Курс на СССР: В ногу с эпохой!

Глава 1

Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из темноты груды хлама. Шаги гулким эхом раздавались все ближе. Первым шел Витёк с фонариком и пистолетом, за ним, сжимая в руках тяжелый гриф от штанги спотыкался его подельник.

— Брось ты эту дрянь, — со смехом сказал Витёк. — Вечно всякую гадость таскаешь.

— А что, хорошая штука, — возразил второй и несколько раз ударил грифом по стене. — О, как!

— Ты что, девку испугался? — хохотнул Витёк.

— Сейчас найдём, я тебе покажу, как я «испугался», — обиделся второй.

— Чур, я первый, — подхватил Витёк, и они похабно заржали.

— Эй, девочка, — прокричал в темноту второй. — Мы идём к тебе, готовься.

По тяжелому и свистящему дыханию я почувствовал, как напрягся Серега. Он, как разъяренный бык, готов был броситься на врага, невзирая ни на что.

Я схватил его за локоть, с силой прижимая к шершавой стене.

— Тихо. — прошипел я ему прямо в ухо. — Убьют. Пистолет видел?

Он лишь дико тряхнул головой, его глаза в полумраке горели отчаянной решимостью идти на всё. Оттолкнув мою руку, он показал пальцем в сторону приближающегося луча света, затем на себя, на меня и сделал резкий, рубящий жест, показывая готовность к атаке. Я сжал кулаки.

Я понял, что другого выхода нет. Пока они не знают о нашем присутствии, у нас есть хоть призрачное, но преимущество. Промедление — смерть.

А умирать ещё раз мне как-то не очень хотелось.

Стараясь унять колотившееся где-то в горле сердце, я с готовностью кивнул Сереге: «Да, давай попробуем». Мысли путались, но тело уже действовало на автомате. Жестом я показал Валентине отойти как можно дальше, а мы с Гребенюком, вдавшись в стену, стали ждать, когда они приблизятся.

Раздался грохот, отборный мат, и луч фонарика повернул назад, высветив лежащего на полу второго. Похоже тот довыпендривался с грифом, и всё-таки уронил его себе на ногу.

— Шут, ты бесподобен! — заржал Витёк, и это стало сигналом к действию.

Серега с разбегу врезался в Витька. Тот упал от неожиданности, и старый «Парабеллум» отлетел в сторону. Я в это же мгновение набросился на лежащего Шута, пытаясь заломить ему руки.

Несколько секунд в подвале были слышны только хриплое дыхание, глухие удары, и звуки копошащихся тел. В тесноте коридора мы слились в одну кучу и было сложно разобрать, кто где. Не знаю, как Серёга, но я ориентировался исключительно по запаху навоза и отборному мату, которым крыли нас бандиты.

Преимущество от внезапности нападения скоро исчезло. Бандиты довольно быстро пришли в себя. Всё-таки физически они были намного сильнее.

Серега дрался как зверь, нанося удары Витьку, но тот, оправившись от неожиданности, легко ушел от атаки и ответным ударом кулака в челюсть отправил Гребенюка в нокдаун.

Я изо всех сил цеплялся за здоровяка, но тот лишь фыркал от злости и, сбросив меня с себя, швырнул о стену. Воздух с силой вырвался из моих легких, в глазах помутнело.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Мы оба, я и Серега, лежали на полу, пытаясь отдышаться. Я слышал собственные удары сердца, грохотавшие в ушах.

Шут успел поднять фонарик и направил на нас луч света.

— Мать твою, — выругался он и сплюнул на пол. — Витёк, что это за клоуны?

Витёк, шаривший в это время в темноте в поисках пистолета зло прикрикнул на него:

— Сюда свети!

Шут перевел луч фонарика в сторону Витька, и я попытался воспользоваться случаем и снова боднул его ногой в колено. Но тот устоял, и, кажется, даже особо не почувствовал моего тычка.

— Дурачье, — с презрением выдохнул Витек, подходя к нам с пистолетом в руках. — Ну чего припёрлись? Отстегивали бы денежку и работали бы спокойно. А мы бы проследили, чтобы вы хорошо работали.

— Ага, — довольно добавил Шут. — Чем лучше бы вы работали, тем лучше бы мы жили. Всё, как обещала партия.

— А теперь это только мечта, — как-бы сожалея вздохнул Витёк, передергивая затвор. — Жили бы дальше. А теперь всем троим путь-дорога на тот свет. Ни свидетелей, ни проблем.

— «И никто не узнает, где могилка твоя» — слегка переиначив текст фальшиво пропел Шут. — Тут рядом ферма и ямы навозные. Прекрасно органику переваривают.

Я зажмурился, представив открывшиеся перспективы, если дежурный не передал моё сообщение Сидорину. Я вжался спиной в холодную стену, понимая, что второго шанса оказаться в каком-нибудь прошлом нет. Значит, надо выжить любой ценой.

Рядом захрипел Серега, пытаясь подняться на локте. Валентина молодец, замерла в тени, ничем не выдавая своё присутствие. Я надеялся, что она, воспользовавшись потасовкой успела выбраться из подвала, но, луч света, направленный в дальний угол выхватил из темноты сжавшуюся в комок девушку. Её глаза светились от ярости. Она была похожа на молодого дикого зверька, готового броситься на первого, кто приблизится к нему.

— А вот и наша беглянка, — радостно воскликнул Витёк. — Что же ты не убежала? Хочешь посмотреть, как мы будем кончать твоих дружков?

— А давай, пусть сначала они посмотрят, как мы будем кончать в неё, — похабно заявил Шут.

Сергей яростно вскрикнул и попытался подняться на ноги, но, получив очередной удар от Витька впечатался в стену.

— Не зли меня, малыш, — медовым голосом произнёс Витёк. — А то получишь ата-та по попе!

Шут заржал, снова уронив гриф.

— Вот черт, — ругнулся он, едва успев отскочить, чтобы не отбить ноги.

И тут, сквозь разбитое окошко, стал слышен нарастающий рёв моторов, резкое, пронзительное «У-у-у!» сирены и визг тормозов. Звук был таким неожиданным, таким инородным в этом заброшенном месте, что все, на секунду застыли.

Витька инстинктивно направил ствол в сторону звука и поднял голову, вслушиваясь в происходящее за пределами подвала. Его подельник с фонарём тоже уставился в потолок.

— Это чё там? — сдавленно выдохнул Шут, и в его голосе впервые прозвучал страх.

У входа в подвал, раздались тяжёлые, быстрые шаги, чьи-то голоса, отрывистые команды. Потом оглушительный грохот! Кто-то с силой ударил в дверь, та с треском распахнулась, едва не сорвавшись с петель.

Луч мощного прожектора ослепляя ударил прямо в лицо. Витёк заморгал, прикрывая глаза рукой. Шут инстинктивно схватил лежащий у его ног гриф, потом, испугавшись, отбросил его в сторону, и тот с оглушительным лязгом покатился по бетону.

За ослепляющим светом прожектора, чётко вырисовывались силуэты в милицейских шинелях. Впереди, с пистолетом в вытянутой руке, стоял Сидорин в своей фирменной «Аляске»,

— Ни с места! — его жесткий голос гулко отразился от стен подвала, наводя на навозников ужас. — Оружие на пол! Руки за голову! Быстро!

Но Витька, видимо, отчаялся. С диким, почти звериным рыком он рванулся в сторону с пистолетом в руках, пытаясь укрыться за бетонным уступом.

— Парень, не дури, сдавайся! — крикнул кто-то из милиционеров.

Но Витька направил ствол в сторону Валентины и недобро прищурился.

Раздался один-единственный, чёткий выстрел. Негромкий, без эха. Пуля, выпущенная Сидориным, ударила в стену в сантиметре от головы бандита, осыпав того осколками штукатурки.

— Следующая будет в лоб, — абсолютно спокойно сообщил лейтенант. — Бросай.

Пистолет с глухим стуком упал на пол. Трое оперативников ворвались в подвал, прижав бандитов к стене, сковывали наручниками руки за спиной и поволокли их подвала.

Сидорин, не выпуская оружия, скользнул по задержанным взглядом, кивнул и быстро спустился вниз.

— Живы? — коротко бросил он.

— Живы… — с трудом выдохнул я, даже не пытаясь встать. — Спасибо, Андрей Олегович… Вы как… вовремя.

— Похоже на то, — кивнул Сидорин, внимательно оценивая наше физическое состояние. — Молодец, что оставил дежурному информацию. А так бы… пропали бы вы тут.

Он подозвал милиционеров, осматривающих подвал и попросил их помочь нам подняться. Валентина выбралась из своего укрытия и бросилась к Гребенюку, который, поддерживаемый милиционерами, едва стоял на ногах.

— Всё, всё, Валь, — прошептал он окровавленными губами, прижимая девушку к себе. — Я же говорил… Всё кончилось…

Крепко обнявшись, Сергей и Валентина стояли в ярком свете прожектора и, не обращая внимания ни на кого, целовались, бормоча что-то бессвязное.

Сидорин наблюдал за этой сценой несколько секунд, потом кивнул одному из оперативников.

— Помогите им выбраться наверх. И вызовите «скорую» для освидетельствования.

Подниматься по шаткой железной лестнице было непросто. Ноги подкашивались, всё тело неимоверно болело. Когда мы выбрались из этого проклятого подвала я глотнул холодного ночного воздуха, и едва не потерял сознание. Меня вырвало, и я почувствовал некоторое облегчение. Похоже, сотрясение мозга я всё-таки заработал. Но, может быть, это просто от стресса.

