Курс на СССР: Переписать жизнь заново!

Глава 1

Москва, август 2025 года. Удаленная от центра промзона.

— Мне страшно.

— Это пройдёт.

— Вы не понимаете — это смертельно опасно! Нас убьют! Вас и меня!

— Это просто паника, — я глубоко вдохнул. — Ну что там?

С информаторами всегда так — если сразу не обрушивают на голову поток компромата, то значит будут тянуть из тебя жилы, действовать на нервы. Этот — худой трясущийся и обильно потеющий мужичок, — точно крови попьет, прежде чем что-то сольет.

Если вообще сделка состоится.

Игра стоит свеч. Высшая точка моей карьеры - уничтожить одну из самых опасных бандитских группировок нашего времени, а заодно и расправиться с Сергеем Гребенюком, лидером «Северных волков». И я это сделаю.

— Вы простой журналист! — произнес информатор с плохо скрываемым пренебрежением в голосе.

— Верно, — кивнул я, стараясь не зацикливаться на эмоциях собеседника. — И что это меняет?

— Вообще-то… — он выжидательно посмотрел на меня, как бы соображая, а не стоит ли поднять цену за информацию.

— Хотите передать компромат полиции? — я не стал поддаваться на провокацию. — Пожалуйста. Только помните, что и там у «Северных волков» есть свои люди. Нужная информация не дойдет до суда, в отличие о имени того, кто ее нарыл. И тогда поздно ночью к вам придут гости. И поедете вы с ними в лес… в багажнике машины… в разных пакетах…

— Запугиваете? — насторожился он.

— Нет, просто анекдот вспомнил, — устало ухмыльнулся я. — Олег, послушайте…

— Не называйте моего имени! — взвизгнул он. — Нас весь могут и услышать.

— Здесь? — я удивленно огляделся.

Пустырь на окраине города. Пыльный, заросший бурьяном, с ржавыми остовами грузовых машин, брошенных здесь еще в девяностые. Вроде здесь собирались построить какой-то торговый центр, да так все и затухло.

Заливая всё багровым светом, солнце клонилось к закату. Очень символично. Я вздохнул. Шестьдесят лет — возраст, когда большинство моих коллег уже сидят на пенсии, попивая чай и перелистывая подшивки старых газет.

Но не я.

Я все еще гонюсь за призрачной мечтой, как отставший пассажир за уходящим поездом. В журналистике я всего пять лет, как говорится, осуществляю свою заветную детскую мечту. Но мою работу уже прочувствовали многие сильные мира сего. Теперь знают и боятся, потому что мои резонансные статьи не были простым набором слов. Громкие разоблачения коррупционеров и взяточников… По следам проводимых мной журналистских расследований не один зарвавшийся вор, дорвавшийся до власти лишился своей мнимой неприкосновенности. Немало было предано суду. Что ж, поделом. Я не собираюсь останавливаться. Правда за мной.

И сейчас, в кармане стоящего передо мной информатора, нервно трясущегося от страха и алчности, очередной компромат. Он позвонил мне три дня назад. Его голос вибрировал, как будто кто-то держал его за горло.

«У меня есть информация про Коваленко. Я все знаю. Всю правду. Хотел бы вам ее передать… Чтобы вы статью… Но если они про меня узнают...»

Коваленко — замглавы городской администрации, человек с рыбьими глазами и улыбкой акулы. Его связи тянутся от мэрии к самым темным углам криминального мира. Если верить слухам, «Северные волки» во главе с Сергеем Гребенюком не просто его тень — они сила. И я не уверен, кто из них главнее.

— Здесь безопасно, — произнес я, чтобы хоть немного успокоить дрожащего от страха информатора.

— Нигде не безопасно… — буркнул он, испуганно озираясь.

Вот ведь зануда какой! Такое ощущение, что он специально тянет время. Только зачем? Передал бы информацию и быстро ушел, чтобы лишний раз не светиться в моём обществе.

Периферическим зрением я заметил какое-то движение, но, когда я повернул голову, за грудой металлолома, там, где была тень, ничего не было, только ветер шевелил сухую траву. Сердце тревожно ёкнуло, но я глубоко вдохнул и заставил себя успокоиться. Показалось? Возможно. С возрастом нервишки уже не те, но инстинкты все еще острые.

— Давайте, мы все же перейдем к делу? — предложил я, решив немного нажать на бедолагу. — Или вообще не поднимаем это дело и расходимся.

Подействовало.

— Ладно, сейчас…

Он сделал шаг ближе, но остановился, будто боялся пересечь невидимую черту. Его дрожащие пальцы нервно теребили молнию на куртке.

— Я… я не уверен, что это хорошая идея, — бормотал он, сноваоглядываясь по сторонам. — Если они узнают…

— Они не узнают, — сказал я, стараясь сохранить хотя бы остатки спокойствия и не плюнуть на всё это. — Я профессионал. Знаю, как защитить информатора. Твои сведения — это билет за решетку не только для Коваленко. Ты же сам сказал, что у тебя есть железные доказательства.

- Д… да, — он судорожно сжал губы и зачем-то застегнул молнию на куртке до самого горла.

- Ну, что там у тебя? — теряя терпение я протянул руку. — Давай, или расходимся.

Его взгляд метнулся к горизонту, где солнце уже почти скрылось за крышами домов. Я снова заметил тень — на этот раз за старым грузовиком, в десятке метров от нас. Мелькнула и пропала. Может, просто игра света? Или там действительно кто-то есть. Тот, кого так боится информатор.

Я сделал вид, что поправляю очки, а на самом деле сконцентрировал внимание на окружающем пространстве. Ничего. Только пыль и тишина.

— У меня есть записи, — нервной скороговоркой, глотая слова, зачастил информатор. — Разговоры. Коваленко встречался с ними. С «волками». Я был там… случайно. Они обсуждали тендеры. Городские контракты. Миллиарды. Они делят их, как пирог. Коваленко получает откаты, а «волки»… они делают всю грязную работу. Я все записал.

— Какие записи? — я шагнул ближе, чувствуя, как повышающийся адреналин начинает отдавать болью в висках. — Телефонные? Видео?

— Аудио,— он сипел, почти шептал и его голос тонул в шуме поднимающегося ветра. — И документы. Я просто имею доступ к его компьютеру, к некоторым файлам. Скачал… Но если они узнают, что это я…

— Никто не узнает, — уверил его я. — Давайте мне записи, и я сделаю так, что Коваленко не выкрутится. Моя статья разнесет его деяния в клочья. А «волков» прижмут следом.

Он смотрел на меня с открытым страхом в глазах, и это была не просто нервозность, а животный, первобытный ужас. Я много раз видел этот взгляд в глазах людей, которые понимали, что их жизнь висит на волоске.

Но он всё ещё колебался, будто ждал чего-то. Его пальцы судорожно сжимали молнию, и в какой-то момент мне показалось, что она в конце концов оторвется.

И снова это движение. На этот раз дальше, у края пустыря, где начинались кусты. Тень была слишком быстрой для птицы или животного. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Теперь было ясно, что мы здесь не одни. Нужно уходить, ради общей безопасности…, но я не мог упустить такой шанс. Только не сегодня.

— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Я отдам вам флешку. Но… вы должны пообещать. Никаких утечек. Если они узнают…

— Не узнают, — сказал я, протягивая руку. — Давай. Быстрее!

Он медленно полез во внутренний карман куртки, глядя мне прямо в глаза, будто ожидая, что я откажусь от задуманного. Шорох гравия за спиной заставил меня резко обернуться. Ничего. Только пустырь, тени и закатное небо. Но я знал, что это не просто нервы. Кто-то здесь был. Следил. Ждал.

Олег обреченно протянул мне флешку на повлажневшей ладони. Я сжал в кулаке маленькую, черную, почти невесомую Кащееву смерть, чувствуя, как она впивается в кожу. Неужели и в самом деле получилось?

Я сжал флешку крепче и повернулся, чтобы уйти, но вновь скорее больше почувствовал, чем увидел это странное движение теней. И отблеск линзы, холодный и резкий, как глаз хищника. Снайпер? Что, всё так серьёзно?

Он лежал на возвышении, среди зарослей, винтовка была направлена прямо на меня.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я бросился к ближайшему укрытию — ржавому грузовику, что стоял в паре метров. Хлопок выстрела разорвал тишину, пуля просвистела там, где я только что стоял, взметнув облачко пыли.

Какого хрена?!

Я упал за грузовик, чувствуя, как адреналин разрывает виски. Шестьдесят лет, черт возьми, а я все еще бегаю от пуль!

Плечо заныло от напряжения и резкого рывка, но я был цел. Пока.

— Воронцов! — голос, резкий и металлический, прорезал вечернюю тишину. — Отдай флешку и выходи. Может, останешься жив.

Я прижался к холодному металлу грузовика, пытаясь отдышаться. Они знают мое имя. Значит это все не случайность — они ждали меня. Весь этот пустырь ловушка. Черт!

Я заметил еще одну тень — теперь слева, за грудой бетонных плит. Незнакомцев было как минимум двое, но скорее всего и больше. Они загнали меня, как волки добычу. Вот уж действительно «Северные волки»! А то, что это они у меня не было сомнений.

Оставаться здесь опасно. Нужно прорываться. Моя машина стоит метрах в тридцати отсюда. Если добегу — спасусь.

Я схватил обломок кирпича побольше, швырнул его в сторону, чтобы отвлечь снайпера.

И рванул.

Бежал так, как не бегал в школьные годы на физкультуре. Вот она машина, уже показалась из-за кустов! Старенький, но верный мой «форд». Метров десять, не больше! Еще рывок! Еще. И…

Хлопок выстрела раздался почти сразу. Пуля просвистела мимо, задев рукав. Я дернулся, но выровнялся. Ерунда. Все ерунда. Главное — бежать…

Еще хлопок.

А потом…

Острая боль пронзила спину, и мир взорвался белым светом. Я упал на живот, флешка выпала из руки, покатилась под колесо «форда». Я попытался дотянуться до нее, но пальцы уже не слушались. Кровь заполнила горло, каждый вдох как глоток огня. Тени сомкнулись надо мной — не бандитов, а самой темноты, густой и бесконечной. Она поглотила пустырь, склады, флешку, меня. Все.

***

Зареченск, август 1983 год. Проспект Маяковского.

— Вы в порядке?

Судорожный вдох.

И яркий свет в глаза. Какого черта…

Я с трудом разлепил веки, некоторое время привыкая к слепящему свету.

— Вы в порядке? — повторил незнакомый голос. Женский.

Нет, я точно не в порядке. В меня только что стреляли! Меня убили…

Или не убили? Ощущения какие-то странные. Руки, только что слабые и дрожащие, наполнились силой. Легкость, почти забытая, разлилась по ногам, по спине, по каждому суставу.

Где я вообще? И что происходит?

В больнице? В меня вкололи какие-то обезболы?

Нет, точно не в больнице.

Я лежал на асфальте, посреди улицы, залитой мягким светом августовского солнца. Голова гудела, но не от выстрела — от удара. Совсем рядом рычал мотор машины. Явно не иномарка, тарахтит будь здоров!

— Что случилось? — спросил я.

Девушка — молодая, красивая, с длинными каштановыми волосами, заплетенными в косу, — протянула руку, помогая мне подняться. Ответила:

— Мы вас… сбили с дедушкой.

— С каким… дедушкой?

Где пустырь? Где информатор? Где снайпер, который меня…

— С моим, Иваном Михайловичем, — пояснила девушка, кивая на стоящего рядом пожилого мужчину.

— Я извиняюсь, просто отвлекся буквально на одну секунду! — виновато произнес тот. — А тут вы выскочили. Я даже нажать на тормоз не успел…

— Это я виновата! — возразила девушка. — Отвлекла тебя со своими расспросами, вот ты и…

— Не виновата! — отрезал пожилой мужчина. — Я за рулем, значит я и виноват.

— Все… нормально, — выдавил я, поднимаясь. И только сейчас обратил внимание, что мой голос звучит странно — выше, чище, чем я привык. Наверное, сказываются нервы.

Что-то было не так. Я огляделся.

Чужой, не знакомый мне район. По обе стороны узкой улочки тянутся новенькие серые пятиэтажки, на балконах сушатся простыни, где-то вдалеке слышится звон трамвая. И просто одуряюще вкусно пахнет хлебом. Где-то пекарня поблизости?

У обочины стоял автомобиль «Жигули» — угловатый, кремового цвета, с круглыми фарами. Видимо тот самый, который меня якобы сбил. Начали собираться очевидцы и зеваки: женщина в платье в горошек, парнишка в брюках-клеш, двое аборигенов с авоськами, в которых позванивали пустые бутылки…

И никто не снимал на сотовый телефон, чтобы потом выложить в интернет. И вообще ни у кого в руках не было никаких гаджетов.

— Уверены, что все в порядке? — дедушка прищурился, разглядывая меня. — Может, в больницу? Вы бледный, как мел.

— Нет, я… нормально, — повторил я, пытаясь собраться с мыслями, и вновь принялся оглядываться по сторонам.

Город не был похож на тот, что я знал. Не было высоток из стекла и бетона, не было рекламных щитов с кричащими слоганами, не было монотонного, не прекращающегося ни днём, ни ночью гула автомобилей. Вместо этого я видел потускневшие от яркого солнца вывески: «Продукты», «Гастроном», «Парикмахерская». На углу стояла голубая будка с надписью «Соки-воды», а рядом очередь из нескольких человек — пьют из одного граненого стакана газировку, смеются…

Окраина какая-то, что ли?

— Где это я? — спросил я, не сдержав удивления.

Мой голос дрожал, и я вдруг понял, что не знаю где флешка. Я похлопал по карманам. Пусто. Черт, такой материал упустил!

— Как это где? — девушка нахмурилась, но ее губы тронула улыбка. — В городе, где ж еще. Вы что, с луны свалились?

— Да ладно тебе, Наташа, — дедушка махнул рукой. — Может, парень просто растерялся. Удар был неслабый. Вы на проспекте Маяковского, молодой человек.

— Это… от центра далеко? — спросил я, напрягая память. Какой еще проспект Маяковского?

— От центра? — нахмурился дедушка. — Вроде это и есть центр. Ваше состояние меня беспокоит. Вам бы к доктору. Как вас зовут?

— Александр, — ответил я. — Александр Воронцов.

— Саша, значит, — дедушка кивнул. — Пойдёмте, присядете у нас в машине, отдышитесь. А то выглядите, как привидение.

Я кивнул, собираясь последовать за ним, но не успел сделать и шага, как позади раздался резкий гудок. А потом — голос, хрипловатый, срывающийся:

— Ну и чего встали, граждане? Это дорога, а не проходной двор! Уберите свой драндулет, проезду мешаете!

Все обернулись. Узкий проспект и правда был перегорожен «Жигулями», а за ними, как пробка в бутылке, стоял синий «Москвич» с открытым окном. За рулем — мужик лет сорока, с усами и в кепке.

— Ну, дед, давай, шевелись! — гаркнул он, открывая дверцу. — Ты что, ездить разучился? Чего встал?

— Я… мы просто… — начал было тот, но опустил глаза и растерянно замолчал.

Мужчина тем временем уже вылез из машины и направился к нему, размахивая руками. Толпа зевак зашепталась, кто-то начал улыбаться, предвкушая потасовку. Типичная сцена.

И я вдруг почувствовал, как всё это начинает меня злить. Не из-за дедушки, не из-за машины — а из-за того, что я абсолютно не понимаю что происходит. Не люблю, когда ситуация не под контролем.

— Ну чего глаза выпучил, как баран? — продолжал орать усатый, сверкая металлическим зубом. — Забыл как водить? Так дома уже надо сидеть, возраст такой!

Нет, я не позволю, чтобы кто-то наорал на единственного, кто предложил мне помощь.

Я шагнул вперед, перехватив инициативу:

— Эй! Уважаемый!

Усатый мужик остановился и повернулся ко мне. Спросил:

— Ты кто такой?

— Я тот, кто сейчас объяснит тебе, как себя вести в приличном обществе.

— Ты чё, командовать будешь, пацан? — усмехнулся он. — Сам-то на себя посмотри, лоб зеленый…

— А ты на себя. — Я сделал шаг вперед, взгляд стал холодным. — Самоутверждаешься за счет старика?

— Да я тебе щас… — он шагнул ближе, но тут его взгляд наткнулся на мой.

Не на того нарвался. Я в своей жизни смотрел в глаза киллерам, политикам, лживым чиновникам. И в этих схватках взглядов у меня всегда было преимущество. На моей стороне была правда. А в ней, как известно сила. Сейчас — тоже.

Мужик замер, почувствовав мою стальную уверенность. Почесал затылок, смутился, потом буркнул:

— Слов много, толку мало… Ладно, давай, дед, отгони своё корыто. Мне на работу опаздывать нельзя.

Он повернулся и пошел обратно к машине. Я молча смотрел ему в спину. Толпа снова оживилась — кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся. Дедушка посмотрел на меня с удивлением и даже чем-то вроде благодарности.

— Спасибо, Александр… — тихо сказал он. — А то я что-то… растерялся.

— Всё в порядке.

Я обернулся. Наташа смотрела на меня. Но теперь в её взгляде было не просто сочувствие или вежливый интерес. Там было что-то другое — неожиданная теплота, уважение… и, возможно, лёгкий восторг. Как будто я внезапно оказался совсем не тем, кем она считала меня минуту назад.

Она не отвела глаз, наоборот — словно изучала. Сначала взглядом пробежалась по моему лицу, потом — по осанке, по жестам. Её губы чуть дрогнули в сдержанной улыбке.

— Что? — спросил я.

— Знаете, — сказала она негромко, — я сначала подумала, что вы… ну, странный. Слишком растерянный, будто с луны свалились. А сейчас смотрю — вы очень даже… не с луны.

— А откуда же? — спросил я, чуть улыбаясь.

— С места, где за себя и за других постоять не боятся.

Я ухмыльнулся. Молодая еще! Не знает, какой на самом деле мир!

— Пойдёмте, Александр, — дедушка уже открывал дверь «Жигулей». — Присядьте. Нужно отдышаться, и вообще, может воды… Или даже чаю. У меня термос как раз имеется… свежего заварил сегодня, с ромашкой.

Я кивнул и пошёл за ним. Наташа двинулась следом. Мы подошли к машине, и я уже взялся за дверцу, но… на секунду замер. Повернулся к боковому зеркалу. Всего лишь мельком — проверить, нет ли следов удара, ссадин, чего-то еще.

Взглянул — и замер как вкопанный. И даже дышать перестал от увиденного. В отражении… Нет, там был не чужой человек. Вполне знакомый. Там был я.

Но только лет на сорок - сорок пять младше самого себя…

Глава 2

Только когда смотришь на себя молодого, осознаешь, как быстро летит время. А еще как сильно постарел, как много не успел в своей жизни…

Вот и сейчас я смотрел в зеркало и думал обо всем, но только не о том, почему я отражаюсь молодым. Видимо шок был настолько сильным, что последние капли рационального мышления растворились в голове.

— Александр… — мягко сказала Наташа. — Все в порядке? Вы просто замерли…

— Я… все в… порядке… — выдохнул я, с трудом отрываясь от зеркала.

Это прикол какой-то что ли? Программа «Розыгрыш»? Тогда как они с зеркалом так ловко придумали?

Я вновь взглянул на себя. Моргнул. Скривился. Повернул голову — влево, вправо. Отражение сделало то же самое.

