал то же самое, безошибочно назвав его по имени. Может, стоит потом зайти в церковь? Всё это похоже на какую-то ловушку разума. Господи, куда я попал? Где моя жена и дочь? Я ведь был готов встретиться с ними, а теперь от меня будто ничего не осталось — что с моим телом и кто все эти люди?

Тем временем мы добрались до небольшого деревянного домика с облупившейся синей краской. Во дворе громко лаяла собака. Максим открыл калитку и прикрикнул на большую рыжую псину.

— Пышка, прекрати, говорю! — пригрозил он ей кулаком. — А ну на место своё пошла!

Собака, оскалившись на нас, попятилась задом в будку, где вповалку лежала пожелтевшая солома. Цепь у неё была длинная, и я постарался как можно быстрее проскользнуть в дом — не хотелось, чтобы эта Пышка вцепилась мне в ногу.

В доме места было в обрез — две крохотные комнатки. Русская печь занимала почти всё пространство кухни, рядом — стол, стулья, а в углу темнели старые иконы. Максим же быстро натаскал дрова и растопил печь. А Борька взялся ставить самовар, и я с любопытством наблюдал за этим действом. По одежде вроде начало восьмидесятых, а по сути... В этой глухомани, кажется, время застыло где-то между эпохами. Впрочем, может, на то она и глухомань, что здесь всё движется медленнее?

— А ты чего с самоваром-то решил возиться? — усмехнулся вдруг Максимка, поглядывая на Борьку. — У нас же чайник есть алюминиевый.

Я немного выдохнул — значит, не всё так архаично.

— Моя бабушка говорила, что из самовара вкуснее, — улыбнулся узколицый.

— Делать тебе больше нечего, — хмыкнул Макс и перевёл взгляд на меня. — Сенька, а ты чего сидишь? Снимай одежду и на стул к печи вешай!

— Да, сейчас.

Я поднялся с места и, сняв всё мокрое, аккуратно развесил вещи на стульях. Товарищ подал мне полотенце, всё в катышках, явно из советского махрового комплекта. Я решил, что пора расставить все точки над "И".

— А где здесь зеркало?

— Там, в спальне, небольшое круглое на полке, и большое в предбаннике есть, — ответил Макс.

Мне не хотелось выходить на улицу, где караулила злая собака. Я отошёл в другую комнату и, взяв с полки зеркало, заглянул в него. Из стекла на меня смотрел совершенно другой человек — и в первый момент меня это пронзило ледяной дрожью. Овальное лицо, темные волосы, юный и ещё даже не возмужавший облик. Одним словом — совсем молодой парень, и это даже не моё лицо времён юности.

Я что, теперь какой-то Сенька — деревенский паренёк из восьмидесятых? И мне что, теперь всю жизнь с нуля начинать? Но как же так? Я думал, что она уже закончилась...

Глава 2

Высушив одежду и выпив чай с мёдом, я попрощался с товарищами и отправился домой. К счастью, я знал дорогу, а точнее, её знал тот, кому когда-то принадлежало это тело. Выходит, парень умер, а моя душа и разум переселились в его оболочку? Ох, до сих пор с трудом в это верится — нужно изрядно напиться, чтобы принять такую реальность. Но какой у меня выбор? Остаётся лишь прожить жизнь, которая мне теперь досталась.

Прежде всего, нужно увидеть свою семью и разобраться в ситуации. Я брёл по улице, засунув руки в карманы брюк. Вдали пыльную дорогу пересекло стадо блеющих овец, а из-за поворота донеслись крики встревоженных гусей. Навстречу мне выбежали двое парней в серых пиджаках и кепках. Один держал какой-то мешок, и оба явно спасались бегством. Поравнявшись со мной, они молча сунули мне в руки мешок и скрылись в переулке.

Сначала я растерялся, но, заглянув внутрь, увидел яблоки. Явно краденые — вскоре из-за поворота появилась пожилая женщина в длинной юбке и застиранном ситцевом платке, размахивающая тростью.

— Ах, паразиты! Кто украл мои яблоки? — причитала она.

Морщинистая старушка заметила меня с мешком и, прищурившись, заковыляла в мою сторону.

— А ну, Семёнов, что там у тебя? — прозвучал её недовольный голос.

— Яблоки, похоже, ваши, — спокойно ответил я. — Давайте помогу донести их до дома?

Она заглянула в мешок и сердито посмотрела на меня.

— Конечно, мои! — воскликнула она, выхватив мешок. — Ты что же, Сенька, сволочь эдакая! Ограбил старую женщину, а теперь издеваешься, предлагая помощь? Я твоему отцу всё расскажу — он тебя так выпорет, что неделю сидеть не сможешь!

— Я не крал ваши яблоки, баб Нюр, — ответил я невозмутимо, понимая, что выпороть себя никому не позволю. — Это сделали другие и подкинули мне мешок. Но я их накажу, не беспокойтесь.

— Думаешь, я настолько стара, что поверю в эту чушь? — её лицо исказилось от презрения.

— Верить или нет — решайте сами, — я пожал плечами. — Я сказал правду и сейчас разберусь с настоящими виновниками.

— И кто же это сделал? — баба Нюра прищурилась.

— Не скажу, — доносчиком в новой жизни я становиться не собирался.

— Ишь какой хитрый, как змея! — пригрозила она морщинистым кулаком с проступающими синими венами. — Что же с тобой делать? Если так хотелось яблок, попросил бы — я бы дала. Зачем красть? Ведь ты уже взрослый парень, не маленький.

— Не крал я их, — невозмутимо ответил я и, развернувшись, направился в переулок, где скрылись воришки.

Я запомнил их лица и попытался вспомнить имена. Кажется, они тоже учились в местной школе и слыли хулиганами. Но я не пошёл к ним домой — в памяти всплыло их излюбленное место для курения папирос «Беломорканал» — чердак заброшенного дома у озера. Через переулок как раз можно было выйти к берегу — озеро находилось совсем рядом с деревней.

И я не ошибся — подходя к дому, заметил дым из разбитого чердачного окна. Наверх вела деревянная лестница.

— Эй, вы! Выходите, поговорить надо! — свистнул я им.

Наружу вынырнули две наглые физиономии — одна веснушчатая, вторая с пожелтевшими от табака зубами.

— Ты чего тут разорался, Семёнов? Храбрецом себя возомнил, раз от старухи сбежать сумел? — они оба хрипло расхохотались.

— Сейчас и проверим, кто из нас храбрый, — усмехнулся я. — Спускайтесь, сейчас вам рожи начищу!

Они переглянулись, не сразу поверив моим словам. Но, затушив «Беломорканал», сползли вниз, спрыгнули на землю и закатали рукава выцветших ковбоек.

— Тебе что, Сенька, жить надоело?

— При чём тут жизнь? — я холодно улыбнулся. — Вы, видимо, за убийство в тюрьму загреметь захотели? Так нельзя, парни, молодые ещё. Я просто предлагаю по-спортивному всё решить. Поставлю вам пару фингалов и отпущу, чтобы больше глупостями не занимались и старушек не обирали.

— Жека, глянь, Семёнов-то вообразил себя бойцом, — ухмыльнулся желтозубый.

Телосложение у меня, конечно, не как у тяжеловеса, но я прекрасно помню всю технику и думаю, что с таким набором мышц с этими двумя как-нибудь справлюсь. Я тоже закатал рукава своей клетчатой рубашки и даже успел сделать быструю разминку, пока Жека с Кириллом растерянно переглядывались.

— Ну что, воровать у бабушек больше не будете? Или будете? Отвечайте!

— Ты вот сейчас где стоишь, там и ляжешь, — харкнул на землю желтозубый Кирилл.

А мне стало смешно — вспомнил, сколько раз в прошлом отправлял всех соперников в нокаут. У меня ни одного поражения не было, а противники попадались непростые и именитые. И теперь мне какой-то сопляк-курильщик угрожает! Хотя сам я тоже не во взрослом теле, но знания и опыт никуда не делись. И этот бедолага даже не догадывается об этом.

— Если сказал, то делай! — поторопил я его.

Он ухмыльнулся и двинулся на меня вместе с Жекой, а конопатый выдал.

— Ну чё, Сенька, щас мы тебе бока намнём, чтоб не умничал!

В прошлой жизни я бы просто развернулся и ушёл. Но тут, в теле семнадцатилетнего пацана, кровь закипела — к тому же мы с ними одного возраста. Да и нельзя в деревне слабину показывать — заклюют.

— Ребят, вы чего? Двое на одного? — я отступил на шаг, принимая стойку. Тело само вспомнило — левая нога чуть вперёд, вес на носках, кулаки прикрывают лицо.

— Гляди-ка, Жека, он, похоже, сам уже струсил! — Кирилл замахнулся своей лапищей.

Удар пошёл широкий, деревенский — я его за версту увидел. Нырнул под руку и тут же коротким джебом в солнечное сплетение. Результат не заставил себя ждать — Кирилл охнул и согнулся пополам.

— Ты чё творишь?! — Жека кинулся на меня, размахивая руками, словно ветряная мельница.

Я сделал шаг в сторону, пропуская его мимо себя, и легонько подтолкнул в спину. Жека, не ожидавший такого манёвра, полетел лицом прямо в траву.

— Ах ты, гад! — Кирилл уже отдышался и снова ринулся на меня.

На этот раз он замахнулся правой, но я поставил блок и провёл классическую двойку — левой в корпус, правой в челюсть.

Не в полную силу, конечно, но Кирилл всё равно осел на землю, глядя на меня ошарашенными глазами.

— Ты где так научился? — прохрипел он, держась за челюсть.

Жека тем временем поднялся и был взбешён до предела.

— Убью, гад!

Он бросился на меня сзади, но я развернулся и встретил его апперкотом. Глаза его закатились, и он снова рухнул на траву.

— Слушай, Кирилл, — я подошёл к его товарищу, протягивая руку, — хватит глупостями заниматься. Воровство — путь в никуда. Так и загубите свои жизни, парни. Вон, в колхозе работы полно, платят прилично.

Кирилл смотрел на меня с недоумением, но руку не принял и поднялся сам. Я же просто пожал плечами и побрёл домой, как ни в чём не бывало. Странная штука — жизнь… Вроде и не стремился я снова стать молодым, а вот поди ж ты — и силы есть, и опыт прошлой жизни при мне. Может, в этот раз всё сложится иначе?

Ноги сами привели меня к дому. Захожу в нашу избу, а там всё как прежде (воспоминания всплывали на ходу) — половицы скрипят, печка пышет жаром. Мать у стола картошку чистит, руки в земле, фартук застиранный, но опрятный. На стене — ковёр с оленями, гордость семьи, батя его купил, когда премию на ферме получил. Рядом — телевизор "Рубин-714", самодельная антенна из проволоки торчит, а на нём фотокарточка, где я ещё мальчишкой в пионерском галстуке.

Изба наша — небогатая, но добротная. Две комнаты да кухня. Во дворе — стайки со скотиной, баня по-чёрному, огород соток пятнадцать. Живём как все в нашей Берёзовке. Только я порог переступил, а батя уже тут как тут. Здоровый, словно медведь, в майке-алкоголичке, руки в мозолях, на плече полотенце.

— Явился, голубчик! — гаркнул он. — Где пропадал до сих пор? У Витьки Косого небось опять в шашки резался?

— Да я это... на речке был, — мямлю я, ещё не привыкнув к своему новому отцу в этой жизни.

— На речке он был! — передразнил батя. — А в стайке кто управляться будет? Свиньи не кормлены, корова мычит! Скоро в училище поедешь, а с хозяйством справляться не научился!

— Не кричи ты на него, Пётр, — вступилась за меня мать в белом платочке. — Сейчас поест и пойдёт.

— Какое поест?! — батя аж побагровел. — Сначала дело, потом еда! Не соберём его в дорогу, если так дальше пойдёт.

Я стою как громом поражённый. Военное училище? Опять?! В прошлой жизни отец тоже меня в военное пихал. И что теперь? Я здесь, в восьмидесятых, и всё по новой?

— Иди давай, не стой столбом! — подтолкнул меня батя к двери.

Выхожу во двор, а в голове мысли роятся — "Это что, карма такая? В прошлый раз военное было, а теперь снова туда? Может, это знак какой?" Черт! Я с досады пнул землю. Какая-то злая ирония судьбы!

Хотя, что толку злиться... Раз уж так складывается, надо готовиться! С сегодняшнего дня начну тренировки, чтобы нарастить мышечную массу. Ну а пока...

Я машинально захожу в стайку, а там вонь — хоть топор вешай! Свиньи хрюкают, навоз горой. Хватаю вилы, начинаю чистить. Потом завариваю корм, разливаю воду по корытам. Тело помнило, что делать и где что брать. Но только повернулся к выходу — наш козёл Снежок шмыгнул под ноги! Я на навозную кучу — бултых! Лежу весь перемазанный, а козёл стоит, бородой трясёт, словно насмехается, паршивец!

— У, рогатый чёрт! — прикрикнул я. Да уж — здесь мне не ринг, тут соперники похитрее будут.

Кое-как отчистился и поплёлся в другую стайку. Мама уже там, ловко доила корову, и молоко звонко струилось в алюминиевый подойник.

— Сенька, — говорит она мне, — ты телятам молока отнеси, да кошкам плесни в блюдце.

Я всё сделал, как велела — накормил всю живность. Притомился немного, но впереди ещё тренировка — откладывать нельзя, раз через месяц поступление. Выбежал за околицу, где никто не увидит, и давай отжиматься. Раз, два, три... На тридцатом задохнулся. Потом приседания, потом бег вокруг деревни. Вернулся домой уже в сумерках, взмокший, но довольный. За стол сел — и давай мясо уплетать. Картошку, хлеб — всё подчистую смёл. Батя с матерью переглядываются.

— Ты чего это как волк голодный? — удивляется мать. — Будто неделю не кормили!

— Растёт парень, — хмыкает батя. — В военном-то кормить будут похуже нашего.

А что я сделаю? Мне белок нужен для мышц, и как бы там ни питался раньше Сенька, я теперь после тренировок буду мясо уминать за обе щеки. После ужина забрался в свою комнатушку. Кровать железная с панцирной сеткой, на стене — плакат с Высоцким и вырезка из "Советского спорта" про боксёра Валерия Попенченко. На тумбочке — старенький приёмник "Океан-209", книжка "Как закалялась сталь" и фотография нашего класса. А в углу гантели самодельные из металлических блинов, запылённые от долгого бездействия. Но с завтрашнего дня они без дела валяться не будут…

Лёг на кровать, а пружины взвыли, как безумные. Смотрю в потолок и думаю — "Ну, держись, училище! Я снова дойду до конца и, может, тогда узнаю, почему именно военное..."

И только глаза прикрыл — ночь пролетела, как миг. Петухи разорались, словно на пожар. Я подскочил с кровати, аж пружины взвизгнули. Глянул в окошко — солнце только-только из-за леса выглядывает, а уже светло. Эх, благодать! Потянулся сладко и решил — пора! Нечего валяться колодой, когда такое утро!

Натянул старые треники болоньевые с вытянутыми коленками, майку-алкоголичку и выскочил во двор. Роса под босыми ногами — холодная, аж зубы сводит, но это же закалка! Побежал вдоль околицы, мимо покосившихся заборов, мимо палисадников с пышными георгинами. Бабка Нюра уже с эмалированным ведром у водоколонки стояла, заметила меня.

— Ты чего, как оглашенный, носишься спозаранку?

— Тренируюсь, баб Нюр! — крикнул я на бегу, не останавливаясь.

— Чего это? Чтобы с яблоками быстрее удирать? — усмехнулась она.

— Я не воришка, баб Нюр! Я для поступления в военное готовлюсь, — бросил на ходу и помчался дальше.

Обежал деревню по кругу — три километра, не меньше. Вернулся во двор, весь взмокший, но довольный. А потом, как и обещал себе, достал гантели и начал качаться. Жим, разводка, бицепс — всё как в журнале "Физкультура и спорт" показывали.