На улице было многолюдно. Помимо милицейских машин с мигалками, стояла и тёмно-серая «Волга» Сидорина и скорая. Задержанных уже грузили в автозак, они стояли, ссутулившись, не глядя по сторонам.

Нас позвали в скорую, Гребенюк сначала отмахивался, всё ещё не выпуская Валентину из объятий, но потом всё-таки пошел на осмотр.

Сидорин, закончил отдавать распоряжения и подошёл ко мне.

— Ну, Александр, — он достал пачку «Беломора», но курить не стал, просто покрутил её в пальцах. — Похоже, вы с Гребенюком родились в рубашке.

— Я понимаю, — кивнул я. — Спасибо.

— Не за что. Работа. — Он на мгновение задумался. — Похоже, эти двое мелкие сошки. Исполнители. Но их показания могут вывести на тех, кто стоит за этим рэкетом. Так что ваше самовольство, — он кивнул в сторону подвала, — возможно, принесло больше пользы, чем вреда. Хотя поступок чертовски безрассудный.

— Другого выхода не было.

— Это вы так думаете, — Сидорин всё же достал сигарету и прикурил. — Ладно. Сейчас домой. Отсыпаться. Завтра я с тобой свяжусь, скажу куда, когда и к кому подойти для дачи официальных показаний. И вы, — он повернулся к Гребенюку и Валентине, — тоже. Вам, девушка, тоже к врачу надо, обратиться.

— Я в порядке, — тихо, но твёрдо сказала Валентина. Её лицо было бледным, но взгляд ясным.

— Как скажете, — он повернулся и подозвал водителя. — Отвези их по домам.

Я, решив воспользоваться случаем, напросился в машину Сидорина.

Сергея и Валентину, закутанных в милицейские бушлаты, усадили в дежурную машину и повезли домой, отогреваться и отпаиваться чаем. Сидорин коротко бросив водителю: «Адрес знаешь», махнул рукой мне, указывая на свою «Волгу».

Я молча опустился на пассажирское сиденье. Дрожь, которую я сдерживал все это время в подвале, теперь вырвалась наружу, и я беспомощно стучал зубами. Андрей Олегович, не глядя на меня, завел мотор, включил печку на полную мощность и выжал сцепление.

«Волга» тронулась плавно, оставляя позади суету у старого хлебозавода — мигалки, фигуры в шинелях, запертый автозак. Мы ехали в тишине, нарушаемой лишь ровным гулом мотора и воем вентилятора, гнавшего в салон живительное тепло. Я откинул голову на подголовник, закрыл глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца.

— Парабеллум, — сказал я, чтобы хоть как-то начать разговор. — Странный ствол для деревенских качков. Не «ТТ», не обрез, а именно «Парабеллум». Раритет. Коллекционная вещь. Откуда он у них?

Сидорин пожал одним плечом, переключая передачу.

— Варианта два. Первый, черные копатели.

— Копатели?

— Ну да. Ребята, которые с металлоискателями по лесам да болотам шляются. В основном, конечно, ищут монетки, крестики, всякую старинную мелочь. Но наши леса — это сплошное военное кладбище. От Наполеона до Второй Мировой. Немецкое оружие, особенно в болотах, сохраняется отлично. Найдут ящик с гранатами, пару автоматов, пистолеты… И не сдают, конечно, а несут на черный рынок. Коллекционеры платят бешеные деньги. Без лишних вопросов. Для таких пацанов, как наши, это был идеальный вариант: купить ствол без всяких номеров и регистраций.

— А второй вариант? — спросил я.

— Второй… Могли и сами найти. Где-нибудь в старом сарае деда-фронтовика, который привез его как трофей и забил досками на сорок лет. Или, и правда, в болоте. Но «Парабеллум»… Это не «Вальтер», их меньше было. Так что склоняюсь к копателям.

— А ещё может быть и третий случай, — задумчиво сказал я. — Это если этот «Парабеллум» им кто-то дал. Тогда это уже тянет на создание вооруженной группировки…

Он помолчал, свернул с проселочной дороги на асфальтированное шоссе, ведущее к городу.

— Андрей Олегович, — решил я начать разговор, ради которого и напросился в его машину. — А о том типе, который на отца моего покушался, стало что-то известно?

Плотное молчание повисло в салоне. Слышно было, как трещит пластик печки, расширяясь от жара. Сидорин не ответил сразу. Его пальцы чуть заметно постукивали по рулю. Я видел, как напряглись его скулы.

— Выяснили, — наконец, коротко бросил он. — Но дело мутное.

— В каком смысле?

— В прямом, — Сидорин решил не скрывать от меня открывшиеся сведения. — Это иностранец. Работник одного из посольств не очень дружественной нам державы… Так, мелкая сошка, вроде бы как помощник какого-то атташе по хозчасти. Но остаётся очень много вопросов.

Он замолчал, словно решив, что и так наговорил много лишнего.

— Работник посольства? — я не смог сдержать удивления.

Какое отношение какой-то дипломат мог иметь к моему отцу? К телефону? Это выводило историю на совершенно другой, пугающий уровень.

— Да уж, — Сидорин усмехнулся, но было понятно, что ему совсем не весело. — Сам в шоке. И, главное, зачем? Почему он покушался на жизнь обычного советского инженера? Есть конечно версия насчет того, что это диверсия с целью прервать какие-то исследования. Ведь отец твой с этим Хромовым практически прорыв совершили. Думаю, уже совсем скоро их изобретение, беспроводной телефон, будут выпускать в промышленном масштабе.

— И что же дальше? — тихо спросил я. — Историю с убийством помощника атташе замяли?

— Да. — сцепив зубы ответил Сидорин. — Дело мгновенно взяли под особый контроль. Из самых верхов. Все материалы изъяли, следователей поменяли. Нам, местным, велели в рот воды набрать и забыть, как страшный сон. Чтобы, понимаешь, конфликта международного не случилось. Скандала. Вот и вся история.

Он говорил это с каменным лицом, глядя прямо на дорогу, но я чувствовал его глухое, яростное раздражение. Профессионала, которому испортили его работу, которому не дали докопаться до сути.

— Но это же… неправильно! — вырвалось у меня.

Сидорин повернул ко мне голову, и посмотрел тяжелым и усталым взглядом.

— Правильно, не правильно… Это политика, Саша. Выше нашего понимания. Нам приказали забыть — забыли. Ты тоже забудь.

Он снова уставился на дорогу, и я понял, что разговор окончен.

***

Скрип двери и осторожные шаги, доносящиеся из прихожей, вырвали меня из сна. Предрассветный сумрак едва рассеивался за окном. Я мгновенно напрягся, адреналин прошлой ночи еще не до конца отпустил тело. Сердце заколотилось с немой тревогой. Выглянув из комнаты, я увидел отца. Он уже был одет в свой лучший, потертый, но тщательно отглаженный костюм.

— Пап? Ты куда так рано? — спросил я, протирая глаза.

Он вздрогнул, не ожидая, что я проснусь, и обернулся. Его лицо, обычно спокойное и уставшее, сейчас светилось странным возбуждением.

— А, Саш! Разбудил? Прости. Встреча у меня. Срочная.

— В шесть утра? С Серебренниковым что ли?

Отец таинственно улыбнулся.

— Бери выше!

— Выше? — я присвистнул. — Ого! Руководитель Серебренникова?

— Еще выше, — отец понизил голос до конспиративного шепота, хотя в квартире, кроме нас, никого не было. — Из Москвы. Комиссия. Приехали вчера вечером, секретно. Вызвали на совещание персонально.

У меня похолодело внутри. Москва. Комиссия. После истории с покушением и иностранцем это звучало зловеще.

— Пап… Осторожнее там, — сказал я, подходя ближе. — Телефон будешь показывать?

— Нет, сынок, — улыбнулся отец и его глаза азартно заблестели. — Не телефон. Идея другая. Та, о которой мы с Колей Хромовым мечтали. Тот самый старый проект. «Сети». Помнишь, он говорил?

— Так вроде это пока только идея.

— Идея, но уже глубоко разработанная, — он кивнул на портфель, стоящий у порога. — Есть расчеты. Теоретический фундамент! Причем, очень даже хороший. Если удастся защитить, то… в общем, дадут «добро».

Он подошел ко мне, положил руку на плечо и доверительным шепотом продолжил:

— Говорят, правда только по особому секрету, что эта комиссия доложит о результатах встречи самому Андропову. А это уже и финансирование другое, и ресурсы практически безграничные. Представляешь: компьютеры научных центров, институтов, заводов, соединенные в единое целое. Мгновенный обмен данными, удаленный доступ к вычислениям, распределенные базы знаний! Это же будущее! Не нужно писать запросы бумажные и письма. Все по нажатию кнопки!

— Представляю! — улыбнулся я. — Можно еще и фотографии котиков смешных отсылать.

— Каких еще котиков? — не понял отец.

— Да так, мысли вслух.

— Ядро сети, магистральные каналы, узлы доступа… Я не показываю им устройство, понимаешь? Я показываю им чертеж целой цифровой вселенной! Стратегическую инициативу общегосударственного масштаба!

Он говорил с таким вдохновением, что казалось, будто в нашей тесной прихожей пахнет теперь не щами и книгами, а порохом грядущей технологической революции.

— И это… вы с Хромовым? — тихо спросил я.

Лицо отца на мгновение омрачилось.