— Александр…

— Я… я лучше пойду…

И не дожидаясь ответа, направился прочь. И сделал это весьма вовремя, потому что готов был прямо сейчас заорать во все горло — настолько велико было мое состояние растерянности и шока.

Шел, не разбирая дороги. Просто уходил — подальше от людей, от гудков, от голосов, от «Жигулей».

Что, черт возьми, произошло? Я же умер. Меня подстрелили. Я видел белый свет, чувствовал, как кровь заполняет легкие. А потом — этот город, пыльный асфальт, советские вывески, пятиэтажки, газировка в граненом стакане…

Я шел быстро, почти бежал, будто надеясь, что можно будет просто сбежать из этого сна. Или из бреда. Или из комы. Может, я лежу в больнице, где-нибудь в Склифе, и это всё — предсмертный бред мозга, отчаянно пытающегося уцепиться за образы детства, за последний островок сознания перед тем, как всё уйдёт в небытие? Такая версия хоть что-то объясняет.

Я не оглядывался. Наташа, дедушка, толпа — всё осталось позади. Только вперед. В голове шумело. Мысли сбивались в кашу.

И вдруг…

Я узнал улицу.

Словно кто-то щелкнул тумблер в темной комнате — и память озарилась светом. Не резким, не ярким — тёплым, мягким. Почти забытым. Запах хлеба, гулкий топот по асфальту, шум листвы во дворе, эти пятиэтажки…

Я знал это место. Я вырос здесь. В этом самом Зареченске. Это Зареченск! Мой город детства, где я родился!

Но… как? Я же был в Москве. Совсем недавно. Разговаривал с информатором, флешка, выстрелы…

Это невозможно.

Я остановился, глубоко вдохнул. И вдруг понял — это не просто Зареченск. Не сегодняшний. Это Зареченск моего детства. Я не был здесь больше тридцати лет. А теперь всё вокруг — будто вырезано из воспоминаний. И даже лучше. Чище. Ярче.

Я замер. Это было… безумие.

Что же это получается? Если предположить, что это никакой не розыгрыш, если на минутку поверить в то, что все это не фантазия умирающего мозга и если допустить — хотя бы на одно коротко мгновение, — что такое бывает, то…

— Я умер и переместился в собственное тело на… на сколько лет назад?

Мне стало смешно.

Вот оказывается как человек сходит с ума!

Или… Не сошел?

В голову пришла безумная идея — а что если, сходить в родительский дом? Туда, где прошло мое детство. Дом, в котором я вырос. Там на все вопросы и получу ответ. Уверен, этому всему есть вполне рациональное и логичное объяснение.

Ноги понесли меня сами.

Мимо улиц, знакомых до боли. Мимо качелей, на которых я когда-то раскачивался до неба. Мимо лавочки у дома, на которой сидели старушки и обсуждали, кто с кем и когда. Я всё это помнил. А может, даже больше — чувствовал.

Мать.

Я вдруг понял, что думаю о ней. Она умерла десять лет назад, в холодном октябре. Я держал её за руку, когда она сделала последний вдох. Седая, с тонкой, почти прозрачной кожей, с глазами, в которых уже не было страха. Она сказала: «Сашенька, не плачь», — и всё.

С тех пор я её часто вспоминал. Не с болью, нет — с тоской. Тихой, липкой тоской по прошлому, которого уже не вернуть.

Я подошёл к дому.

Пятиэтажка с выбеленным фасадом прямо по облупившейся штукатурке. Всё как было. Входная дверь тяжело скрипнула. Подъезд — тёмный, с запахом краски, с обшарпанными ступенями.

Третий этаж. Четыре пролёта. Правая дверь.

Сердце заколотилось. Я не знал, что ожидает меня за этой дверью. Ничего уже не казалось невозможным. Если я попал в прошлое — почему бы и нет?..

Вот и она — дверь. Наша. Коричневая, с облезлой краской, с вмятиной внизу — я помнил, как пнул по ней коньком от злости, когда меня загнали домой, не дав доиграть в хоккей, когда был очень важный матч - между нашим двором и соседским. И вот теперь снова стою перед дверью. В шоке. Не веря.

Я нажал на слегка залипающую кнопку звонка.

Звук слабый, будто надтреснутый. Тот самый, как в детстве. Я замер, затаив дыхание. Наверное, всё это зря, никого за этой дверью нет… Может, всё это наваждение сейчас разрушится, и я проснусь…

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась.

И я увидел её.

Мама.

Она выглядела… молодой. Совсем молодой. Как в альбомах, что я пересматривал после её смерти. Те же волосы, убранные в аккуратный пучок. Те же глаза — карие, тёплые. Та же улыбка, усталая, но добрая. Она была живой. Нереально живой.

— Саша?.. — произнесла она. — Ты чего это так рано? Вроде погулять собирался. Обедать будешь?

У меня подогнулись колени.

Я стоял, глядя на неё, не в силах вымолвить ни слова. В горле ком, в груди — что-то тяжёлое, пульсирующее, будто зажатое в тиски.

— Сашка, ты чего? — её голос дрогнул. — С тобой всё в порядке?

Я не смог ответить. Только кивнул. Слёзы сами подступили к глазам — не от боли, не от страха… от того, что я снова видел её. Живую. Мою маму.

Я вернулся. Не знаю как. Не знаю зачем. Но я стоял у порога, как мальчишка, который сбежал погулять, а теперь пришёл домой…

Она распахнула дверь шире.

— Проходи… Ну чего ты, разулся хоть бы. А то грязи натащишь, как всегда. Да я ж только полы помыла…

Я вошёл в квартиру. Её запах. Всё её. Суп на плите. Радио бубнит на кухне. В коридоре валяются мои старые ботинки, школьный портфель.

Я снова был дома.

И только один вопрос гудел в голове, на грани паники и восторга: какого чёрта происходит?

А потом как ужас - лишь бы не проснуться...

***

Я прошёл прихожую. Мама уже скрылась на кухне — щёлкнуло радио, зашипела вода в чайнике. Всё как раньше. Не просто в деталях, в ощущениях, в воздухе, в звуках. Казалось, если закрыть глаза, я услышу, как во дворе друзья зовут играть в футбол, как воет соседская собака, как из открытого окна кто-то крутит «Землян» и разносится:

А мы летим орбитами,

Путями неизбитыми…

Из коридора, сразу налево,моя комната. Рука на автомате нащупала круглую ручку. Я толкнул дверь.

И сердце заколотилось.

Всё было… как тогда.

Стены, обклеенные вырезками из журналов: космонавты, машины, актеры — Янковский, Абдулов, Михайлов, Гурченко и конечно же Челентано. На полке, у окна — мои книжки: «Путь к звёздам», «Три мушкетёра», весь Жюль Верн и Джек Лондон. Тут же подписка «Юного техника» и «Вокруг света».

На письменном столе лежит мой старый значок «Юный техник». А рядом оловянный солдатик с надломленной винтовкой, стоящий в позе атаки. Я сам его когда-то отливал, руки обжигал.

Я подошёл ближе, медленно, будто боясь спугнуть реальность. На спинке стула висит моя джинсовка. Та самая, с пришитым белым черепом. В детстве это казалось страшно круто. А сейчас… Сейчас я чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Я обернулся, посмотрел на кровать. Клетчатое покрывало, подушка с вдавленным углом, старый ковёр на стене, на котором я когда-то наблюдал целые миры перед тем, как заснуть.

Я подошёл к висящему на дверце шкафа зеркалу и внимательно рассмотрел отражение.

Парень лет семнадцати-восемнадцати. Высокий лоб, тёмные волосы, немного торчащие на затылке. Яркие, внимательные глаза. Чёткая линия подбородка.

Я смотрел на себя молодого, живого. Без очков. Без морщин. Без боли в спине, с которой просыпался каждое утро вот уже много лет.

Меня зашатало от переполняющих эмоций. Я сделал шаг назад, сел на кровать, знакомо скрипнувшую пружинами. Пощупал руками матрас, чуть продавленный, жёсткий. Тот самый. Вдохнул запах старого одеяла. Всё как раньше, и всё настоящее.

Голова кружилась. Я лег, закрыл глаза. Сердце билось так громко, что я слышал его. Всё тело словно вибрировало от избытка эмоций, чувств, запахов, мыслей.

И мир поплыл.

Я провалился в темноту. Не в сон — в что-то вроде небытия, как после сотрясения.

***

Тело отказывалось слушаться, сознание плавало. А потом — вспышка. Резкий вдох. Я открыл глаза. Ага, все-таки приснилось? Вот так сон, чудной какой…

Свет солнца пробивался сквозь окно, ложился пятнами на пол. Всё тот же потолок. Всё та же комната. Нет, не приснилось. И в самом деле переместился в прошлое.

Как ни странно, но этот эмоциональный обморок помог привести мысли в порядок. Смятение ушло. Вместо него появилось странное чувство эйфории.

Я снова молод! Я здоров! Впереди целая жизнь. Чёрт побери… И за что мне всё это?

Я облокотился головой на спинку кровати и засмеялся. Я могу всё начать заново, исправить ошибки, изменить прошлое и будущее.

Но я всё ещё не понимал, как это случилось. Ни логики, ни объяснения этому не было. Но какая, к черту, разница?

Я снова молод. И я вернулся.

И на этот раз… я сделаю всё иначе. Так, как должно быть.

***

— Саша! — раздался требовательный голос матери. — Иди есть! Остынет всё!

Я пошёл на кухню.

Мать стояла у плиты и мешала деревянной лопаткой картошку в чугунной сковороде. Запах!..

— Голодный? — спросила мама, обернувшись.

— Еще как!

— Давай, садись. Уже готово!

На плите исходил паром эмалированный чайник. Мама быстро подхватила его полотенцем за ручку и плеснула кипятка в небольшой заварочный чайник, бросила туда же горсть ароматного травяного чая, накрыла крышкой и сверху салфеткой. Потом быстро поставила на стол так знакомые с детства фаянсовые тарелки с голубыми цветочками по краю, водрузила посреди стола сковородку с картошкой и взяла в руки столовые приборы.

— Ты как будешь есть? — спросила она. — Ложкой, или вилкой?

Я сел, стараясь не пялиться на неё слишком открыто. Мне хотелось встать, подбежать, обнять её, зарыться лицом в плечо и зарыдать, как ребёнок. Но я сдержался. Не хватало ещё напугать мать.

— Чего такой? — она посмотрела на меня внимательнее и нахмурилась. — Бледный какой-то. Ты где пропадал вчера вечером?

— Просто… — Я сглотнул. — Гулял.

— Гулял он! — рассердилась мать. — Пришел поздно, отец ругался, мне высказывал что отпустила тебя. А к поступлению кто готовиться будет? Сегодня чтобы в восемь дома был как штык! Книжки давай читай, а не вот это все!

— Хорошо, мам!

Она положила мне в тарелку щедрую порцию картошки — крупной, золотистой, с поджаристой корочкой. Пододвинула миску с солёными огурцами, и сделала бутерброд с «Докторской».

— Держи, — улыбнулась она. — Всё как ты любишь.

Я ел, как не ел, кажется, никогда. Никакие супер дорогие рестораны, высокие авторские кухни и прочие заведения не могли сравниться с этой картошкой! Каждый кусочек — настоящий гастрономический оргазм.

— Господи, ты что голодный то такой? — мама смотрела, как я наворачиваю картошку, закусывая хрустящим огурцом и бутербродом. — Давай я тебе ещё пирог с капустой достану. Только что испекла. Думала на вечер, а ты вон как трескаешь, за обе щеки!

— Давай, — кивнул я. — Готов съесть хоть слона!

— Странный ты сегодня, — усмехнулась она. — Как будто сто лет не ел.

«Ну, сто, не сто, а лет сорок пять точно» — подумал я и впился зубами в хрустящую корочку пирога.

Мама налила мне в большую кружку свежезаваренного крепкого чая и добавила туда три ложки сахара. Я уже лет десять не пил чая с сахаром, здоровье не позволяло, и вот теперь просто застонал от восторга, ощутив во рту эту божественную амброзию.

Съел всё подчистую, и только облокотился на спинку стула, как раздался телефонный звонок из прихожей. Того самого, кремового цвета, с диском.

Мать вытерла руки о фартук:

— Сходи, послушай кто там звонит. Если тетя Люда, то обязательно позови меня.

Я поднялся, подошёл к телефону, снял трубку.

— Алло?

— Саша?

Голос. Девчачий. Нерешительный. Чуть дрожащий. И знакомый.

— Да. Это я.

— Это Наташа… Наташа Ермакова. Мы… недавно сбили тебя на машине с дедушкой. Узнал?

— Узнал, — улыбнулся я. — Привет, Наташа. Рад тебя слышать.

— Я… прости, что так. Просто… я переживала за тебя. Ты так странно себя вел. Ничего, что я на «ты»? Потом убежал. Я нашла твой номер по справочнику — по фамилии. Надеюсь, не отвлекаю тебя от чего-то важного?

— Нет, всё в порядке, — я улыбнулся, вспомнив эту девушку. — Спасибо, что нашла. Правда. Очень приятно.

Повисла неловкая пауза. Девушка явно стеснялась, и я подумал: а чего я молчу? Чего теряюсь? Нужно брать инициативу в свои руки!

— Слушай, — предложил я. — А давай встретимся? Ну, может, в кино сходим сегодня?

Снова пауза.

— В кино? — я услышал, как она тихо выдохнула. — Да. Почему бы и нет.

— Отлично, — сказал я. — Тогда… скажем, в шесть? У «Экрана» на Кировской.

— Договорились. Я буду.

— Ну и отлично! До встречи.

— До встречи, Саша.

Я медленно повесил трубку. Мать выглянула из кухни:

— Девушка?

Я кивнул, не сдержав улыбки.

— Да. Зовут Наташа. Мы… с ней случайно познакомились.

— М-м… — она улыбнулась и уже из кухни крикнула: — Смотри у меня. Только чтобы приличная была. И вообще, об институте больше думай, а не о девочках! Экзамены скоро!

Верно. В этом году я поступлю в технический институт, и буду мучиться пять лет, осваивая тонкости ненавистной профессии, а потом всю жизнь ходить на работу, как на каторгу. Ну не лежит у меня душа к технике! Я всегда хотел стать журналистом.

«Так ведь я могу всё изменить! — подумал я. — Такой шанс! Мне дана еще одна жизнь. Я могу начать всё сначала!»

В прихожей я внимательно посмотрел на своё отражение в зеркале. Светлая рубашка с коротким рукавом, тёмные брюки, волосы приглажены мокрой расчёской.

Красавец!

Я надел сандалии и открыл дверь.

— Ты куда это? — удивилась мать. — Только пришел и опять убегает.

— Я гулять!

— Сашка, смотри у меня, — она покачала головой и погрозила пальцем. — Отец опять ругаться будет. Про институт помни.

— Я помню. Только… — я прикусил язык, едва не проговорившись о принятом решении изменить выбор профессии.

Портить настроение ни себе, ни ей мне сейчас не хотелось.

Потом скажу насчет института, что в него поступать я не собираюсь. Отец конечно разозлится. Даже кричать будет. Но я принял решение. Так будет правильнее.

В подъезде было прохладно и пахло известью, пылью и чем-то металлическим.

Дверь квартиры напротив была распахнута настежь, и на лестничной площадке суетились люди, перетаскивая какие-то коробки, сумки, свернутую дорожку ковра, обёрнутую шпагатом.

— Осторожно! — кричал кто-то внизу. — Держи! Держи за край!

Я спускался по ступенькам и едва не столкнулся с парнем, примерно моего возраста, который тащил под мышкой магнитофон «Весна». Он остановился, выдохнул, посмотрел на меня и хитро прищурился.

— Эй, привет! — сказал он весело. — Мы тут, похоже, соседями будем. Переезжаем в тридцать пятую, прямо напротив вас.

Да, верно. Там раньше баба Зоя жила, потом умерла. Квартира пустовала. Теперь, видимо, родственники переехать решили. Или получил кто-то.

Я автоматически протянул руку:

— Саша.

— Будем знакомы! — кивнул парень. — А меня зовут Серега! Серега Гребенюк!

Глава 3

Гребенюк?! Вот так вот, запросто повстречаться с собственным убийцей? Я не знал, что и думать. Растерялся, да…

Выйдя из подъезда я сел на скамейку, задумался.

Через распахнутую форточку квартиры на первом этаже было слышно радио.

Спасите, спасите, спасите

Разбитое сердце мое…

Пел Тынис Мяги, популярный в семидесятые годы певец, вполне неплохой.

Гребенюк…

Неужели он когда-то жил со мной по соседству? Не припоминаю. Или, точно, был, какой-то парень, нелюдимый, с которым все не было времени познакомиться — готовился к поступлению.

И что теперь? Опередить этого Гребенюка? Зарезать перочинным ножом? Хм… тогда уж лучше столовым. Стало смешно. Еще не хватало такого поворота! Только новую жизнь начал, и сразу такие криминальные мысли.

Ах, Гребенюк, Гребенюк, лидер ОПГ «Северные волки». Жестокий бандит, на счету которого не одна оборванная жизнь… «Кулаки» Коваленко, замглавы Н-ского округа Москвы.

Гребенюк…

Вот этот вот симпатичный улыбчивый парень с переносным магнитофоном «Весна»! «Весна 306». Помнится, я с детства мечтал о таком. Не конкретно о «Весне», хотя бы «Романтик», или «Электроника», или «Легенда»… Лишь бы переносной! На шести круглых батарейках. Взять его на согнутый локоть, врубить… да хоть тех же «Землян», пройтись неспешно по району:

Каскадеры, каскадеры,

Пусть живет у вас романтика в сердцах!

Все парни обзавидовались бы, а уж девчонки…

Вот только представить бывших одноклассниц… Отличницу Ленку Никифорову… Или Верку Кузнецову — комсорга. А лучше — признанную красотку Машу Белякову, по которой все парни сохли и мечтали с ней «ходить»… Да-да, именно ходить — о сексе тогда и не мечтали вовсе! Ходить, взявшись за руки, сидеть на скамейке… ну и иногда целоваться — не больше…

Ах, магнитофон… переносной — это главное! Не у многих тогда и был… Девчонки бы сразу:

— Саш, а Челентано у тебя есть?

— Конечно!

Пай-пай-пай — пай-пай!

— А «Бони М», «АББА», «Чингис-Хан»?

— Ха! «АББА»? Вчерашний день! «Сикрет Сервис» — вот что слушать надо! Супер хит «Вспышка в ночи»!

И так вальяжно поменять кассету. Не нашу, скрипучую МК-60, а красную японскую «Соньку» за девять рублей!

Потом, когда батарейки почти накроются — вытащить, постучать друг о друга. А кассету перемотать карандашом. И так, как бы между прочим, бросить:

— А вот у меня еще где-то Кутуньо был, «Итальянец»…

И все бы терпеливо ждали «Итальянца», а потом бы подпевали хором:

— Лаша те ми канта-а-а-аре!

И в центре всего был бы я!

Ха! Ишь, размечтался. Скромней надо быть, товарищ Воронцов… как сказала бы историчка Софья Павловна. С переносным магнитофоном, увы, не сложилось, была обычная «Дайна», да и то старенькая. Ну уж, что есть… Еще б, конечно, хороший проигрыватель, взамен старой радиолы «Рекорд»… «Радиотехнику» или «Вегу»… Ну, это со временем, да…

И Гребенюка этой «Вегой» — по башке! В гости зазвать и…

Н-да-а-а! Что-то ты, Александр, совсем размечтался.