Затем отжимания — пятьдесят раз без передышки. И приседаний сотню отбарабанил. После устроил "бой с тенью" — прямо как Валерий Попенченко на Олимпиаде в Токио. Левой, правой, нырок, уклон! Апперкот, джеб, хук! Чувствую — пот градом льётся, майка хоть выжимай, но это всё для дела!

А в этот момент из дома выглянула мать и всплеснула руками.

— Сенька, ты чего как конь взмыленный? Иди, помоги лучше со скотиной управиться!

Делать нечего — побежал в стайку. Корова Зорька мычит, дойку просит. Свинья Машка в загородке хрюкает, курицы квохчут. Обо всех позаботиться надо, чтобы было что к столу подать. Я быстро управился — коровку подоил, свиней накормил, курам пшена насыпал. Впервые, кстати, всем этим занимался, но получалось неплохо благодаря опыту и воспоминаниям этого самого Сеньки.

— Ну ты, Сенька, прямо как заведённый сегодня! — удивлялась мать. — Носишься куда-то, словно на пожар спешишь!

Я лишь улыбнулся в ответ и пошёл завтракать. Мамка на стол поставила молоко парное в глиняной кружке, пироги с мясом и картошку. Я как сел, так всё и смёл подчистую. Три пирога умял, молока две кружки выхлебал.

Мать только глаза вытаращила.

— Ты чего ешь, будто неделю голодал? Раньше так много не ел!

— Мам, мне силы нужны! — говорю. — Я к поступлению готовлюсь, спортом занимаюсь. В военное училище пойду, там знаешь, какие нормативы?

— Молодец, сынок, — она улыбнулась и погладила меня по голове. — Ну, давай, старайся.

И едва мать это сказала, слышу — калитка скрипнула. Смотрю в окно — Борька идёт, дружок мой. Худощавый такой, с непослушным чубчиком набок.

— Здорово, Сенька! — кричит с порога. — Чем занимаешься?

— Да вот, только завтрак закончил, — отвечаю.

— Слушай, — Борька хитро прищурился, — сегодня в клубе танцы. Пойдёшь вечером? Говорят, девчонки из соседней деревни приедут. И музыка будет — обещали пластинки крутить! Поставят что-то из ВИА!

— А почему бы не пойти? Конечно! — отвечаю. — Только мне ещё потренироваться надо.

— Ну давай, качайся, деревенский Жаботинский! — усмехнулся Борька. — До встречи!

Помахав ему, я ещё раз пробежался перед вечером, потом во дворе на самодельном турнике повисел — подтягивался, пока руки не отнимались. Решил и баньку растопить. Натаскал воды из колодца, дров наколол, затопил. Пока баня разогревалась, пошёл берёзовый веник запарить.

Ох, и хороша банька по-чёрному! Жар такой, что дух захватывает! Забрался на полок, охаживаю себя веником — только шлепки разносятся. Плесну ковшиком на каменку — и шипение по всей бане! Пар такой густой, что глаза слезятся. Красота! А после — в кадку с холодной водой! Аж дыхание перехватило! Вот это жизнь! Здесь я словно заново вкус к жизни ощутил после долгих лет.

Чистый, распаренный, вернулся домой. Достал из шкафа свой парадный наряд — джинсы-варёнки (батя выменял их в городе у фарцовщика на трёхлитровую банку самогона), рубашку с отложным воротником, а поверх — олимпийку "Адидас" с тремя полосками (не настоящая, конечно, но издалека не отличишь). На ноги — начищенные до блеска кроссовки "Два мяча".

Батя глянул на меня и нахмурился.

— Куда это ты вырядился? Какие танцы? Тебе скоро поступать!

— Да пусть сходит, Пётр! Что ты? — вступилась за меня мать. — Последние деньки перед учёбой, пусть развеется!

В клуб же я пришёл, когда уже стемнело. Наш деревенский клуб — это бывший амбар, переделанный под дом культуры. Внутри — дощатая сцена, зал со скамейками вдоль стен, а посередине — танцпол. Над входом — плакат "Добро пожаловать на вечер отдыха молодёжи!". Потолок украшен бумажными гирляндами, а в углу — проигрыватель "Вега" с колонками и самодельный дискотечный шар, обклеенный кусочками зеркала.

Девчонки все нарядные — кто в платье с воланами, кто в юбке-колоколе. Причёски — "химия" на голове, начёсы такие, что страшно спичку поднести — вспыхнет! У всех голубые тени до бровей, яркая помада, накрашенные ресницы.

Смотрю, а мои дружки уже тут. Борька-худощавый, Макс-кудрявый и Миша с квадратным подбородком. Миша, как всегда, курит, но на этот раз "Opal", пускает дым колечками.

— Явился, не запылился! — Макс хлопнул меня по плечу. — Думали, не придёшь, спортсмен!

— Как не прийти? — говорю. — Последние дни гуляем!

— Ну что, пацаны, кто куда поступать будет? — Миша затянулся папиросой.

— Я в военное к началу августа укачу, — твёрдо отвечаю.

— В сельхозтехникум, — вздохнул Борька. — Отец говорит, механизаторы всегда нужны. Буду на тракторе работать.

— А я в торговый, — подмигнул Макс. — Там девчонок полно, да и с продуктами проблем не будет!

— Ну а я никуда, — Миша выпустил дым. — На завод пойду, к дяде Васе в цех. Там и общежитие есть, и зарплата достойная.

Но тут зазвучал медляк и я, обернувшись, заметил у стены Ленку, бывшую одноклассницу. В голубом платье, с завитыми волосами, она стояла, опустив глаза.

— Пойду приглашу, — говорю ребятам и направляюсь к ней.

— Потанцуем? — спрашиваю, протягивая руку.

Ленка улыбнулась и кивнула. Положила руки мне на плечи. Я обнял её за талию — тоненькую, словно берёзка. От неё пахло духами, кажется, "Красной Москвой" — такие были у моей мамы. Мы медленно кружились по залу и я думал — "Эх, как хорошо! Лето, молодость, вся жизнь впереди!"

Так что я танцевал долго и на полную катушку и уже не считал, какой по счёту у нас был танец с Ленкой. Она, разрумянившаяся, прижималась ко мне, а я чувствовал, как колотится её сердце. Но всему хорошему приходит конец. Взглянув на часы "Электроника" — мне их подарили на день рождения в прошлом году, — я понял — почти полночь, а мне завтра чуть свет на тренировку.

— Ленка, я пошёл — мне завтра рано вставать, — говорю ей.

— Ну, Сень, ещё хоть разочек, а? — она захлопала своими огромными глазами, но я был непреклонен.

— Не могу, красавица. Может, потом увидимся, — чмокнул её в щёку и направился к выходу.

Вышел из клуба, а ночь какая! Звёзды над головой — как в том планетарии, куда нас возили в пятом классе на экскурсию от пионерской дружины. Свежий воздух после клубной духоты аж кружил голову. Иду себе, размышляю о завтрашней тренировке. Вдруг слышу свист — противный, с издёвкой.

— Гля, пацаны, кто к нам пожаловал! Сенька! — Жека вынырнул из-за угла клуба, а за ним ещё пятеро головорезов. Среди них и Кирюха — первостатейная гнида.

Я сразу понял — засада. Это они пришли мстить за то, что я их тогда знатно отделал.

— Чё, Жек, память короткая? Ещё добавки захотел? — я приготовился, встав в стойку.

— Ты, Сенька, борзый стал, — Жека сплюнул под ноги. — Щас мы тебя уму-разуму научим.

Они начали обходить меня кругом. Шестеро на одного — вот ведь крысы! Но я не из пугливых...

— Эй, шелупонь! — кричу. — Что, один на один слабо? Только толпой и можете?

— Заткнись! — Жека первым бросился на меня.

Я увернулся и засадил ему прямой в нос. Смачно хрустнуло, Жека взвыл и отскочил, зажимая руками хлынувшую кровь.

— Ах ты, падла! — двое других кинулись ко мне.

Одному я сходу заехал в солнечное сплетение, но второй достал меня по рёбрам. Больно, зараза! Однако я устоял и ответил коротким в челюсть.

— Что, суки, не ожидали? — хриплю я, а сам понимаю — долго не продержусь.

— Держи его, держи! — орут они.

И тут Кирюха, подонок, выхватил финку. Лезвие зловеще сверкнуло в свете уличного фонаря.

— Ну что, Сенька, попрыгаешь теперь? — процедил он с ухмылкой, а в глазах застыла ледяная ярость.

— Финку достал? Совсем мелочишься, Кирюха, — бросил я, не отрывая взгляда от лезвия.

Он сделал выпад — я отпрянул. Ещё один — снова мимо. Сбросив олимпийку, я быстро скрутил её жгутом. Кирюха бросился вновь — я увернулся и хлестнул его курткой по руке. Резким движением обмотал куртку вокруг его запястья, дёрнул изо всех сил, заломил руку, и нож упал в траву.

— Ааа, сука, руку сломаешь! — завопил Кирюха.

— Будешь знать, как с ножом на людей бросаться! — я отшвырнул нож подальше в кусты.

И тут, словно в кино, услышал знакомые голоса.

— Сенька! Держись, братан!

Это Борька с Максом и Мишкой из клуба вышли. Заметив происходящее, они ринулись на помощь. Началась настоящая деревенская драка. Боря с разбегу снёс одного из Жекиных приятелей, а Макс сцепился с другим. Миша же, здоровенный как бык, раскидывал парней, будто котят.

— Получай, гад! — кричал Борька, осыпая ударами спину поверженного противника.

— Сень, ты как? — Миша подскочил ко мне с разбитой губой.

— Нормально, — кивнул я, хотя рёбра нестерпимо ныли.

Но вдруг вдалеке — рокот мотора. УАЗ-469 участкового Петровича! Кто-то, видимо, настучал.

— Атас, пацаны! Мусора! — заорал Кирюха.

Мы все бросились врассыпную. Схватив олимпийку, я рванул через кусты. Позади раздался лай — это Мухтар, овчарка участкового.

Бегу ночью, над головой звёзды рассыпаны, как в каком-то фильме. Сердце колотится, в боку колет, а в голове мысль — "Чего я, собственно, бегу? Я же только защищался. Не я первый начал". Но тут же одумался — "Ну его к чёрту, этого участкового. Начнёт протоколы писать, родителей тревожить. А мне это надо?"

Перемахнул через забор Степановых, пробежал огородами и выскочил на свою улицу. Отдышавшись и поправив одежду, пошёл домой как ни в чём не бывало. Да, "весёлая" жизнь у меня намечается, это точно. Но ничего, прорвусь — и не таких обламывали...

Глава 3

Утром следующего дня я, потягивая парное молоко на кухне, бросил взгляд в окно. До августа мне надо успеть пройти медкомиссию в военкомате. А там мне оформят все документы для поступления. И должны даже предоставить проездные документы для бесплатного проезда до места обучения. Так что дел сегодня много. Так что вскоре, я отправился в свою комнату и надел выглаженную клетчатую хлопковую рубашку, хлопчатобумажные брюки да кеды. И уже собрался было выходить, да только на что же поеду? Деньги нужны, но родители это предусмотрели. Мать протянула мне четыре рубля.

— Это тебе на автобус и на продукты. Купи килограмм макарон, килограмм сахара и палку варёной колбасы «Докторской», — и ещё вручила мне сорок три копейки сверху. — А это тебе, Сенечка, чтобы в кино сходить и перекусить — пирожки возьмёшь себе да квас. Всё равно ведь, пока в районе будешь, проголодаешься. Только отцу не говори, а то опять ворчать начнёт.

— Спасибо, мам, — я убрал деньги во внутренний карман рубашки.

— Ну всё, с Богом! Иди, а то опоздаешь, — улыбнулась мать и подала мне авоську — сетчатую сумку, которую все так называли.

Свернув её и убрав в карман брюк, я направился на остановку, откуда должен был отправиться пазик в районный центр. Солнце сегодня пекло нещадно, но дул лёгкий ветерок, а потому погода стояла вполне сносная. Но вот только стоило мне свернуть на Майскую улицу, как я заметил Кирилла — того самого оборзевшего шкета, который так любит за ножи хвататься. Он шёл один, с соломинкой во рту, глядя себе под ноги. Вскоре он заприметил меня и окликнул:

— Семёнов, а я как раз к тебе!

— Что, снова подраться захотел? — я остановился, глядя на него серьёзным взглядом, без тени страха. — Вчерашнего не хватило?

— Да нет, как раз наоборот, — замялся он. — Я это... извиниться перед тобой хотел. Может, забудем всё? Ты так-то пацан ровный оказался и заяву на меня не накатал. Не настучал, в общем!

— А смысл мне что-то катать? Доказательств-то нет — ты же меня не пырнул ножом, — пожал я плечами. — Да и твои дружки бы всё отрицали.

— Это да, — хмыкнул желтозубый. — Но всё равно ты никому ничего не сказал. Мог хотя бы моему отцу сообщить, а промолчал. Хотя я весь вечер прождал и утром думал, что рано или поздно участковый притащится.

— Делать мне больше нечего, — невозмутимо произнёс я. — А ты, выходит, с извинениями пришёл ко мне? Тогда давай, приму их, — и я резко впечатал ему кулак в живот. Кирилл согнулся пополам, выдохнув из себя чуть ли не весь воздух разом. — Вот теперь я тебя прощаю, — похлопал я его по плечу.

— Больно же, — проскрежетал он зубами сквозь боль.

— Верно — больно, — кивнул я. — Но зато надолго запомнишь. Ты же не подумал вчера о том, что стало бы с моими родителями, если бы ты меня пришил. А вот представь, если ты в какой-нибудь из драк сам погибнешь, каково будет твоим матери и отцу? Что они почувствуют? Кирюх, убить человека всегда просто, а вот из могилы его уже не вернуть никак — хоть разбейся. Так что заканчивал бы ты уже дурью маяться и за голову брался, — посоветовал я ему напоследок.

— Да понял я всё! — Кирилл с трудом выпрямился и поправил свою кепку-восьмиклинку. — Мог бы и не бить лишний раз. Одного только понять не могу, как ты так хорошо драться научился? Раньше вроде на деревенских сходках не особо отличался.

— Так я к военному училищу готовлюсь, — ответил ему просто и пошел дальше, чтобы не опоздать.

Выхожу за околицу на главную дорогу, а там обшарпанная остановка с облезлой краской, где даже скамеек нет. Уже столпилась кучка деревенских разных возрастов — видимо, тоже по делам в райцентр собрались. Но среди знакомых лиц я приметил и физиономию друга.

— Здорово, Мишка, тоже дела какие в центре? — протянул я ему руку.

— Здорово, Сенька. Свечи зажигания надо для "Явы" купить. Да еще вон тетке своей ведро картошки отвезти, — кивнул он на ведро возле его ног. — Ну а тебе туда зачем?

— Да медкомиссию перед поступлением пройти и за продуктами зайти.

— Так давай, что ли, потом встретимся возле ДК и в кино сходим? Освободишься ведь до вечера? — предложил Миша.

— Надеюсь, успею — мне как раз мать рублевку с собой на кино дала.

— Ну всё, тогда договорились, в шесть сеанс начинается, там и встретимся ближе к этому времени, — обрадовался друг.

А вскоре к остановке подъехал пазик. Из-за ржавчины он больше рыжий, нежели белый. Мы с Мишаней, заплатив за проезд по пятнадцать копеек, уселись на заднее сиденье и покатили в райцентр. Автобус собирал по пути чуть ли не все ухабы на дороге, так что у друга часть картошки высыпалась, ведь ведро было с горкой. Он потом ползал и собирал её по полу, с ворчанием отзываясь о матери, что она так его нагрузила. Ехали мы недолго — до района было километров двадцать от силы. Там мы с Мишкой разошлись в разные стороны.

Я, не теряя времени, двинул прямиком в местный военкомат — воспоминания помогали искать нужное место. В военкоматах проходят как раз военно-врачебные комиссии перед поступлением в военные училища. Он располагался в самом центре, в двухэтажном здании довоенной постройки с красным флагом над входом, и я решил идти к нему через парк по аллее. Кустарники там были красиво подстрижены, и в такую погоду гуляло много народу.