— Да. Наше общее детище. Я четко указал соавторство. И теперь, с твоей помощью, я могу это доказать. Потому что в проекте использованы принципы, о которых на Западе только начинают задумываться. А у нас они уже есть! Догоним и перегоним!

Он посмотрел на часы и торопливо надел пальто.

— Все, мне пора бежать.

Отец вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я остался стоять в полутьме прихожей, слушая, как его шаги затихают на лестничной клетке.

Спать уже не хотелось. Я пошел в ванну, умылся. Потом пошел на кухню.

Запах поджаристого хлеба и растопленного масла… М-м-м, вкусно! Я вскрыл пергаментную обертку, достал пол палки «Докторской» и принялся аккуратно нарезать ее ровными, чуть прозрачными ломтиками. Хлеб, оставшийся с ужина, я подрумянил на сковороде — без тостера приходилось выкручиваться. Потом разбил в шипящее масло два яйца. Зашкворчало.

Было странно по обыденному спокойно заниматься этим простым делом после вчерашнего ада в подвале. Тело ныло, синяки на теле отдавались тупой болью при каждом неловком движении, но у меня не было ни капли сожаления. Ведь Валентина была спасена, а виновные оказались за решеткой. Казалось, можно было выдохнуть.

На стене тихо играло радио: оркестр исполнял попурри, что-то из советской эстрады. Я снял сковороду, переложил яичницу на тарелку рядом с золотистыми тостами, собираясь уже положить на них нарезанную колбасу. Рука потянулась к чайнику, как вдруг музыка резко оборвалась.

Последовала звенящая, гробовая тишина, от которой по спине пробежал холодок. Я замер, держа в руке ломтик колбасы. Невольно обернулся в сторону радио.

Из черной решетки динамика полились торжественные и скорбные аккорды траурной музыки.

— Внимание! Говорит Москва! — голос диктора, обычно бесстрастный, сейчас звучал проникновенно и тяжело. — Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем экстренное сообщение…

Я медленно опустил колбасу. В горле пересохло. Мурашки забегали по коже. Что случилось? Чего я не предусмотрел? Что пропустил?

— Сегодня, 9 февраля 1984 года, — голос дрогнул, сделав крошечную паузу, — после тяжелой продолжительной болезни на семьдесят первом году жизни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Юрий Владимирович Андропов…

Глава 2

Новым генсеком на внеочередном заседании Пленума ЦК был избран Черненко. Честно сказать, по своей прошлой жизни я вообще Константина Устиновича не помнил. С Новым годом он советский народ не поздравлял, да и вообще, как-то уж слишком быстро умер. Говорят, считался неплохим аппаратчиком и консерватором, сторонником и продолжателем дела Леонида Ильича. С другой стороны, именно при Черненко началось реформа средней школы, о чем в мои годы многие старые учителя вспоминали с большой теплотой.

В целом, в стране ничего не поменялось. Начатые при Андропове реформы продолжили своё существование: открывались новые народные артели, частные парикмахерские, автосервисы, салоны. Хотя, слово «частный» в СССР не любили, и в разговорной речи заменяли на слова «личный», «домашний», «семейный». Все больше предприятий переходили на хозрасчет. С пьяницами, саботажниками, расхитителями и тунеядцами церемониться перестали, увольняли «на раз». И это стало настоящим ударом по этим асоциальным элементам, тем более, что статью за тунеядство никто не отменял.

«Не работаешь? А почему? Уволили и никуда на работу не берут? И этим ты оправдываешь своё беспробудное пьянство, хулиганские выходки, и безобразное поведение в семье? Дебоширишь? Ну что-же, мы тебе поможем… Добро пожаловать в принудительном порядке на Крайний Север». Такая политика государства, по отношению ко всем пытающимся сесть на шею другим, стала настоящим прорывом к исправлению человеческих пороков. Угроза реального переселения и принудительного трудоустройства многим поставила мозги на место.

Указанием вышестоящих органов, было предложено максимально осветить в прессе реформу средней школы. Уже в начале марта главред предупредил, что помимо основной работы добавляются командировки и составил график, распределив между нами имеющиеся в зоне нашего охвата школы и ПТУ. Первыми в моём графике значились два училища, причем, разной направленности: сельское, в пригороде — СПТУ-11, где учили на механизаторов и шоферов, и городское ПТУ-203, в котором готовили плотников и столяров, получившее неофициальное название «деревяха».

Перед тем, как отправляться в первую командировку, я ознакомился с историей и кое-какими доступными нормативными документами. Финансировались оба заведения из бюджета, причем достаточно хорошо, только вот вид у «деревяхи» явно этому не соответствовал. Посреди захламленного двора типовые учебные корпуса, с видавшим виды одиноким лозунгом «Слава рабочему классу» на фронтоне, выглядели довольно уныло. Выбитые стекла в окнах здания хозкорпуса с облезлой штукатуркой не добавляли позитива.

Встретил меня зам директора по УВР Александр Петрович Катков, лысеющий дядечка лет сорока пяти, в мятом костюме и роговых очках. Вместе мы прошли в обычный кабинет с канцелярскими столами, забитыми разномастными папками шкафами и портретом Ленина на стене. На одном из столов я увидел печатную машинку и телефон, возможно это место секретаря.

В кабинете какой-то педагог как раз распекал двух патлатых подростков в темно-синей ПТУ-шной форме, привычно-равнодушно-покаянно уставившихся глазами в пол. Мы вошли, но на нас никто не обратил внимания. Показательная экзекуция продолжилась.

— Ну, зачем же было в окна-то кидать? — едва не плача разводил руками педагог. — А? Я вас спрашиваю!

— Дык это… — один из парней приподнял голову и кивнул на второго. — Леха сказал, хрен попадешь. Я и бросил.

— Да я просто так сказал! — дернулся тот, кого назвали Лёхой. — И не просил кидаться.

Завуч прищурился:

— А шелуху от семечек кто в кабинете оставил? — продолжал дальнейшую «порку» педагог, так и не закончив выяснение первой провинности.

— Дак там все ели…

— Так! — рассердился педагог, но, услышав тихое покашливание Александра Петровича оглянулся и быстро закончил беседу. — В общем, так. Стекло вставить! Мусор убрать.

— Я свое уберу… а остальное.

— Убрать всё! — педагог перешел на крик. — Немедленно. Прослежу лично! А сейчас — вон.

Переглянувшись исподлобья, проштрафившиеся ученики вышли из кабинета, а педагог наконец-то обратил на нас внимание, повернувшись с таким видом, будто готов продолжить воспитательную беседу с нами.

— Это корреспондент из газеты, — поспешил представить меня Александр Петрович.

— А! Из газеты… — разочарованно-равнодушно произнёс педагог и, не сказав ни слова вышел из кабинета.

— Ну и сами видите, какой контингент! — развел руками Александр Петрович поспешно устроился за одним из столов, кивнув мне на единственный свободный стул, стоящий у противоположной стены — Да вы садитесь…

— Спасибо, — я придвинул стул поближе к столу, и внутренне ухмыльнулся, заметив, как насторожился зам директора по УВР.

— И это ведь не вчера все началось, — он пригладил редкие волосы. — С семьдесят второго года, с постановления «о завершении перехода ко всеобщему среднему образованию молодежи и дальнейшем развитии общеобразовательной школы». С тех пор аттестат зрелости для всех обязательный! Хочешь, не хочешь, а изволь после 8-го класса продолжать учебу, даже если не тянешь! Выгнать из школы никого нельзя. Вот и тянут в школах лодырей, наглецов да тупых до восьмого класса. А потому куда их? Конечно, к нам, в ПТУ. Знаете, как нас в народе расшифровывают? «Помоги тупым учиться». Но главная беда не в этом. Главное — контингента катастрофически не хватает, даже такого! У нас, к примеру, сорок процентов некомплект. Мало кто хочет идти к нам добровольно. Дошло до того, что отправляют по направлению, как по приговору суда, с угрозами, что, если откажешься, поставим на учет в милицию, как неблагонадежного элемента. А я ведь помню, лет пятнадцать назад в училища конкурс был! И далеко не всех еще брали… Эх, были времена.

И Александр Петрович погрузился в ностальгические воспоминания о лучших временах ПТУ. Он так вдохновился, что, казалось, даже внешне преобразился. Его костюм каким-то образом уже не выглядел таким мятым и неопрятным, а просто «слегка потерявшим вид», глаза за толстой роговой оправой азартно блестели, даже волос на голове стало как-то больше. Было видно, что поговорить и пустить пыль в глаза он был большой мастер, поэтому я безжалостно прервал поток его красноречия, вернув его к теме нашего разговора.

— То есть, вы считает, реформа образования давно назрела? — быстро спросил я. — Вот о ней и поговорим.

— О реформе? — Катков запнулся на полуслове, растерянно оглянулся, как бы в поисках поддержки, но, как бы с удивлением обнаружив, что кроме нас двоих в кабинете никого нет, и обреченно улыбнулся. — О реформе? Можно и о реформе. Да-да, конечно же можно! Все не об училище…

Его взгляд снова потух, костюмчик примялся, волосы потускнели и прилипли к черепушке сальными прядями.

— Вы бы вот какие предложения туда внесли? — начал я опрос с главного.

— Ну-у… — развел руками завуч. — Много чего. Даже и такое, о чем и говорить-то нельзя.

— Не волнуйтесь, — я постарался его успокоить. — Сейчас Вы можете говорить всё, что думаете. Это просто беседа. Прежде чем опубликовать, я согласую с вами текст. И, если Вы посчитаете что-то лишним, это будет исключено из статьи.