А, с другой стороны, кто такой сейчас это Гребенюк? Обычный парень, никакой не бандит. Бандитом он станет уже потом, в поганые девяностые… Все же станет. Но, мог ведь и не стать… Может, как-то повлиять на него? Вот сейчас, пока еще есть время… Повлиять… Интересно, каким же образом? Но, бандитом его считать не надо, никакой он сейчас не бандит! И вообще… Черт!

Я посмотрел на часы — красивый никелированный «Луч» с сиреневым циферблатом.

Ишь, расселся!

Пора! Давно уже пора. Наташа уже заждалась, поди! Охламон ты, Саня! Беги! Скорее, беги! Вон и трамвай как раз подходит. Беги!

Уфф, успел…

Три копейки в плексигласовую кассу, вытянуть, оторвать билетик…

— Товарищ, а это какой номер? Десятка?

— Десятка, да, — обернулся как-то мужик в кепке.

— Сначала, молодой человек, надо номер посмотреть, а потом уже в трамвай прыгать, — наставительно заметила сидевшая напротив бабушка в теплой вязаной кофте. — Эх, молодежь, молодежь…

Ухватившись за поручень, я отвернулся к окну. Мимо проплывали пятиэтажки, тополя, автоматы с газированной водой… у автоматов толпились люди. Да и трамвай вскоре набился полностью — конец рабочего дня.

— Передайте, пожалуйста, на билетик!

— А мне — два!

Те, кто стояли у кассы, не отказывали, брали денежки, отрывали билетики, передавали.

— Пожалуйста!

Хрипели динамики — искаженный голос водителя объявлял остановки:

— Карбюраторный завод… Поликлиника… Старый рынок…

Ах, какое же это все родное!

— Кинотеатр «Экран».

Ага, а вот и моя.

Типовой кинотеатр «Экран» располагался почти в центре города, на углу проспекта Маяковского и тенистой Пролетарской улицы. Наташа уже ждала у афишных стендов, на фоне рекламы фантастического фильма «Через тернии к звездам». Удивительно, но фильм этот я так и не посмотрел, как-то в прошлый раз пропустил… И вот теперь будет шанс восстановить пропущенное.

— Наташа! Извини, опоздал…

— Саша! Ничего… Я не так долго и жду.

Зеленая мохеровая кофта в руках. Белое, в черный горошек, платье. Черный лаковый пояс, такого же цвета туфли-«лодочки». Плоские часики «Заря», на шее — серебряная цепочка. Сережки с синими камешками… В цвет глаз… Длинные золотисто-каштановые волосы сейчас не заплетены в косу, а чуть подвиты плойкой и распущены по плечам. Красотка! Не хуже Орнеллы Мути!

Чуть покраснев, я подставил локоть:

— Ну, что же — идем? Предлагаю для начала — в буфет.

— Ой… в буфет, мы, наверное, уже не успеем…

Купили в кассе билеты на «Укрощение строптивого»… И в буфет успели. Очередь уже закончилась, все ушли в зал, хотя до начала фильма оставалось еще минут семь…

— Нам, пожалуйста, пирожные… два… и два стакана лимонада.

— Пирожных нету уже. Одни коржики.

Противная какая тетка! Круглое красное лицо, несвежий халат… и взгляд такой… неприятный… как на надоедливых мух!

— Лимонада тоже нету — выпили. Есть томатный сок и нарзан.

Я повернул голову:

— Наташа?

— Нарзан!

— Два коржика и два нарзана!

— Тридцать шесть копеек… У нас с наценкой!

Я протянул рубль.

Получив сдачу, сунул в карман брюк.

Коржики оказались черствыми… Впрочем, мою милую спутницу это, похоже, ничуть не смущало. Как и меня…

— А ты работаешь? Учишься? — первой полюбопытствовала Наташа.

Я отвечал честно:

— Отучился уже. Сейчас поступаю в Техноложку… Матушка хочет, чтоб туда…

— А ты?

— А я… Да мне все равно, сказать по правде.

Синие глаза вспыхнули:

— Как так — все равно? Это ж твоя жизнь! На кого выучишься, тем и станешь!

Ага, ага… Знала бы ты!

— Да так… Я бы, может, на журналиста пошел. Кабы была такая возможность.

— Понимаю, — допив нарзан, кивнула Наташа. — В ЛГУ попробуй еще поступи. Особенно, сразу после школы. Кстати, ты в какой учился?

— Во второй.

— А я в третьей. В прошлом году закончила…

— И?

Мне тоже сильно хотелось знать, где же она теперь?

— Поступила… На юридический… Ну, по направлению.

На юридический! Ничего себе! И так скромно об этом говорит? Значит, скоро уедет… Семестр!

— Пока на практике.

Ах, какая улыбка! Какие ямочки на щеках…

— В прокуратуре, секретарем.

Прокуратура!

— Прокуратура? Ну-у, там народ солидный. Помощники, прокуроры… Жаль следователей нет…

— Почему же нет? Очень даже есть! По тяжким преступлениям…

Ах, да… лоханулся! В те времена ещё были!

— И ты тоже мог бы! На заочное… Или для начла — в пед, на филологический.

— В пед? Нет уж, спасибо.

Вот уж никогда не тянуло в педагогику! Как и в технолагу… Если б не отец…

— С техническим — отец настоял.

— Отца надо слушать! — Наташа неожиданно вздохнула. — А я вот, с дедом… одна…

Захотелось расспросить, что случилось с родителями, но постеснялся, слишком уж грустной стала вдруг моя спутница. А ведь мы сюда не грустить пришли.

— Ну, что? — предложил я. — Пожалуй, пора и в зал.

— Да, да, пошли! — её глаза снова заискрились синими сапфирами. — Мне так Челентано нравится. Правда, я с ним два фильма только видела — «Блеф» и «Серафино». Деду тоже понравились. Правда, он сказал — грубый талант. Ну, про Челентано…

Едва усели сеть, как погас свет. Начался сеанс. Сразу стало как-то волнительно, словно бы в ожидании волшебства. Как в детстве! Не-ет, кинотеатр, это вам не телевизор!

— Ой, смотри, смори, как он!

На фильм народ реагировал бурно, можно сказать — непосредственно. Смеялись, хлопали в ладоши. А уж когда Орнелла Мути показала грудь!

Ну, тут — да-а… Ничего не скажешь!

Особенно в углу ржали, где-то на первых рядах. Собралась гопота какая-то. Шуточки пошлые, комментарии, хохот глумливый… Я б таких вообще в кинотеатры не пускал! Ага… вот опять заржали. Лошади, блин…

Я осторожно взяла руку Наташи в свою. Девчонка не возражала. Славно было так сидеть. Вспоминать юность.

Черт побери! Да какое там — вспоминать? Начать с нуля. Заново прожить жизнь… Может быть удастся что-то исправить, с учетом прошлых, ошибок, что совершил много лет назад. Если их вообще можно исправить. Может быть, ничего такого нельзя? Живи, как жил, созерцай. Вот, как кино.

— Ка-кой классный! — Наташа шепнула на ухо. — Лихо виноград давит!

Локоны ее пощекотали щеку. Приятно, черт.

— А музыка? Я такую уже где-то слышала… Но, это точно не Челентано.

— «Бони М», — я тоже узнал эту песенку.

— Точно, «Бони М»! — шепнула девчонка. — А ты в музыке шаришь!

Еще б мне не шарить. Я и пластинки покупал — конечно, не за сто рублей, и даже не за сорок, а наши — за три, три пятьдесят. Ну, и на старенькую свою «Дайну» что-то у друзей переписывал. Или с радио. Передача такая была — «Ваш магнитофон». «Вы уже приготовились к записи: Внимание… Мотор!»

Под бодрящую музыку пошли финальные титры. Не дожидаясь окончания фильма, народ подался к выходу. И та гоп-компания — в первых рядах.

Когда вышли из кинотеатра, уже стемнело. На проспекте зажглись фонари, витрины магазинов окрасились тусклым желтоватым цветом — ностальгически милым. Впрочем, встречались и зеленые: «Промтовары», «Продукты», «Гастроном»…

— Трамвай? — предложил я.

Наташа расхохоталась:

— Да я здесь недалеко живу, не помнишь?

— Помню.

Я улыбнулся, кивнул. Хотя, на самом деле почти ничего не помнил. Да и улыбка вышла какой-то глупой.

— Я провожу?

— Буда рада… Тут через детский садик — напрямки.

Здорово!

Какое же это счастье, идти под руку с красивой девушкой… и чувствовать себя молодым… Да какие там, молодым — юным! Восемнадцать лет, Господи-и! Недавно, кстати, и стукнуло…

— Эх! Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном! — невольно напел я.

Наташа скосила глаза, улыбнулась:

— О! Дед тоже Высоцкого уважает. Он вообще бардов любит. Визбора, Окуджаву…

Честно сказать, я бардов как-то не очень — больше рок, или даже диско, «новая волна»…

Вслух я, конечно, ничего такого не сказал… Не успел!

— Э! Закурить не найдется?

От ограды детского садика отделилась компания — четверо парней. Один постарше — лет двадцати, патлатый, в джинсах и кепочке, второй, наверное, мне ровесник — круглолицый, с наглой ухмылкой. В клешах, надо же! Наверное, недавно из деревни. Ну, еще крутилась рядом парочка шакалят лет по четырнадцати.

— Так как насчет закурить?

Грамотно подвалили. Старший — впереди, за ним круглолицый, а по флангам — мелкота. Мелкота мелкотой, но и от них можно было ждать чего угодно.

— Не курю!

Я сжал кулаки и приготовился к драке, понимая, что ее уже не избежать. Ничего! Как-нибудь выкручусь, случаи бывали… А вот Наташе бы лучше уйти и как можно быстрее! Девчонка красивая… слишком…

— Наташа, беги!

— Э-э, как это беги, красавица? — подскочив, круглолицый схватил Наташу за руку.

— Цепочку подари! — сунув руку в карман, недобро прищурился главарь. Узколицый, патлатый, с редкими пошлыми усиками.

— И еще — часики. А какие у нас часики? «Заря», да?

Остальные глумливо рассмеялись.

— Зря смеетесь! — неожиданно громко бросила Наталья. — Ваше противоправное деяние, дорогие мои, именуется грабежом! Статья сто сорок четвертая У-Ка!

— Че-го?

— Уголовного Кодекса! — охотно пояснила Наташа.

Ну, отчаянная же девчонка, ага!

— Грабеж, совершенный организованной группой… От четырех до десяти лет! Кто хочет? Я могу быстро организовать вам.

Парни застыли.

Круглолицый от неожиданности выпустил Наташину руку.

— Что, испугались? Тоже мне, кореша!

Мерзко щурясь, патлатый главарь резко вытянул руку, намереваясь сорвать с Натальи цепочку.

Ну, тут уж я ждать не стал!

Кулак словно сам собой рванулся к скуле этого чертова гада. Гад, правда, уклонился — удар пришелся вскользь!

— Ах та-ак? Бейте его, парни!

— Помните о статье! — закричала Наташа. — Кто тут в тюрьму захотел? Десять лет! С конфискацией!

— И в тюрьмах люди живут!

Главарь двинул мне поддых… Ах-х… Не очень-то хорошо… Тут еще и эти, недопески… Но меня просто так не возьмешь! Лови крюка — с левой прямо в челюсть! Подонок аж чавкнул и расстелился на асфальте. Но подскочили дружки. Толпой! Вот ведь сволочи! Навалилась.

И тут…

Один недопесок вдруг, скуля, отлетел в сторону… второй… Круглолицый схватился за печень…

Кто-то вступился, ну, надо же!

Я скосил глаза…

Гребенюк!

Он-то как здесь? Откуда? Надо же, не побоялся! Ну, так он же… Ну да, боксер…

Я тоже пришел в себя, тоже кому-то двинул.

И патлатого в скулу таки достал! Н-на! Получи, фашист, гранату.

Встретив недюжинный отпор, враг ретировался со сверхсвистовой скоростью.

— Ничего, еще посчитаемся! — выкрикнул из темноты главарь.

— Давай, давай! — продув на кулаки, Гребенюк презрительно хмыкнул. — Хук слева получил уже… Получишь и справа. И апперкот!

— Спасибо, сосед! Вовремя ты…

Ну, а что еще я мог сейчас сказать? Тем более, испытывал к Сереге самую искреннюю благодарность. Да и… пока-то он никой не гад, не особо опасный бандит, а просто сосед и, похоже, хороший парень.

— А я вас в кино видел, — пригладив волосы, улыбнулся Гребенюк. — Тоже ходил. Сам, один… Ну, шел мимо, смотрю — классный фильм! Тебя, Саня, увидел — хотел сразу нагнать, да задержался. Знакомых встретил. А потом пока еще сообразил, куда вы деться могли…

Я тоже улыбнулся в ответ:

— Ты, вообще-то вовремя! Это вот — Наташа…

— Очень приятно. Сергей.

— Сергей, вы боксер?

— Занимался когда-то, — явно смутился спаситель. — Так, первый юношеский имею…

Вообще, он был неплохо прикинут, этот Серега Гребенюк… бывший боксер… и будущий бандитский лидер. Итальянские джинсы «Риорда», индийский батник… кажется, «Милтонс»… ну да… Уже работает? Или богатые предки? Ну да, магнитофон же еще у него — «Весна-306»… Крутой!

Дальше пошли втроем. Болтали, смеялись, вспоминали фильм…

— А как он ей!

— А кровать к трактору!

— А на заправке!

Наташа и впрямь жила неподалеку, почти сразу за садиком. Прощаясь, девушка подняла голову:

— О, у деда свет горит! Телек, наверное, сморит. «Принц Флоризель» сегодня… Ну, что, ребята, пока! Саш, ты заходи, звони… Сережа! Рада знакомству… И… спасибо еще раз. Ты прямо герой!

— Ну, уж так-то…

Гребенюк явно смутился.

Домой добрались на трамвае, хотели поседеть у подъезда на лавочке, поболтать, да там уже было занято — бабуси! Ну, так время-то еще детское — полдесятого.

Малолетки гоняли под фонарем мяч. Чуть подальше, в песочнице, играли в карты.

— По червям!

— Ага!

— А вот мы — вальтом! Вот вам!

— А чего вы мигаетесь-то?

— Да кто мигался?

Футболисты тоже не отставали:

— Пас давай! Пас!

— Слева заходи, слева!

— Да бей ты уже!

— Мази-и-ила!

От соседнего подъезда доносились звуки гитары и чей-то приглушенный баритон:

Вот! Новый поворот…

И мотор ревет…

С балконов уже кричали матери:

— Лешка, живо домой!

— Коля! Я кому сказала?

— Лешка, да где тебя носит?

— Мам, ну, немножечко!

— Я те дам — немножечко! Живо домой, сказала! Поздно уже.

— Может, ко мне? — вдруг предложил Серега.

Я было хотел согласиться… но, обернулся на наш балкон. Плечистая фигура в спортивном костюме, красный огонек сигареты… Отец!

Ага! Заметил! Помахал рукой…

— Александр! Давай уже, поднимайся. Разговор к тебе есть… серьезный.

— Батя? — Гребенюк передернул плечами. — Суров! А что, разговор-то… Доставать будет? Есть, за что?

— Да так… Про экзамены все время напоминает. В эту чертову технолагу, чтоб ее… Так что к тебе уж в следующий раз.

— Заметано! Держи пять!

Глава 4

Стараясь не скрипеть дверью, я прокрался в квартиру. Отец стоял посреди коридора, скрестив руки на груди. Ждал. В его взгляде читалось то самое выражение недовольства, смешанное с усталостью.

— Ну что, гулял? — спросил он, и в голосе прозвучало отнюдь не любопытство, а желание поскорее начать разбор полётов.

— Да, — кротко ответил я, снимая сандалии.

— С кем?

— С Наташей.

— С какой ещё Наташей?

— Новая знакомая.

Он хмыкнул, будто это было очередной провинностью.

— А институт? — жестко добавил он, распаляясь и поджимая губы. — Документы подал?

Мне показалось, что время остановилось. Воздух в комнате стал густым. Этот разговор должен был состояться, рано или поздно. Не хотелось, конечно, портить такой прекрасный вечер, но это неизбежно. Если уж появился шанс изменить свою жизнь, то я это сделаю.

— Нет, — спокойно, но твердо ответил я, глядя прямо в глаза начинающему приходить в ярость отцу

— Почему? — он изо всех сил оттягивал момент начала ссоры, но не потому, что пытался избежать её, или понять меня. Ему нравился сам процесс назревания скандала.

— Я не хочу туда поступать, — твердо ответил я.

Тишина.

Отец сделал шаг ближе. Его дыхание было ровным, но я знал — это затишье перед бурей.

— Значит просто не хочешь? — его голос стал тише, но от этого ситуация стала только опаснее. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты что, совсем сдурел?

— Понимаю, — я не сводил с него взгляда и готовился к самому страшному.

— Нет, не понимаешь! — прошипел он, тыкая пальцем мне в лицо. — Ты думаешь, я просто так тебя в тот институт толкаю? Это будущее, Сашка! Работа, стабильность! Не хочет он! Это что еще за новости? А куда же ты хочешь, если не секрет?

Я сделал глубокий вдох. Вроде бы он слегка пригасил свою ярость, но я понимал, это просто видимость. В любой момент он взорвется, и тогда его не остановить. Но я решительно стоял на своём.

— На филологический.

Отец замер. Его лицо стало каменным.

— Филологический, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Это что еще такое? Какие-то слова изучать? Сказки читать? Пословицы собирать? Кем ты после этого работать собрался?

— Журналистом.

Отец, закатив глаза в потолок, рассмеялся, но голос его был сухим, жестким.

— Журналистом? — он покачал головой, и пошевелил губами, как бы пробуя это слово на вкус —Это в газетку статьи пописывать, что ли? Ты хоть понимаешь, что говоришь? На какие деньги жить будешь?

— Журналисты вполне неплохо зарабатывают…

— Не пори чушь! Я-то думал сын у меня не дурак! А у тебя… совсем мозгов в голове нет! Восемнадцать лет, а в голове ветер! Журналистом!..

Я стиснул зубы.

— Отец, я не хочу, как ты паять схемы!

«Тем более, что уже совсем скоро это уже будет никому не нужно» — мысленно добавил я.

Девяностые растворили почти всех таких умельцев. Самые преданные, конечно, остались, в лавки радиодеталей ушли, продавцами и телевизоры чинить. Мне повезло больше, я на завод устроился. Но я страдал… душой страдал о того, что занимался не тем.

Тишина. Отец побледнел.

— Мать! — неожиданно крикнул он. — Иди сюда!

Из кухни вышла мама, вытирая руки о фартук.

— Что случилось?

— Твой сын, — отец показал на меня дрожащим пальцем, — отказывается поступать в институт! Ты представляешь?!

Мать удивленно посмотрела на меня, потом на отца.

— Может, пусть сам решит… — тихо сказала она. — Взрослый уже, своя голова на плечах.

— Сам?! — закричал отец. — В восемнадцать лет?! Да он жизни не видел!

После этой фразы я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться в полный голос. «Ну да, куда там мои шестьдесят лет опыта против его сорока пяти.» И тут же понял, что говорить с отцом надо с позиции взрослого. На равных. Только так он сможет меня услышать.

— Пап, давай спокойно, — начал я, опускаясь на стул напротив него. — Я понимаю твои опасения. Ты хочешь для меня стабильности. Но посмотри на это с другой стороны.

Отец нахмурился, но не перебил.