Но мой взгляд остановился на женщине в чёрно-белом платье в горошек. Оно чем-то походило на платье моей жены. Женщина в панамке катила перед собой коляску. Я так пристально смотрел на неё, что она, заметив это, поспешила пройти мимо. Вот же я осёл — напугал её, наверное. Подумала явно, что какой-то ненормальный.

Однако мне мою семью уже не вернуть, как бы я ни старался. А остаётся мне только закончить училище, потом после него точно в армию отправят, как это обычно бывает, ведь здесь я ещё не служил, а лишь школу окончил. Ну и войну, наверное, застану — в Афганистане дела неспокойные…

Вздохнув, я побрел дальше и увидел передвижную тележку-холодильник с мороженым. Подошел, окинул взглядом ценники — не по карману мне такая роскошь, ведь надо еще оставить на кино и перекус. Но соблазн оказался сильнее. Самым дорогим было эскимо на палочке в шоколаде за двадцать восемь копеек. Я же выбрал "Ленинградское" — за двадцать две копейки.

Усевшись на скамейку, принялся за лакомство. Солнце, пробиваясь сквозь листву, било прямо в глаза, заставляя щуриться. Вокруг разливалась симфония городского парка: цокот женских каблуков по асфальту, заливистый детский смех, басовитые мужские голоса и редкий собачий лай. Где-то вдалеке играло радио — доносились звуки популярной песни "Надежда" в исполнении Анны Герман. В глазах плясали ярко-желтые солнечные зайчики. Я прикрыл веки и представил свою дочку Аленку — словно она рядом, словно всё, что случилось потом, — лишь дурной сон, не более.

Вот она сидит на скамейке, улыбается, болтает ножками. Её пухлые щёчки при улыбке делают её похожей на забавного хомячка. Сидит нарядная, с бантами на голове, в платьице с пышным подъюбником, какие Лара ей часто покупала. Я щекочу её подмышками, а она хохочет до упаду, даже прихрюкивает от смеха. Удивительная она была — один взгляд на неё поднимал настроение. От мороженого Аленка сейчас точно не отказалась бы — та еще сладкоежка.

А что, если открою глаза, а она рядом? Я ведь каким-то образом оказался в прошлом, почему бы и этому не случиться? Тогда куплю ей самое вкусное мороженое и поеду с ней встречать Ларису с работы, как делал когда-то.

— Папа, посмотри, как я умею! — раздался звонкий девичий голос, и я открыл глаза.

Но это была не моя дочка... Какая-то девочка на велосипеде окликнула своего высокого отца в кепке, чтобы показать, как ловко и быстро катается.

— Молодец, Катюшка! — улыбнулся ей отец. — Придем домой, похвастаемся маме, какой мы тебе велик красивый раздобыли.

— Да, ей понравится! — девчушка светилась от счастья, старательно крутя педали.

А мое мороженое уже подтаяло, но я, не планируя его доедать, выбросил в урну. Понурив голову, зашагал к военкомату. Им оказалось серое здание с красной звездой и гербом СССР над входом. На проходной висел устав внутренней службы, распорядок дня и выцветшие плакаты вроде "Служба в армии — почетная обязанность советского гражданина" и "Воин Советской Армии — защитник завоеваний Октября". Рядом красовался свежий плакат, посвященный 40-летию Курской битвы.

Дежурный с усталым видом проверял повестки и командовал из узкого окошка.

— Фамилия? Паспорт давай, чего встал? Тебе на второй этаж в восемнадцатый кабинет — регистратура! Следующий.

Вскоре дошла очередь и до меня. Я подал документы и объяснил, что мне нужно пройти комиссию перед поступлением в военное училище. Он также отправил меня в регистратуру. В коридорах стоял характерный запах хлорки и табака. Молодые парни переминались с ноги на ногу в ожидании своей участи. Кто-то выглядел бодрым, кто-то заметно нервничал. И что примечательно — почти у всех были одинаковые картонные папки с документами, точь-в-точь как у меня.

В регистратуре меня встретила женщина в накрахмаленном белом халате. На её голове красовался седой начёс, напоминающий причёску Пугачёвой с недавних концертов в "Лужниках".

— Семёнов? — она бросила холодный взгляд на мои документы. — Карточку и анкету заполняй! — сунула мне листы и шариковую ручку с потёртым корпусом.

Пристроившись на краешке стула, я быстро заполнил бумаги и вернул ей.

— И чего мы стоим? Чего стоим? — она нервно захлопала накрашенными ресницами. — Марш в двадцать пятый кабинет к терапевту! А потом по списку! — отчеканила регистраторша тоном, не терпящим возражений.

Медлить я не стал — хотелось поскорее разделаться с этой бюрократической волокитой. Терапевтом оказался пожилой мужчина с усталым лицом и въевшимся запахом табака. Весь его арсенал — ртутный тонометр, потёртый стетоскоп — говорил о десятилетиях практики. На стене висел плакат "Здоровье — наше богатство".

— Жалобы есть? Нет? Дыши. Не дыши. Дыши, — командовал он, прикладывая холодную мембрану к моей груди. — Чем болел? Операции какие были? Раздевайся до пояса. Быстрее, не в театре!

Всё прошло стремительнее, чем я ожидал. В таком же темпе я перемещался между кабинетами. Хирург — мужчина с квадратными плечами и руками, похожими на клешни, — осмотрел меня на наличие шрамов и проверил на плоскостопие. Заставил присесть десять раз и безапелляционно объявил.

— Годен.

Хотя служба мне светила только после училища. Или он имел в виду годность к поступлению? Ладно, чёрт с ним…

Невропатолог — сухонький старичок с профессорской бородкой — методично стучал по моим коленям молоточком с потрескавшейся резиновой насадкой. На его столе лежала свежая "Медицинская газета" с заголовком о борьбе с алкоголизмом.

— Руки вытяни. Пальцем до носа достань. Глаза закрой и на одной ноге постой. Жалобы на головные боли имеются? Нет? Тогда следующий!

Схватив анкету с печатями, я помчался к окулисту. Там меня встретила дородная женщина в очках с линзами толщиной в палец. Она заставила читать таблицу с буквами, висевшую на стене ещё со времён Брежнева, спрашивала, вижу ли нижнюю строчку. Потом вставила в громоздкую оправу линзу и снова допытывалась. Проверила, различаю ли цвета по выцветшей таблице Рабкина. В общем, ничего нового — всё почти так же, как в прежнем мире, где я проходил подобные комиссии дважды: перед поступлением и перед самой службой.

Без проблем оббежав почти всех врачей, я оставил напоследок ЛОРа и психиатра. Отоларинголог — интеллигентного вида мужчина в очках с металлической оправой — интересовался, нет ли проблем с дыханием, а потом отошёл подальше и начал тихо шептать, проверяя мой слух. Его я тоже прошёл на "отлично".

А вот самым неприятным, как всегда, оказался психиатр. Он смотрел прямо в глаза пронизывающим взглядом, задавал странные вопросы и загадки. Напоследок спросил:

— Мысли о самоубийстве были? — его голос звучал буднично, словно интересовался погодой. — Спишь как? Алкоголь употребляешь? Наркотики? Нет? Точно нет?

И так я проторчал там довольно долго, а между тем, дела у меня еще были не закончены. Нужно ведь ещё продукты домой взять, да и с Мишкой в кино договорились. Интересно, что сейчас крутят? Хотя ладно, чего об этом думать — вот приду и увижу. Время уже подходило к сеансу, и я направился к ДК. По пути взял пирожок с капустой за пятак и кружку кваса за три копейки — вот и весь нехитрый перекус. Мишка уже топтался у входа с кульком семечек и запасным — для шелухи.

— Ну что, удачно комиссию прошёл? — расплылся в улыбке друг. — А я вот эти чёртовы свечи купил.

— Прошёл-прошёл, — кивнул я. — Для военного училища — экземпляр первосортный.

Отстояв немалую очередь, мы приобрели билеты по двадцать пять копеек. Фильм оказался "Будьте моим мужем". Я его уже видел когда-то, но с удовольствием посмотрел снова. Щёлкая семечки в полутёмном зале, мы с Мишкой от души смеялись в некоторых моментах.

А после сеанса я заторопился — нужно было ещё в гастроном забежать и на автобус успеть. Мишка предложил срезать путь через переулки. Сумерки уже сгущались, народ расходился по домам. И вот, когда мы шли по одному из таких переулков, из подворотни вынырнули два крупных типа с наглыми физиономиями.

— Сенька, давай-ка отсюда сматываться, — шепнул мне Мишка. Я не стал спорить, но, развернувшись, мы увидели ещё двоих — зажали нас, гады, с двух сторон.

Ясное дело — местная шпана. Самый высокий перебирал янтарные чётки. Остальные трое — все как на подбор: кирзачи, клёши, у одного майка-алкоголичка под расстёгнутой рубахой, у другого золотой зуб поблёскивает.

— Э, пацаны, куда путь держите? — процедил высокий, преграждая дорогу. Чётки в его руках мерно постукивали. — Чё, мелочь, гуляем? А гулять, знаешь ли, денежки нужны.

Мишка напрягся, я почувствовал, как он придвинулся ближе.

— Слышь, — подключился второй, с фиксой, — карманы выворачивайте. По-быстрому.

Деньги я им не отдам — мать ждёт с продуктами, и не поймёт, если вернусь с пустыми руками. А в очереди за мясом она уже третий час стоит.

— Не дождётесь, — процедил я сквозь зубы. — Идите лесом, понятно?

Главный с чётками аж поперхнулся от неожиданности.

— Ты чё, салага, борзый самый? — он сделал шаг вперёд. — Щас мы тебя научим Родину любить.

Мишка тут же засучил рукава своей клетчатой рубашки, я последовал его примеру.

— Сенька, бей левого, я правых возьму, — шепнул друг.

Я кивнул. Вспомнились слова тренера по боксу — "Серёга, ты не только силой бери, а хитростью. Мозгами работай". Пришло время применить его науку. Первый, с чётками, кинулся на меня. Я нырнул под его руку, как на тренировке, и врезал коротким боковым в печень — он охнул, согнулся. Не теряя времени, крутанулся и встретил второго, в майке, прямым в нос. Хрустнуло смачно, кровища хлынула на его застиранную "алкоголичку".

— Ах ты, гнида! — заорал третий и попытался схватить меня за шиворот.

Я поднырнул, ушёл в сторону и, развернувшись, провёл свой коронный приём — обманное движение справа и тут же хук слева. Тренер Михалыч точно бы одобрил! Кулак врезался точно в челюсть, и этот шпанюга покачнулся, а затем рухнул на асфальт. Но первый, тот, что с чётками, уже очухался и снова полез в драку. Я отскочил, пропустил его мимо себя, и когда он пролетал рядом, добавил коленом по рёбрам. Он взвыл и рухнул на колени.

— Сенька, берегись! — внезапно крикнул Мишка.

Я обернулся — тот, что в майке, заляпанной кровью, замахнулся на меня обрезком водопроводной трубы. Еле успел увернуться — труба просвистела в сантиметре от уха. Я присел и сделал подсечку — он грохнулся на спину, а труба отлетела в сторону. Но если сейчас не добью, они опомнятся, и нам крышка. Прыгнул на него и провёл серию коротких ударов в голову — он обмяк. Первый с чётками пытался подняться, но я встретил его апперкотом — кулак вошёл точно в подбородок, голова запрокинулась, и он растянулся на асфальте.

Оглянулся на Мишку — тот методично обрабатывал четвёртого, самого здорового. Мишка бил редко, но сокрушительно. Один хороший удар, и его противник осел, как мешок с картошкой.

В итоге мы стояли, тяжело дыша, среди поверженных врагов. Костяшки пальцев саднило, рубашка прилипла к спине. Вокруг — ни души, только серые панельные пятиэтажки молчаливыми свидетелями обступили наш импровизированный ринг. Где-то из окон доносилась "Маяковка" — радиостанция играла что-то советское.

— Ну ты даёшь, Сенька! — восхищённо выдохнул Мишка. — Здоровы ты кулаками отработал!

Я улыбнулся, хотя губа уже начинала опухать — видно, всё-таки зацепили меня.

— Пошли теперь в гастроном, а то мать с ума сойдёт. И это... никому ни слова, понял? А то распереживается ещё.

— Спрашиваешь тоже, — хмыкнул Мишка. — Я могила.

И мы пошли дальше, оставив позади стонущую шпану. В кармане по-прежнему позвякивали монеты — копейки и рубли с профилем Ленина. Мать будет довольна — сахар, макароны «Экстра» и докторскую колбасу куплю, если повезёт достать в гастрономе. А чётки я всё-таки прихватил как трофей на память — это будет моим напоминанием, что нельзя останавливаться на достигнутом. Надо вкалывать до седьмого пота, чтобы чего-то стоить в этом мире развитого социализма. В прежней жизни я упорно шёл к цели — вот и здесь посмотрю, как далеко смогу зайти, если выложусь по полной, как настоящий строитель коммунизма...

Глава 4

На следующий день я проснулся, как обычно, в пять утра. За окном еще сумрак, петухи только-только начали свою перекличку. Деревня просыпается, а я уже на ногах. Натянул старые спортивные штаны, майку с растянутым воротом и выскочил во двор. И снова пробежка — три километра до речки и обратно. А пока бежал, в голове крутились формулы по физике. Сила тяжести, ускорение, законы Ньютона. Всё это я уже когда-то знал... в другой жизни. Странно, вообще, осознавать, что я — сорокапятилетний бывший боксер — теперь заперт в теле семнадцатилетнего деревенского пацана Сеньки. Но ответов мне на это так понимаю здесь никто не даст, а скорее упекут в психбольницу, если начну задавать лишние вопросы.

Добежав же до речки, я сделал разминку. Потом отжимания — сто раз. Подтягивания на суку старого дуба — пять подходов по пятнадцать. Мышцы горели, но я знал, что это необходимо. В военном училище физподготовка — это половина успеха. А я туда обязательно поступлю, снова…

Потом я вернулся домой, на завтрак были — молоко, каша, яйца. А мать смотрела на меня с удивлением.

— Ох, Сенька, и зубришь целыми сутками науки сидишь и еще спортом занимаешься. А отдыхать-то когда?

— Не могу, мам, отдыхать. В военное ведь поступаю не для отдыха и надо быть в форме.

Она опять вздыхает. Не понимает, откуда у меня такое рвение. Ну еще бы — раньше я был обычным деревенским пареньком, а теперь с утра до вечера или бегаю, или над книжками корплю. После завтрака, кстати, снова — учёба. Разложил на столе учебники — алгебра, геометрия, физика, русский язык. Всё это я когда-то знал, так что, думаю все будет в порядке — плюсом Сенькины знания подключу, ведь он только недавно школу десять классов окончил.

Вот и сижу, да решаю задачи по геометрии. Теорема Пифагора, подобие треугольников. Потом физика — электричество, магнетизм. Записываю формулы в тетрадь, решаю примеры. Время летит незаметно в общем. А после обеда — снова тренировка. Во дворе даже соорудил самодельную грушу из мешка с песком. Бью по ней, отрабатывая удары. Прямой левой, правой, боковой, снизу. В прошлой жизни я занимался боксом на профессиональном уровне. И что-то мне подсказывает, что в этой жизни мне эти навыки, ох, как сильно пригодятся.

Тем временем соседский Витька смотрит через забор.

— Сень, ты чего колотишься? В армию готовишься?

— В военное училище, Вить.

— А-а-а... — тянет он без особого интереса. — Пошли лучше на речку, девчонки там.

— Некогда мне, Вить. Может, вечером и то не факт.

Но вечером я, конечно же, снова за книгами. Русский язык, литература. Пушкин, Лермонтов, Толстой… Читаю, делаю выписки, учу стихи наизусть. В голове крутятся строчки из "Евгения Онегина" вперемешку с формулами по физике. Дурдом одним словом!