— А-а, ну, если так… — он снова улыбнулся и воспрянул духом. — Знаете, я вот считаю, что среднее образование нужно далеко не всем! Зря его сделали обязательным. Ну, не хочешь учиться, работать иди!

— А, если в криминал пойдут? — задал я вопрос, волновавший многих. — Тут ведь хоть чем-то заняты.

— Да-а… — хитро улыбнулся он. — А милиция на что? Пусть она сама и следит за своими неблагонадежными, а не скидывает заботы на наши плечи. Поверьте, ведь потенциальные лодыри и сами не учатся, и другим не дают. А это как раз подрывает авторитет ПТУ. Давно пора поднимать престижность профессионального образования, а не превращать нас в подобие колоний на несовершеннолетних правонарушителей. Вот у нас почему контингента не хватает? Потому что нормальные сюда не идут. Именно потому, что основные — это те самые потенциальные криминальные элементы. Выгнать мы их не можем, так как связаны этим самым «всеобщим средним», и научить не можем, потому что они игнорируют любые занятия. Дошло до того, что стали «жить по понятиям», «работать западло». И это в столь юном возрасте! Вот и бегут от нас нормальные ребята, которые и хотели бы получить профессию столяра, плотника. Вот у нас была группа краснодеревщиков. И где она теперь? Сократили, в связи с отсутствием желающих… Можете представить, что нет желающих получить дефицитную и денежную профессию?

Наша беседа была долгой и плодотворной. Со многим я готов был поспорить, с точки зрения своего долгого опыта в будущей жизни, но понимал, что сейчас такое невозможно. Поэтому просто слушал, кивал, выражал эмоции. Думаю, главное в нашей беседе было то, что я перенаправил мировоззрение собеседника из ностальгии по прошлому в будущее. Думаю, он по-другому посмотрит на учебный процесс, и вспомнит, что он главный по Учебно-Воспитательной Работе и в свете современной реформы получил новые возможности.

Сельское ПТУ внешне выглядело намного лучше, ухоженное, как на картинке. Но я давно перестал верить первому впечатлению, больше доверяя скрытым фактам.

Моложавый, с пышной темной шевелюрой, директор в синем вельветовом пиджаке и джинсах встретил меня у входа, и сразу потащил знакомиться с учебными корпусами и территорией, попутно решая какие-то вопросы.

— Здрасьте, Георгий Викторович! — здоровались проходившие мимо подростки.

— Здравствуйте, ребята! Алексей, «шассик» вчера починили?

— Ага! Там колесо только осталось завулканизировать.

— Молодцы!

— Георгий Викторович, здрасьте! — бросились к нему красивые девушки в коротких юбках. — Ансамбль сегодня будет?

— Будет, будет. Приходите!

— Ого! У вас тут и девчонки! — удивился я. — А что за ансамбль?

— Самодеятельность, — улыбнулся директор. — В армии занимался когда-то… И вот тут решил. Купили аппаратуру и вот… репетируем. Даже джаз можем!

— Здравствуйте, Георгий Викторович.

— Здравствуйте… Ну, что, пойдемте, покажу, как у нас всё тут устроено.

По всему видно было, что директора здесь уважали и побаивались. И ведь было, за что уважать. Светлые коридоры с репродукциями картин известных художников, просторные кабинеты с полированными столами-партами и густо-зелеными классными досками. Телевизоры… и даже видеомагнитофон. Японский!

— Вообще-то, у нас три таких, — скромно признался директор. — Финансирование, что и говорить, хорошее. Да и ребята почти все от колхозов стипендию получают. Восемьдесят рублей! Для подростка — шутка ли? Потому и рычаги влияния на них имеются. Вот и дисциплиной в порядке. Вот только мая я всегда жду со страхом…

— А что так? — я удивленно моргнул.

Георгий Викторович махнул рукой:

— Понимаете, у нас в мае полевая практика начнется. А там соблазны! Второй, третий курс у нас уже сами трактора гоняют, мастера не особо присматривают… А там бабуси уже на дороге ждут! Целая засада.

— Засада? — удивился я.

— Ну, огороды-то всем пахать надо! Ладно еще, «Т-150», он большой, в личный огород плохо влазит. А вот если «Т-40»… Да даже и «Беларусь», но тут надо виртуозно…

— Так в чем же беда-то? — не понял я.

Директор покачал головой и горестно махнул рукой.

— Бабули с ними самогонкой расплачиваются. Ну, какая еще в деревне валюта? Так я поговорил с местными, чтоб лучше деньгами платили, а то издам приказ о запрете под угрозой отчисления из училища. Конечно, такого приказа я издавать не мог бы. Но кто об этом знает.

— Правильное решение, — одобрил я. — Значит вопрос решен?

— Всё не так просто, — снова вздохнул директор. — Ну, много-то наши не брали, максимум «трешницу». А уж совсем одинокой бабусе могут и просто так вспахать, в порядке шефской помощи.

— Да и лишняя практика не помешает, — поддержал его я, увидев, что он начинает хмуриться.

— Прошлым летом дело уголовное завели! — с отчаянием произнёс он. —Сказали, «нетрудовые доходы»… Хорошо хоть условно получили. Но! Парни до сих пор с судимостями ходят. А парни то хорошие! Активные, и в ансамбле, и в смотре песни и строя, и… Я вот думаю, нельзя ли им помочь? Может быть, через вас, через прессу, получится?

— Можно попробовать, — заверил я. — Особенно в свете декабрьского постановления о создании частного предпринимательства. А кто следователь?

— Ой, как там его… — Георгий Викторович задумчиво посмотрел в окно, на черную дымящуюся трубу кочегарки. — Вальяжный такой… молодой. Капитан.

— Случайно, не Зверев?

— Точно, Зверев! — закивал директор. — Константин… Сергеевич. Да, он! А вы, что же, знакомы?

— Так, слегка… Но про ваших ребят я у него спрошу. Обещаю! И попробуем все эти «левые» вспашки как-то узаконить. Времена-то сейчас другие. Хорошие времена!

***

— Девчонки там, у-ух! — заливал у крыльца редакции мой коллега Серега Плотников. — Все, как на подбор, красотки! Не маляры-штукатуры, а какие-то манекенщицы! А их «путяга» настоящий Дом мод! «Монтана», «Ливайсы» и прочее. Наша «Селена» тоже.

Федя, водитель, и новый молоденький грузчик Егор, слушали, открыв рот.

— И с чего ж они так поднялись-то? — докурив, поинтересовался шофер.

Плотников понял вверх указательный палец:

— С практики! Нынче же сделка везде. Хозрасчет. А девчонки трудяги, пашут. Чего ж не пахать-то, коли нормальные деньги сами в руки плывут?

— Этак туда по осени конкурс будет, не хуже, чем в МГИМО! — подойдя к ним ближе рассмеялся я.

Серега тоже хохотнул:

— Ну, а чего ж?

— Э, стоят, лясы точат! — рассерженно выглянула из подсобки завхоз, Людмила Ивановна. — Феденька, Егор! А ну, давайте-ка живо за тиражом!

***

Вечер восьмого марта мы с Наташей пришли в гости к Гребенюку и Валентине. Они по-прежнему снимали квартиру вместе, и считали себя практически семьёй. Мы купли шампанское и две бутылки болгарского вина, Наташа сделала очень вкусный торт из печенья, творога, молока и какао с народным названием «шалаш». Валентина, хоть и была очень загружена работой на производстве как дизайнер, и вообще, была «Селене» почти главная, тоже не ударила в грязь лицом, и как раз к нашему приходу поставила в духовку картофельную запеканку с фаршем и майонезом. Я начал исходить слюной еще в подъезде.

Международный женский день мы решили встретить спокойно, в кругу самых близких, практически по-домашнему. И я хорошо понимал почему. После похищения, Валентина как-то нервно относилась к большим компаниям малознакомых людей. Хотя, вообще-то, она держалась тогда молодцом! Притворилась слабой и покорной, даже плакала… Потом быстренько освободилась от веревки на запястьях, даже арматуру где-то нашла. Которой едва меня не заколола. Хорошо, я увернулся. Да, и мы с Гребенюком вовремя подоспели. И Сидорин со своими людьми.

Сидорин, модно прикинутый офицер КГБ, кстати, получил внеочередную звездочку на погоны. Думаю, наше сотрудничество выгодно обоим. Я уже многим был ему обязан, но ещё больше хотел задать вопросов и кое о чем рассказать. Точнее, кое о ком. Поверит ли он мне? И, главное, найдёт ли он способ добраться до высокопоставленного шпиона?

— О чем задумался, эй? — Наташа помахала ладонью перед моими глазами. — Оставь все свои заботы, праздник же!

Она обняла меня за плечи, её длинные золотисто-каштановые локоны упали мне на грудь… сразу стало так хорошо, спокойно, приятно…

— О, они обнимаются уже! — громко возвестил Гребенюк, появившийся на пороге комнаты с фужерами в руках. — Стоило на минуту оставить… Валь! Я разливаю уже…

— Иду-иду! — прокричала из кухни Валентина.

— Жду-жду… — в тон ей прокричал Сергей, и, подмигнув, тихо и покорно добавил. — Чего уж.

Несмотря на всю Серегину брутальность, худенькая красотка Валентина была в этой паре главной, что очень нравилось матушке Гребенюка, тете Вере.