— Во-первых, — я поднял палец, — мир меняется. Скоро начнётся компьютерная революция. Техника, которую ты ремонтируешь сегодня, через десять лет будет уже в музеях.

— Это что за гадание на кофейной гуще, — фыркнул отец, но в его глазах промелькнул интерес. — Это вам так в школе сейчас говорят? Или ты в каких-то своих книжках вычитал, в фантастике этой?

— Да не перебивай ты! — с упреком сказала мать.

— Нет, не в школе, и не в книгах, — я покачал головой. — Это логика. Вспомни, двадцать лет назад у нас даже телевизоров толком не было. А сейчас? И черно-белые, и цветные. Скоро появятся персональные компьютеры, мобильная связь…

— Какая связь? — не понял отец.

— Телефоны без провода, на аккумуляторных батарейках!

Отец рассмеялся.

— Это как магнитофон «Весна 306» что ли?! И как с таким телефоном ходить? Или аккумулятор за спиной, как портфель таскать?

— Во-вторых, — продолжал я, не вступая с ним в спор, — ты же сам говорил: главное, чтобы работа нравилась. Я могу зубрить формулы, но никогда не стану хорошим инженером. А вот в гуманитарной сфере…

— И что, филологом будешь? — перебил отец, но уже без прежней злости. — На какие деньги жить?

— Я подумывал о журналистике, — осторожно сказал я. — Мне это интересно. А насчет денег… не переживай, они будут.

— Будут! — буркнул тот. — Опасно это, неужели не понимаешь? Начнешь про партию писать, да если что не так… Знаю я вашу молодость лихую, начинаете вольнодумством разным заниматься, а потом…

— Я буду писать о культуре, спорте, — быстро сказал я. — Обычные репортажи. Никакой политики.

Мать вдруг положила руку на плечо отца.

— Матвей, может, и правда пусть попробует? — тихо сказала она. — Если не получится, всегда сможет перевестись.

Отец тяжело вздохнул. Я видел, как он борется между желанием контролировать мою жизнь и пониманием, что я уже не ребенок.

— Хочешь быть журналистом? Хорошо. Я дам тебе шанс. — Отец сделал паузу для эффекта. — Но с уговором. Докажи, что действительно этого хочешь. До конца августа ты устраиваешься в газету и публикуешь там статью. Под своим именем. Если получится, больше не буду тебе перечить. Поступай как знаешь. Но если не получится, не устроишься и не будет статьи, идешь в радиотехнический и даже не пикнешь. И это не обсуждается!

Мать горько усмехнулась, отводя взгляд. Она знала, в нашей провинции устроиться в газету за месяц практически невозможно, особенно восемнадцатилетнему парню без связей и опыта. Отец сделал хитрый ход, вроде бы и разрешил, но с невыполнимым условием.

Однако, я не намерен сдаваться. Время покажет, кто из нас прав. А сейчас этот компромисс — шанс погасить так и не начавшийся скандал.

— Договорились, — твердо, с улыбкой сказал я, глядя отцу в глаза. — До первого сентября у тебя в руках будет газета с моей статьёй. В «Заре». Под моей фамилией.

Отец на мгновение опешил. Он явно не ожидал такого уверенного ответа. Потом кивнул:

— Посмотрим, — кивнул он. — И запомни, никаких поблажек. Ни моих, ни чьих-либо еще.

— Договорились, — кивнул я.

***

Утро встретило меня липкой августовской жарой. Я встал раньше будильника (старая привычка из прошлой жизни), умылся, оделся и вышел из дома. Размышлял над заданием, которое дал отец. Сложно. Чертовски сложно. Но нет ничего невозможного.

Побродив немного по городу, я подошел к зданию редакции газеты «Заря». В руках у меня была папка с написанной ночью статьёй. Внутри всё сжалось: а вдруг не получится? Вдруг отец окажется прав?

Отдел кадров находился на первом этаже. Я осторожно постучал в дверь и вошёл. За столом восседала женщина лет пятидесяти с ярко-красными губами и прической «бабетта». Она не обратила на меня никакого внимания, хотя я пытался привлечь её внимание выразительным похмыкиванием.

— Здравствуйте, — громко и уверенно сказал я. — Меня интересуют вакансии в газете. Внештатным корреспондентом, например.

Женщина наконец удостоила меня вниманием, оценивающе скользнув взглядом по моей простой рубашке и потёртым брюкам. Демонстративно хмыкнула.

— Тебе сколько лет? — спросила она, растягивая слова.

— Восемнадцать. Но у меня есть опыт. Я уже писал…

— Ха! — она фыркнула, перекладывая бумаги. — Восемнадцать! Без рекомендаций и опыта? Мальчик, не отвлекай занятых людей. Беги лучше в институт поступать. Молодой еще совсем.

Я стиснул зубы.

— Может, хотя бы статью посмотрите?

— Не трать моё время, — она отмахнулась от меня рукой, как от надоедливой мухи. — Вакансий нет. И не будет.

Да, встреча отнюдь не радушная. Даже дверь за моей спиной захлопнулась с громким щелчком.

***

Я вышел на улицу. Настроение упало ниже плинтуса. Неужели проиграл? Впрочем, я и не ожидал, что меня вот так просто с порога и возьмут. Значит, надо искать другой выход. Точнее вход в мою мечту.

Я обошел здание и наткнулся на старенький ГАЗ‑53‑12 с крытой будкой. В такой машине, как я понял, редакция развозит газеты по городу. Рядом с водителем стояла полная женщина в потёртом халате и причитала:

— Петрович, стервец! Опять запил! Теперь эти пачки мне самой таскать, что ли?! Феденька, ну помоги!

— Людмила Ивановна! — подал голос тот самый Феденька, водитель ГАЗа, полный мужичок с одутловатым лицом и носом картошкой. — Ну говорю же, не могу. У меня прострел в спине. Мне нельзя тяжелое таскать. Я сейчас пачку одну возьму, и все, согнет меня так, что уже не разогнет. Кто машину повезёт?

— Ну, вместе будем таскать, — умоляюще произнесла Людмила Ивановна. — Я же тоже помогу.

— Да не могу я, Людмила Ивановна, — чуть не плача ответил водитель, не вылезая из кабины. — Грузчика ищи!

— Да где же я тебе его найду? — отчаянно всплеснула руками женщина. — Говорю же, Петрович запил. Эта Горгона с кадров обещала своего человека какого-то прислать, да где он? Вторую неделю ждем. Я Петровичу вчера говорила, чтобы как стеклышко. А он опять Федула с третьего арматурного встретил, и все. Пропали оба. Ну Феденька…

— Людмила Ивановна!

Я замер. Я готов устроиться на работу любым способом, пусть даже и таким. Это же мой шанс просочится в редакцию. А там время покажет, хотя его не так-то много. Найду главного редактора, там глядишь, при удобном случае и статью смогу подсунуть

— Здрастье! — громко сказал я.

Женщина обернулась, удивлённо прищурилась.

— Ты кто такой?

— Так я это, — изображая этакого недоросля я даже носом шмыгнул. — Газеты грузить…

— Людмила Ивановна, — шепнул Федя. — Он, наверное, от Горгоны. То есть от Надежды Абрамовны. Прислала нам помощничка. Это про которого вы говорили…

— Ты от Надежды Абрамовны? — с подозрением оглядывая меня, уточнила Людмила Ивановна.

— От нее самой, — кивнул я и улыбнулся самой обворожительной улыбкой.

— Ну, слава Богу! — с облегчением выдохнула тетка. — Чего так долго?

— Так я… Как сказали, так и пришел.

— Худенький то какой! — присмотревшись ко мне, запричитала Людмила Ивановна. — Да ты, парень, не справишься, поди. Тяжёлые кипы то. Таскать их…

— Справлюсь! Давайте попробую.

Не дожидаясь ответа, я схватил две толстые пачки. Они оказались тяжелее, чем я думал. Но я лишь стиснул зубы и понёс их к машине. Потом еще две пачки. И еще. И все это под молчаливые оценивающие взгляды двоих.

— Справится! — утвердительно кивнул Федя.

— Ну ладно, так уж и быть, — махнула рукой Людмила Ивановна. — Таскай пока, а я пойду. Некогда мне тут. Еще сверку заполнять. Тебя как зовут, кстати?

— Саша я. То есть Александр Матвеевич.

— Сашенька, ты все погрузи пока, —она покрутила пальцем в сторону газетного Эвереста. — Потом, как закончишь, ко мне иди, я на первом этаже. Там увидишь, зеленая такая дверь. Я тебе халат выдам и подсобку твою покажу. Там еще нужно будет с трубами разобраться, тоже куда-то их деть. И батареи перетаскать.

Я присвистнул. «А Людмила Ивановна своего не упустит, сразу в оборот взяла! Но выбора нет.»

Я взвалил на плечо очередную пачку газет, с трудом удерживая равновесие. Бумага была тяжелее, чем я ожидал, но сдаваться было не в моих правилах.

— Эй, Саш, ты, давай, аккуратнее, — покосился на меня Федя, потирая поясницу. — А то Людмила Ивановна, если что, и меня заругает. Она у нас, знаешь, добрая в душе, но… ну, как мать родная — и поругает, и пирожком накормит.

Он вышел из машины, закурил.

— А «Горгона», это та самая из отдела кадров? — уточнил я, отряхивая руки от типографской краски — пальцы марались страшно.

— Она самая, Надежда Абрамовна, — Федя внимательно присмотрелся и улыбнулся, все поняв. — А ты разве не от нее? Вот хитрец!

— Я прошу, не говори никому, ладно? — произнес я, подойдя к Феде ближе. — Мне эта работа по зарезу нужна.

— Да не переживай, не скажу, — выпустив кольцо дыма улыбнулся он. — Мне все равно кто, лишь бы кипы грузили. А то у меня прострел в спине, я не могу. Понимаю, ты молодой, тебе денежка нужна подружку в кино сводить, мороженое там… Так что работай, не переживай. Уверен, что Горгона никого и не собиралась сюда присылать. Ведьма еще та. Они, по секрету тебе скажу, с Людмилой Ивановной терпеть друг друга не могут. Вроде бы когда-то мужика одного не поделили, но это, тс-с-с, секрет! Так вот, по поводу Горгоны… Лучше с ней дела не иметь.

Он подмигнул мне.

— А главный кто у вас? Редактор? — осторожно спросил я.

— А, — оживился Федя. — Николай Семенович! Ну, это личность! Старичок, но ещё огонь. В войну фронтовым корреспондентом был, потом всю жизнь в газете. Орел! Живая легенда. Все его уважают, но боятся.Хороший мужик. Если бы не он Петровича давно бы уже погнали.

— А где сидит этот Николай Семенович?

— В своём кабинете, на втором этаже. А тебе зачем?

— Да так, просто, на всякий случай, чтобы ненароком не войти к нему!

— Это верно, — кивнул Федя. — Николай Семенович очень занятой человек, ему лучше не мешать.

Я вдохнул поглубже, выпрямил спину и схватил очередную пачку газет. Руки уже ныли от напряжения, а под ногти набилась черная типографская краска. Но останавливаться было нельзя, Людмила Ивановна зорко следила за каждым моим движением, поглядывая из окна.

— Эй, Сашок! — крикнул Федя, поправляя кепку. — Ты эти последние кипы аккуратнее клади, а то помнешь. Николай Семенович терпеть не может, когда газеты мнутся.

— Да уж, — проворчал я, с трудом переставляя ноги. — Как будто от этого «Слава труду!» на первой полосе станет менее величественным.

Федя фыркнул, но тут же осекся, бросив взгляд на здание:

— Ты это… потише. Мало ли кто услышит.

Я только собрался ответить, как из дверей вышла сама Людмила Ивановна.

— Ну что, герой, погрузил? — спросила она, скрестив руки на груди.

— Почти, — выдохнул я, потирая поясницу.

— «Почти», это не ответ! — рявкнула она. — Федя уже опаздывает с развозом! Давай быстрее, а потом беги в подвал. Там батареи нужно перетаскать. Говорила же, что слабенький, не справишься.

Я почувствовал, что моё положение пошатнулось. Если не смогу выполнить все задания Людмилы Ивановны, я вылечу с треском, так и не успев официально оформиться. А сил уже практически не осталось. Мое лицо, наверное, выразило весь ужас ситуации, потому что Федя сжалился и заступился за меня:

— Да ладно тебе, Людмила, парень хорошо справляется. Вон как быстро машину загрузил. А Петрович бы до вечера возился бы.

— Ишь, защитник, — фыркнула та, но успокоилась, повернулась в мою сторону. — Раз взялся, делай до конца. А то думаешь, тут все халявщики по газетам штаны просиживают?

Я стиснул зубы и кивнул.

Когда Федя уехал, я остался один во дворе редакции. Солнце пекло нещадно, а впереди меня ждал подвал с этими чертовыми батареями.

«Ну и день…» — подумал я, слизывая с губ и сплевывая налипшую пыль.

Впрочем, в этом было и какое-то приятное чувство усталости. Так молодое сильное тело реагирует на нагрузку, тянет разогретые мышцы, они наливаются мощью, требуют еще.

Я пошел в здание искать Людмилу Ивановну. В дверях столкнулся с каким-то мужчиной, и с первого взгляда понял, что это и есть Николай Семенович, главный редактор. Он бросил на меня мимолётный взгляд из-под густых бровей и стремительно двинулся по двору. Высокий, сухощавый, с седой бородкой, в потертом, но аккуратном пиджаке и потухшей трубкой в зубах он выглядел величественно. За ним, с каким-то лакейским подобострастием семенил молодой парень с растрепанными волосами.

— Николай Семенович, ну дайте еще день, — умоляюще скулил тот. — Я же материал по хлопкозаводу еще не закончил…

Редактор резко остановился и обернулся. Его густой бархатистый бас пророкотал на всю округу:

— Сергей, ты что, думаешь, освобождение Зареченска — это просто дата в календаре? Это святое! Тем более, дата юбилейная. Завтра к обеду статья должна быть у меня на столе! Понял? И без всяких отговорок. Ее ведь еще и согласовать нужно наверху, а это знаешь сколько времени? Не успеем!

Журналист побледнел и обреченно кивнул.

— Николай Семенович, — едва не плача промямлил он. — Я постараюсь.

— И чтобы не как в прошлый раз, когда я все переписывал за тобой! Ты — журналист, твое оружие — слово! А ты что? Перепутал страны, поменял их местами, в деепричастных оборотах запутался. И что написал, помнишь?

Журналист густо покраснел, опустив голову, но редактор продолжал нещадно его отчитывать.

— «Руководство страны ведёт народ к бедности». Это ты про них писал, — он кивнул куда-то в сторону. — А из-за твоей ошибки получилось, что про нас! Это знаешь, что такое? Это статья 70 Уголовного кодекса, «Антисоветская агитация и пропаганда». Если бы вышла статья… и тебя бы, и меня бы…

Он не договорил, но всё было понятно и без слов.

— Николай Семенович… так вышло… прошу прощения…

— Сережа, давай внимательней в этот раз. Иди, пиши. Сроки остаются прежними. Завтра к обеду чтобы статья была у меня. Все.

С этими словами редактор резко развернулся и направился обратно в здание.

В голове возникла мысль: «Это мой шанс».

Памятная дата. Освобождение Зареченска от немецко-фашистских захватчиков. 40 лет. Юбилей. Город будет праздновать. И, естественно, «Заря» готовит статью к этому событию.

Я уверен, что напишу быстрее и лучше, чем этот растяпа Сергей… Сделаю статью живой, а не казенной… Ведь можно же включить туда рассказы ветеранов, которые еще живы, добавить чуть больше эмоций, не уподобляясь сухому языку местной прессы, добавить интересных фактов…

Весь вопрос в том, как эту статью подсунуть Николаю Семеновичу. Если повезет, если все будет как надо, то есть большой шанс добиться успеха…

Но сначала — чертовы батареи.

Я горестно вздохнул и поплелся в подвал.

Таскать батареи та еще задача. Особенно с непривычки. Тяжелой атлетикой я никогда в жизни не занимался и, честно говоря, при виде чугунного штабеля почувствовал себя не уверенно. И как я буду их таскать? На собственном горбу? Хоть бы какого напарника, хотя бы этого их пьяницу, как там его… Петровича, кажется? Так тот в запое вроде бы как…

Однако, взялся за гуж…

Вздохнув, я ухватился за край батареи… потянул… Железяка поддалась неожиданно легко. Да потому что не сплошняком батареи-то были, а секциями! Все равно, конечно, тяжеловато, но — таскать можно и одному. Только приноровиться, и желательно не уронить на ногу, как в кинокомедии «Джентльмены удачи»!

Ну, что, Александр Матвеевич? Взяли! Понесли. Так, так — осторожней! А то и впрямь, будет, как в кино — «Этот Василий Алибабаевич, этот нехороший человек…»

Вспомнив фильм, я невольно засмеялся, и даже как-то незаметно начал насвистывать прилипчивый популярный мотив:

— Один московский кент… по имени Доцент…

— Ого! Тут прямо клуб и художественная самодеятельность! — сверху, через вентиляционное окошко, донесся уверенный бас. — Людмила Ивановна! Это кто у тебя там с батареями? На Петровича вроде бы не похож. У того отродясь слуха не было! Людмила Ивановна! Как там у нас с бумагой на следующий тираж, в типографию привезли? Людмила Ивановна-а! Да где хоть вас всех носит, е-мое! Э-эй! Сереж! Людмилу Ивановну, случайно, не видел? В кабинете, со сметами? Как закончит, пусть ко мне зайдет…

Оп-па! Еще одна секция. Побольше, потяжелее. Сразу еще один фильм вспомнился — «Операция Ы». Там, где про стройку, с Шуриком и Верзилой…

Хорошо, халат выдали. И рукавицы! А то как бы домой потом заявился? Одежда-то чистая… была… Ага! Вот, пожалуйста — брюки уже в ржавой пылище! Еще хорошо, что черные — не так заметно. Хотя, все равно заметно, да… Застирать потом, что ли?

Жарко.

Пот по лбу, по спине.

Устал.

Закрутился уже, как волчок…

Так… уже не так и много осталось!

— Люблю волчок, забаву детства!

Всего-то ничего…

Его вращенье — чародейство!

Хорошая все-таки группа «Круиз». Не какой-нибудь там ВИА!

Черт!

Уронил все-таки… Василий, блин, Алибабаевич, нехороший человек! Хорошо, не на ногу.

— Эй, ты что там звенишь? — в подвал, одергивая синий рабочий халат, спустилась Людмила Ивановна. — Ого! Уже перетаскал, что ли? Ну-у, молодец! Тебя как звать-то, запамятовала?

— Александр! Саша, — напомнил я со всей возможной любезностью.

Завхоз рассмеялась, колыхаясь всем своим кругленьким телом:

— Ну, что, Александр-Саша… Пошли чай пить — заслужил!

Увы, чаю попить не удалось.

В уборной, у раковины, перехватил высокий растрепанный парень в голубых вельветовых джинсах «Риорда». Сергей, кажется.

— А, вот ты где! Тебя в отдел кадров требуют.

— В отдел… кадров?

— Ну, в канцелярию… Тут, на первом…

— Сашка, да где ты там? — это уже кричала Людмила Ивановна.

— Я тут, — ответил я. — Иду, сейчас буду. Ставьте чайник.

— Да какой чайник? — отмахнулась она. — Беги скорее в отдел кадров. Тебя там Горгона спрашивает. Злая, как черт.