Потому я решил позволить сделать себе перерыв и почитать газету — "Советский спорт". Глянул на дату и меня осенило! Я же знаю результаты многих знаменитых боксёрских поединков! Может, найти в городе кого-то из знающих людей и договориться о споре на исход какого-то боя.

Напрягаю память… Точно! Как раз недавно состоялся бой между Марвином Хаглером и Уилфордом Сципионом за титул чемпиона мира в среднем весе. Хаглер победил техническим нокаутом в четвёртом раунде. Это было громкое событие! А ещё будет бой Роберто Дурана с Дэйви Муром. Дуран должен победить... Если бы поставить на эти исходы, то поднял бы очень прилично... Но где взять деньги? У родителей просить не хочу. Значит, надо быстро подработать, пока время есть.

Потому на следующее утро я решил обойти деревню в поисках работы. И первым делом зашёл к председателю колхоза, дяде Мише.

— Здравствуйте, Михаил Васильевич! — поприветствовал я его, входя в кабинет.

— А, Сенька! — председатель оторвался от бумаг. — Чего тебе?

— Работа нужна, Михаил Васильевич. Хоть какая-нибудь. Деньги нужны на учёбу.

— Да какая работа, Сень? — председатель почесал затылок. — Пока все уж сделано... Хотя, вот что! На ферме скотник заболел, Степаныч который. Может, подменишь его недельку? Работа, конечно, не сахар…

— Согласен! — выпалил я. — Когда приступать?

— Да хоть сегодня. Сходи к бригадиру фермы, к Анне Константиновне, она тебе всё покажет.

И я не стал откладывать с этим — Анна Константиновна, грузная женщина лет пятидесяти с красным от постоянного загара лицом, встретила меня правда без особого энтузиазма.

— Ты? На ферму? — она окинула меня скептическим взглядом. — Да ты ж городской почти, книжки всё читаешь. Не боишься руки запачкать?

— Не боюсь, Анна Константиновна, — твёрдо ответил я. — Я сильный, выносливый. Справлюсь.

— Ну-ну, — хмыкнула она. — Ладно, пойдём, покажу фронт работ.

Ферма встретила меня характерным запахом и мычанием коров. И Константиновна провела краткий инструктаж.

— Значит так, Сенька. Твоя задача — убирать навоз, разносить корм, следить за поилками. Начало в шесть утра, заканчиваешь, когда всё сделаешь. Ясно?

— Ясно.

— И ещё, — она строго посмотрела на меня, — коров не пугать! Они от испуга молоко теряют.

— Понял, не буду пугать.

— Хорошо — завтра в шесть жду.

***

Первый рабочий день начался в полшестого утра. Я пришёл на ферму даже раньше Константиновны. И она, увидев меня, удивлённо подняла брови.

— Гляди-ка, пришёл всё-таки. Думала, передумаешь.

— Я слово держу, — ответил ей.

— Ну, держи-держи. Вот тебе вилы, лопата, тачка. Начинай с дальнего конца.

Работа же оказалась тяжёлой, но не сложной. Я методично чистил стойла, вывозил навоз, подсыпал свежую солому. Коровы косились на меня с любопытством, но не нервничали. Видимо, чувствовали, что я не причиню им вреда. Так что к обеду я уже управился с половиной фермы. Руки гудели, спина ныла, но я был доволен. Это была хорошая физическая нагрузка, не хуже моих тренировок.

А во время обеденного перерыва ко мне подсела доярка тётя Валя.

— Молодец, Сенька! Не ожидала, что ты так справишься. Степаныч обычно до вечера копается.

— Спасибо, тёть Валь. Я стараюсь.

— А чего это ты вдруг на ферму пошёл? Говорят, ты в военное училище собрался?

— Да, собрался. Деньги нужны на дорогу, да на первое время.

— Дело хорошее, — кивнула она. — Мой Колька тоже в армии служит, в танковых войсках. Пишет, что служба нравится.

И после обеда я продолжил работу. Но когда добрался до последнего стойла, случилось непредвиденное. Молодой бычок, которого я не заметил в углу, вдруг решил, что я представляю для него угрозу. Он опустил голову и двинулся на меня. Я среагировал мгновенно — отскочил в сторону, перехватил вилы поудобнее и крикнул:

— Стоять!

Бычок замер, удивлённый моей реакцией, и в этот момент в стойло вбежала Анна Константиновна.

— Что тут происходит? Сенька, ты цел? — протараторила она.

— Цел, Анна Константиновна. Просто познакомился с местным охранником, — я кивнул на бычка, который уже успокоился и мирно жевал сено.

— Ох, это ж! Забыла тебя предупредить, он у нас с характером, — всплеснула руками Константиновна. — Но ты молодец, не растерялся.

— Бывает, — пожал я плечами.

И к концу дня я закончил всю работу. Бригадир же осмотрела ферму и удовлетворённо кивнула.

— Хорошо, Сенька. Даже лучше, чем Степаныч делает. Приходи завтра.

— Спасибо, Анна Константиновна. А насчёт оплаты...

— Не волнуйся, всё будет по-честному. За неделю получишь рублей тридцать, если так же будешь стараться, — улыбнулась она добродушно.

Тридцать рублей! Это же неплохие деньги для подработки — люди в городе на заводе за месяц по сто двадцать-сто сорок получают. Видимо, в совхозе за тяжёлую работу доплачивают. Этого должно хватить на поездку в город и на ставку. Так что я довольно улыбнулся.

— Буду стараться, Анна Константиновна.

Возвращаясь же домой, я мысленно прикидывал — пару недель работы на ферме, потом поездка в город, ставка на бой Дурана с Дэйви Муром... Если всё пойдёт по плану, у меня будут деньги, а они мне могут пригодиться даже в самом училище. А пока — снова тренировки и учёба. Я знаю, что справлюсь. В конце концов, я уже проходил этот путь однажды. Теперь у меня есть шанс пройти его ещё лучше…

Временем позже

Отработал я значит недельку на ферме и у меня наконец законный выходной. Константиновна даже похвалила — говорит, так чисто стойла давно не выглядели. Выдала мне тридцать пять рублей — на пятёрку больше, чем обещала. Я сложил деньги в нагрудный карман рубашки, прижал рукой — тут они, греют душу.

И вернувшись домой, лежу, значит, на кровати, перечитываю конспекты по физике, когда вдруг слышу характерный треск мотоцикла и пронзительный гудок под окном. Выглядываю — Мишка на своём другом мотоцикле — стареньком "Иж-Планета-3" с коляской. Мотоцикл потрёпанный, но ухоженный и хром на руле начищен до блеска. В коляске теснятся Борька с Максимом, машут мне руками.

— Сенька! — кричит Мишка, заглушив двигатель. — Выходи, поехали на речку шашлыки делать!

— Какие шашлыки? — высовываюсь я из окна. — У меня занятия...

— Да брось ты свои книжки! — Мишка снимает мотоциклетные очки. — Прокатимся с ветерком!

Для наглядности он пару раз газует, и мотоцикл отзывается громким рыком.

— Мясо уже замариновано! — кричит из коляски Борька. — Мамка с утра помогла!

Я поколебался … С одной стороны, надо готовиться к поступлению. С другой — я уже неделю вкалывал на ферме, да и в прошлой жизни слишком мало времени проводил с друзьями…

— Ладно, уговорили! — кричу я. — Сейчас выйду!

Натянул штаны, футболку, схватил из тумбочки немного денег из заработанных — пригодятся. И выбегаю во двор.

— Ну ты даёшь, — Мишка хлопает меня по плечу. — Думал, придётся тебя силком тащить.

— Всё работа да работа, — поддакивает Максим. — Надо и отдыхать иногда.

— Сначала в магазин заедем, — говорит Мишка. — Надо хлеба взять и может, ещё чего.

И заводит мотоцикл, я пристраиваюсь на заднем сиденье, обхватив его за пояс. Мы быстро домчали до единственного деревенского магазина — это небольшое одноэтажное здание с вывеской "Продукты". Внутри прохладно и полутемно. Прилавки расставлены буквой "П", за ними — полки с немногочисленным товаром. Продавщица Тамара Львовна была женщиной бальзаковского возраста с рыжими завитыми волосами.

— Явились, голубчики. Что на этот раз? — спросила она у нас.

— Здрасьте, Тамара Львовна, — вежливо здороваюсь я. — Нам бы хлеба.

— Батон или чёрный? — вздохнула продавщица.

— И того, и другого, — ответил я, выкладывая на прилавок деньги.

В магазине же, кроме нас, ещё несколько человек. Бабка Нюра придирчиво выбирала крупу, дядя Степан, местный механизатор, покупал сигареты "Прима".

— Сенька, говорят, ты на ферме работаешь? — поинтересовался у меня в этот момент дядя Степан.

— Да, дядь Степ, подрабатываю немного.

— Молодец, — одобрительно кивает он. — Не то, что эти охламоны, — кивает на моих друзей.

— Эй, мы тоже работаем! — возмущается Борька. — Я вон отцу с сенокосом помогал!

— Ага, целых два дня, — смеётся дядя Степан.

— Тамара Львовна, а лимонад у вас есть? — в этот момент заговорил Максим.

— Есть, но тёплый, — отвечает продавщица. — Холодильник вчера сломался, мастера из райцентра только в понедельник обещали приехать.

— А ничего, мы в речке охладим, — говорит Мишка.

И взяв хлеб, три бутылки лимонада "Буратино" и пачку печенья "Юбилейное", мы вышли из магазина. А лук, помидоры и огурцы свои есть — деревня все-таки — парни уже все взяли. И каким-то чудом нам удаётся распихать продукты по карманам и за пазуху. Мишка заводит мотоцикл, и мы, нагруженные, как верблюды, отправляемся к речке с кастрюлей мяса.

На берегу уже были компании — несколько семей с детьми, группа парней с гитарой. Но мы выбирали место подальше, под старыми ивами, где есть готовое кострище.

— Так, Борька, ты за дрова отвечаешь, — командует Мишка. — Максим, готовь шампуры и мясо. Сенька, поможешь мне с костром.

В общем каждый занимался своим делом. Я вот собирал сухие ветки, уложил их шалашиком, а Мишка чиркнул спичками. Борька же тоже довольно быстро принес охапку хвороста, а Максим нанизал куски маринованной свинины на самодельные шампуры из проволоки.

— А музыка будет? — поинтересовался я, а то какие же шашлыки на природе и без музыки — не на похоронах же.

— Обижаешь! — Мишка достал из коляски мотоцикла портативный кассетный магнитофон "Романтика-М". — Батарейки новые, должно на весь день хватить.

Он вставил кассету, и из динамиков раздались звуки гитары — какая-то популярная песня. Костёр тем временем разгорелся и мы устроились вокруг него. Мишка же умело жарил шашлык, периодически переворачивая шампуры.

— Сенька, а чего ты вдруг на ферму пошёл? — спросил меня Борька, открывая бутылку лимонада. — Ты ж вроде всегда книжки читал.

— Деньги нужны, — отвечаю я. — В военное училище поступать буду, на дорогу копил и на первое время.

— Серьёзно? — удивляется Максим. — А я все же думал, ты в конце концов передумаешь и в институт пойдёшь, на инженера там, или на врача.

— Ну, за будущего офицера! — Мишка же поднял бутылку лимонада. — Чтоб поступил!

И мы чокнулись бутылками. А что же касается шашлыка, то он получился отменный — сочный, с дымком, мясо таяло во рту.

— А помните, как мы в прошлом году здесь же сидели, и Кирюха с дружками припёрся? — вспоминает потом Борька во время еды. — Драка была знатная.

— Да уж, — киваю я, вспоминая еще и недавнюю стычку с желтозубым Кирюхой у клуба. — Он тот ещё гад.

— Зато как ты ему тогда врезал! — восхищённо говорит Максим.

И мы посмеялись над этим. А потом разговаривали кто о чем — Мишка рассказал, как ремонтировал мотоцикл, Борька хвастался, что познакомился с новенькой девчонкой из соседней деревни. Максим поделился планами насчет будущего. В общем время пролетело незаметно. Солнце уже клонилось к закату, когда мы решили собираться домой.

— Ну что, по домам? — предложил первым Мишка, туша остатки костра.

— Давайте, — соглашаюсь я. — Завтра мне снова на ферму.

И мы, собрав мусор, уложили все в газеты — не дело оставлять после себя бардак. А потом снова утрамбовались на мотоцикл, как кильки в банке, и поехали домой. И мы уже почти доехали до деревни, когда Максим вдруг крикнул.

— Мишка, тормози! Впереди гаишники!

И действительно, на повороте стоит милицейский УАЗ-469 с характерной бело-синей раскраской и проблесковым маячком. Рядом — двое инспекторов ГАИ в форменных рубашках и фуражках. Но вместо того, чтобы остановиться, Мишка вдруг газует и сворачивает на просёлочную дорогу.

— Ты чего?! — кричу я ему в ухо.

— Прав у меня нет! — орёт он в ответ, перекрикивая рёв мотора.

— Как нет?! — я в шоке.

— Да вот так! Я без спроса у отца взял! — кричит Мишка.

Борька же и Максим в коляске хохочут как безумные, а я и сам почему-то начинаю смеяться, будто и правда вдруг резко вспомнил юношество. В зеркале же заднего вида видно, как УАЗик разворачивается и устремляется за нами.

— Они нас догонят! — кричу я.

— Не догонят! — уверенно отвечает Мишка. — Я тут каждую тропинку знаю!

И мы несёмся по просёлочной дороге, петляя между деревьями. Мотоцикл подпрыгивает на кочках, нас трясёт, но Мишка держит руль крепко. Сзади уже слышен вой милицейской сирены. Но вылетев на окраину деревни, Мишка резко сворачивает за угол сарая и тормозит. И тут мы видим его — желтозубого Кирюху, который сидит на корточках за воротами своего дома и курит папиросу.

— Кирюха! — кричит ему нехотя Мишка, но деваться-то нам всё равно некуда. — Выручай! Гаишники гонятся!

Кирюха же сразу вскакивает и бросает папиросу.

— Чего натворили? — крикнул нам.

— Да ничего! Просто у меня прав нет!

Кирилл секунду думает, потом машет рукой.

— Давайте ко мне во двор, быстро!

Он распахнул ворота и мы въехали. Кирюха быстро закрыл ворота и скомандовал.

— Мой мотоцикл в сарай загоняйте! — у него тоже был во дворе свой мотоцикл с коляской.

Мишка заглушил двигатель, и мы вчетвером затолкали мотоцикл Кирюхи в сарай. У него тоже имелся "Иж".

— Сейчас, — Кирюха же схватил отвёртку и быстро открутил номера со своего мотоцикла. — Мишка, давай свою куртку и кепку!

И мой кудрявый друг проделал всё быстро. Кирилл надел их и прикрутил свои номера на Мишкин мотоцикл.

— У тебя права есть? — спрашиваю я Кирюху.

— Есть, — кивает он.

В этот момент уже совсем рядом слышится визг тормозов — УАЗик остановился у ворот. И в ворота почти сразу начали стучать.

— Открывай! Милиция! — раздаётся командный голос.

Кирюха подмигивает нам, поправляет кепку и идёт открывать ворота. Мы с Борькой и Максимом жмёмся к стене сарая, стараясь не привлекать внимания, а Мишка прячется в сенях дома.

— В чём проблема, товарищи милиционеры? — спокойно спрашивает Кирюха, распахивая ворота.

В проёме появляются двое — старший лейтенант с усами и молодой сержант. Оба выглядят раздражёнными.

— Проблема в том, что ты удираешь от сотрудников ГАИ! — строго говорит старлей. — Мы просто хотели проверить документы, а ты устроил гонки!

— Я? — Кирюха изображает удивление. — Да я только что приехал, никуда не убегал.

— Не ври! — сержант указывает на мотоцикл. — Мы видели этот "Иж" с коляской!

Инспекторы подходят к мотоциклу, внимательно осматривают его, проверяют номера.

— Документы на транспортное средство и водительское удостоверение! — требует старший лейтенант.

Кирюха с абсолютно невозмутимым видом достаёт права и техпаспорт на мотоцикл.

— Пожалуйста, всё в порядке, — говорит он, протягивая документы.