Девчоночки нынче принарядились: хоть и дома, а все же таки праздник! Наташа надела короткую джинсовую юбку и ослепительно белую блузку с кружевами. На шее красовались бусы из темного янтаря, мой подарок. На Валентине же было изящной темное платье с голой спиною… конечно, не до такой степени голой, как у актрисы Мирей Дарк в фильме «Высокий блондин в черном ботинке», но, все-таки…

— Валентинка! — вытаращил глаза Гребенюк и не подумав ляпнул. — Ты в таком платье по улице не ходи, украдут,

Девушка сразу же напряглась, видать, вспомнила похищение, сырой темный подвал… крыс…

— А давайте выпьем, наконец! — я поспешил исправить неудачный комплимент. — Серый! Открывай!

Выстрелив, шампанское игриво перетекло в бокалы…

— Ну, дамы — за вас!

Мы выпили стоя. Потом уселись за стол и набросились на оливье. Общались. Валентина рассказывала про свою фирму, про новые модели, про подготовку к заключению контракта с польской «Одрой» и индийским «Милтонзом».

— А еще надо лететь в Ташкент! Понимаете, у них там хлопок не такой, как в Египте… Надо чтоб выращивали египетский, тогда будет отличная ткань…

Ташкент… Знаменитые «хлопковые дела», начатые еще при Андропове, вовсе не остановились. Как по секрету поведал мне Сидорин, ответственные за многомиллионные приписки так и сажались, никто реабилитирован не был, мало того, уже начались посадки в Москве.

— А потанцуем! — Гребенюк включил сверкающий двухкассетный «Шарп»…

Заиграла музыка. «I stand by you», шикарный медляк «Arabesque»…

Я обнял Наташу за талию…

Как хорошо, что она приехала! Как хорошо, что мы встретились. Как хорошо, что я вообще — здесь… Ведь там, в прошлой своей жизни, я вообще не знал Наташу, даже понятия не имел о том, что такая девушка существует. А она училась в Ленинграде, вышла замуж, да там и осталась… Кстати, и о Метели я понятия не имел, но, тут понятно, «высший свет», негде было пересечься, по неформальным тусовкам я в прошлой жизни не шарился. Метель… Что-то давно ее не было видно. Как и ее папаши-шпиона! Ну, с тем-то все понятно, после гибели сообщника Метелкин затаился, залег на дно и не предпринимал никаких активных действий. Даже меня не беспокоил! Что было, вообще-то, не худо…

— Ой! — всплеснув руками, Валентина умчалась на кухню и уже оттуда позвала Гребенюка. — Сереж! А ну, помогай, давай.

Запеканка, слава Богу, не подгорела… Ну, если только так, чуть-чуть припеклась, отчего стала только вкуснее!

Я проводил Наташу домой. Мы долго стояли в подъезде, целовались… Потом зашли, посидели с дедом… Маму я поздравил еще с утра.

***

Девятое марта была пятница, рабочий день, но я все же смог отпроситься, чтобы проводить Наташу на ленинградский автобус. Она обещала звонить.

Шел мокрый снег, прямо валил хлопьями, налипая на проводах и прохожих. Из пышечной пахло так вкусно, что я не выдержал, заскочил. Повезло, очередь всего-то три человека.

— Мне дюжину, с собой!

Обнаглел, конечно, кто ж столько даст в одни руки? Максимум шесть.

— Дюжину? — молоденькая продавщица в ярко-голубом халатике улыбнулась мне, как родному. — Пожалуйста! Вам во что завернуть? Пудрой посыпать? С вас девяносто шесть копеек.

— Пожалуйста!

Однако, подорожали нынче пышки. Раньше стоили пять копеек, но отпускали только по шесть штук в одни руки, да и надо было выстоять в очереди полчаса, а то и час. Нынче, выходит, по восемь. И бери, сколько хочешь, почти без всякой очереди.

— Девушка, а если б я тридцать штук взял?

— Да пожалуйста, хоть пятьдесят! — рассмеялась она. — Мука есть, напекли бы…

Ага… понятно…

За прилавком на стене висела новенькая табличка «собственник трудовой коллектив». Артельная, значит, пышечная. Потому и так. Надо же, и тараканов потравить умудрились!

Войдя в кабинет, я положил кулек с пышками на стол… Тут же появился Плотников и потянул носом:

— Ого! Пышечки!

— Угощайся! Чайник только поставь… да позови всех.

— Сделаем! — потерев руки, Серега потянулся за кофейником. — Да! Тебя шеф зачем-то спрашивал. Вот только что.

Вечерело. До конца рабочего дня оставалось меньше часа. Впрочем, в редакции частенько задерживались и дольше.

Пригладив волосы, я заглянул в кабинет шефа:

— Николай Семенович, звали?

— А, Саша! — главред выглядел несколько растерянно. — Тут из милиции недавно звонили. Из дежурной части.

— Из милиции?!

— Я думаю, по твою душу, — редактор протер очки. — Понимаешь, там у них какая-то девушка, задержанная, буянит. Грозится отцом и… прессой! Говорит, всех в нашей газете знает. Пьяная! Требует представителя прессы!

— Девушка? Грозится…

Я уже начал догадываться, только что вчера вспоминал. Мол, давно не видел… Да и дальше бы не видать!

— А как зовут? Ну, задержанную?

— Да не помню. Марина, кажется. Ты бы заехал, глянул. Может, и впрямь, знакомая. Это недалеко, на Кирова, у кафе «Айсберг»… Десятый автобус, кажется.

Отделение милиции располагалось в отдельно стоящем здании чуть в глубине квартала. Его легко можно было распознать по стоящим рядом со входом ярко-желтым милицейским машинам с мигалками, и зарешеченным окнам. Отделение, как отделение, обычное.

Поднявшись по лестнице, я сразу услышал доносившийся из-за решетки заплетающийся голос, показавшийся мне знакомым.

— Да я вас всех! Да мой папашка! Да вы все…

Дальше послышался отборный мат, затыкай уши!

Ну да, она. Кому ж еще быть-то? Я заглянул в окошко дежурки и представился.

— Я из «Зари». У вас тут некая Метелкина Марина…

— Есть, есть, такая! — дежурный, круглолицый усатый капитан, обрадовано подскочил на стуле. — Голосистая деваха. Вон, слышите, орет?

— Вы б ее домой отвезли, что ли…

— Так не хочет! — капитан растерянно развел руками. — Ругается. Прессу зовет… А отец у нее и вправду шишка. Вы бы ее как-то…

— Да знаю я, — вздохнул я протяжно, борясь с желанием сбежать отсюда, предоставить дежурному самому разбираться с папашей-шишкой. — Хорошо. Впустите?

— Да-да. — обрадованно подскочил он. — Заходите… ага…

Маринку в длинном бордовом платье, порванных колготках и наброшенной на плечи дубленке вывели из камеры. И растекшаяся по всему лицу тушь вызвала бы жуткий приступ зависти у глэм-рокеров группы «Кисс».

— О! Саня! — она пьяно провела рукой по моей груди и смачно икнула. —Ну-у, привет, Золотая рыбка…

Кивнув дежурному, поспешившему ретироваться в свою каморку, Метель тут же полезла ко мне целоваться. Пахло от нее… м-да-а-а…

— Марина, Марина, — корректно отстраняясь, чтобы не вызвать у неё приступ агрессии прошептал я. — Что ж ты так накирялась-то?

— А я так хочу! — девушка пошатнулась и выругалась. — Вчера, м-между прочим, был женский день! И я… в этом… в «Айсберге»… А там Весна со своей… лахудрой. А я ей в морду х-х-хотела… Но, промахнулась! Ниче… в следующий раз. Запомнит, сука, надолго. Эх… Жаль мне, конечно… время ухо-одит…

— Марин, — примирительно предложил я. — Поедем домой?

— С тобой хоть на край света! — Метель опять полезла целоваться. — Тем более, родоков нету! Мать в Москве, папашка в Австрии. Давно уже.

Метелкин в Австрии? Понятно, почему его давно не видно… Так испугался гибели сообщника, что решил вообще за бугор свалить?

— Сейчас, — освободился я из её объятий и посмотрел на дежурного. — Я такси сейчас найду.

— Не надо такси, — всполошился дежурный, опасаясь, что я сбегу, а проблемная девица останется на его попечении. — Мы вас на своем транспорте… С мигалками, с сиреной!

— Нет уж, — решительно отказался я. — Мы лучше на такси.

Провожали нас почти всем отделением. Трое милиционером стеной встали на крыльце, с твердым намерением ни за что не пустить нас обратно. Я посмотрел на окна — там тоже выглядывали сотрудники. Видно, слух о высокопоставленной задержанной всех основательно напряг. Думаю, после нашего отъезда, у них появится повод пропустить по рюмочке…

Консъерж увидев Маринку лишь головой покачал. Впрочем, не так уж и удивленно, видно, за последнее время привык. Просто констатировал факт.

Знакомая квартира, огромная прихожая, фотографии с видами зарубежных городов на стене.

— Так… — Метель, сбросив дубленку на пол, плюхнулась в кресло и скомандовала. — Помоги раздеться!

Я стащил с нее сапоги и расстегнул платье…

Господи! Какой же перегар… Наверняка, коньяк в три горла хлестала. Да еще намешала с вином.

— Мне, — понюхав свои руки сморщилась Марина. — Мне надо принять ванную…

Сбросив платье, она осталось в одних колготках и, ничуть не стесняясь своей наготы, двинулась в сторону ванной. Впрочем, она и трезвая не отличалась особой стеснительностью.