Глава 5

Честно говоря, я растерялся и тут же обрадовался. Наверное, все же оформят. Пусть на первых порах даже и грузчиком. Главное, зацепиться. И с Сергеем этим неплохо бы задружиться, все же журналист.

— Меня Сашей зовут…

— Сергей, Плотников, — парень улыбнулся. — Ладно, иди. Потом поболтаем. Мне еще статью писать… Ох!

— Сложно? — я все же не выдержал, проявил сочувствие, слишком уж озабоченным выглядел новый знакомец, словно загнанная лошадь.

— Сложно? — удивился Плотников моему вопросу. — Да смотря что… Я ведь репортер, очерками мало занимался. Репортажи — мое! А вот все прочее…

Очерки, репортаж — это все для меня звучало пока, как что-то инопланетное. Журналистика двадцать первого века все-таки разительно отличалась и стилем, и подачей информации, и видом.

— Ну, ты иди, иди — Сергей поторопил меня, передернув плечами. — Горгона ждать не любит!

— Горгона?

— Вообще-то она Ронькина Надежда Абрамовна. Документовед и ответственная за кадры, — он загадочно улыбнулся и подмигнул. — А почему Горгоной прозвали, сам скоро поймешь. Ладно, ни пуха!

— К черту…

Идти недалеко, первый этаж, но я едва передвигал ватные от усталости ноги.

Осторожно постучав, я просунул голову в приоткрытую дверь:

— Можно?

Горгона подняла голову, и её «Бабетта» угрожающе качнулась. Я думал, что, такие начесы с тугими валиками на затылке вышли из моды лет этак пятнадцать назад…, а то и все двадцать. А вот ведь сидит — Брижит Бардо, блин…

— А! Явились!

Надежда Абрамовна окинула меня каким-то совиным взглядом. Сразу показалось, не на меня она смотрела, не в глаза, а сквозь меня. Словно бы и не человек я был, а какая-то бесплотная тень, привидение. Выражение ещё какое-то подходящее было… А! «Смотрит, как солдат на вошь»!

Ну да, именно так Ронькина на меня и смотрела. Я невольно хмыкнул, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции.

— Зря вы, молодой человек, радуетесь! — зло щурясь, процедила Горгона. — Очень и очень зря! Нарушать социалистическую законность мы ни вам, ни кому-то еще не дозволено!

— И что же я нарушил?

Угрозы выглядели какими-то нелепыми, и я изо всех сил старался сдержать эмоции.

— Кодекс законов о труде! — с каким-то благоговением произнесла Ронькина. — Вы, надеюсь, комсомолец?

— Вообще-то, да.

— Вот! — торжественно произнесла она, и голосом прокурора, зачитывающего смертный приговор резюмировала. — И не сомневайтесь, в райкоме комсомола узнают о вашем недостойном поведении! И примут соответствующие меры воздействия.

— Да что я такого сделал-то? — искренне удивился я.

— Да! Действительно, что? — раздался за моей спиной уже знакомый густой бархатный бас.

Я быстро обернулся, и увидел входящего в кабинет Николая Семеновича. Главреда, который держал весь редакционный коллектив в твердых руках, которого здесь и боялись, и уважали.

— Ваша Людмила Николаевна взяла этого, — она небрежно ткнула в меня пальцем. — без оформления! А если б он, не дай Бог, получил травму? Кто бы за все отвечал?

— А-а! — Николай Семенович вынул изо рта давно погасшую трубку и перевел взгляд на меня. — Так это вы, молодой человек, так весело таскали батареи? Слышал, слышал, А без оформления… это, конечно, не дело! Мы же не капиталисты какие-нибудь, — он загадочно подмигнул и снова обратился к Горгоне. — Надежда Абрамовна, вот, оформляйте товарища на должность грузчика-экспедитора! Если, кончено, он не против…

— Нет, нет, я не против, — радостно воскликнул я, всё ещё не веря, что моя авантюра увенчалась успехом.

— Пока на полставки с испытательным сроком, — сказал главред. — Петрович давно на полдня перевести просится, говорит, трудно ему…

— Пить зато не трудно, — злобно сверкнув глазами, змеей прошипела Ронькина.

— Вас как зовут?

— Александр.

— Очень приятно. Николай Семенович.

Протянув руку для пожатия, он поинтересовался моим возрастом.

— Гм… восемнадцать… Так вам осенью в армию! Месяц-два поработаете — и адьё. Стоит ли начинать?

— Вот-вот! — Горгона обрадовано закивала.

— Стоит! — уверенно отозвался я. — Призыв только в октябре начнется. Пока медкомиссия, то, се. И что, бездельничать что ли? Да и трудовую книжку получить, думаю, чем раньше, тем лучше!

— А вот это правильно, — Николай Семенович одобрительно кивнул. — Я всегда говорил, молодежь у нас умная! Так что, Надежа Абрамовна, оформляйте.

— Оформим! Паспорт с собой? Еще медицинская справка…

Имелись у меня и паспорт, и справка, и даже комсомольская характеристика, все-таки готовился к поступлению в институт. Такая моя готовность вызвала неудовольствие у Горгоны. Похоже, она собиралась гонять меня за недостающими документами, придираясь к мелочам, но в присутствии Николая Семеновича приняла всё без возражений.

Так что, с завтрашнего дня я полноценный сотрудник редакции газеты «Заря». Правда, на полставки и не журналист, но первый шаг сделан. В перечень моих обязанностей входило погрузка-разгрузка и развозка тиража по почтовым отделениям и киоскам «Союзпечати». Работа физически тяжелая и довольно пыльная. Пришлось притащить из дома старую одежду и переодеваться в подсобке, чтобы не раскрыть свой обман. Родителям-то я сказал, что меня взяли в «Зарю» репортером! Мать обрадовалась, да и отец тоже, хотя, виду не показал, а лишь буркнул — «ну-ну».

Как-то очень быстро началась моя трудовая жизнь, даже с Наташей некогда было увидеться. Впрочем, мы с ней в конце концов встретились.

***

Был четверг, сотрудники редакции нервно верстали очередной номер, а я вместе с водителем старого «ГАЗона» Федей развозил остатки предыдущего тиража.

Хорошо было в почтовых отделениях — там грузчики подставляли лоток, и я просто швырял на него тяжелые пачки. Красота! Разве что лоток приходилось частенько смазывать воском, чтобы пачки лучше скользили. Ну, это уже была не моя забота.

А вот в киосках приходилось потаскать-попотеть. И еще не к каждому можно было поближе подъехать! Даже Феденька жаловался:

— Эх, нам бы «каблучок», а не это колхозное старье!

Вот и киоску на проспекте Маяковского близко подъехать не удалось. Что оказалось и хорошо. Я заметил знакомую фигурку в светлом летнем платьице. Наташа!

И что было делать? Показаться в таком вот затрапезном виде? Ну-у, пожалуй, нет… Поставив газетную пачку на газон, я укрылся за старым тополем. Чуть постояв, осторожно выглянул, не обознался ли? Да нет, она.

— Скажите, пожалуйста, журнал «Юность», июльский номер, есть? — с надеждой спросила она. — Ну, такой, с каравеллой на обложке… Разобрали? Жаль… Там Фазиль Искандер, Быков… А за август? Еще не поступил… А когда поступит? На следующей неделе… ага… Ну, что же…

Уфф! Ушла, слава Богу! Ничего, вечером встретимся, когда я буду в приличном виде. Может быть, в кафе сходим. Хотя, в кафе лучше потом, с аванса. Я ж теперь рабочий человек, тем более, Николай Семенович сказал, что, скорее всего, работать придется на ставку, пока Петрович в запое. И обещал оплатить переработку. Это получится где-то семьдесят рублей. А что вы хотите, неквалифицированный труд.

Хмыкнув, я подхватил газеты, и подошел к ларьку:

— «Зарю» заказывали? Принимайте!

Продавщица, симпатичная блондинка лет тридцати, распахнула дверь и расплылась в кокетливой улыбке.

— Ой, какие у нас нынче грузчики! Симпатичные! Вон туда клади, в угол… Ведомость давай…

— Извините, я у вас тут «Кругозор» видела…

Черт! Наташа! Я быстро присел, стараясь растворится в тесном пространстве.

— «Кругозо-ор»? — озадаченно произнесла продавщица, заглядывая под прилавок.

— Ну, вот он, вверху, — уточнила Наташа, показывая пальцем на верхнюю полку стеллажа с журналами. — Со стогом сена и молодежью…

— А, вижу, — продавщица пнула меня, чтобы я не путался под ногами и достала журнал. — Рубль пятьдесят. Но это старый, июньский.

Пока Наташа рассчитывалась, я попытался выползти из киоска, но не тут-то было…

— Саша? Ты? — сунув журнал в авоську, удивленно воскликнула Наташа. — А я поначалу тебя и не узнала… Хотела «Юность» купить — нету. Смотрю, «Кругозор». Тут Антонов, «Крыша дома твоего», Джанни Моранди… А ты? Ты как здесь? И…

— А я работаю!

Чего уж теперь, признался!

— В газету, в «Зарю» взяли.

Девчонка ахнула:

— Так это же здорово!

— Пока, правда, экспедитором…

— И ничего! Надо же с чего-то начинать, — синие глаза восхищенно вспыхнули. — Так ты что же? Все же решился? Отказался поступать? И журналистику выбрал?

Я пожал плечами:

— Выходит, так…

— Молодец! Вот это да! Сам свою судьбу строишь. Смелый.

Какая она все-таки славная девушка.

— Наташа, а давай сегодня вечером в кафе посидим? Ну, в «молодежке», знаешь?

— На Кустодиева?

— Ну, да.

— Заметано! Давай, часиков в шесть. Там, в сквере, и встретимся…

***

Вечером мы с Наташей сидели в молодежном кафе. Ели мороженное, пили молочный коктейль, разговаривали. Из динамиков под потолком пел Юрий Антонов:

Жизнь играет с нами в прятки,

Да и нет — слова-загадки,

Этот мир, этот мир, дивный мир.

Я делился с Наташей дальнейшими планами, потому что с кем же еще, как не с ней? Друзья все разъехались поступать, теперь не скоро встретимся. Сосед Серега Гребенюк укатил со своими пэтэушниками на рыбалку. Гребенюк… н-да-а…

Наташка слушала меня раскрыв рот от восхищения, и я, что называется, распушил хвост.

— И вот, я напишу статью вместе того растяпы — начал я хвастливо и осекся.

Как-то некрасиво получается. «Я вместо растяпы Плотникова». Выходит, я его подставляю? Да так и есть! Он, профессионал, не смог, а я, только-только из-за школьной парты, смог… Нет. Начинать карьеру с ходьбы по чужим головам мне как-то не очень хотелось. И что тогда делать? Как быть? Этой мыслью я поделился с девушкой.

— Нехорошо как-то. А сразу и не подумал даже.

— А ты с ним вместе попробуй, — неожиданно предложила Наташа. — Раз уж он мучается, скажи, мол, в школе сочинения на «отлично» писал и вообще. Предложи помощь!

Я отмахнулся:

— Да ну, неудобно. Он подумает, что я к нему набиваюсь, за счет него хочу самоутвердиться. Вот, если бы у меня что-то уже было, какой-то свой материал… Точно! Материал! Свой. Правда, времени практически нет. Но мне не привыкать работать в режиме цейтнота.

— А тема какая?

— Юбилей. Сорок лет освобождения Зареченска…

— Ну, так напиши о каком-нибудь ветеране! — предложила моя очаровательная спутница. — Еще лучше, обработай его воспоминания. Ну, так, творчески…

А что? Неплохая идея наклевывалась. Тем более, впереди целых два выходных.

***

Ветеран Катков Владимир Савельевич, 1920 года рождения, уроженец деревни Зарное. Это от Зареченска километров семьдесят. Я выбрал его случайно, по фотографии, висевшей в Зале боевой славы моей школы. А идею подсказала Наташа: пойди, мол, в школу, спроси, может, кого и присоветуют. Повезло, заведующая школьным музеем Ираида Петровна уже вышла из отпуска и охотно подержала мою инициативу.

— Для газеты? Очерк? Какие молодцы! Вот, Владимира Савельича пробуйте. Он у нас один неохваченный.

Катков жил недалеко от меня, в собственном доме, с огородом и палисадником, и, получая венную пенсию, еще и подрабатывал сторожем в магазине «Продукты». Среди соседей Владимир Савельевич слыл нелюдимом. Может быть, потому что не очень любил вспоминать войну? Такое тоже случалось.

А если откажет? И что тогда делать? Разве что искать другого. Но, сначала попробую встретиться с ним. Кто знает? Может мне удастся найти с ним контакт.

В субботу с утра я и отправился. Нужный дом с глухим забором отыскал быстро, постучал в ворота. За забором грозно залаял, загремел цепью пес.

— Хозяева, есть кто дома? — громко закричал я. — Федор Савельич!

— Да кому это с утра не спится? — послышался недовольный женский голос.

— Из школьного музея, — как можно увереннее прокричал я.

Говорить о своей причастности к газете я пока не стал. Ещё неизвестно, смогу ли написать достойный публикации очерк. Зачем заранее людей обнадеживать.

— Цыть, Тарзан, цыть! В будку пошел, кому сказала!

Калитку отворила миловидная женщина лет тридцати пяти, с крашеными всклокоченными волосами, в застиранном коротком халатике.

Вот вам и нелюдим!

— Откуда, говорите? — усмехнулась она, окидывая меня взглядом с головы до ног.

— Из школьного музея прислали, — изобразив на лице наивную дружелюбную улыбку произнёс я.

В принципе, я ни капельки не соврал!

— А, к Володеньке… А он на работе! Скоро должен бы быть. Да вы заходьте, не бойтесь. Собачка не укусит. Цыть, Тарзан! Проходьте, проходьте…

Она суетливо подтолкнула меня через небольшой тамбур в просторную комнату, выполняющую функции гостиной и кухни, с большой русской печкой и застланным домоткаными половиками полом. В смежной комнате, за раскрытой дверью виднелся цветной телевизор «Радуга». Очень даже неплохо.

— Вы не курите? — поинтересовалась хозяйка.

— Нет, — уверенно ответил я, несколько удивившись такому вопросу.

— Жаль. — грустно вздохнула женщина, теребя руками поясок халата. — А то у меня закончились, а Володенька свои не разрешает… Ничего, мы осторожно возьмем.

Она заговорщически подмигнула, быстро скрылась в комнате и уже оттуда крикнула:

— Спички там, в залавке, поищите…

Залавок? Ага, наверное, вот этот буфет. Я выдвинул ящик.

Спичечные коробки, табачные крошки, какие-то старые таблетки… и, среди всего этого вот просто так валялись Орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Однако, странно. Ветераны к своим наградам относятся как-то более уважительно… Мне неловко было копаться в чужом имуществе, но я не удержался, и за какими-то свертками нашел ещё юбилейную медаль «Тридцать лет Победы». И все же это о-очень странно!

— Ну, что, нашли?

Женщина вернулась из комнаты, с пачкой «Мальборо», уселась на стул, бесстыдно заложив ногу на ногу, закурила.

— А как вас зовут, молодой человек? — легкомысленно спросила она.

— Саша, — осторожно произнёс я.

— А я Маша, — с ухмылкой произнесла она, пытаясь выпустить колечко дыма мне в лицо.

— Мария, значит, — сказал я, стараясь не закашляться.

— Саша…, а хотите выпить? — её глаза заблестели.

— Нет, спасибо, — я понял, что она не совсем здоровый человек, и мне стало немного не по себе.

Мария, не обращая внимания на мой хмурый взгляд, вскочила со стула не обращая внимания на распахнувшийся халат, вытащила из буфета, початую бутыль коньяка и две рюмки.

— Точно, не будете? Ну, как хотите…

Проходя мимо, она, как бы невзначай, прижалась ко мне всем своим горячим телом, провела рукою по волосам.

— Жаль, что ты, Саша, не пьешь! А, может, немного расслабимся?

Халатик сполз с ее плеча, обнажив грудь.

На улице послышался шум двигателя. Радостно залаял пес.

— Володенька! — радостно воскликнула женщина, быстро запахнула халат и приложила палец к губам. — Тсс! Мы с тобой здесь не шалили!

«Да она пьяная! — вдруг сообразил я. — Или с хорошего бодуна…»

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась резко, словно бы от пинка.

— Ты кого это привела, паскуда?

Так сказать, и вам здравствуйте!

Здоровый, крепкий, с седоватою бородой и усами, Катков не шибко-то походил на скромного пенсионера. Ну, тем не менее…

— Здравствуйте, Владимир Савельевич! Я из школьного музея. К вам. Хочу взять интервью.

— Никому ничего давать не намерен! — резко рыкнул Катков. — Говорил уже триста раз. Так что, юноша, до свидания.

Да уж, вот и поговорили!

Придется другого ветерана искать. Этот уж больно странный.

— Проходи, проходи, — ветеран едва не вытолкал меня в спину. — Не хочу никого тут видеть. Некогда мне с тобой валандаться. Надо кое-с кем серьёзно поговорить.

С этими словами он снял со стены вожжи, и я невольно съёжился. Захотелось поскорее покинуть этот «гостеприимный дом», но я вспомнил о грозном Тарзане.

— А собака? — обернулся я, ухватившись за ручку двери.

— На цепи, не тронет! Пошел!

Из двух зол я выбрал меньшее, и рванул во двор, где, держась подальше от рвущейся с цепи собаки, поскорее проскользнул к калитке. Оказавшись за забором я выдохнул с облегчением и осмотрелся по сторонам.

У ворот стоял светло-голубой «Москвич» четыреста двенадцать с квадратными фарами… Из дому донеслись крики и визг… Он что там, бьет её, что ли?

А похоже!

Мария выскочила из дому распахнутом халатике, на ходу впихивая ноги в растоптанные туфельки. Утерев слезу, плюнула в сторону дома и грязно выругалась:

— Сволочь! Ничего, Володенька, попомнишь меня еще… Саня! Ты про этого гада спрашивал… Так вот что я скажу! Не меня слушай, к бабе Глаше сходи, гадалке. На Пролетарской, крайний дом.

Ну, вот еще, к гадалкам ходить! Однако, любопытство оказалось сильнее. Да и идти не так далеко.

Крайний дом, аккуратный заборчик, цветы. Седенькая юркая бабушка в цветастом платке деловито возилась в саду.

— Здравствуйте!

— Ась? Погадать, милай, пришел? Обожди… А то и помоги смороду собрать.

— Не, не погадать — спросить… А смородину собрать помогу. Миску давайте.

— От, спасибо-то!

Тут же за сбором ягод и поговорили.

— Знаю я Мишку Каткова с детства. Неподалеку жили.

Похоже, старушка ошиблась! Ну, старенькая уже…

Я все же напомнил:

— Он же не Михаил — Владимир!

— Не-е! Володя-то его старшой брат был… Царствие ему небесное.

Рассказанная бабой Глашей история оказалась простой и циничной. И, кстати, не такой уж и редкой.

На дальнем хуторе, вдали от людских глаз, жили-были два брата, старший Владимир, и младшенький Михаил. В войну Владимира призвали на фронт, и воевал он геройски. Младшенький же, в силу возраста, остался в тылу и, как сказала баба Глаша — «бегал ко всем девкам и даже к солдаткам». За что его мужики, вернувшись с войны, сильно побили.

Вернулся и старший, Владимир. Стали себе жить все там же, на хуторе. С семьей вот, правда, у братьев не складывалось — Володя сильно болел, а за Михаила ни одна деревенская девка не шла, уж больно у него репутация гуляки была.