Инспектор внимательно изучает права и сверяет фотографию с лицом Кирюхи.

— Козлов Кирилл Савельевич, — читает он вслух. — Так это твой мотоцикл?

— Мой, — кивает Кирюха. — Отец подарил.

Старлей хмурится, сверяя номера в техпаспорте с номерами на мотоцикле.

— А почему удирал? — не унимается сержант.

— Я же говорю, никуда не удирал, — Кирюха пожимает плечами, а потом, словно что-то вспомнив, хлопает себя по лбу. — А, вы, наверное, видели, как я быстро ехал? Так это... — он вдруг толкает меня локтем в плечо, — у моего друга живот прихватило! Его срочно надо было до туалета довезти!

Такого я конечно ожидать не мог, но я не лыком шит и быстро включился в игру — схватившись за живот, стал корчиться, изображая страдание.

— Ой, не могу больше! — стону я и, согнувшись, бегу к деревянному туалету в дальнем углу двора.

Инспекторы же переглядываются. Сержант даже усмехается, а старлей смотрит с сомнением — наблюдал я за ними через щель в досках.

— Может, парня в медпункт подвезти надо? — неожиданно предлагает сержант. — В райцентре фельдшер есть.

— Не надо, спасибо! — кричу я из туалета. — Сейчас полегчает!

— Если что, в сельсовет сходим, — говорит Кирюха. — Там телефон есть, фельдшера вызовем.

И старлей возвращает документы Кирюхе.

— Ладно, но в следующий раз не гоняй так, даже если у друга... проблемы, — говорит он строго. — И шлем надевай, по правилам положено.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — по-военному отвечает Кирюха. — Больше не повторится!

Инспекторы ещё раз окидывают нас подозрительным взглядом, но всё же уходят. И мы слышим, как заводится УАЗик и уезжает. Кирюха даже потом выглянул за ворота, убеждаясь, что милиция действительно уехала, и помахал им рукой.

— Чисто! Мишка, вылезай!

Мишка выскочил из дома, и мы все вдруг начинаем хохотать как сумасшедшие. Смеёмся до слёз, до колик в животе.

— Ты видел их лица? — Борька держался за живот. — Когда Сенька в туалет побежал!

— А как Кирюха документы показывал! — вторил ему Максим.

— Ну, Кирюха, ты даёшь! — Мишка похлопал его по плечу. — Не ожидал от тебя такого!

— Да ладно, — Кирюха снял Мишкину кепку и куртку, возвращая ему. — Против ментов всегда надо держаться вместе.

— Слушай, а я думал, ты на нас зуб имеешь, — сказал я, вспоминая нашу недавнюю стычку у клуба. — Ты же тогда на меня с ножом кидался.

— Да брось, — отмахнулся Кирюха. — Погорячился тогда. Ты мне тоже хорошо врезал потом, считай, квиты.

Мы поглядели друг на друга, и я вдруг понял, что действительно не держу больше на него зла. Протягиваю руку.

— Спасибо, что выручил.

— Да не за что, — Кирюха крепко пожал мою руку, потом хлопнул по плечу. — Теперь вы мне должны, — он усмехнулся. — Да, шучу. Но с вас бутылка лимонада, когда в следующий раз на речку поедете.

— Заметано! — Мишка снова надел свою кепку. — Слушай, а давай с нами? В воскресенье.

— А чего, можно, — неожиданно согласился Кирюха. — Только мясо я сам замариную, по своему рецепту.

— Договорились! — Борька радостно потер руки.

А мы помогли Кирюхе открутить его номера с Мишкиного мотоцикла и вернуть на свой. Потом попрощались и, всё ещё посмеиваясь, разошлись по домам.

И вот иду я домой и думаю — странная штука жизнь… Ещё вчера мы с Кирюхой были врагами, а сегодня он нас выручил, и мы, кажется, подружились. Может, в этом и есть какая-то высшая справедливость? Не держать зла, уметь прощать и находить общий язык даже с теми, с кем раньше враждовал…

Вернувшись же домой после приключения с милицией, я сразу же сел за учебники. Время поджимало — до вступительных экзаменов в военное училище оставалось всего ничего, а мне нужно было подтянуть физику и математику. Батя не зря говорил — "Хочешь быть офицером — будь готов к тому, что голова должна работать не хуже кулаков". Просидел в общем над задачами до полуночи, пока мать не заглянула в комнату.

— Сенька, ты бы лёг уже. Завтра на ферму рано вставать.

— Сейчас, мам, ещё одну задачу решу.

В общем в тот день я лёг поздновато всё же и с трудом проснулся. Работа пусть и тяжёлая, но я уже привык. А после смены — пробежка пять километров, потом отжимания и подтягивания на перекладине. Боксёрскую грушу тоже не забываю — колочу по ней каждый день по полчаса минимум. Руки должны помнить.

Так прошла неделя в общем. И вот наступил тот самый день, которого я ждал. День, когда должен был состояться бой Роберто Дурана с Дэйви Муром. Встал я рано утром, надел свою лучшую рубашку — синюю, в клетку, которую мать купила мне на прошлый день рождения.

— Ты куда это вырядился? — спросил батя, увидев меня в дверях.

— В город еду, по делам, — ответил я как можно спокойнее.

— По каким ещё делам?

— Книжки для подготовки хочу посмотреть в книжном. И... ну, по своим делам.

Батя хмыкнул, но больше вопросов задавать не стал. Я взял же с собой все свои сбережения — 120 рублей. Сложил их в нагрудный карман рубашки, застегнул на пуговицу и отправился на автобусную остановку.

Автобус до города шёл несколько часов и я уснул даже несмотря на то, что трясло на ухабах. В городе же первым делом направился к гостинице — единственному месту, где, по слухам, принимали ставки на спортивные события. Конечно, официально букмекерских контор в СССР не существовало, но подпольный тотализатор процветал.

Гостиница эта — трёхэтажное серое здание с облупившейся штукатуркой — ничем не выделялась среди других построек. Я зашёл внутрь, огляделся. В холле — потёртые кресла, журнальный столик с газетами, за стойкой администратора — блондинка с чёлкой лет тридцати пяти.

— Тебе чего, мальчик? — спросила она, оглядывая меня с подозрением.

— Я к Михалычу, — сказал я тихо, вспомнив имя, которое слышал от мужиков в райцентре.

— Какому ещё Михалычу? — нахмурилась администраторша.

— Ну, который... спортом интересуется, — я многозначительно поднял брови.

Женщина окинула меня ещё одним подозрительным взглядом, потом наклонилась и прошептала:

— Третий этаж, номер 312. Только смотри, без глупостей.

Я поднялся по лестнице на третий этаж, нашёл нужную дверь и постучал. Открыл мужчина лет сорока, с залысинами и в очках с толстыми стёклами. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки.

— Тебе чего? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы.

— Я... это... на бокс поставить хочу, — сказал я, стараясь говорить уверенно.

— Какой ещё бокс? — он сделал вид, что не понимает.

— Дуран — Мур. Сегодня.

Мужчина помолчал, потом отступил в сторону.

— Заходи.

В номере было накурено. За столом сидели ещё двое мужчин — один лысый, с золотой цепью на шее, второй — молодой, спортивного телосложения, в спортивном костюме.

— Кого привёл, Михалыч? — спросил лысый.

— Да вот, пацан на бокс ставить хочет, — ответил Михалыч, закрывая дверь.

— На какой бокс? — лысый усмехнулся.

— Дуран — Мур, — повторил я.

— И на кого ставить будешь? — спросил молодой.

— На Дурана, — уверенно ответил я.

— На Дурана? — лысый расхохотался. — Парень, ты что, с дуба рухнул? Дэйви Мур молодой, быстрый! Он Дурана в порошок сотрёт!

— Не сотрёт, — упрямо сказал я. — Мур ещё зелёный. Дуран же — это "Каменные руки", легенда. У него опыт огромный, он уже чемпион мира был в лёгком весе.

Мужчины переглянулись.

— А ты, я смотрю, разбираешься, — сказал Михалыч с интересом. — Сам боксируешь?

— Немного, — скромно ответил я.

— И сколько ставить хочешь? — спросил лысый.

— Сто двадцать рублей, — я достал деньги из кармана.

— Серьёзно, да? — лысый присвистнул. — Коэффициент на Дурана — 3 к 1. Если выиграешь — получишь триста шестьдесят рублей.

— Я знаю, — кивнул я.

— Ну смотри, пацан, — лысый пожал плечами. — Твои деньги.

Михалыч достал из ящика стола потрёпанную тетрадь, записал что-то, потом оторвал клочок бумаги и что-то нацарапал на нём.

— Вот твоя квитанция. Приходи завтра после обеда, если выиграешь — получишь деньги.

— А разве мы не будем смотреть бой? — спросил я.

— Будем, конечно, — усмехнулся Михалыч. — Но не здесь. В "Спортивном" баре, у нас там телевизор цветной. Приходи к одиннадцати вечера, если хочешь.

Я кивнул, спрятал квитанцию в карман и вышел из номера. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я только что поставил все свои сбережения на бой, результат которого знал наверняка. Дуран победит техническим нокаутом в восьмом раунде — я помнил это из будущего. Мур будет драться храбро, но опыт панамца и его знаменитые "каменные руки" сделают своё дело. Это было почти как жульничество, но... разве я виноват, что хорошо разбираюсь в боксе?

***

Вечером же я снова приехал в город. "Спортивный" бар находился в полуподвальном помещении недалеко от гостиницы. Внутри было накурено, пахло пивом и чем-то жареным. За стойкой бармен протирал стаканы, а в углу на тумбочке стоял цветной телевизор "Рубин". Вокруг него уже собралась небольшая толпа — человек пятнадцать мужчин разного возраста. Я заметил Михалыча и его компанию за столиком в углу и подошёл к ним.

— А, пацан-боксёр! — усмехнулся лысый. — Пришёл посмотреть, как твои денежки сгорят?

— Посмотрим, — ответил я спокойно.

Бой начался около полуночи. Все в баре замолчали, уставившись в экран. Я знал, что увижу — Дуран будет использовать свой опыт и агрессивный стиль против молодого американца Дэйви Мура. Панамец с его знаменитыми "каменными руками" будет методично разбирать защиту противника. В восьмом раунде Дуран проведёт мощный левый хук, который отправит Мура в нокдаун, а затем добьёт его серией ударов. Рефери остановит бой — технический нокаут. И именно это и происходило на экране...

— Что-то американец сегодня не в форме, — пробормотал кто-то из зрителей после седьмого раунда.

— Дуран его прессует, — отозвался другой. — Опыт берёт своё.

К восьмому же раунду уже всем было ясно... Дуран провёл мощный левый хук, Мур упал, поднялся, но панамец добил его серией жёстких ударов. Рефери остановил бой. В баре воцарилась тишина. Потом кто-то выругался, кто-то застонал. А я оглянулся на Михалыча — он смотрел на меня с каким-то странным выражением лица.

— Ну что, пацан, — сказал лысый, подходя ко мне. — Ты выиграл. Приходи завтра за деньгами.

И я так и сделал — приехал на следующий день в гостиницу. Михалыч отсчитал мне четыреста восемьдесят рублей.

— Как ты узнал? — спросил он, когда я уже собирался уходить.

— Что узнал?

— Что Дуран победит. Ты ведь был уверен.

— Просто хорошо разбираюсь в боксе, — пожал я плечами.

— Ну-ну, — Михалыч улыбнулся. — Если ещё захочешь поставить — приходи. Только учти, в следующий раз коэффициент будет не таким выгодным.

И я вышел из гостиницы с деньгами в кармане и направился к автобусной остановке. Четыреста восемьдесят рублей! Это были огромные деньги — больше, чем батя зарабатывал за три месяца. На эти деньги можно было купить хороший костюм, собрать себя на учёбу и родителям помочь. Но я был так погружён в свои мысли, что не заметил, как за мной увязались двое парней. А очнулся только когда рядом со мной резко затормозила чёрная "Волга" с тонированными стёклами, и из неё выскочили ещё двое.

— Эй, пацан, стой! — крикнул один из них, крепкий мужик.

Я остановился и оглянулся — четверо. Двое спереди, двое сзади. У одного в руке что-то блеснуло — нож, а у второго в кармане вообще вроде ствол выпирает.

— Чего вам надо? — спросил я.

— Деньги гони, — сказал мужик. — Мы видели, как ты из гостиницы выходил. Знаем, что выиграл.

— Какие деньги? — я попятился.

— Не придуривайся, — мужик сделал шаг ко мне. — Гони бабки по-хорошему, и разойдёмся.

Я лихорадочно соображал. До автобусной остановки — метров двести. До ближайшего телефона-автомата — примерно столько же, но в другую сторону. Вокруг — ни души, улица пустая.

— Ладно, — сказал я, делая вид, что сдаюсь. — Только давайте без глупостей.

Я медленно полез в карман, как будто за деньгами, а сам резко развернулся и со всей силы ударил ближайшего бандита прямым в челюсть. Он отлетел на пару метров и рухнул на асфальт. Второй сразу замахнулся ножом, но я успел перехватить его руку и провести апперкот в подбородок. Нож выпал из его руки, а сам он согнулся от боли.

— Держи его! — заорал мужик в куртке, бросаясь ко мне.

Я увернулся от его удара, провёл серию — левый, правый, снова левый — и бросился бежать. Позади раздались крики и топот ног, а я петлял как мог — ну хоть вроде не тупые оказались и не стали стрелять, чтобы на шум кто-то не заявился всё-таки. Я же слышал, как завелась "Волга" и как она рванула с места.

Ну а я свернул в ближайший переулок, потом ещё в один. И бежал что было сил, петляя между домами. Сзади слышался рёв мотора — они искали меня на машине. Но благо я добрался до автовокзала, где всё же было людно. Затерялся в толпе, дождался автобуса и, тяжело дыша, забрался на заднее сиденье. И только когда автобус тронулся, я позволил себе перевести дух.

Что ж, деньги были при мне, целые и невредимые. Я ощупал карман — все четыреста восемьдесят рублей на месте. Сердце колотилось как бешеное, но постепенно я успокаивался. Глядя в окно автобуса на проплывающие мимо поля, я думал о том, что теперь у меня есть настоящее богатство.

Четыреста восемьдесят рублей! На эти деньги я смогу купить себе всё необходимое. И главное — не придётся просить у родителей. Знаю, как им тяжело даётся каждая копейка.

Только вот придётся объяснять, откуда деньги взялись. Не скажешь же, что из будущего знал результат боя. Скажу как есть — на ферме заработал, поставил на бой и что мне чисто повезло. Когда же автобус подъехал к нашей деревне, стояла густая тьма, а дома горел свет. Я открыл калитку, прошёл через двор.

— Явился, — сказал батя, когда я вошёл в дом. — Где пропадал целый день?

— В городе был, — ответил я, разуваясь.

Мать хлопотала у печи, что-то помешивая в кастрюле.

— Голодный, поди? — спросила она. — Садись, сейчас картошку достану.

Я сел за стол и меня немного напрягало, что они не спали в такой час. Но я положил перед собой сложенные купюры. Четыре сотенные и восемь десяток.

— Это что? — мать обернулась, увидела деньги и ахнула. — Откуда?

А батя нахмурился и подошёл ближе.

— Сенька, ты где деньги взял? — в его голосе звучала тревога.

— Заработал, — ответил я. — На ферме деньги получил, а потом... потом на бой поставил — на бокс.

— На какой ещё бой? — батя сел напротив меня, глядя недоверчиво.

— Дурана против Мура. Я поставил на Дурана, и он выиграл.

— Господи, Сенька, да ты что! Это ж азартные игры! Ужас-то какой! — мать ахнула. — И что это за имена такие заграничные? А если кто узнает, чем ты занимаешься! Ещё милиция нагрянет!

— Какой ещё бокс? — а батя смотрел на меня с подозрением. — Ты ж сроду боксом не интересовался. И откуда ты знал, на кого ставить?

— Интересовался, — возразил я. — Просто не говорил. А про бой этот... ну, я слышал от ребят, что Мур уступает в опыте Дурану.