— Нет уж, — решительно возразил я. — Утонешь еще… Пошли-ка лучше под кран!

Втащив пьяную девчонку в ванную, сунул голову под кран и включил воду… Хотел поначалу холодную, да пожалел. Не воду, Метель.

— А ну-ка, нагнись, — грубо скомандовал я. — Подставляй голову!

— Н-не надо так со мной разговаривать, — попыталась снова начать доминировать мажорка, но я включил холодную воду и направил ей в лицо. — Уй, холодно… Ай!

Смыв с лица руины косметики, вытер Маринку полотенцем и усадил в кресло:

— Халат есть какой-нибудь?

— Там… в шкафу…

— Колготки сама снимай!

В углу, на тумбочке, стоял большой цветной телевизор и — рядом с ним — импортный видеомагнитофон и кассеты. «Греческая смоковница», «Крестный отец», «Челюсти». Ничего особенного. Но, на то время — ого-го!

— Д-давай… посмотрим… — Метель в накинутом на плечи халате потянулась к кассетам. — О-о! Тут есть такое… Такое! Ты обалдеешь, клянусь!

Ага, обалдею, как же! От чего там балдеть-то?

— Кассет у тебя много.

— А то!

— Видеосалон открой!

— Чего-чего?

— Ложись, говорю…

— А ты со мной посидишь? Рядом…

Пришлось присесть на край дивана. Маринка быстро заснула. Точнее, вырубилась. Накрыв её одеялом, я осторожно вышел из квартиры, защелкнув дверь с французским замком.

На следующий день коллеги скинулись и отправили меня в пышечную. Думаю, это может стать хорошей традицией — совместное чаепитие между делом на работе. Та же симпатичная девчонка с улыбкой упаковала мне полтора десятка горячих пышек, и я поспешил в редакцию.

Взвизгнув тормозами, рядом затормозила бордовая «Волга»! Распахнулась задняя дверца…

— Здравствуй, Саша! Залезай… — светски пригасил Виктор Сергеевич Метелкин, высокопоставленный чиновник, предатель Родины и шпион.

Вот вам и Австрия!

Глава 3

Виктор Сергеевич высунулся из распахнутой задней дверцы темно-бордовой «Волги» и хитро посмотрел на меня.

— Залезай-залезай, не стесняйся, — кивнул он. — Подвезу.

Ну ни дать, ни взять добрый самаритянин, решивший помочь бедному родственнику. Со стороны выглядело очень по-доброму, но я видел злобный блеск в глубине его глаз и напряженно распахнутые пальцы на чуть подрагивающих ладонях, готовые в любой момент, готовые вцепиться мне в горло.

Я замер на секунду, сердце ёкнуло и заметалось в поисках наиболее безопасного места, как бы выбирая, то ли к горлу подкатить, то ли сразу рухнуть в пятки и затаиться там в глухо зашнурованных кроссовках…

Думаю, выцепив меня в столь людном месте, он не посмеет причинить мне зло. Слишком много свидетелей. Оглянувшись на чисто вымытые витринные окна, я приветливо махнул рукой, в надежде, что девушка из пышечной всё ещё поглядывает на меня, и молча забрался в салон. Машина тронулась.

— Как дела? — привычно спросил Метелкин и, не дожидаясь ответа перестал изображать дружелюбного дядечку. — Похоже, ты пользуешься успехом у местных красоток.

— С чего вы решили, что она красотка? — стараясь оставаться спокойным ответил я вопросом на вопрос.

— Значит, всё-таки «она», — констатировал он и вытащил портсигар. — Не предлагаю. Знаю, не куришь. Так кто это «она»?

— Член народной артели, с которой я договорился об интервью, — соврал я. — Вот, занесу пышки коллегам, пока не остыли, и вернусь.

— Ага, вернёшься… «пока не остыли». — бормотнул он, прикуривая сигарету. — Придётся подождать.

— Не хотелось бы планы нарушать, — со вздохом произнёс я. — Знал бы, что встречу Вас, не брал бы пышки. А то, считай, пропали девяносто пять копеек…

Метелкин едва не подавился дымом и уставился на меня, как на полного идиота. На его месте, я бы немедленно вытолкал меня из машины и больше не имел никакого дела. Но, видно, у него был важный разговор, если после такого откровенного жлобства он стерпел, практически открытое издевательство. Ведь он был умным человеком. Итак, зачем же он меня опять посадил в эту машину? Что на этот раз? Неужели решит пойти ва-банк и начнет разговор про убитого связного? Нет, вряд ли. Тогда что?

— Это хорошо, что ты такой ответственный и заботливый, — покивал он головой и, вдруг, пристально уставился на меня. — Я слежу за твоим творчеством. Эти твои статьи о техническом прогрессе, о будущем. Очень своевременны. Очень проницательны.

— Спасибо, Виктор Сергеевич, — я сделал вид, что смущён. — Стараюсь.

— И это видно! — он одобрительно кивнул. — И знаешь, мне пришла в голову одна мысль. Ты же не только по долгу службы постоянно общаешься с этими изобретателями. По крайней мере с некоторыми из них. С тем же Хромовым, ну и, разумеется, с твоим отцом.

Я молчал, осознав, что он думает, что изобретателей целая группа, а может и целый научный институт. И его никак нельзя в этом разубеждать. Если он узнает, что их реально только двое, то опасность, нависшая над отцом и Колей возрастёт в разы.

Метелкин терпеливо ждал ответа, но я буквально впал в ступор. Тогда он прервал затянувшуюся паузу.

— У меня есть доступ к определённым кругам, — перешел он ва-банк. — К людям, которые принимают решения. Им была бы крайне полезна объективная, я бы сказал, внутренняя информация о реальном потенциале этих разработок. О слабых местах. О том, насколько они… преждевременны для нашей экономики. Слишком резкий скачок, это же стресс для системы, согласись?

— Я не совсем понимаю, — попытался с отыграть дурачка. — Я далёк от всех этих технических разработок. Я журналист. Просто пишу о том, что мне говорят.

— Просто пишешь? — оторопело уставился на меня Метелкин.

— Да, — закивал я. — просто обрабатываю тексты, делаю их читабельными.

— Позволь мне тебе не поверить, Александр, — его голос стал задушевным, почти отеческим. — Любое великое открытие, это не только благо, но и испытание для государства. Слишком резкий рывок может оказаться губительным для нашей, скажем так, деликатно сбалансированной экономической системы. Поэтому тем, кто находится наверху, — он многозначительно поднял палец к потолку, — так важно получать не парадные отчёты, а, скажем так, объективную аналитику. Глубокую, профессиональную оценку. Недоработки, риски, преждевременность. И именно ты, с твоим острым умом и доступом к самим разработчикам, мог бы оказывать неоценимую услугу. Помогать отделять действительно перспективные зерна от, скажем так, «опасных плевел», способных, пусть и из лучших побуждений, нанести вред. Согласись, лучше вовремя притормозить, чем позволить сорваться в неминуемую пропасть.

«Ага, вон оно, значит, как! Куда клонит… Понятно. А льстит как грамотно! Будь я тем самым двадцатилетним юнцом обязательно бы клюнул на это. Но имея опыт прошлой жизни конечно же все сейчас прекрасно понимал.»

— Вы хотите, — начал я, но он меня жестко прервал.

— Я хочу, чтобы ты стал моими глазами и ушами, Александр, — Метелкин четко определил свои требования. — Твой отец и его юный протеже, этот… Хромов, творят в своей лаборатории бог весть что. Государству нужен контроль. Кто, как не ты, имеет полный доступ и может дать самую объективную оценку? Я прошу тебя рассказывать мне, чем они занимаются. В деталях. Чтобы вовремя остановить.

Внутри у меня всё вскипело. Теперь всё сходится. Покушение в тот вечер было именно покушением, а не ограблением и Метелкин к этому причастен.

Кровь ударила в голову, сжимая виски тугим невидимым обручем. Мне хотелось вцепиться ему в его холёную, самодовольную физиономию, но я лишь сглотнул ком ярости, чувствуя, как подступает тошнота. Нельзя выпускать эмоции. Нужно продолжить игру.

— Я понимаю, Виктор Сергеевич, — выдавил я, заставляя губы изобразить что-то вроде заинтересованной улыбки. — Но ответственность колоссальная.

Метелкин молчал, уставившись куда-то вдаль через переднее стекло Волги. В какой-то момент мне показалось, что он оценивает свою откровенность, «не сказал ли лишнего». В этом случае, возможно, мои коллеги могут не дождаться пышек, даже основательно остывших.

Надо срочно исправлять ситуацию. Но согласиться, значит сразу выдать себя, показать, что у меня есть свои козыри. И отказываться нельзя. Это сразу поставит меня в разряд угрозы, которую нужно нейтрализовать, и тут даже статус «перспективного зятя» не поможет.

— Виктор Сергеевич, — я сделал максимально честные глаза, в которых смешались растерянность и польщённое тщеславие. — Я… я даже не знаю, что сказать. Это такая ответственность… Вы мне оказываете огромное доверие. Мне бы подумать.

Я не сказал «да». Я не сказал «нет». Я ушёл в глухую оборону, в тягучее, уклончивое «подумать».

— Конечно, конечно, — он похлопал меня по колену, и его прикосновение было похоже на удар током. — Я понимаю, нужно взвесить всё. Не требуется немедленного ответа. Просто знай, дверь открыта.