Время шло, умерли родители, за ними упокоился и Владимир. Оформлять смерть надобно было ехать в район. И вот тут Михаил и сообразил, какие перспективы перед ним открываются! В плане льгот и прочих денежных выплат.

Паспортов в те времена в деревнях практически не было, обходились свидетельством о рождении да справками из колхозов. Так что, был Михаил Савельевич, стал Владимир Савельевич, уважаемый всеми ветеран, имеющий право и на военную пенсию, и на льготы. Правда, пришлось переехать. Но, постепенно забывалось все, старики уходили…

— Баба Глаша! — выслушав, ахнул я. — Так это ж надо… Все рассказать! В милиции в КГБ!

— Не-е, милай! Никуда я не пойду, и ничего говорить не буду. Дело давнее. А я по сто пятьдесят восьмой двадцать лет отсидела…

Я шел домой потрясенный. Кругом расстилался частный сектор — избы, заборы, огороды. Почти деревенские улицы утопали в пыли. Срезая путь, я свернул на одну из таки улочек, спокойную и тихую…

Показалось — позади заурчала машина.

Я оглянулся. Светло-голубой «Москвич» с квадратными фарами, набирая скорость, летел прямо на меня!

Глава 6

Какого черта?! Он что, с ума сошел?!

Ни влево, ни вправо не уйти — заборы и плотные кусты. И я изо всех сил рванул вперед.

Выскочив за угол на другую улицу, едва не оказавшись под колесами автомобиля, я прижался к забору и попытался отдышаться. «Москвич» проскочил мимо, раздался пронзительный визг тормозов. Водитель дал заднюю, вернулся к повороту, крутанул руль. Машина задрожала от перегазовки, рванула опять на меня.

Хватило одного взгляда, чтобы понять, Михаил не шутит. Его цель я, и он не намерен рисковать. Видимо испугался, что я раскрою его тайну. А я так и сделаю. Если жив останусь…

— Эй, ну стой! — крикнул Михаил в открытое окно, перекрикивая шум мотора. Глаза мутные, губы растянуты в пьяной ухмылке. — Иди сюда, поговорим!

Нормальные у него разговоры! Я сделал шаг в сторону, и перемахнул через забор. Он тут же ударил по газам и на полной скорости чиркнул по тому месту, где я только то стоял.

Опять визг тормозов и грохот металла. А потом пьяный крик и мат. Я выглянул из- за покосившегося забора.

Михаил не справился с управлением и влетел носом в тополь, весь передок смят, пар валит из-под капота. Дверь распахнулась, Михаил вывалился наружу, и хватаясь за дверцу машины пытался подняться. Выглядел он печально, лицо и руки посечены осколками, глаза превратились щёлки. Лоб разбит.

— Ах ты… сука!.. — заплетающимся языком рявкнул водитель и огляделся. Он быстро нашел меня, попытался сделать шаг, но тут же упал.

— А ну, стой! — орал он. — Из-за тебя… машину разбил…

Он снова попытался броситься за мной, но ноги его не слушались, он оступился и, растянувшись на траве, громко выругался.

Я не стал ждать пока он придёт в себя, бросился прочь. Меньше всего мне хотелось сейчас оказаться свидетелем ДТП.

***

Я бросился в редакцию. И сам не знаю почему, но чувствовал, это единственный шанс восстановить справедливость.

В прошлой жизни мне приходилось брать интервью у бандитских авторитетов, находясь в каких-то полуразрушенных промзонах. Вызывал на откровенность коррумпированных чиновников, знающих, что за мной уже выслали киллеров. Шел на риск. Не раз чудом уворачивался от ударов и пуль. И особо не зацикливался на эмоциях. Но вот сейчас… Сейчас я ощущал нечто странное. Нет, не страх. Скорее это что-то сродни злости. Никак не ожидал такого результата от простого интервью, казавшегося поначалу обыденным и скучным. Но всё повернулось совершенно неожиданной стороной.

«Вот тебе и собрал материал для праздничной статьи о герое-ветеране» — думал я, распахивая дверь редакции и входя в пустой гулкий коридор.

Тишина нарушалась только монотонным шумом старого вентилятор в углу. У журналистов не бывает выходных, и я надеялся встретить кого-нибудь и посоветоваться, что делать в сложившейся ситуации. Многие приходили в редакцию, чтобы сбежать от домашней бытовухи и спокойно поработать над статьями, но сегодня здесь был только сторож Васильич. Он поприветствовал меня, как-то хитро улыбнувшись.

Я прошел в подсобку. Людмилы Ивановны не было, все-таки суббота. На столе, среди вороха старых выпусков «Зари» и пустых чайных чашек, увидел чей-то старый блокнот с обтрепанными уголками и огрызок карандаша, сточенный почти до основания. Чья-то забытая вещь, но мне было все равно. В голове набатом бил рассказ бабы Глаши, а перед глазами стояла пьяная ухмылка Каткова, визг тормозов его «Москвича». История, которую я не мог проигнорировать. О таком молчать нельзя. И я знал: если не выплесну все на бумагу прямо сейчас, она меня задушит.

Я подвинул шаткий стул к верстаку, раскрыл блокнот и начал писать, цепко удерживая выскальзывающий из рук огрызок карандаша. Буквы ложились на бумагу неровными строчками, но, текст был ясным и четким, будто кто-то диктовал мне.

«История одной маленькой лжи» — этот заголовок придумался сам собой ещё до того, как я взял в руки карандаш. Это именно то, о чем я хотел написать. Привычное ощущение упоительного полета вдохновения захватило меня, сердце забилось четко, размеренно, мозг выдавал факты, не отвлекаясь на эмоции.

«В канун сорокалетия освобождения Зареченска от немецко-фашистских захватчиков, когда наш город готовится чествовать настоящих героев, в тени праздника притаилась ложь.

История началась в деревне Зарное, где братья Катковы — Владимир и Михаил — росли бок о бок. Владимир ушел на фронт, сражался храбро, заслужил орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Михаил же остался в тылу, избегая призыва и зарабатывая дурную славу среди односельчан. Когда Владимир умер, Михаил, воспользовавшись отсутствием строгого учета в послевоенные годы, присвоил его имя, документы и награды. Так появился «ветеран» Катков, которого мы знаем сегодня, военной пенсией, льготами и уважением, которых он не заслужил…»

Писал я быстро. Сказалась старая привычка успеть записать все по свежей памяти, не отвлекаясь на стиль, помарки и вычитку. Это все потом. Сейчас главное зафиксировать факты. Исписав почти половину блокнота, я услышал доносившийся из коридора звонкий, как пионерский горн, голос Людмилы Ивановны.

— Сашка! Ты где там застрял? В подсобке поди спишь? А ну живо сюда!

Я даже вздрогнул от неожиданности. Что она тут делает? Сегодня же выходной. Мне не хватало буквально нескольких минут, чтобы дописать последний абзац, поэтому я попытался затаиться в надежде, что она не обнаружит меня в подсобке.

— Васильич сказал, что ты тут, — не унималась моя начальница. — А ну давай сюда. Краску привезли, банки разгружать надо! Давай, живее! Скоро ремонт редакции будем делать, как тогда будешь успевать все?

Я тихо выругался, сунул в карман блокнот с недописанным текстом, но потом вспомнил, что это всё-таки чужая вещь, оставил его на верстаке.

Спорить с Людмилой Ивановной все равно что сражаться с ветряной мельницей. А ведь Васильич, похоже, знал, что приедет машина с грузом! То-то он так хитро улыбался! Видно обрадовался, что не ему разгружать придётся. Ну, старик!

— Уже бегу! — крикнул я, выходя из подсобки.

Людмила Ивановна в синем халате, перепачканном известкой, ждала меня у выхода, уперев руки в бока. Её лицо выражало смесь раздражения, решимости и энтузиазма, как будто ремонт редакции был ее личной Олимпиадой. Она буркнула мне что-то типа приветствия и ткнула пальцем в сторону двора.

— Ну, чего копаешься, там грузовик стоит, банки с краской, во! — она широко развела руками, показывая что-то размером с бочку. — Если сейчас не разгрузим, водитель такой хай поднимет, до обкома достанет. Хорошо, что ты зашел в выходной.

Она так радостно-извиняюще улыбнулась, что я, заразившись её энтузиазмом, тут же выскочил на улицу, закатал рукава и схватил первую банку. Настроение тут же упало ниже плинтуса. Тяжелая, черт возьми. Потея и пыхтя, я потащил ее к складу, где уже командовала Людмила Ивановна. Ну прямо как генерал на поле боя.

— В угол ставь, Саша, да аккуратно! — прикрикнула она, видя, что я едва не уронил банку.

***

Закончил работу, когда солнце уже приближалось к линии горизонта. Людмила Ивановна смилостивилась, махнула рукой:

— Ладно, Сашка, иди, хватит с тебя на сегодня, — и увидев мой удивленный взгляд добавила. — И так вон сколько много перетаскали.

Я молча кивнул, слишком уставший, чтобы что-то ответить. Плечи ныли, руки дрожали, хоть муку сей, а в голове мысль, что если бы я не пришел сегодня, в свой законный выходной, как бы она таскала эту чертову краску?

Домой я пошел по проспекту Маяковского, мимо знакомых с детства пятиэтажек. Вечерний Зареченск дышал теплом, пахло пылью и цветущей сиренью. Где-то вдалеке звенел трамвай, отражая стеклами последние отблески уходящего солнца.

На углу, у киоска «Соки-воды», прислонившись к фонарному столбу, в потрепанной джинсовке, с магнитофоном «Весна» под мышкой стоял Серега Гребенюк. Сосед, тот самый, что укатил с пэтэушниками на рыбалку. Видимо уже вернулся. Увидев меня, он ухмыльнулся и приветственно помахал рукой.

— Санька! Ты чего такой шустрый, как утопленник? —заржал он, отлепляясь от столба. — На заводе, что ли, вкалывал?

— Почти. В «Заре», — буркнул я, не особо желая ворочать даже языком, но, увидев его удивленный взгляд всё-таки пояснил. — Газеты таскаю, краску вот разгружал.

— Ого, серьезно? — Серега присвистнул, но в его глазах мелькнула насмешка. — Так ведь выходной же!

— У кого выходной… — буркнул я.

— Ну, ладно, не тухни. Пойдем со мной, встряхнешься. Квартирник сегодня будет, на Ленинской. Народ свой, музыка — огонь. Пойдешь?

Я задумался. Хотелось отказаться, чертовски устал. Но Гребенюк смотрел с такой уверенностью, будто уже решил за меня.

— Не, Серег, я устал… — начал я.

Но он перебил:

— Да брось, Сань! Посидишь, послушаешь, пивка глотнешь. Не пожалеешь. Мигом усталость уйдет. Это тебе не советский рафинад слушать, там Весна будет.

— Какая Весна?

— Не какая, а какой! Весну не знаешь, что ли?

— Это который Костя Весенцев, рок-музыкант? — припомнил я.

Был такой давным-давно у нас музыкант в городе, начинал хорошо, даже несколько альбомов записал. Потом пропал куда-то.

— Ну, он самый! Ну, давай, не ломайся! Сам же сказал, что устал. Вот и отдохнешь. Там знаешь, как классно!

Он хлопнул меня по плечу, и я, сам не знаю почему, кивнул. Может, из любопытства.

— Ладно, — выдохнул я. — Веди.

— Вот это по-нашему! — Серега ухмыльнулся шире и махнул рукой. — Пойдем, только не по проспекту, а то менты прицепятся. Через подворотни, тут короче.

Мы свернули в узкий переулок и двинули по подворотням, о которых даже я, местный житель, не знал. Серега шел впереди, насвистывая что-то из «Машины времени», а я плелся следом, чувствуя, как усталость сменяется странным предчувствием. «Квартирник, говоришь? Посмотрим, что за концерт.»

Пробираться пришлось долго, причём через такие места, что казалось, будто мы идем на явку к шпиону. Вышли к обшарпанной пятиэтажке с облупленной штукатуркой и разбитыми стеклами в подъезде. Лестница пахла сыростью и чем-то кислым, перила липли к рукам, а стены были исписаны мелом и углем бессмертной классикой типа «Коля + Света = любовь» и прочей подъездной лирикой. Серега уверенно топал впереди, будто знал каждый закуток этого дома. На третьем этаже он остановился у двери, обитой дерматином, из-за которой доносились приглушенные голоса, смех и звон гитар.

— Пришли, — ухмыльнулся он и постучал условным ритмом: два коротких, один длинный.

Дверь приоткрылась, в щели показалось лицо парня с длинными патлами и сигаретой в зубах.

— Гребенюк, ты? — парень оглядел нас, прищурился. — А это кто?

— Мой кореш, Санька, — Серега хлопнул меня по плечу. — Не бойся, свой. За двоих плачу, без вопросов.

Он сунул парню пару мятых рублевок, тот кивнул и открыл дверь шире. Запах табака, пота и дешевого пива ударил в нос. Мы вошли в коридор, и я сразу понял — это не просто квартира, это какой-то муравейник. Народ толпился с самого порога: парни в джинсах-клеш и рубашках с закатанными рукавами, девчонки в цветастых платьях и с начесами, кто-то с бутылкой «Жигулевского» в руке, кто-то с самокруткой. Пол был замусорен окурками, на вешалке висела куча курток, а на подоконнике валялась чья-то пустая авоська, из которой торчала смятая пачка «Космоса» и стояла целая батарея бутылок из-под дешевого портвейна. Стены, некогда белые, пожелтели от дыма, а обои в углу отклеились, обнажая серый бетон. Где-то в глубине квартиры гудела магнитофонная запись, но ее заглушали голоса и смех.

— Похоже, полный аншлаг, — пробормотал я, протискиваясь за Серегой сквозь толпу. Кто-то толкнул меня локтем, кто-то хихикнул, проливая пиво на пол. Коридор был узкий, как горлышко бутылки, и я чувствовал себя рыбой, плывущей против течения.

Мы пробрались в зал — комнатушку метров пятнадцать, где народу было еще больше. Люди сидели чуть ли не на головах друг у друга. Но никто не возмущался. Все с молчаливым трепетом смотрели на худощавого парня лет двадцати пяти, с длинными волосами, стянутыми в тугой хвост, и в потрепанной клетчатой рубашке. Он сидел посреди зала, на табурете и пел низким, чуть хрипловатым голосом, на концовке каждой фразы чуть подвывая. Пел про серые стены за окном и огоньки маяка.

Серега протолкнул меня ближе к центру, где было чуть свободнее. Он ухмылялся, явно в своей стихии, и шепнул:

— Ну, как тебе? Это не твой «Круиз» на пласте, тут живой дух! Смотри, вон там Ленка, — он кивнул на девчонку с косичкой, которая подпевала, закрыв глаза. — Она всегда тут. Подруга Весны. А вон тот, с бородой, поэт, говорят, подпольный. Смотри, как портвейн хлещет? Стаканами!

Я кивал, но не слушал. Весна затянул новую песню — медленную, с тягучими аккордами, усыпляющую. На третьей я уже откровенно клевал носом — сказывалась усталость. Да и воздух в жаркой комнате был таким прокуренным, спертым, практически без кислорода. Еще бы, столько людей!

Возникло желание выйти на свежий воздух. Иначе и вправду усну. Не хорошо перед Весной получится. Вон он как старается!

Я вышел на лестничную площадку. Там, прислонившись к перилам, с сигаретой в руках стояла девушка. Её длинные черные волосы небрежными космами спадали на плечи. Свитер с дырками на локтях, джинсы с потертостями, на шее самодельный кулон из дерева, на руках фенечки — явно неформалка.

И тем не менее, скажу без лишнего лукавства, она была красива. В ней ощущалась какая-то первобытность, дикость и свобода, словно она — ветер.

Девушка смерила меня оценивающим взглядом, выдохнула тонкой струйкой дым.

— Тоже сбежал от шума? — спросила она.

«Приятный бархатистый голос, — невольно отметил я. — Тоже музыкант?»

— Да, жарко там, — ответил я. — Решил воздухом подышать.

— Полная ерунда.

— Прости, что? — услышав эти слова я несколько растерялся.

Девушка вновь затянулась и, после небольшой паузы, выдохнула сизый дым.

— Я говорю, концерт, полная ерунда.

— Ну… не сказал, бы что он провальный, — кивнул я. — Но в целом, твоя оценка близка к истине.

Девушка вновь посмотрела на меня, чуть более заинтересованно. А потом рассмеялась.

— А ты прикольный. Меня Метель зовут.

— Метель? — удивился я, сразу не поняв, что это такое прозвище и смутился. — Александр.

Мы пожали друг другу руки.

— Ты сегодня тоже поешь? — спросил я, кивнув в сторону квартиры, откуда доносились звуки гитары.

— Сегодня нет, но иногда бывает, — ответила Метель, затушив сигарету о перила. — А ты?

— Нет, — усмехнулся я. — Разве что только в ванной комнате.

Девушка вновь хохотнула.

— Ты забавный. Не такой, те, — она кивнула на дверь и снова уставилась на меня.

Ох, как мне знаком этот долгий изучающий взгляд ученого открывшего новый вид животных! Так смотреть могут только женщины, искренне заинтересовавшиеся лицом противоположного пола, рассматривая его с точки зрения потенциального отца для будущих детей.

— Слушай, Александр, — её голос внезапно стал очень серьёзным.— Тебе нужно отсюда уходить.

— Это еще почему?

— Потому что будут неприятности.

— У кого?

— У всех.

— О чем ты…

— Александр, не тупи, — прервала она мои возражения. — Если я сказала, что тебе нужно валить отсюда, то значит топай! И быстро-быстро… Саша.

Какая невоспитанная фифа! Даже неприятно стало. Ишь, возомнила себя…

И вдруг меня словно током ударило. В голове возникла ассоциация: 1983-й год. СССР. Квартирники. Неформалы. Облавы. Милиция. А потом такие неприятности и на работе, и на учебе, что можно сразу ставить крест на будущем — его уже не будет.

А ведь она права!

Не раздумывая, я рванулся к двери квартиры. С трудом протиснулся к Сергею, схватил его за плечо и почти выдернул его из круга друзей.

— Пора уходить, — прошептал я, стараясь не привлекать внимания. — Быстро.

Сергей удивленно моргнул.

— Ты чего? Только начали…

— Уходим! — с нажимом повторил я.

Он не стал спорить. Мы выскользнули из квартиры, оставив за собой недоумённые взгляды. Метель осталась в подъезде — продолжала стоять у стены, скрестив руки. На меня даже не взглянула.

Мы сбежали вниз по лестнице, выскочили на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо.

— Саша, да может ты объяснить, что случилось…

Но пояснять Сергею ничего не понадобилось, едва мы отошли от дома, как раздался гул машин. А потом — протяжная сирена. Из-за угла вывернула машина с мигалкой на крыше. Милиция. Сердце сжалось. Сергей остановился, глядя на меня с круглыми глазами.

— Откуда ты знал? — спросил он.

— Услышал вой сирены вдалеке, — соврал я. — Слух просто тонкий у меня.

Сергей кивнул, но в его взгляде мелькнуло сомнение. Мы отошли в тень, наблюдая, как машина остановилась у подъезда. Двери распахнулись, и из неё вышли фигуры в форме. Я представил Метель, всё ещё стоящую там, и мне стало не по себе. Она знала. Знала и не ушла. Почему?

Делая вид, что мы просто гуляем, мы бочком ушли прочь.