— И сколько ты поставил? — спросил батя.

— Сто двадцать рублей. Все, что на ферме заработал.

— Сто двадцать?! — батя вскочил со стула. — Да ты с ума сошёл! А если бы проиграл?!

— Но я же выиграл, — тихо сказал я.

— Это азарт, Сенька! — батя стукнул кулаком по столу. — Сегодня повезло, завтра всё спустишь! Так и до беды недалеко!

Мать тихо всхлипывала у печи.

— Я не буду больше, бать, — сказал я, глядя ему в глаза. — Честное слово. Просто... я не хотел быть вам обузой. Знаю, что вам тяжело.

Батя смотрел на меня долго, потом медленно опустился на стул.

— Эх, Сенька, Сенька... — он покачал головой. — Понимаю я всё. Только не таким путём надо деньги добывать.

— Я больше не буду, правда, — повторил я. — Это первый и последний раз.

— Смотри у меня, — батя погрозил пальцем, но в голосе уже не было злости. — Узнаю, что опять на что-то ставишь — ремня всыплю, хоть ты и взрослый уже.

— Не буду, — кивнул я.

— Ну ладно, — батя вздохнул. — Что с тобой делать... Мать, неси ужинать, что ли. Второй раз из-за тебя поужинаем. А то мать глаз не могла сомкнуть, пока тебя дома не было.

Мать же поставила на стол дымящуюся картошку, достала соленья. Я же положил три сотенные и сорок десятирублёвых купюр перед отцом.

— Это вам. На хозяйство.

Батя посмотрел на деньги, потом на меня, и я увидел, как в его глазах что-то дрогнуло.

— Спасибо, сынок, — сказал он тихо. — Только смотри, чтоб больше никаких ставок.

— Обещаю, — я улыбнулся.

Ужинали мы молча. Я думал о том, что всё обошлось. И о том, что родителям будет чуточку легче — пусть они и не мои настоящие родители…

Глава 5

Август уже вот-вот скоро вступит в свои права, а я, сдав все вступительные экзамены в училище, собрал необходимые вещи — пришло время отправляться на учёбу. Автобус, как назло, сегодня не ходил, и отец попросил своего давнего товарища Тимофеевича доставить меня на лошади до райцентра, откуда я уже самостоятельно должен был добраться на автобусе до города.

Родители снарядили меня в дорогу основательно. Мать заботливо уложила маринованные огурцы и помидоры, обернув банки старыми полотенцами, чтобы не разбились. Насушила сухарей, насыпала в холщовый мешочек лесных орехов. Батя же водрузил на телегу объёмную сумку с домашним салом, несколько банок сгущёнки, пачку индийского чая и горсть карамелек "Мишка косолапый".

— Батя, зачем столько всего? — вздохнул я с досадой. — Я же говорил, что могут не пропустить с этим добром в казарму.

— Если старшина попадётся толковый, то всё будет в порядке, — отмахнулся отец. — Скажешь, что из деревни приехал — сделают поблажку, тебе ведь в город отсюда гостинцев не навозишься. Да и быстрее со всеми подружишься, угостишь новых товарищей.

— Отец дело говорит, — поддержала мать, поправляя выцветший ситцевый платок. — Люди сказывали, многих с продуктами пропускают. Как же ты там без домашнего сала и солений обходиться будешь?

— Именно, — подхватил отец, назидательно подняв указательный палец. — В училище тебя не будут так кормить, как дома. Это тебе не мамины наваристые борщи да щи.

В это время к нашей избе неторопливо подошли Мишка с Кириллом и приветственно помахали мне.

— А Борька с Максимом уже уехали учиться? — улыбнулся я, обрадовавшись друзьям.

— Ага, — кивнул Миша, своим коренастым телосложением напоминавший медведя. — Я вот тоже скоро на ЗИЛ подамся.

— Ты главное без прав за руль не садись, — усмехнулся я. — А то Кирилла рядом может не оказаться.

Мы рассмеялись, а родители недоумённо переглянулись, но в наш разговор вмешиваться не стали — понимали, что у молодёжи свои секреты.

— А ты, Кирилл, куда? — спросил я, переводя взгляд на второго товарища.

— В армию пойду, — пожал он плечами и закурил "Прибой", щурясь от едкого дыма.

— Понятно, ну ты там осторожнее, — проговорил я с внезапной серьезностью.

Странная мысль пронзила меня… Сейчас ведь в Афганистане далеко не спокойно... И те кто потом от туда вернулись говорили, что вернулись они совсем другими людьми и в совершенно иную страну. Ведь вскоре всё изменится… А ещё говорили, что даже если вернёшься оттуда живым, то внутри уже не будешь прежним. И всё же армии не избежать после военного училища. Но это не суть — сначала просто в армии пробуду год, а в Афган в первый год никто никого так сразу не заберет.

— Постараюсь, — кивнул Кирилл, выпуская сизый дым. — Может, увидимся потом.

— Да, — ответил я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось бы.

— Ехать пора, а то на автобус в райцентре опоздаешь, — окликнул нас Тимофеевич, поправляя выцветшую кепку.

Я крепко пожал руки товарищам, позволил родителям поцеловать меня на дорогу, а затем запрыгнул на телегу. Лошадь, тряхнув гривой, неторопливо двинулась в сторону районного центра.

— Счастливо! — крикнул отец мне вдогонку, а мать, украдкой смахнула слезу.

Мишка же молча курил, провожая меня взглядом и махая рукой напоследок. Я не знаю, что заготовила мне здесь судьба, но я во что бы то ни стало должен вернуться сюда — родители будут ждать. Пусть они мне никто, но я для них — единственная родная кровиночка. Так что я обязательно вернусь и проживу эту жизнь. Во всяком случае, вопросов у меня к произошедшему предостаточно...

***

Мой первый день в военном училище оказался удивительно предсказуемым. Ничего принципиально нового для меня там не обнаружилось. Только вот с продуктами меня в казарму не пропустили, так что зря только собирали…

Дальнейшие события развивались по чёткому армейскому сценарию — получил удостоверение курсанта, подвергся ритуальному обнулению волосяного покрова. Затем, как и все, отстоял положенное в очереди за повседневной формой: китель, брюки, фуражка. Для полевых занятий выдали защитную гимнастёрку, брюки навыпуск и хромовые сапоги. После этого нас, новобранцев, разместили в казарме. Там нас ознакомили с правилами внутреннего распорядка. Я полагал, что принятие военной присяги состоится в ближайшие дни, но оказалось, что сначала курс молодого бойца, а потом уже принятие присяги.

И в целом распорядок не вызывал отторжения. Подъём в шесть утра, затем сорок минут зарядки. Учебные занятия — с восьми до тринадцати. Обед и отдых — с тринадцати до четырнадцати тридцати. Практика — с четырнадцати тридцати до семнадцати. Но самым ценным для меня оказался промежуток с восемнадцати тридцати до двадцати одного — время личных нужд и самоподготовки. Именно эти часы я мог посвятить спортивным тренировкам.

Впрочем, интуиция подсказывала: дальше всё будет не столь безоблачно. Вряд ли здесь отсутствует неуставные отношения или личности, которым спокойствие противопоказано... Потому я усиленно наращивал мышечную массу — чтобы при необходимости постоять за себя. А вот учёба тревоги не вызывала — во-первых, всё это я уже проходил, пусть и в другой жизни, а во-вторых, летом основательно проштудировал учебники. Так что ни наука, ни знакомство с оружием меня не пугали — представление имелось.

Так я начал вливаться в жизнь этого заведения. В казарме нас разместили человек сорок. И вот после всех занятий и тренировок, когда старшина роты наконец оставил нас в покое, я завалился на кровать.

— А ты откуда будешь? — спросил меня сосед по койке, худощавый парень по фамилии Рогозин.

— Из Берёзовки.

— Из деревни, значит? Это здорово! — одобрительно кивнул кто-то из толпы рядом.

— А я вот из Омска. Вообще сюда прибыл с семьёй и здесь поступил, — вставил следующий.

Так вот я и начал знакомиться со своими товарищами по учёбе. Но меня беспокоил насущный вопрос — выданная форма оказалась маловата, и её следовало заменить. Особенно учитывая мои тренировки — скоро мышцы окрепнут, и одежда просто разойдётся по швам. А виноватым, разумеется, окажусь я.

— Слушайте, товарищи, у меня проблема, — обратился я к соседям. — Форма мне явно мала. Как бы её поменять?

— Тебе на склад нужно, — хмыкнул Лёха Форсунков, обладатель примечательного картофельного носа. — К прапорщику Гурову. Только это тебе вряд ли поможет, — добавил он, вызвав общий смех.

— Ясно, — кивнул я, мгновенно уловив подтекст. — Что ему нужно взамен?

— Старшекурсники говорят, что Гуров — целое явление! — усмехнулся Форсунков. — Он здесь уже двадцать лет на складе сидит, всё училище через него прошло. И даже если твоя форма на три размера меньше, просто так он ничего не выдаст. А договориться можно только с помощью пол-литра.

— Пол-литра? — задумался я. Задача сложная, но выполнимая. Хотя попадись я с ней — и отчисление обеспечено. — Вы уверены, что это сработает? Как бы Гуров сам меня не выставил с позором за такое предложение.

— Да тут все так делают, Семёнов! — похлопал меня по плечу крепкоплечий Овечкин. — Говорят, Гуров — мужик правильный, никого не закладывает. Только без уважения к нему не подходи. Начинай издалека: "Товарищ прапорщик, может, всё-таки посмотрим другой размер? У меня вот гостинец есть..." — и ставь перед ним заветную бутылку.

— Понял, спасибо.

Я погрузился в размышления о добыче пол-литра. Вариантов было немного, а задачу осложняло отсутствие знакомств среди старших. Можно попытаться договориться с кем-то из местных жителей во время дежурства на КПП, но неизвестно, когда меня туда назначат. Или обратиться к старшекурсникам, у которых больше связей и свободы передвижения, хотя это рискованно. Впрочем, любой вариант таил опасность — даже обращение к вольнонаёмным: техническому персоналу, уборщикам, поварам. Ждать увольнения в город — бред (ее так-то только на третьем курсе можно получать, а вот чтобы нас на первом отпускали это грандиозная редкость. Тянуть приходится чисто до каникул), а родителей просить привезти пол-литра во время редкого посещения — немыслимо.

Решено — налаживаю связь со старшекурсниками, и чем скорее, тем лучше. Откладывать не стал — в личное время отправился на спортивную площадку. Там было немного курсантов, и я рискнул подойти к самому крайнему.

— Разрешите обратиться? — произнёс я, соблюдая субординацию. В этих стенах неуважения не терпели, особенно к старшим курсам. Кто знает, может, он уже и срочную отслужил перед поступлением сюда.

— Вольно, салага, — хмыкнул собеседник, поправляя фуражку с лаковым козырьком. — Чего надобно?

— Семёнов, первый курс, второй взвод, — отчеканил я по уставу.

— Костенков, третий курс. Выкладывай, зачем явился.

— Нужна помощь… Товарищ прапорщик... — я замялся на секунду, но решил говорить прямо. — Мне нужно достать для него поллитровку.

— Гляди-ка, смелый какой! — усмехнулся третьекурсник. — Первый месяц только, а уже за такие дела берёшься!

— Форма моя мала, того и гляди по швам разойдётся. Выбора особо нет. А как мне шепнули — просто так другой размер не выдают.

— Всё ясно, — Костенков понизил голос до полушёпота и настороженно оглянулся. — С тебя двадцать пять рублей! Сам понимаешь — тому дай, этому дай, да и дело рискованное.

Я уже догадывался, что дёшево не обойдётся... Благо деньги имелись.

— Согласен, — и я принес ему деньги.

— Теперь слушай внимательно, — Костенков сжал купюру в кулаке. — Завтра после отбоя жди у туалета второго этажа. И запомни накрепко: если спалишься потом — ты меня не знаешь, я тебя не видел, — он впился в меня цепким, настороженным взглядом. — Понял?

— Так точно.

— И ещё, — Костенков скривил губы в подобии улыбки, — с Гуровым поаккуратнее. Ляпнешь что-нибудь неуважительное — вылетишь вместе с этой поллитровкой отсюда, как пробка из бутылки советского шампанского на Новый год.

— Спасибо, товарищ курсант.

— Иди уже, — Костенков кивнул головой. — И в следующий раз подходи, только если я один и дам знак. Без самодеятельности. И я даже не пойму — ты глупый или отчаянно смелый, раз в первый месяц рискнул вот так к старшему с подобной просьбой подойти, — хмыкнул он с нескрываемым интересом.

Я чётко козырнул — отдал честь и зашагал прочь. Вот и сделан первый шаг во взрослую курсантскую жизнь в этом времени. Особого волнения я не испытывал, хотя попасться, конечно, не хотелось. Да и верить вот так просто курсанту с третьего курса было опрометчиво. Он мог забрать деньги, а потом подкараулить меня со своими дружками после отбоя и преподать "урок жизни" — мол, сам виноват, раз решил устав нарушить. Остался бы я без денег, да ещё и врагов нажил бы, потому что стоять столбом в таком случае не собирался.

Однако это был самый быстрый вариант решения моей проблемы. Риск — благородное дело, к последствиям я готов. А если всё выгорит, то считай, с первых дней обзавёлся полезным знакомством. По всему видно, что обращаться за подобной помощью придётся ещё не раз...

Через пару дней

Костенков всё же оказался верным своему слову, а то я уж было приготовился к худшему. Спрятав бутылку под гимнастёрку, я выбрал свободную минуту и направился на вещевой склад. Прапорщик Гуров оказался настоящим колоссом — под два метра ростом, с пышными усищами и характерной бородавкой на носу, придававшей его лицу особую выразительность.

Когда я переступил порог, он восседал за столом у входа, словно секретарь партийной организации на собрании актива.

— Разрешите обратиться, товарищ прапорщик! — вытянулся я по стойке смирно, чувствя, как гимнастёрка натягивается на плечах.

— Обращайтесь, курсант, — процедил Гуров, не удостоив меня даже мимолётным взглядом. Судя по всему, настроение у него было хуже некуда.

— Товарищ прапорщик, гимнастёрка и брюки малы! Разрешите получить на размер больше? — отчеканил я. Отступать было некуда. Его хмурый вид не вызывал во мне особого трепета — всё-таки за плечами почти полвека жизни. Но здесь приходилось играть свою роль и помнить: времена иные, субординация — превыше всего.

Гуров медленно поднял тяжёлый взгляд и окинул меня с ног до головы, словно прицениваясь. Его усы дрогнули от негодования, как антенны у майского жука.

— По размеру всё выдано, товарищ курсант! А если чего не нравится, могу ещё на размер меньше подобрать! — отрезал он тоном, не предполагающим возражений.

Но такой приговор меня не устраивал. Вспомнив наставления Коли Овечкина, я решил идти ва-банк.

— Товарищ прапорщик, может, всё-таки посмотрим другой размер? — произнёс я с нарочитой небрежностью. Раз уж прыгать в пекло, то с головой. — У меня тут как раз сувенир имеется, — и достал заветную бутылку.

Усы Гурова мгновенно преобразились, приняв форму подковы — верный признак улыбки.

— Ладно, курсант, давай посмотрим твою форму! Может, и найдётся что-то подходящее... — он понизил голос до заговорщического шёпота. — Зайди после ужина, когда народу поменьше будет.

— Так точно!

Покинув склад, я с облегчением выдохнул — испытание пройдено. Неподалёку меня уже поджидали Овечкин, Форсунков и Рогозин.

— Ну что? Как прошло? — первым подскочил широкоплечий верзила Колька, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Сделка заключена, — кивнул я, стараясь скрыть удовлетворение.

— Ха! — Овечкин с силой хлопнул меня по плечу. — Первый урок военной дипломатии освоен. Запомни — что в армии, что в военном училище без уважения никуда. Сегодня ты Гурову бутыль, а завтра он тебе новую шинель без очереди выдаст. Такие вот дела!