— Давай, возвращайся, — обратился он к водителю и хохотнул. — Верну тебя в исходную точку.

Я с сожалением посмотрел на пакет с остывшими пышками, и это не ускользнуло от внимания Метелкина.

— Девяносто пять копеек, говоришь? — сказал он, кивая на пакет.

— Девяносто шесть, — на автомате поправил я, и прикусил язык.

«Волга» замерла у тротуара. Я вышел, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

— Подумай, Александр, — его голос донёсся из приоткрытого окна. — Перспективы у нашего сотрудничества могут быть самыми блестящими.

Дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась.

Даже остывшие пышки оказались достаточно вкусными, по крайней мере никто из коллег не высказал претензий.

***

Вечером я сидел на кухне и пытался сосредоточиться на чтении вчерашней газеты. Отец вернулся с работы раньше обычного и выглядел очень серьёзным, даже несколько озабоченным.

— Привет. Как дела? — поинтересовался я.

— Нормально, — ответил он, аккуратно вешая пальто на вешалку. — Встречался сегодня с Серебренниковым. По поводу финансирования новых образцов.

Он прошел на кухню, сел напротив, налил себе чаю.

— И? — сгорая от любопытства, спросил я.

— Нормально. Согласовали.

— Так это же хорошо.

— Хорошо, — кивнул отец, и как бы между делом добавил. — Еще про АЭС говорили.

А вот это уже было интересно.

— Про какую именно?

— Да про Чернобыльскую. Изложил ему свои выкладки по реконструкции. Про которые ты спрашивал, помнишь? Увидел блокнот мой, где я записи вел. И спросил. Пришлось рассказать. О возможных рисках, о необходимости модернизации систем безопасности… В общем, всё, что мы с тобой обсуждали.

Он помолчал, глядя в стол.

— И что же он? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Слушал очень внимательно. Не перебивал. — отец развёл руками. — Потом просто взял мои записи, сунул в портфель и сказал: «Это требует осмысления, Матвей Андреевич». И всё.

«Значит, зёрна попали в почву», — подумал я.

— А есть что-нибудь поесть? — огляделся он по сторонам, потирая ладони. — Я чертовски голодный!

Мы поджарили картошку, с аппетитом поужинали и перешли в зал. Я включил телевизор и, устроившись на диване, стал смотреть хоккейный матч, а отец уселся за столом в углу, и принялся за очередные микросхемы.

— И охота тебе? — устало спросил я. — Давай вместе матч посмотрим.

— Да-да, сейчас, — отвлеченно ответил отец и снова принялся что-то паять.

— Вот у меня после работы нет никакого желания статьи писать, — продолжал я уговаривать отца. — Хоть и люблю свою работу. Но для работы существует время, которое так и называется «рабочее», а дома отдохнуть охота.

— Саш, ты не поймёшь, это и есть мой отдых, — отец отложил паяльник и снял очки, протирая их краем халата. — Это как… слушать музыку. Только музыка эта: вот она, в этих дорожках, в этих конденсаторах. Когда я тут ковыряюсь, всё остальное уходит на второй план. Остаётся только чистая задача. Найти слабое место, подобрать нужную деталь, заставить схему петь чище и громче. Это же чудо, сынок!

Повинуясь какому-то порыву, я встал и подошел к нему. Дымок от расплавленной канифоли привычно щекотал нос, и я, как в детстве. Завороженно смотрел на серебристую каплю расплавленного олова на конце паяльника.

— Вот этот кусок пластика и металла, — он кивнул на сотовый телефон. — Так и был бы просто куском пластика и металла, а чуть добавь к нему в определенном порядке разных деталек, и вот в нём уже живёт голос, он может связать два человека через километры. Как тут отдыхать, когда в твоих руках рождается будущее? Лучше любого отдыха.

— Так, а что тут делать, если все готово?

— Нет предела совершенству — улыбнулся отец.

Он ещё немного покопался в телефоне и набрал номер.

— Коля, ты на месте? — сказал отец, прижимая трубку к уху плечом, припаивая очередной проводок. — Ага, давай проверим еще раз. Прием… Нет, гетеродин все еще «плывет». Попробуй сместить на 0.1 вольта… Да, на том же транзисторе… Подожди, на громкую связь тебя выведу. С сыном моим, с Сашкой поздороваешься! Ага, тут он, рядом. Заодно и покажем ему чистоту звука, которой добились.

Он нажал на какую-то кнопку и раздалось тихое шипение.

— Алло, Александр? — раздался голос Коли. — Привет!

— Привет!

Внезапно из динамика аппарата, вместе с голосом Коли, прорвался странный звук. Не шипение помех и не свист настройки. Это была ритмичная, монотонная последовательность, короткие и длинные посылки, будто телеграф, но куда более быстрые и механические. Ти-ти-та-та-ти-та-та-та…

— Сашка, ты балуешься что ли? — рассмеялся Коля.

— Нет, не я, — ответил я, вопросительно глядя на отца.

Тот тоже растерялся. Спросил:

— Коля, это не мы.

Ти-ти-та-та-ти-та-та-та.

— Матвей Андреевич, вы это слышите?

— Слышу, — нахмурился отец, откладывая паяльник. Он покрутил ручку настройки, но странный сигнал лишь немного менял тональность, не пропадая. — Это что за дрянь? Ни на одной частоте такого не было… Похоже на какой-то код.

Я встал с дивана и подошел к столу.

— Может, военные? — предположил я. — На их частоту вышли.

— Сомневаюсь, — отец покачал головой. — У них свои диапазоны, свои кодировки. Мы это сразу предусмотрели. Это… Это что-то другое. Словно кто-то вещает совсем рядом. Сигнал очень сильный.

— Пап, — тихо сказал я. — А ты можешь это… записать?

— Записать? Легко. — Он потянулся к старенькому катушечному магнитофону «Электроника», стоявшему на полке. — Коля, ты всё ещё слышишь? Сейчас выведем на запись.

Через минуту катушки медленно поползли, запечатлевая таинственную последовательность «ти-ти-та-та» на магнитную ленту.

— Вот чёрт, — проворчал отец, когда сигнал так же внезапно прекратился, как и появился.

— Оборвался? — спросил Коля.

— Нет, именно что закончился, будто так и нужно.

— Ни на что не похоже. Не военный, не гражданский, не промышленный… Словно призрак в эфире. И самое странное, он очень слабый. Фоном. Но пробился сквозь все фильтры. Значит, источник где-то совсем рядом. Прямо в городе.

— Согласен, Коля, — кивнул отец. — Должен быть рядом, раз такие фильтры пробить смог.

Он выключил магнитофон и повернулся ко мне.

— Матвей Андреевич, нам скоро презентовать правительству, а тут такое… — растеряно сказал Коля.

— Да понимаю я! — с легким раздражением ответил тот. — Непорядок! С этими сигналами мы всю презентацию провалим…

— Надо немедленно с этим разобраться!

— Да знал бы как, уже бы разобрался.

— Матвей Андреевич, а что если… что если завтра с утра возьмем пеленгатор и…

— Ты хочешь сказать?..

— Да! Этот сигнал кто-то или что-то генерирует, значит этот источник можно найти. Надо немедленно с этим разобраться! И прямо завтра!

***

Субботнее утро встретило нас хмурым небом и порывистым ветром. Я наскоро проглотил бутерброд и выскочил во двор, где у подъезда уже стоял отцовский «Москвич-412», купленный не так давно через комиссионку. Отец возился с проводами, протянутыми от автомобильного аккумулятора к громоздкому самодельному пеленгатору, установленному на заднем сиденье. Рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, топтался Коля Хромов, сжимая в руках блокнот с расчетами и карту города.

— Александр, а ты… ты тоже с нами решил? — Коля, до этого молча наблюдавший показания осциллографа, посмотрел на меня, будто только сейчас заметил мое присутствие.

— Да, Коля, я с вами, — улыбнулся я, устраиваясь на заднем сидении рядом с пеленгатором. — Во-первых, интересно. А во-вторых, кто знает, может, из этой поездки и статья родится. «Охотники за призраками в эфире, или один день из жизни изобретателей». Нашим читателям такое понравится.

— Сейчас поедем, — кивнул отец, ковыряясь в оборудовании. — Только настроим…

Отец, сжав зубами последний проводок, ловко обжал его пассатижами и с глухим щелчком вставил в гнездо на задней панели пеленгатора. Сделанный на скорую руку, но с истинно инженерной изобретательностью, агрегат представлял собой причудливый симбиоз старой радиоаппаратуры, лабораторных блоков и самодельных плат, аккуратно смонтированных на фанерном шасси. От него, словно щупальца, тянулись провода к запасному автомобильному аккумулятору, пока ещё стоящему на асфальте.

— Ну, вот, вроде, и всё, — выдохнул он, отёр ладонью потный лоб и с удовлетворением окинул взглядом своё творение. — Теперь, Коля, главный тест. Давай пробный запуск, будь другом.

Коля, не отрывая пристального взгляда от блока индикации и экрана небольшого осциллографа, закреплённого на резиновых амортизаторах, щёлкнул тумблером. Аппарат отозвался ровным, нарастающим гулом. Стрелки приборов плавно качнулись, замирая в зелёном секторе шкалы, загорелись контрольные лампочки, и из встроенного динамика послышался чистый, без посторонних шумов, звук. Аппарат был готов к работе.

— Приёмник работает в штатном режиме, чувствительность в норме, система пеленгации стабильна, — отчеканил Коля. Он повертел ручку настройки, убедившись, что антенна чутко реагирует на малейшие изменения в эфире. — Можно ехать. Аппаратура полностью готова к работе.