***

Следующий день, рабочий, будь он неладен, оказался полон неприятных сюрпризов. Едва я вошел в подсобку, как ко мне подскочила бледная Людмила Ивановна и прошептала:

— Тебя Сергей Николаевич к себе вызывает. Злой. Что натворил?

Я лишь пожал плечами и побрел к редактору.

«Неужели все же каким-то образом узнали, что я был вчера на квартирнике?» — размышлял я, входя в кабинет Сергея Николаевича.

Но все оказалось куда как круче.

Едва вошел, как увидел на его столе тот самый блокнот, в котором вчера писал репортаж о лже-ветеране. Как он у него оказался? Я ведь оставил его вчера на верстаке в подсобке, думал, после разгрузки машины закончить очерк, но так устал, что забыл обо всём.

— Садись, Александр, — густым басом сказал редактор, указывая на стул.

Я сел.

— Читал твою статью, — он кивнул на блокнот. — Остро написано. Я бы даже сказал слишком остро. Как скальпель. По всем прошелся.

— А разве я не прав? — тихо спросил я. — Мне хотелось открыть людям правду. Этот ветеран…

— Правду? — перебил редактор, постукивая пальцем по блокноту. — Такая публикация в газете сейчас невозможна. Ты молод, Саша, и талантлив, но такие тексты — это билет в Сибирь. Я уважаю твой порыв, но давай думать головой. Мы найдём другой способ рассказать об этом. Кому следует. Без оглашения.

— Но ведь…

— Верю, — кивнул редактор, словно читая мысли. — Верю, что у тебя были благие намерения. Но, надеюсь, ты меня услышал.

Он сделал паузу, раскурил трубку и долго, изучающим взглядом смотрел на меня. Я спокойно сидел на стуле, положив руки на колени и ждал его решения. Наконец, он ударил ладонями по столу, покачал головой и усмехнулся.

— Самое удивительное, я чувствую тут руку профессионала. Не могу это объяснить. И стиль, и подача, все говорит о высоком уровне. Писал раньше?

— Сочинения в школе, — соврал я.

— Уверен, «пятерки» за них выхватывал? Хорошая статья. Но… — он развел руками в стороны. — Но, как я уже сказал, такое публиковать нельзя. Ты представляешь, что будет, если это выйдет? Нас посадят. И не только тебя, меня, но и всю редакцию.

— Сергей Николаевич…

— Александр, лучше молчи. Оправдываться или тем более спорить сейчас — не самая лучшая идея. Вижу, что ты стремишься к журналистике. Мечта твоя что ли?

— Мечта, — кивнул я.

— Это похвально. Но заниматься тебе нужно своим делом. А ты у нас, если я не путаю, разнорабочий. Так? Так. Вот и работай согласно занимаемой должности. У нас ремонт скоро в редакции столько дел!

— Сергей Николаевич, — попросил я срывающимся голосом, вставая с места. — Дайте мне шанс?

— Какой еще шанс? — не понял тот.

— Доказать, что я могу.

Редактор нахмурился. Потом усмехнулся.

— Вот ведь настырный какой! Но смелый. Это похвально. Знаешь, что? Давай вот как сделаем. На следующей неделе в колхозе «Золотая Нива» будет День Поля.

— Что еще за День Поля?

— Что-то вроде народного праздника, по случаю сбора урожая. Концерт художественной самодеятельности, выступление местного ансамбля балалаечников, народные песни, танцы. Вот про это и напишешь, как положено, без вот этих твоих колкостей и остроты. Вот и будет тебе шанс.

— Правда? — не поверил я.

— Правда, — кивнул редактор.

***

Вечером с работы я летел, окрыленный открывшимися перспективами.

— Сашка! Постой!

Обернувшись, я увидел Сергея. Слегка сутулясь, он снова стоял у того самого столба. Мы обменялись рукопожатиями и дальше пошли вместе. После непродолжительного молчания он, как бы решившись, сказал:

— Хорошо, что мы вчера ушли.

— Да, — коротко бросил я, особо не желая вспоминать то самое событие.

— Нам очень повезло! — эмоционально продолжил он, оглядываясь по сторонам. — После того, как ты меня увёл оттуда, там начался настоящий кошмар! Милиция всех задержала. Мне знакомый рассказал. Такой там шорох навели! По институтам бумаги запустили, на работу. Повыгоняют наверняка всех. А нам… ну в самом деле повезло!

«М-да, и в самом деле повезло, — подумал я. — Если бы не Метель…»

Мы свернули на Кирова, но не успели пройти и пары десятков метров, как дорогу нам перегородили семеро, вышедших из переулка парней. Высокие, в потёртых куртках, с угрожающими взглядами. Явно не пионеры. Один из них, с тёмной чёлкой и шрамом на щеке, шагнул вперёд, уперев руки в бока.

— Серега, привет! — прогундосил он.

— Привет, Костя, — кивнул тот, явно напрягшись.

— А мы к тебе с одним вопросом.

— И что за вопрос?

— Интерес у ребят возник, вполне резонный интерес. По поводу вчерашнего квартирника.

— Ну?

— На Ленина квартирники всегда тихие были, без ментов. Никогда там облавы не было. А тут, вдруг, ты привел новенького, — он кивнул в мою сторону, — и сразу такое попадалово. Странно, да? Всех повязали, а вы двое смылись. Как так вышло? Знакомый твой? Ты за него поручился?

— Я, — кивнул Сергей.

— Тебе и отвечать.

— А ты мне что-то предъявить хочешь за это? Намекаешь, что я всех сдал?

Сердце заколотилось. Я почувствовал, как опасность сгущается вокруг нас. Неформалы ищут виноватого, и их подозрения пали на меня — чужака, которого никто толком не знает.

— Ты не дерзи, Сергей, — сквозь зубы процедил главарь. — А то можем ведь и по-другому поговорить.

Каким-то театральным жестом он достал нож из кармана.

— Ну так что, Серега? Что скажешь? С кого спрос брать по поводу вчерашней облавы? С тебя? Или с твоего кореша?

Он чиркнул в воздухе лезвием ножа и ухмыльнулся. Кажется, ему было все равно кого сейчас резать на ремни.

Глава 7

Бежать было бесполезно. Жаждущие мести неформалы взяли нас в кольцо, не прорваться. Их главарь нехорошо ухмыляясь, поигрывал ножичком у самого моего носа. Я невольно отстранился, попятился и уперся спиной в ствол росшего на обочине тополя. Серега встал рядом, сжал кулаки.

— Напрасно вы так, — тихо, но уверенно произнёс я.

Нельзя показать слабость. Это как со зверями, которые чувствуют страх. Я посмотрел Косте прямо в глаза, тем самым взглядом, который когда-то там, в будущем, останавливал бандитов и покруче, а не просто какую-то там подзаборную гопоту. А то, что это именно гопота, я не сомневался. Всемером на одного (ну, на двоих) да еще с ножичком.

— Чего? — удивился Костя.

Он несколько стушевался, опустил нож, но всё ещё пытался сохранить грозный вид. Он понял, что я не так-то прост и, если понадобится, буду грызть глотки. Однако, перед своими ему нужно было держать марку:

— Че ты там пролепетал?

Я пожал плечами, выдержал небольшую паузу и спокойным тоном продолжил «воспитательное внушение»:

— Константин, ты же парень умный, все знают. Вот и подумай, какой мне смысл вас сдавать?

— А такой, что менты тебя ссучили, — он усмехнулся, но на этот раз более доброжелательно. Видно, фраза про «умного парня» попала прямо в цель. — Ну, давай, давай, баклань дальше!

— Говоришь, меня ссучили менты, — едва сдерживая проступающий сарказм спросил я. — И поэтому я решил спалить ваш квартирник?

Я говорил спокойно, не показывая лишних эмоций. Любое проявление насмешки могло быть оценено ими как угроза. А мне необходимо было достучаться до возможно сохранившихся в них ещё остатков человеческого, перебив этот животный тупой инстинкт агрессии.

— И что же, я туда напрашивался? — обратился я к Сергею.

— Вообще-то, я его еле-еле уговорил… — подтвердил Серега. — Ну, за компанию. Одному было влом полгорода переться. И, когда бы он с ментами связаться успел? Ну, подумайте сами-то!

— Значит, говоришь, не он? А кто тогда?

— Ну а откуда мы знаем? Народу-то было — куча!

Теперь нужно было придумать еще какую-то фразу, отмазку, которая бы дала возможность Косте отступить, сохранив лицо. К примеру…

Я уже открыл было рот, как вдруг…

— О! Чуваки, здорово!

Все разом обернулись.

— Весна! — Костя поспешно убрал нож. — Здорово! А мы как раз о тебе… Что, уже выпустили?

— Ну, как сказать…

Музыкант был слегка пьян, джинсы грязные, клетчатая рубаха изрядно помята. Зато взгляд задорный, длинные волосы обвязаны лентой, за спиной гитара, а в руках — бутылка дешевого крепленого вина за девяносто восемь копеек, называемого в народе «плодово-выгодное». Ну настоящий хиппи!

— В ОБХСС дело завели, — Весна изобразил пальцами решетку и каким-то неестественно радостным голосом продолжил хвастаться. — Статья сто пятьдесят три! Частное предпринимательство шьют! Докажут, до пяти лет с конфискацией. Но, учитывая малый размер дохода, штраф. Хотя, и ссылку могут… Вот и полечу я на сто первый километр белым лебедем! А пока я свободен… Да там всех уже по домам отпустили, вчера еще… Вайн будете?

— За тебя, тезка? С удовольствием! — рассмеялся Константин.

Его компания с удовольствием поддержала предложение лидера. И куда делась вся эта звериная стая? Вроде бы, такие милые симпатичные парни…

— Только стакана нет, — музыкант развел руками. — Дринкайте прямо из батла!

Бутылка пошла по кругу. Каждый делал глоток… досталось и мне с Серегой.

— А мы вот тут решаем, — возвращая вино хозяину, прищурился Костя. — Кто ментов навел?

— Так выпасали, — делая ещё глоток беззаботно произнёс музыкант. — Тут и думать нечего. У них сейчас рейды по борьбе с нетрудовыми доходами! Соседи вполне могли стукануть. Такую тусовку не спрячешь!

— Раньше же не стучали!

— Ха! Раньше… — хрипловато рассмеялся Весна. — Раньше и земля стояла на трех слонах. Или на четырех? У меня и песенка на эту тему есть. Сбацать?

— А то! — обрадовались парни.

— Ну, пошли тогда, — он оглянулся по сторонам и кивнул в сторону детского сада. — Хоть туда, что ли…

***

Мы с Гребенюком свалили красиво, по-честному. Просто сказали, что пора. Никто нас и не думал удерживать.

Попрощались со всеми за руку, и уж, конечно, с Костей-Весной! Хороший он парень все-таки! Хотя песни, откровенно-то говоря… Слыхали мы и получше!

— Зайдем ко мне? Родоков вроде не еще должно быть, — нагнувшись, Гребенюк вытащил из-под коврика ключ. — О! Точно, нету…

Обитая коричневым дерматином дверь, узенькая прихожая, вешалка, трюмо, медная чеканка на стене в виде обнаженной нимфы.

— Батя увлекается! — перехватив мой взгляд, пояснил Серега. — Он у меня в трамвайном депо, ремонтником. Проходи, располагайся…

Быстро сняв обувь, я прошел в комнату. Гребенюк возился на кухне.

Серегина комната, честно говоря, меня поразила. На стене, прямо над узкой тахтой, застеленной светло-зеленым пледом, висел большой постер группы «Kiss» в знаменитом на весь мир гриме. Рядом располагались фото, явно переснятые с зарубежных музыкальных журналов. Я узнал Элиса Купера, «Смоки» и «AC/DC». На самодельной тумбочке, у тахты, стоял проигрыватель, точнее сказать — электрофон «Радитехника-301».Колонки разместились прямо на полу. «Радиотехника»… Не Бог весть, что, но для этого времени вещь классная. И, главное, доступная по цене. Стоила она сто пятьдесят рублей, примерно столько же, как самый дешевый переносной магнитофончик, какой-нибудь «Спутник-404», только качество было несопоставимым. В тумбочке стояли пластинки, не так уж и много. Парочка фирменных: «Deep Purple» — «Burn» и самый первый «Rainbow» с замком в виде гитары на обложке. Еще — ГДР-овский «Karat», что-то «Супрафона», остальные наши. Группа «Москва», лицензионная «ABBA»…

— Любуешься? — Гребенюк принес с кухни графинчик самодельной наливки, стопочки и плавленый сырок «Дружба».

— По рюмочке выпьем. Напряжение снять… — наливая, улыбнулся Серега. — Не, не, не отказывайся! Мы ж уже не школьники…

— Да мать не любит…

— Понимаю. У нас лимонный куст есть. Листок пожуешь, и запах отбивает напрочь! Помню, как-то в пятом классе… А, в общем, давай! — Гребенюк поднял стопку. — За то, что все хорошо кончилось. И вчера… и сегодня…

Выпили.

А вкусная наливка! Похоже, сливянка.

— Это терен! У бабки в деревне растет.

Ну да, та же слива.

— Еще по одной… И больше — все! А то мать обидится. Да и батя… Хотя он-то наливку редко. В основном — водку. Знаешь, такая, за четыре семьдесят, с зеленой этикеткой.

— Андроповка!

— Во-во, она самая и есть… Эх, вовремя мы вчера…

— Так я же говорю, сирена!

Метель я все же не выдал. Некрасиво бы как-то было. Она меня предупредила, а я… Да. Да, судя по всему она навела — Метель!

— Слушай, а Метель… она кто вообще?

— Ага-а! — Гребенюк засмеялся. — Глаз положил? Напрасно! У нее знаешь, кто родоки? У-у-у! Ты и она — не две пары в сапоге! Батя дипломат, говорят, дома практически не бывает, постоянно в командировках за границей.

— Так что же она тогда… В таком обществе… обитает…

— С жиру бесится. А, может, просто по-кайфу.

— И все же хорошо, что мы вовремя свалили!

— Ну да… — покивал Серега. — Ну, а даже если бы замели? Чтобы мне было то? Из путяги не выгонят!

— А я вообще, грузчик!

— Вот-вот… Замели бы, и черт-то с ним! Сообщайте, куда хотите.

— Ага… А родители?

— Ну… это — да… — Гребенюк вскочил на ноги. — Слушай, а что мы в тишине-то сидим? Сейчас «Пэрпл» поставим!

— Да я пойду уже. Мать там… Спасибо, Серый…

«Радиотехника», магнитофон, пласты фирменные, за полтинник точно, — поднимаясь по лестнице, думал я. — Откуда у Сереги такие деньги? Ну, стипендия рублей сорок. Где-то халтурит? Скорей, фарцует… Отсюда и знакомства такие! М-да-а».

***

Посылая меня в колхоз на «Праздник полей», главред Николай Семенович решил, что кроме последующего очерка — или репортажа — было бы неплохо, если б я заодно что-то там поснимал. Так сказать, для оживления текста. За фотоаппаратом — и за наставлениями — я и был направлен к Сергею…

— Значит, так! — открывая дверь кабинета, Плотников искоса взглянул на меня. — Ты когда-нибудь фотографировал? Ну, там, хотя бы на «Смену»?

— Раньше на «мыльницу» снимал, а сейчас, как все, на смартфон… Ой! — забывшись проговорился я и тут же исправился. — С фотоаппаратами, увы…

— Поня-атно… — Сергей распахнул шкаф и задумался. — Значит, «Зоркий» тебе не дадим. Для новичка сложновато. Там дальномер. «Зоркий» — сложновато, а «Смена» — странновато! О, почти стихи! Скажут, что это за корреспондент такой, со «Сменой».

Вытащив из шкафа фотоаппарат «Смена 8М» в черном блестящем футляре, Плотников взял его в руки, и посмотрел с какой-то трагической задумчивостью.

«Как принц Гамлет на череп бедного Йорика», — усмехнулся я.

— С другой стороны, для новичка фотик, конечно, хороший, простой. Выдержка и диафрагма по символам. Да и выставлять ничего не надо. Диафрагму на шестнадцать — и вперед, к репортажной съемке!

— Сереж… А репортажная съемка, это…

— Это когда ты снимаешь быстро и все подряд! — расхохотался Плотников. — С другой стороны, помни: в пленке всего тридцать шесть кадров! Так что экономь… А в «Смене» счетчик кадров отвратительный! Фиг узнаешь, сколько ты уже наснимал. А хуже того, что затвор и перемотка не взаимосвязаны.

— То есть?

— То есть, затвор взвести забыл, кнопку нажал, перемотал машинально… Вот тебе и пустой кадр! Или наоборот, перемотать забыл, два снимка на один кадр влепил! Поди, потом, разберись, что там наснято? У меня таких снимков целая коллекция! Черт! — Сергей вдруг хлопну себя по лбу. — Во я дурак-то! У нас же где-то «Вилия» была! Обычная, не «авто»… Где же она, черт? Что-то не вижу… А-а! Людмиле Ивановне давал, субботник снимать! Так, верно, с тех пор у нее и валяется! Ты, Сань, посиди, я сбегаю…

Сказал, умчался. Сергей Плотников. Двадцать три года, женат. Детей пока нету… Не знаю, какой он журналист, но, человек, похоже, хороший…

Усевшись за стол, я с любопытством рассматривал убранство кабинета. Вернее сказать — кабинетика, размерами примерно три на четыре метра, зато с большим окном. Два стола, один с телефоном, шкаф с папками, печатная машинка «Янтарь». Еще одна машинка, старинный «Ундервудъ», стояла на шкафу. И как ее только туда взгромоздили? Печатать на машинке я наловчился, еще будучи опером, пусть неправильно, двумя-четырьмя пальцами, зато очень даже быстро. А что? Пишущая машинка основной инструмент оперативника, используется куда чаще, чем пистолет, а, бывает, и чаще, чем мозги!

Еще в кабинете имелись две настольные лампы, большой потрет «В. И. Ленин» в черной раме, (как без него?), настольный календарь и репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Да! Между репродукцией и шкафом еще поместился иностранный календарь за позапрошлый год с глянцевой красоткой в бикини.

Чего-то здесь явно не хватало! Что-то казалось странным…

Ну, да! Ни компьютера, ни ноутбуков, ни принтера! Как, спрашивается, работали?

Посылая меня в колхоз на «Праздник полей», главред Николай Семенович решил, что кроме последующего очерка — или репортажа — было бы неплохо, если б я заодно что-то там поснимал. Так сказать, для оживления текста. За фотоаппаратом — и за наставлениями — я и был направлен к Сергею…

— Ну, вот… Нашел!

Плотников вернулся очень быстро и положил на стол фотоаппарат, такого же размера, как и пресловутая «Смена», только чуть посимпатичней.

— Выдержка-диафрагма, как и в «Смене»… Но! — объясняя, Сергей поднял вверх указательный палец. — Оптический видоискатель со светящееся рамкой! Удобно строить кадр… Впрочем, не это главное. Видишь, курок? Перемотка кадра и взвод затвора одним пальцем! Уж тут точно не ошибешься, при всем желании…

— Диктофон, увы, у нас пока что в ремонте, — вручив мне «Вилию», продолжал инструктировать Плотников. — Берешь блокнот, пару авторучек и карандаш… Знаешь, такой, цанговый… Да вот он, в стакане, бери! Мали что там? Паста кончится или от жары потечет… Всяко бывает… И успевай записывать! Мой тебе совет — записывай все. Анализировать что важно, а что нет потом будешь. Ты когда едешь-то?