Я бы это уважением, конечно, не назвал — скорее вымогательство. Но пока я только осваивался в этой системе, присматривался к её неписаным законам. Дальше придётся учиться брать быка за рога. Пока же я здесь — никто, фамилия без звания. Но это временно…

Дни сменяли друг друга в неумолимом ритме. Я с усердием постигал историю КПСС, военную топографию, высшую математику, огневую подготовку, химзащиту и тактические учения на местности. Предметов хватало с избытком, но, к счастью, учёба давалась мне без особых затруднений. Это позволяло не корпеть над конспектами до глубокой ночи, а посвящать свободное время физическим тренировкам.

Во взводе я нашёл общий язык со многими, но особенно сблизился с Овечкиным, Форсунковым и Рогозиным. Со стороны наша четвёрка, должно быть, выглядела комично… Рогозин — тощий, как телеграфный столб, Форсунков — упитанный, словно колхозный поросёнок на откорме, Овечкин — крепкий, будто из былины сошёл, ну а я — увлечённый наращиванием мускулатуры, словно готовился к съёмкам на киностудии имени Горького.

Поначалу всё шло гладко — и с учёбой справлялись, и на практических занятиях не отставали. Пока Форсункову не взбрело в голову отправиться в самоволку. Нам, курсантам первого курса, увольнительные вообще почти не выдавали, как и второкурсникам, а более старшим и то исключительно как поощрение за безупречную учёбу и дисциплину, да строго по списку. Алексею же не терпелось до каникул — хотелось в город — в кинотеатр сходить, на девушек поглазеть, да перекусить чем-нибудь существеннее казённой пищи.

— Куда тебе ещё есть? На своё пузо-то глянь, — съязвил тогда Пашка Рогозин, поправляя ремень на худосочной талии.

— Меня хоть в отличие от тебя видно, — парировал Алексей, поглаживая округлый живот. — Я всего на пару часов. К утреннему разводу вернусь, вот увидите.

— Не к добру это, Лёха, — покачал головой Коля, сдвинув густые брови.

Но остановить его было невозможно. Кормили нас в училище калорийно, но без изысков, а Форсунков был гурманом от природы. Дождавшись отбоя, он ловко выскользнул через окно казармы и растворился в темноте. Окна располагались высоко, почти у самого потолка, и выходили аккурат к забору — идеальный маршрут для самовольщиков.

Делать нечего — мы улеглись спать. Подъём ранний, а до него нужно успеть идеально заправить койку, одеться по форме и выстроиться на плацу для утреннего развода. Режим в училище соблюдался неукоснительно, всё строго по уставу, без малейших отклонений.

Спал я крепко — от физических и умственных нагрузок засыпаешь мгновенно, без всяких стимуляторов. Мысли о прошлом отступили, времени на рефлексию просто не оставалось. И вот, хорошо поспав, я вдруг услышал приглушенный шёпот.

— Парни, помогите! — доносилось откуда-то сверху.

Я открыл глаза. Проснулся не я один — кровати моих товарищей тоже стояли неподалёку от окна. Поднял глаза и обомлел: в оконном проёме застрял Форсунков, беспомощно болтая ногами снаружи, словно перевёрнутый жук.

— Вытащите меня! Я застрял! — взмолился он, с отчаянием глядя на нас.

Мы с парнями переглянулись в недоумении.

— Ну ты даёшь! — вздохнул Коля. — Вчера же пролез как миленький.

— То было вчера, а сегодня вот! — скорчил кислую мину Алексей, пытаясь протиснуться в узкий проём.

— Хорошо брюхо набил, значит! — усмехнулся Паша.

И большая часть курсантов, натягивая гимнастёрки, разразилась сдержанным смехом, наблюдая эту картину, достойную карикатуры в "Крокодиле".

— Да поел, а тебе что, завидно? — невозмутимо ответил Алексей. — Братцы, только помогите, а?! Вам, между прочим, тоже гостинцев принёс.

— Давайте все вместе, — скомандовал я. — А то нам ещё одеваться и койки заправлять. — Раз-два, взяли!

И мы втроём с Овечкиным и Рогозиным, ухватив Форсункова за руки, стали тянуть его внутрь, но он только кряхтел и не сдвигался с места, да ещё и весь побагровел — того и гляди всё съеденное наружу вернётся.

— Ты как туда пролез вообще? — тяжело задышал Паша.

— Я вчера голодный был, а сегодня сытый, — буркнул ему в ответ Алексей.

Но едва он это произнёс, как в казарме раздался сигнал подъёма.

— Рота, подъём! — прогремел голос дежурного.

— Всё, нам хана, — прошептал Рогозин. — Через пять минут построение, а ты тут в окне торчишь!

— Может, маслом натереть? — усмехнулся Коля.

— Чтобы ему форму испоганить, а потом прапорщик Гуров его на лоскуты порвал? — хмыкнул я. — Нет, не годится. Да и где мы возьмём сейчас.

— Братцы, родненькие, — а Алексей продолжал тем временем с несчастной миной смотреть на нас, — тяните сильнее, пожалуйста! Я вам не только пирожки привёз, но и конфеты!

— А где конфеты? — Рогозин сразу оживился.

— В левом кармане... — мотнул головой Форсунков.

И он хотел ещё что-то добавить, да только дверь казармы распахнулась, и мы все вытянулись по струнке — на пороге появился старший лейтенант Кузеванов, командир взвода.

— Почему не на построении?! — его голос прогремел так, что я чуть не оглох. Вот почему нам всем волосы коротко стригут — чтобы от таких оглушительных воплей мы не лысели раньше времени.

Мы все продолжали хранить молчание, ведь картина и так была яснее ясного... Кузеванов сам быстро заметил неладное — он медленно подошёл к окну и с нескрываемым изумлением уставился на застрявшего Форсункова.

— Я не специально, товарищ старший лейтенант! — затараторил Алексей. — Я просто... застрял!

— Я вижу, что застрял! Не слепой! — рявкнул Кузеванов, багровея. — Это ты так за ночь отъелся, что в окно не влезаешь?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! То есть нет, никак нет... То есть…

— Молчать! — оборвал его Кузеванов. — Значит так, Форсунков! Две недели нарядов вне очереди! Плюс еще неделя за порчу казенного имущества! И еще неделя за то, что из-за тебя придется вызывать мастера! Того гляди на работах и похудеешь.

— Есть четыре недели нарядов, товарищ старший лейтенант! — отчеканил Форсунков, все еще болтаясь в окне.

— А теперь все на построение! У вас пять минут, чтобы собраться! — скомандовал Кузеванов. — А ты, Форсунков, так и будешь торчать в окне, пока не придет мастер!

— Но товарищ старший лейтенант, как же построение? — прогундосил Алексей.

— А ты будешь на построении заочно, — отрезал Кузеванов. — Краснов, — окликнул он курсанта постарше, что пришел с ним, — на построении доложишь, что курсант Форсунков отсутствует по причине... застревания в окне после самовольной отлучки!

— Будет исполнено, товарищ старший лейтенант!

И мы все бегом принялись заправлять кровати и натягивать форму. А Леха стонал в окне, поглядывая на нас, и Коля показал ему кулак, мол, держись, дружище. И уходили мы из казармы под заунывные завывания Форсункова.

Что ж, жизнь в военном училище она такая — и на старуху бывает проруха. Даже когда я в своем времени учился, то между нами была поговорка — "У каждого курсанта рано или поздно бывают черные дни". Старайся не старайся, а рано или поздно в чем-то накосячишь, как выражались у нас в роте. Так что расслабляться не стоит — здесь все строго, как в Уставе внутренней службы, а значит и на мою голову могут выпасть наряды, и это в лучшем случае. Но как говорится — любишь с горочки кататься, люби и саночки возить...

Глава 6

Мой товарищ Алексей месяц без выходных оттрубил в нарядах, и чего только ему не приходилось делать. Подметал территорию метлой и красил бордюры в белый цвет. Словом, испытал на собственной шкуре все "прелести" наказания и уборкой в казарме занимался до седьмого пота. Несколько раз мы пытались ему помочь, но наш командир взвода — старший лейтенант Кузеванов — пригрозил, что тогда и нам наряды назначит. Алексей заметно осунулся, ведь его, ради потехи, даже заставляли таскать документы из одного корпуса в другой, и так по многу раз. Вдвойне тяжелее ему стало, когда он понял, что никакого смысла в этих документах не было.

Однажды мы с Колей остановили его и заглянули в папку с бумагами, а там оказались лишь карикатуры на самого Форсункова и переписка между офицерами о том, как "салага" теперь надолго запомнит свою ошибку с самоволкой. И хотя мы его предупреждали об этом, теперь нам стало его немного жаль.

Впрочем, как говорится, и на старуху бывает проруха. Спустя время и на меня с друзьями чуть не повесили наряды. Это над нами решил поиздеваться заместитель командира взвода — курсант третьего курса Деньцов. Ему и остальным "дедам" показалось это забавной идеей. Нарвались мы, короче говоря, на старшекурсников. И что самое нелепое — Деньцов, будучи сейчас нашим непосредственным командиром отделения, вполне мог способствовать тому, чтобы нас ждали наряды за неповиновение. Уж очень ему хотелось посмеяться над "духами" — видно, скучно ему стало в училище. Одним словом, редкостный самодур...

Выстроил он нас на плацу и давай раздавать всем невыполнимые, абсурдные задачи. Рогозину и Овечкину отдал приказ принести компрессор для надувания противомоскитной сетки.

— Товарищ командир отделения, так ведь комаров уже нет! Сентябрь на дворе! И как же сетку надувать? — естественно, спросил его Коля.

— Овечкин, я не понял, ты что, наряды вне очереди захотел получить? — Деньцов прищурился, скривив хитрую физиономию.

— Никак нет, товарищ командир отделения! — отчеканил Овечкин. — Есть принести компрессор для надувания противомоскитной сетки! — а сам косится на меня, будто спрашивая, что делать. Я же стою в лёгком ступоре, хотя ситуация даже забавная.

Теперь нас, как желторотых, гонять будут. А ведь я этому старшекурснику в отцы гожусь, без преувеличения. Хоть стой, хоть падай. Но ничего не поделаешь — влипли мы по полной программе. "Духам" в военном училище никогда легко не бывает — уважение нужно заслужить.

Что касается меня и Форсункова, то нам приказали принести ведро сжатого воздуха. Весело, ничего не скажешь...

— Парни, что делать-то будем? — занервничал Пашка, как только нас распустили.

— Что-что, — почесал я подбородок. — Компрессор надо доставать. Значит, идём к прапорщику, который за хозчасть и автопарк училища отвечает.

— Ну это понятно, — кивнул Овечкин. — А сетку-то как накачать, чтобы через неё ещё и дышать можно было?

— Приклейте к ней полиэтилен и сделайте маленькие дырочки иглой. Сетка надуется, а воздух не успеет весь уйти, и поток будет — считай, задача выполнена, — вздохнул я.

— Вот именно, — медленно кивнул Алексей, машинально потирая переносицу. — У вас задача решаемая, а нам как сжатый воздух в ведро поместить?

Я повернулся к Лёхе и внимательно посмотрел на него.

— А физику мы зачем изучали? — произнёс я с нажимом. — Именно для таких ситуаций. Возьмём обычное ведро, приварим к нему краник, начнём заполнять сжатым воздухом. Замерим давление манометром и заварим закроем еще перед этим сверху, да заварим. Ну и будем следить, чтобы не было перегрузки. Всё необходимое достанем у прапорщика. За мной, шагом марш.

Шагая в автопарк училища с этой троицей, я размышлял — то ли смеяться над абсурдностью ситуации, то ли плюнуть на всё. Свободное время теперь уйдёт на бессмысленную затею. Пусть старшекурсники потешаются сколько угодно, но мы докажем, что соображаем. Рано или поздно это испытание должно было случиться — без этого в училище никак. Заниматься уборкой, как Алексей, и портить отношения со всеми мне не хотелось, да и отчисляться я не планировал. В голове крутилась одна мысль — довести дело до конца. Включаем смекалку, подготовим "подарки" прапорщику, и дело с концом.

На всю же эту операцию у нас ушло несколько часов. А когда мы представили Деньцову и его приятелям-старшекурсникам наши творения, они сначала рассмеялись, но затем, к нашему удивлению, похвалили за находчивость и выполнение задачи. Трудно было долго издеваться над нами — лица у нас были серьёзные, приказ выполнен, старших по званию мы слушались беспрекословно. А это уже первый шаг к уважению.

Ну, правда, на следующий день нас удивил уже сам Кузеванов. Явился в казарму и скомандовал.

— Взвод, подъём! На построение с тумбочками явиться! — и вышел.

Мы переглянулись в недоумении, хотя это был старый как мир розыгрыш. Нам, "духам", предстояло притащить на плац свои тумбочки просто так — проверка на беспрекословное выполнение команд. Я быстро оделся и скомандовал товарищам хватать прикроватные тумбочки. Они были нелёгкими даже после разгрузки, но опаздывать на построение было недопустимо.

И вот стоим по стойке "смирно", лица бесстрастные, с тумбочками в руках, а старший лейтенант усмехается, но одобрительно кивает. Главное — пережить первый год, дальше будет легче. Пока же нас здесь не воспринимают всерьёз и постоянно учат подчиняться старшим по званию.

В общем, учебные будни были насыщенными, я даже пропускал иногда самоподготовку в свободное время. Мы просто сидели с ребятами в казарме, отдыхали и разговаривали. И в один из таких вечеров пока Коля гладил форму, мы лениво переговаривались, уставившись в потолок.

— Знаете, парни, это может странно звучать, ведь мы только недавно начали обучение, а мне уже хочется домой, — задумчиво произнёс Паша. — У меня бабушка совсем одна на гражданке.

— А родители твои где? — спросил я.

— Отец смылся, как только узнал, что мать беременна, — хмыкнул печально Рогозин. — А мать меня сразу после родов бросила и отказалась воспитывать. Вот бабушка мне вместо матери и стала. Вырастила меня, считай, на ноги поставила.

— Хорошая у тебя бабушка — настоящий герой, — вздохнул Лёха.

— Да, она хоть и на пенсии была, а всё равно работала, чтобы одевать меня и кормить, так что я ей всем обязан. Вот даже здесь, получая курсантское довольствие, отсылаю ей каждый месяц по пять рублей, — я одобрительно похлопал его по плечу, а он, слегка улыбнувшись, обвёл нас взглядом. — Ну а вы, парни? Вас кто-нибудь на гражданке ждёт? Может, у кого-то девушка есть?

— У меня мать с отцом в деревне — у них там своё хозяйство и живность своя, — откинулся я на подушку. — Ну об этом я вам уже и так говорил. Девушки же у меня нет. А после выпуска, как и у всех, служба. Дальше же пока не знаю…

— И это все твои планы на жизнь? — удивился Коля, работая утюгом. — Мечта, может, какая есть?

— Да какая уж там мечта — главное, просто домой вернуться для начала, — махнул я рукой.

А что касается планов, то у меня их и правда не было. Я ведь до сих пор с трудом верю в происходящее... И живу словно на автомате, прикидываясь, что всё в порядке, но у меня просто выбора нет — здесь либо так, либо мне сейчас в дурдом ехать.

— Да уж, — оторвал меня от мыслей Форсунков. — А я вот после выпуска служить буду и "копейку" бы потом себе купил или "Москвич" после этого, — сказал он мечтательно. — И возил бы на ней девчонок.

— У тебя, смотрю, губа не дура, — хмыкнул Овечкин. — А дома тебя сейчас кто ждёт?

— Мать с отцом и младший брат Ванька, — пробурчал Лёха, глядя куда-то в сторону.

— У меня только мать да девушка, — улыбнулся Овечкин, не отрываясь от глажки. — Машей зовут. Мы с ней в одной школе учились, она сейчас в медицинский поступила.

— Фото есть? — тут же оживился Пашка, подавшись вперёд.

— А как же, — кивнул Коля и, оставив утюг, метнулся к тумбочке.