Они запихнули стоявший на асфальте запасной аккумулятор в машину, закрепили заранее подготовленными стяжками, чтобы во время движения ничего не соскользнуло с сидения. Мало ли какая возникнет ситуация, вдруг придётся применить экстренное торможение.

— Ну что, все по местам! — махнул рукой отец. — Покатаемся, поохотимся на призраков.

Машина, гружённая аппаратурой, с трудом тронулась с места. Коля следил за показаниями приборов и координировал направление движения.

— Матвей Андреевич, на перекрёстке налево… Сигнал усиливается… Сейчас пропал! Ага, вот он снова, уже справа!

Мы петляли по улицам, как ищейки, взявшие след. Сигнал то усиливался, превращаясь в отчётливую трель, то почти пропадал, сбивая нас с толку. Я смотрел в окно на просыпающийся город. Дворники мели тротуары, люди с авоськами шли на рынок за продуктами, чтобы успеть взять всё свеженькое. Какие-то мальчишки уже гоняли мяч на площадке с футбольными воротами. И среди этой обычной советской субботы мы выслеживали нечто необъяснимое.

— Стоп! — вдруг скомандовал Коля. — Матвей Андреевич, здесь! Мощность зашкаливает!

Отец резко притормозил. Мы оказались в самом центре, в районе старых, ещё дореволюционных домов с лепниной на фасадах и высокими потолками. Пеленгатор, жужжа, показывал прямо на один из таких домов, тёмный и немного мрачный.

— Ну что, мужики, — отец заглушил двигатель, — встреча лицом к лицу.

— Пап, — я положил руку ему на плечо. — Может, не стоит лезть самим? Вызвать бы органы… соответствующие… Сигнал-то явно не природный.

— Какие органы, Саш! — отмахнулся отец. — Мало ли что даёт наводку? Старый медицинский генератор из соседней поликлиники, или промышленный регулятор с завода, или, того гляди, новая импортная стиральная машина у кого-то «фонит»! Шучу конечно, но всякое бывает. Нас потом на смех поднимут. Нет, сначала посмотрим своими глазами.

Мы вышли из машины. Коля, не отрываясь от портативного приёмника, уверенно повёл нас через арку во двор-колодец, затем на чёрную, пахнущую мышами лестницу. С каждым шагом треск в динамиках аппарата становился всё громче.

— Вот, — Коля остановился перед массивной дубовой дверью на одном из верхних этажей. Сигнал бил прямо из-за неё, яростный и непрерывный. — Здесь.

Мы переглянулись. Отец решительно поднял руку и постучал.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась подслеповатая старушка в выцветшем халате.

— Чего надо-то? — проскрипела она, щурясь на нас.

— Здравствуйте, бабушка! — отец заулыбался самой безобидной, располагающей улыбкой, какой обычно общался с капризными начальниками. — Простите за беспокойство. Мы… — он кивнул на Колину аппаратуру, — настраиваем сеть. Телефонную. Проверяем сигнал, ищем помехи. У вас в доме, похоже, что-то сильно фонит.

Старушка на мгновение задумалась, переваривая информацию. Её взгляд скользнул по Коле, нервно теребившему шнур аппарата, по мне, стоявшему чуть поодаль, и снова вернулся к отцу.

— Сеть? — переспросила она. — Это ту, что без проводов? Про которую в «Заря» пишут?

Я невольно встрепенулся. Отец же лишь шире улыбнулся, явно польщённый.

— Ну да, бабушка, ту самую! — подтвердил он. — Вот, проверяем, как сигнал идёт, нет ли где сбоев. А у вас тут, прямо в этом подъезде, такой мощный фон, что аппаратура с ума сходит. Не замечали ничего? Может, у кого из соседей новая техника, генератор какой?

Бабушка покачала головой, но в её глазах вспыхнул интерес.

— Какая уж тут техника… Всё старое, — она вздохнула и неожиданно отступила от двери, приглашая нас в прихожую. — Проходите, не стойте на лестнице. Холодно.

Мы втроём втиснулись в узкое, тёмное пространство, пропахшее варёной картошкой. Старушка закрыла дверь и, опершись на палку, внимательно нас оглядела.

— Скажите, милок, а этот телефон… беспроводной… — она произнесла это слово с осторожным почтением, как нечто волшебное. — Он правда будет у людей? Не в кино, а вот так, чтобы купить?

— Конечно, бабушка, — отец снова улыбнулся, но на этот раз улыбка стала теплее, искренней. — Мы как раз над этим и работаем.

— И… дорого ли он будет стоить? — спросила она, понизив голос до конфиденциального шепота, словно боялась спугнуть саму возможность. — Я, знаете, пенсию получаю небольшую… Хорошо, если б рублей пятьдесят… Еще можно. Но не дороже. С похоронных возьму. А то внуки у меня в Архангельске, сноха… Звонки по междугороду, это же целое состояние. Да и на переговорный не находишься. А так взяла бы аппаратик, позвонила им, прямо из кухни…

Отец замялся, бросив на меня быстрый взгляд. Цены не существовало даже в проекте.

— Цену еще не утвердили, — дипломатично сказал он. — Но мы стараемся, чтобы он был доступным. Как можно более доступным.

— А пользоваться-то сложно? — не унималась старушка, и в ее глазах читалась уже не просто любознательность, а настоящая, житейская надежда. — Я вот с этим, с диском… вечно цифры путаю. А тут?

— Ничего сложного, — подхватил я, чувствуя странный ком в горле. Эта простая, трогательная вера в чудо техники так контрастировала с мрачной тайной за соседней дверью. — Нажал кнопки с номером — и всё. Как на калькуляторе.

— И в Архангельск… тоже можно? — переспросила она, желая удостовериться в самом главном.

— Можно, бабушка, — твердо сказал отец. — Обязательно можно. Прямо из кухни. И в Архангельск, и в Магадан.

Она покачала головой, и на ее морщинистом лице расплылась счастливая, почти детская улыбка.

— Вот это да… Техника… Так вы говорите, без проводов… Удивительное дело. Вот у меня, в комнате, жилец как раз такой же, инженер. Связист. Тоже про всякие сети без проводов рассказывал. Вечно с какими-то ящиками возится.

У меня похолодело внутри. Я встретился взглядом с отцом. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись напряжённым вниманием. Коля замер, не дыша.

— Инженер? — осторожно переспросил отец, делая вид, что просто поддерживает беседу. — Интересно. И часто он… с ящиками этими дома?

— Да кто его знает, — махнула рукой бабушка. — Редко его вижу. Вечно в командировках. Спит, бывало, тут, а потом, хвать вещи, и на неделю, на две исчезает. Говорит, по области линии проверяет. Комнату у меня снимает. Тихий, не пьёт. Платит исправно. Вот только шум от него этот… не то чтобы громко, а вроде как жужжит что-то. Я по началу думала, холодильник новый купил, старый-то у меня уже двадцать лет стоит. Ан нет, говорит, аппаратура у меня такая, для работы.

Она повела нас по короткому коридору, уставленному старой мебелью, и показала на одну из дверей.

— Вон его комнатка. Сейчас-то его нет, уехал давеча. Наверное, опять по линиям своим.

Мы застыли у заветной двери. Коля, не говоря ни слова, поднял портативный приёмник. Стрелка на шкале, до этого лениво покачивавшаяся, резко дернулась и замерла, упёршись в крайнее деление, указывая прямо на дверь. Тихий, но отчётливый треск послышался из динамика. Тот самый ритмичный сигнал, только сейчас приглушённый дверью.

Отец медленно перевёл взгляд с приёмника на дверь, потом на бабушку.

— Бабушка, а мы… мы бы хотели взглянуть, если можно, — он снова попытался улыбнуться, но получилось напряжённо. — Коллега, всё-таки. Может, ему какая помощь нужна? Или, наоборот, он нам поможет, раз уж он специалист. Мы бы контакты оставили.

Старушка снова наморщила лоб, явно колеблясь. Но искреннее, как ей показалось, участие отца и наша «профессиональная» заинтересованность сделали своё дело.

— Ну, если ненадолго… — она нерешительно потянулась к связке ключей, висевшей у пояса. — Только чур, ничего не трогать. Он человек аккуратный, не любит, когда его вещи трогают.

Щелчок замка прозвучал, как выстрел.

Комната оказалась маленькой и удивительно аскетичной. Узкая железная кровать с серым одеялом, простой деревянный стол, стул. Ни лишних вещей, ни намёка на уют. Но взгляд сразу цеплялся за детали, кричащие о хозяине.

У окна, почти невидимая с улицы, была аккуратно закреплена не телевизионная антенна, а профессионально собранная спиральная антенна-наклонник. На столе, рядом с пачкой технических журналов, лежал потрёпанный блокнот, испещрённый колонками цифр и странными значками. На стуле лежал увесистый том «Справочника партийного работника» с заложенной толстой бумажной закладкой.

Коля, бледный, как полотно, поднял портативный приёмник. Стрелка зашкаливала, а из динамика, теперь уже громко и отчётливо, лился тот самый монотонный, безжизненный сигнал. Он шёл отсюда, из этой комнаты.

Мы стояли в гробовой тишине, нарушаемой лишь этим треском. Никакого «инженера-связиста». Никакой случайной помехи. Перед нами была хорошо замаскированная передающая точка. Вражеский передатчик. Прямо в сердце нашего города.