Мы все невольно прильнули к снимку — оттуда на нас глядела юная девушка в берете, с двумя длинными косами и комсомольским значком на кофточке. Не сказать, чтобы красавица — самая обычная внешность, но улыбка добрая, открытая. Симпатичная, одним словом.

— Красивая, — произнёс я вслух, и остальные согласно закивали.

— Да, — довольно улыбнулся Овечкин и бережно убрал фото.

А потом вдруг как закричит…

— Гимнастёрку! Я гимнастёрку подпалил! — он одним движением выдернул вилку из розетки. — Как я теперь завтра на утреннее построение пойду? Мне же Гуров потом за испорченное обмундирование не просто по шее даст, а сразу на гауптвахту отправит!

— Может, как-то закрасить? — пригляделся к подпаленному месту Пашка, почёсывая затылок.

— Ага, чтобы я как партизан в маскхалате выглядел! — с горечью выдохнул Коля, разглядывая злополучное пятно.

— Слушай, а если вот так сбоку поглядеть, то не очень-то и заметно, что что-то не так, — прищурившись, прикинул Форсунков. — Если спросят, то просто скажи — свет не так падает.

— Нет, Коля, даже не вздумай, — я решительно мотнул головой. — Не слушай Лёху! У него самого наряды вне очереди были, ты что ли тоже хочешь схлопотать?

— А что ему тогда делать? — встрепенулся Форсунков.

— Сдаваться завтра — взыскание всё равно неизбежно, но так хоть меньше дадут. Оденься пока в полевую форму, да и всё, — предложил я самое разумное решение.

Вот только Овечкину от этого спокойнее не стало — понятное дело, ведь никому не хочется "дождичек ногами отбивать" на плацу. Или картошку на камбузе чистить целыми днями без остановки всё свободное время, пока мозоли не появятся на пальцах. Но делать было нечего — уже вечер и скоро отбой. Так что мы легли спать, и я долго не мог уснуть из-за того, что Колян ворочался на соседней койке, заставляя её скрипеть.

— Что, не спится? — спросил я тихо.

— Неа, — вздохнул он тяжко. — У меня уже в голове крики КУзеванова и Гурова стоят.

— Да, приятного в этом мало, однако, — согласился я с ним. — Но если ты прямо всё скажешь, то не думаю, что сильно разорётся. Так что спи давай, а то завтра у нас много физухи — кросс с полной выкладкой и полоса препятствий, да стрельба — бодрым надо быть.

— Уж постараюсь уснуть.

И я не знаю, как он, но я, не испытывая особого волнения перед завтрашним днём, довольно быстро провалился в сон, едва только глаза сомкнул.

***

Вот и построение на следующий день. Мы, быстро облачившись в форму, снова выбежали на плац, где началась утренняя поверка. Кузеванов с важным видом осматривал строй, но его зоркий глаз вскоре остановился на Овечкине, и он вызвал его из строя.

— Курсант Овечкин, что с вашей гимнастёркой? — отчеканил старший лейтенант.

Колян немного замешкался и от волнения выпалил.

— Товарищ старший лейтенант, с гимнастёркой всё в порядке! Это свет так падает!

Эх, дурень! Зря он это сказал — я ведь предупреждал…

— Четыре наряда вне очереди, — огорошил его Кузеванов без промедления. — Заодно между мытьём отхожих мест все лампочки в казарме перемоете и на улице фонари тоже, чтобы свет всегда падал как надо, — ухмыльнулся Кузеванов.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! — старался из последних сил не раскиснуть Колян. — Разрешите обратиться! Что мне с гимнастёркой делать?

— Товарищу прапорщику Гурову об этом доложите, что свет в последнее время не так на вашу гимнастёрку падает. Думаю, он “обрадуется”, — Кузеванов хищно улыбнулся, и Овечкин совсем поник.

Затем началась физическая зарядка и строевая подготовка. После занятий же я подошёл к товарищу и похлопал его по плечу.

— Держись, Коля! Только сначала с сортиров начинай, а потом уже за лампочки принимайся. Говорят, лучше с самого поганого начинать — мол, так дела спорятся, — сказал я ему.

— Звучит, как издёвка, — вздохнул он.

— Овечкин, я же тебя предупреждал. Сделал бы как я, то одним нарядом бы отделался и фонари бы не драил, — сказал я ему напрямик. — Тебя за язык никто не тянул.

— Это всё ты, Лёха, виноват, — Коля, словно разъярённый бык, покосился на Форсункова.

— А я что? Как лучше ведь хотел, — и Алексей тут же начал отступать.

— Форсунков, а ну иди сюда, колобок недоделанный! — Овечкин уже закатал рукава и понёсся за ним.

А мы с Рогозиным так и стояли, наблюдая, как Алёша удирает от Коляна по плацу.

— Форсункову ещё хвостика спиралью не хватает и хрюкающих звуков, — рассмеялся Пашка, и я вместе с ним.

Однако нам с Рогозиным тоже вскоре стало не до смеха — на следующей неделе под раздачу попал уже Пашка. На строевой подготовке вместо того, чтобы повернуть по команде направо, он, как назло, запутался и повернул налево. Так что Рогозина за такое ждали наряды не лучше, чем у наших товарищей.

И ладно бы, он просто картошку чистил или посуду мыл в столовой. Нет... Бедолагу в первую неделю заставили бесцельно рыть глубокие ямы, а потом засыпать их обратно той же землёй. Никакой цели, никакой логики... Потом он кирпичи таскал с одного места на другое и обратно — ну хоть подкачается немного, думали мы. Ещё противогазы ровно у всех расставлял, и его даже посреди ночи будили и проверяли тумбочку на наличие выдуманных предметов. В общем, за те несколько недель наказания он и старшекурсников повеселил, и командованию запомнился.

А однажды, прогуливаясь вечером с товарищами по территории училища, мы обнаружили его на заднем дворе казармы. Рогозин стоял на коленях, сжимая в руках зубную щётку, словно последнюю надежду на спасение.

— Рогозин, ты чем занимаешься? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— А ты догадайся, Семёнов, — Паша горько усмехнулся. — Территорию подметаю зубной щёткой. Надеюсь до отбоя управиться, иначе ещё нарядов вне очереди добавят, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть курсантской доли.

— Слушай, мы бы помогли, — Овечкин неловко потёр затылок. — Но за тобой наблюдают старшекурсники, и тогда нас самих заставят неделями вкалывать.

— А как же делить все тяготы со своими товарищами в бою? — в голосе Паши звучало неподдельное возмущение.

— Так у нас ведь здесь не фронт, — пожал плечами Коля. — И вообще, это закаляет характер. Спать будешь крепче от усталости.

— Ага, как же я счастлив! — Рогозин всплеснул руками. — Просто не выразить словами эту радость!

— Курсант Рогозин! — и тут окрик младшего сержанта Деньцова прервал наш разговор. — А ну прекрати болтовню! У тебя время ограничено до отбоя, а мусора ещё полно! — он не сдержал ехидного смешка, от которого Пашке, судя по его лицу, стало ещё тоскливее.

— Так точно, товарищ младший сержант! — отчеканил Рогозин, вскакивая по стойке «смирно». — Есть работать!

Мы двинулись дальше, чтобы не мешать ему. Правила были просты и жестоки — поможешь товарищу с наказанием, сам получишь наряд вне очереди. А нас четверо, и если каждый раз выручать друг друга, то все годы учёбы проведём в нарядах.

— Ну что, Семёнов, — Овечкин положил мне руку на плечо, — ты у нас следующий на очереди. Мы все уже по первому наказанию отхватили. Значит, и тебе не избежать этой участи.

— Возможно, но ты лучше не каркай, — я решительно мотнул головой. — И вообще, что ты тут разгуливаешь? Тебе разве не пора фонари драить? Твои новые подружки-вороны на высоте уже заждались.

— Умеешь ты настроение испортить, Сенька, — вздохнул товарищ. — Пошёл я на склад за тряпками. Бывайте!

— Давай, — мы с Форсунковым помахали ему вслед.

А я теперь надеялся продержаться как можно дольше без наказаний и даже усмехался про себя — возможно ли такое вообще в военном училище? Что ж, предстояло проверить...

Временем позже

Время летело незаметно, и я, к собственному удивлению, начал привыкать к новой жизни. В моём времени училище казалось каторгой — я бредил спортом, мечтал о соревнованиях. А здесь всё складывалось проще, хотя логика подсказывала обратное. Странное дело — будто я оказался именно там, где и должен был быть. Душа словно сбросила груз лет, помолодела.

Очередное же утро началось с команды "Подъём!". Все вскочили, кроме Дятлова, который дрых без задних ног после ночной самоволки. По крайней мере, он не застрял в форточке, как Форсунков неделю назад. Мы торопливо натягивали гимнастёрки, заправляли койки по уставу — одеяло в три сложения, простыня натянута так, чтобы монета отскакивала.

И надо же было именно сегодня товарищу Деньцову нагрянуть с проверкой! Он чиркнул спичкой и объявил.

— Кто не успеет собраться, пока горит спичка, отправится в наряд вне очереди!

Разумеется, Дятлова он заметил сразу.

— Товарищ командир отделения, — доложил дневальный по роте, — курсант Дятлов находится в постели.

— Вижу, — оборвал Деньцов и кивнул старшекурснику. — Ведро воды, живо!

Через минуту ледяная вода обрушилась на спящего.

— Химическая тревога! — гаркнул Деньцов.

Перепуганный Дятлов, с выпученными от ужаса глазами, судорожно зашарил в поисках противогаза. А казарма грохнула хохотом.

Так что день начался со смеха, но продолжился тяготами практических занятий. Нас доставили на полигон, где под бдительным оком товарища старшего лейтенанта Кузеванова мы отрабатывали стрельбу. Сентябрьский ветерок пробирал до костей — гимнастёрки уже не спасали от осенней прохлады. Мы с ребятами, как обычно, расположились рядом на огневом рубеже.

Лежим на плащ-палатках, постреливаем. Вдруг слышу восторженный возглас Форсункова.

— Попал! Прямо в яблочко! Глядите, парни!

— Быть такого не может, — покачал головой Паша. — Ты же мазила известный.

— Он прав, — вздохнул Коля. — Это я в его мишень попал.

— Так ты, выходит, тоже мазила? — расхохотался Рогозин.

— Да иди ты, дрищ, — огрызнулся Овечкин. — Я, в отличие от тебя, в центр попал.

— Так мишень-то не твоя!

— А какая разница? — парировал Овечкин. — Все эти мишени — наши враги! Какая разница, кого я из них завалил?

— Сомнительный аргумент, — вмешался я. — А если это был не враг, а мирный житель – заложник возможно?

— Ой, да ну вас! — отмахнулся Коля, и мы продолжили стрельбу.

— Зато теперь мне твой выстрел зачтут, хе-хе, — ухмыльнулся Форсунков.

— Нашёл чему радоваться, — недовольно поморщился Коля.

А после короткого перерыва стрельбы возобновились. Мы уже все прицелились и произвели по выстрелу, а вот у Рогозина ничего не получалось.

— Ребята, у меня что-то не стреляет! Только не говорите, что я что-то сломал, — он побледнел, словно первый снег. — Меня же тогда Кузеванов приклада отведать заставит.

— Паш, — легонько толкнул я его в плечо, — предохранитель-то снять надо.

— А, так я знаю, просто как-то упустил из виду сейчас, — смутился он.

— Ну конечно, — я только глаза закатил, но тут снова окликнул Рогозин.

— Сень, а Сень, всё равно не стреляет!

— Дай-ка взглянуть на рожок, — попросил я.

Оказалось, он вставил вместо боевого учебный магазин, оттого и не стреляло. Что тут скажешь... Хорошо хоть товарищ старший лейтенант этого не заметил. Зато он увидел другое, когда мы начали стрелять из автоматов стоя. Наш Рогозин из-за неправильно прижатого к плечу автомата опрокинулся навзничь от отдачи. И товарищ старший лейтенант Кузеванов с досадой хлопнул себя ладонью по лбу.

— Рогозин, ты не курсант, а ходячее недоразумение! — рявкнул он на Пашку, а Овечкин с Форсунковым давились от смеха. И только я помог бедолаге подняться.

К счастью, со стрельбой вскоре закончили, и нас перевели к окопам с бруствером. Там нас обучали метанию учебных гранат по целям. После тренировки же предстояло сдать зачёт. Оценивалась техника броска, дальность, точность попадания и соблюдение мер безопасности.

Мы все дисциплинированно ждали команды, тренируясь сначала на болванках. Но вдруг к нам подбежал Форсунков с гранатой в руке.

— Ребята, я чеку случайно выдернул. Что делать? — он нервно улыбнулся.

И мы с товарищами мгновенно отступили от него подальше, хоть граната и должна быть учебной, но мало ли что. Да и не факт, что учебная — кто знает откуда этот горе-воин умудрился ее достать. Ведь здесь и боевые есть неподалёку для проверки. Вообще с такими вещами надо быть осторожнее — не зря мы все действуем строго по команде и нам ещё не давали команду брать снаряды.

— Слушай, Лёх, ты к нам лучше не приближайся, — предостерёг его Овечкин.

— Алёша, он и в Африке Алёша, — вздохнул Пашка, прячась за моей спиной.

— По-хорошему, тебе нужно бросить её в мишень, подальше от нас, — начал я, сохраняя хладнокровие. — Но для этого надо дождаться команды, чтобы всех предупредили и на полигоне точно никого не было. Только не дёргайся и главное — не разжимай руку! Дыши ровно! Всё обойдётся!

— Я тогда к товарищу старшему лейтенанту, — с ужасом в глазах он помчался к Кузеванову.

Что ж... Скоро я начну выражаться покрепче, а когда в армию снова попаду, то, наверное, опять перейду полностью на трёхэтажный мат. Ох, и начнётся сейчас...

Вскоре раздалась команда «Граната!», затем прозвучал хлопок — мы все пригнулись. А вслед за хлопком мы оглохли от криков товарища старшего лейтенанта Кузеванова. Такого виртуозного владения русским языком я ещё никогда в жизни не слышал. Форсунков, должно быть, от страха чуть сознание не потерял. И это при том, что судя по звуку — граната и правда была учебная. Но кажется Лёхе всё равно влетит…

А нет — смотрю дальше, Лёха бежит к нам целёхонький, без гранаты, и штаны сухие. Только на глазах уже слёзы наворачиваются. Он вцепился руками мне в плечо и выдохнул.

— Прости, Сенька!

— За что? — недоумевал я.

— Я товарищу старшему лейтенанту сказал от волнения, что... — Форсунков не успел договорить.

И словно материализовавшийся из воздуха, появился сам товарищ старший лейтенант Кузеванов. Выглядел он зловеще — глаза метали молнии, казалось, готовые испепелить меня на месте.

— Курсант Семёнов! — рявкнул он, сверля меня взглядом. — Это ты Форсункову сказал ко мне с гранатой бежать без предохранительной чеки? А если бы она была боевой? Я, между прочим, ядрёна вошь, ещё пожить хочу! Ты об этом не подумал?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, не подумал! — отчеканил я, внутренне проклиная Лёху за его длинный язык.

— А ты случайно на парашюте без парашюта не прыгал? А то соображаешь медленнее, чем «тридцатьчетвёрка» задним ходом ползёт! — процедил Кузеванов сквозь зубы.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант!

— А что у вас сейчас на башках? — его усы угрожающе шевелились, когда он указал на нас пальцем с обкусанным ногтем.

— Пилотки, товарищ старший лейтенант!

— Пилотки, значит, — оскалился Кузеванов. — Снимите их к чёртовой матери и выбросьте — пусть вам в них галки насрут! Зачем носить головной убор, если мозгов у вас ни у кого нет?!

— Есть снять пилотки! — гаркнули мы в унисон и сдёрнули головные уборы.

— Ядрёный корень! — мотнул головой старший лейтенант. — За какие грехи вы только мне достались! — сплюнул он себе под ноги.

И дальше мы снова продолжили занятия, будто ничего не произошло, только теперь мне уже влепили пять суток наряда вне очереди, а Форсункову — семь суток. Не пронесло, как я ни надеялся...