— Завтра, с утра… Билет уже купил на семь тридцать, — похвалился я.

— Это правильно! — Сергей одобрительно кивнул. — Завтра суббота, у многих выходной. Вот и ринутся по деревням да по дачам… у кого есть… Ну, что? Раз, говоришь, готов… Удачи, коллега!

***

Несмотря на ранний час, народу в старенький «круглоугольный» ПАЗик набилось множество. На каждой остановке втискивались, будто автобус резиновый. Несмотря на купленный заранее билет с местом, пришлось уступить место пожилой женщине…

— Вот спасибо, сынок!

В автобусе стало душно, и я открыл люк.

— Молодой человек! Закройте — сквозняк! — немедленно заголосила какая-то тетка в шиньоне.

— Не, не, не закрывай! Жарища-то, умереть можно, — возразила другая.

— А я говорю, сквозняк! Сейчас простужусь и умру! — не унималась обладательница внушительного шиньона.

Они принялись спорить о том, закрыть или открыть люк, каждая угрожая немедленной скорой кончиной то ли от жары, то ли от холода.

— Парень, — негромко, но отчетливо сказал какой-то дедок. — Ты люк открой, а потом закрой. Пусть обе сдохнут.

Это несколько примирило спорщиц, они дружно набросились на дедка, который сидел тихонько у окна и весело похохатывал. Чем закончилась эта история я не знаю, потому что автобус остановился как раз на моей остановке.

Я вышел из душного салона, с наслаждением вдохнул свежий сельский воздух и огляделся. Кирпичный павильон с большой буквой «А» оповестил, что я прибыл в местечко под названием «Золотая… ива». Ну да, буковка «Н» отвалилась… или ее специально сбили местные остряки…

— Товарищи, товарищи! — обратился я вслед уходящим пассажирам.— А где здесь праздник? Ну, этот… День Полей.

— Да вон туда, по лестнице вверх, — махнула рукой какая-то девчонка, с любопытством разглядывая висящую у меня на плече сумку с надписью «Олимпиада-80».

От автостанции по пологому холму к металлической, выкрашенной серебрянкою, арке с красными буквами «Стадион» вела бетонная лестница с широченными, в полтора шага, ступеньками. Слева от арки монументальным символом эпохи серебрился серп и молот с красным плакатом «Слава КПСС», справа — ларек «Овощи и фрукты». К ларьку уже змеилась очередь — одни мужики.

— Пиво привезли! «Жигулевское»! — обернувшись, доверительно сообщил селянин в яркой приталенной рубахе с большим отложным воротником и серых болгарских джинсах «Рила», почему-то с отглаженными стрелками. — Давно привезли-то… А Верка, зараза, придерживает! Для своих, верно…

Кто-то впереди нетерпеливо постучал в закрытое окошко.

— Я щас кому-то постучу! — из ларька высунулась продавщица, обладательница зычного голоса. — Сказано, в девять открою! Уж и пяти минут не подождать!

— Вера! Трубы горят, милая!

— Ждите! — не терпящим возражения голосом ответила неумолимая Вера и со стуком закрыла окошко.

Будь у меня больше кадров, я бы сделал пару весьма колоритных снимков, но главный редактор предупредил, что репортаж должен быть праздничным, без всякой там остроты и злободневности. Так что я только вздохнул. Первое задание надо выполнить строго по регламенту. Это потом, когда стану маститым журналистом, смогу…, а пока просто запомню этот первый праздничный эпизод.

Я шагнул за арку, где, собственно, и располагался стадион — пустое вытоптанное пространство с посыпанной серым шлаком беговой дорожкой и двумя старыми футбольными воротами. По склону холма вкопаны скамейки, на некоторых уже сидели люди, скучившиеся поближе к импровизированной сцене с пристроенной будочкой-гримуборной. На эстраде уже стояли колонки, ГДР-вский синтезатор «Вермона» и ударная установка — басовая «бочка», хэт, тарелки, и два барабана-альта. Установка сверкала, словно летающая тарелка, привлекая внимание всех мелких местных пацанов, так называемой «скелочи». Кто-то старался ударить кулаком по альтам, кто-то треснуть ладонью по тарелочкам, а кое-кто — попасть шишками в «бочку». Да, на большом барабане было написано — «ВИА „Веселые сердца“.

Хорошо хоть не «колхоз „Светлый путь“!

Откуда-то ностальгически навеяло:

«В каморке, что за актовым залом,

Репетировал школьный ансамбль!»

Что-то скрипнуло… Дюже парни вынесли из пристройки деревянную трибуну с серпом и молотом, школьную парту — стол и три стула. Стол тут же накрыли кумачовой скатертью, а на сцену поднялось начальство в черных, несмотря на жару, пиджаках. Они то как раз мне и нужны.

— Товарищи, а где мне найти председателя или парторга?

Двое в пиджаках обернулись. Один — вислоусый толстяк лет сорока, в светлой летней кепке, второй — сухопарый, с унылым желтым лицом и большими залысинами.

— Ну, я председатель! — глухо буркнул толстяк.

— А я — парторг! — сухопарый подозрительно прищурился. — Тебе что надо-то, парень?

— Мне бы командировку отметить, — я протянул листок. — Вот, и ручка…

— А! Пресса! Так бы сразу и сказал… — промокнув пот носовым платком, улыбнулся председатель. — Давай, распишусь, а печать в сельсовете поставишь.

Примерно до обеда с трибуны лились речи, а зрители на трибунах терпеливо ожидали чествования передовиков и раздачи грамот и ценных подарков.

— Американские империалисты… В преддверье пленума ЦэКа… Мы все, как один… Повысить надои… — раздавались стандартные тезисы, но я особо не вслушивался в эти слова, даже едва не задремал, но тут зрители оживились. — Почетной грамотой награждается Иванцов, Федор Евгеньевич, тракторист… Пименова Юлия Федоровна, доярка… Иванова Клавдия…

Я успел взять несколько интервью, поснимать общие планы и выстроившихся в ряд на сцене передовиков с грамотами. Но, признаться, я откровенно заскучал. Ничего интересного не происходило, однако же я терпел, ждал чего-то особенного. Все-таки первое задание, пусть и не в официальной должности, но его нужно выполнить на «отлично», чтобы главный редактор в меня поверил.

А потом послышалась музыка и начался, собственно, праздник. Участники игр перетягивали канаты, бегали в мешках наперегонки, отгадывали загадки. С лотков продавали блины, пирожки, калитки и даже разливное пиво! Я с удовольствием выпил кружечку — по жаре-то самое то! Выпил бы и еще, но, увы, кончилось. Несознательные граждане набежали с бидончиками и раскупили вмиг!

Я сделал несколько снимков с праздничных мероприятий, тщательно следя за тем, чтобы плёнка не закончилась. А из концертных номеров мне больше всех понравилось выступление балалаечников. Очень виртуозное исполнение, закончившееся импровизацией классического «Дым над водой». Вот это было по-настоящему здорово! Знающие люди поняли, заулыбались. Парторг и председатель так и продолжали пыжиться, изнывая в костюмах от жары, практически ни на что не обращая внимания.

Не подкачал и народный хор! Красивые молодые девчонки в народных костюмах задорно пели, а зрители охотно подпевали.

— Ой ты, Порушка-Параня,

Ты за что любишь Ивана,

— Я за то люблю Ивана,

Что головушка кудрява!

А потом на сцену вышли участники местного ВИА и, слегка побренчав гитарами настраиваясь, после задорного вступления барабанщика дружно грянули в микрофоны хит этого времени:

— Не надо печа-алиться, вся жизнь впереди…

Ближе к вечеру начались танцы. Играл все тоже ВИА «Веселые сердца», но уже, как мне почему-то показалось, гораздо душевнее.

— Синий-синий иней лег на провода-а-а…

Ну, классный же диско-шлягер! Ноги сами собой в пляс пустились.

Синий-синий иней,

Синий-синий иней,

Синий-синий…

И девчонки так старательно отплясывали, с особым сельским шиком сохраняя полнейшую без эмоциональность. Стройная блондиночка в белой короткой юбке нарушив правила несколько раз стрельнула в меня глазами. Она показалась мне знакомой. Точно! Это же та самая девчонка, которая показала мне, куда идти на праздник. Я улыбнулся ей, и её карие глаза заблестели. Красотка!

Солист объявил белый танец, центр танцплощадки освободился, а парни выстроились по кругу, давая возможность девушкам сделать свой выбор.

Вновь о том, что день уходит с земли

Ты негромко спой мне…

— Извините… Можно вас? — робко произнесла та самая блондинка, приглашая меня на танец.

— Конечно, — обрадовался я. — И можно на «ты»…

— Меня Лена зовут…

— Очень приятно! Саша.

Все пройдет, и печаль и радость,.

Все пройдет, так устроен свет…

Я осторожно сжимал хрупкий девичий стан, ощущая под этой хрупкостью силу, которая присуща только деревенским девчонкам. Жаль, что песня так быстро кончилась! Лена вернулась к своим подружкам, а ВИА «Веселые сердца» неожиданно грянули «Мифов»:

Дед мой был амбалом, хоть куда,

Спортом занимался иногда!

Плясать мне, впрочем, не дали. Какой-то угрюмый амбал с приклеившейся к губе дымящейся сигареткой, выразительно толкнул меня плечом и, чтоб не осталось сомнений, просипел:

— Э, ты! Разговор есть. Отойдем?

Мама дорогая, а перегар-то — на гектар! У людей праздник, а он нахрюкался уже, да… Это не предвещало ничего хорошего. Лучше всего было бы его послать, куда подальше… Так ведь не отстанет же, гад! Я огляделся по сторонам. Похоже, он один.

— Ну, пошли…

Мы свернули за сцену, прошло в лесочек, к какому-то затянутому тиной водоему — наверное, пожарному пруду. А, может, это было и самое настоящее болото — ноги по мху пружинили.

— Н-ну? — пошатываясь, парняга выплюнул окурок.

Нет, он правда — один! Лет двадцать пять, лицо… не сказать, чтоб такое уж противное. Молодежная прическа, шатен… И прикинут неплохо: белая рубашка, черные вельветовые брюки… уже испачканные в грязи…

— Что — «ну»? — сжав кулаки, переспросил я.

— Ты че, тля, к чужим девчонкам липнешь?

— Я — липну?

Не слушая ответа, парняга набычился и бросился на меня, словно носорог. Я отпрыгнул в сторону, и мой дуэлянт, не рассчитав, с разбегу рухнул в пруд!

Вот это было зрелище!

Вынырнул, весь в тине… И погрузился обратно… кажется, начал тонуть! Нет, вот голова показалась…

Я подбежал к пруду и упал на колени.

— Руку! Руку давай!

Парень протянул руки.

Однако, тяжел…

— А вот вы где! — раздался разгневанный девичий голосок!

Лена!

— Лен, помогай… Тяжелый, не вытащить…

— Ага!

— И-и… раз-два…

Перемазавшись с ног до головы, общими усилиями вытащили этого громилу. Парняга уселся наземь, стыдливо опустив голову. Никакой агрессии он больше не проявлял, похоже, протрезвел. Холодная вода охладила ревнивца.

— Эх, Леша! — пытаясь хоть немного привести платье в нормальное состояние, укоризненно промолвила Лена. — И чего ты так напился-то? А? Не стыдно? На ответственного человека напал! А он журналист, на праздник к нам приехал, статью о нас писать. Что он теперь будет о нас думать? А? Колхоз наш позоришь… и бригаду свою, передовую… Эх, Алексей, Алексей…, а я-то думала…

— Ле-ен… — Леша покачал головой. — Мне плохо, Лен…

— Я вижу!

— Нее-е… Я про председателя нашего такое узнал… Такое…

***

На следующий день главред Николай Семенович отпустил меня с обеда, а у Наташи как раз закончилась практика, и мы решили пойти в кино на дневной сеанс. По пути к кинотеатру я красочно описал впечатления от моей первой творческой командировки, особо остановившись на происшествии на танцплощадке и последующих событиях.

— Красивая девушка? — спросила Наташа, слегка напрягшись, и я удивился, что это единственный вопрос, который она задала.

— Красивая, — честно ответил я. — Но она чужая.

Наташу этот ответ удовлетворил, и она снова улыбнулась.

Мы купили в кассе билеты на «Укол зонтиком». Народу в зале было немного, десятка полтора. Мы выбрали удобные места. Свет погас и на экране появились первые кадры с титрами. Я приготовился наслаждаться игрой французского комика Пьера Ришара. Но тут экран погас и в зале снова вспыхнул яркий свет.

На авансцену поднялся мужчина в сером костюме и с непроницаемо-бесстрастным лицом вытащил красную книжечку:

— Товарищи, без паники! Мы — представители органов. Прошу предъявить документы. У кого их нет, пройдут с нами для установления личности. Всем рекомендую продумать внятное объяснение, что вы делаете в кинотеатре в рабочее время?

Я оглянулся по сторонам. Половина зрителей были готовы броситься на выход, но там тоже стояли такие же люди в серых костюмах.

Глава 8

Был момент в истории СССР, когда просто так пойти в кино среди бела дня стало проблематичным. Под лозунгом «Рабочее время — работе!» велась жесткая борьба с прогулами. Каждый добропорядочный гражданин должен был работать. Это закон. И не закон совести, а именно что ни на есть настоящий закон, прописанный в соответствующих документах, со всеми вытекающими последствиями. Каждый гражданин должен был неукоснительно выполнять важнейшую конституционную обязанность — честно трудиться согласно своим способностям. Не желает — значит это уже уклонение от общественно полезного труда, подрывание дисциплины, совершение антиобщественного поступка, позволяющего таким «нехорошим» людям вести паразитический образ жизни. А значит светит статья 209 УК РСФСР. А это уже не шутки.

Так что не удивительно, что народ в зале кинотеатра «Экран» тревожно зашептался. Очередная облава грозила некоторым серьёзными неприятностями. Люди в серых костюмах, с непроницаемыми взглядами, перекрывшие все входы-выходы из учреждения культуры вызвали настоящий переполох. Кто-то вскрикнул, кто-то попытался изобразить сердечный приступ, кто-то судорожно принялся копаться в сумках и карманах в поисках оправдательной справки о сменной работе или нахождении в отпуске, кто-то просто выразительно кашлянул, кто-то выругался вполголоса… Улыбки, недавно появившиеся у зрителей при появлении на экране Пьера Ришара, испарились в одно мгновение. Всем стало не до комедии.

— Саша? — Наташа тревожно посмотрела на меня, вцепившись в руку.

— Спокойно, — ответил я. — У нас все в порядке. Мы не прогульщики. Твоя практика ещё вчера закончилась, а я работаю на полставки, значит полдня, к тому же нас отпустили. Все официально.

— А если не поверят? — она не сводила глаз с мужчин в серых костюмах, которые шли по рядам, проверяя документы.

— Поверят — проверят — подмигнул я.

Моя уверенность в голосе успокоила девушку, и она перестала нервно теребить ручку своей сумочки. Люди в сером вели себя корректно, проверяя документы, время от времени делали какие-то записи в блокнотах.

Зрителей было немного, человек пятнадцать, в основном подростки и пенсионеры. Мы с Наташей явно выбивались из этой компании.

— Документы, товарищи, — без всяких эмоций произнес представитель органов приблизившись к нам.

Мы протянули свои паспорта, и он принялся медленно перелистывать странички, будто выискивая повод придраться.

— Воронцов Александр Матвеевич, — прочитал он вслух. — Вы, гражданин, почему в рабочее время в кино? Где работаете?

— В редакции газеты «Заря», — ответил я, стараясь держаться спокойно. — Экспедитор, на полставки. На сегодня моё рабочее время официально закончилось, к тому же я выполнил все задания, доложил непосредственному начальнику и меня отпустили. Можете проверить, лично Николай Семенович, главный редактор, может это подтвердить.

— А почему вам потребовалось отпрашиваться? — задал он провокационный вопрос, явно желая подловить меня на лжи.

— Специфика работы, — сказал я, пожав плечами. — Иногда приходится задерживаться сверх установленного графика.

— Почему? — напрягся серый человек, явно почувствовав возможность к чему-то придраться, и, возможно, не только ко мне.

— Чтобы советские граждане вовремя получили свежую прессу, — воскликнул я, едва сдерживая нахлынувший порыв энтузиазма.

— Проверим, — буркнул он, открывая Наташин паспорт. — А вы, Ермакова Наталья? Что делаете здесь?

— Я студентка, — тихо, но твердо сказала Наташа. — Практика закончилась вчера. У меня выходной.

Милиционер ухмыльнулся, сделал пометку в блокноте и вернул нам паспорта. Перед тем, как и пройти к следующему ряду, он подозвал напарника и показал запись в блокноте. Тот молча кивнул и направился к выходу. Значит, всё-таки будут проверять. Я выдохнул, но напряжение не отпускало.

В зале стояла тишина. Слышно было только как шуршали страницы паспортов, поскрипывали кресла, да кто-то в последнем ряду никак не мог унять нервный кашель.

— Это что ж такое? — возмутилась пенсионерка с седыми волосами, закрученными в тугой пучок. — Честным людям в кино уже нельзя сходить? Я на пенсии, имею право! Меня то зачем проверять? Я свое отработала уже!

— Спокойно, гражданка, — прервал поток возмущения старший по званию. — Проверяем всех. Таков закон.

Наконец вернулся выходивший из зала напарник. Его лицо не предвещало ничего хорошего, но и не грозило немедленным арестом.

— Воронцов, Ермакова, Прохоров, Иноземцев, следуйте за мной, — сказал он, показывая на выход в сторону фойе.

Мы встали, ловя на себе взгляды остальных зрителей. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с сочувствием, а вновь возникшая в проеме двери билетерша, толстая тетка в синем халате, пять минут назад приветливо встречающая нас на входе в зрительный зал, пробормотала: «Вот молодежь, шляются по кинотеатрам, вместо того чтобы работать».

Под чутким надзором собравшихся представителей органов нас выстроили в ряд у стены. По спине невольно пробежал холодок «как на расстрел».

— Сейчас будет производиться проверка, — строгим голосом произнёс проверяющий. — Просьба соблюдать тишину и не выкрикивать.

Он подошел к телефону-автомату у входа, снял трубку и набрал номер.

— Редакция? — произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Соедините с главным редактором… Да, срочно.

Даже на расстоянии я услышал хрипловатый густой бас Николая Семеновича.

— Добрый день, кому это так не терпится? — несколько раздраженно спросил он.

— Старший лейтенант Протапенко, служба контроля, — представился человек в сером. — Воронцов Александр Матвеевич ваш сотрудник?.. В рабочее время находится в кинотеатре… Так точно… Да… Понятно… Спасибо.

По его выражению лица я понял, что редактор всё подтвердил. Протапенко снова набрал номер:

— Центральная библиотека? — произнёс он в трубку и перевел взгляд на Наташу.

Заведующую библиотекой искали достаточно долго, и Наташа основательно перенервничала. Я почувствовал это по её дрожащей руке, которой она время от времени прикасалась ко мне. Наконец она не выдержала пронзительного взгляда и весьма эмоционально обратилась к Протапенко:

— Студенческая практика нашего курса закончилась ещё вчера. У меня есть справка об окончании практики и отчет с отзывом руководителя. Могу показать.

Не вешая трубку, тот протянул руку и, после того, как Наташа вынула из сумочки несколько листиков с машинописным текстом, подписями и печатями, внимательно их изучил. После этого, так и не дождавшись ответа из библиотеки повесил трубку, вернул Наташе бумаги и, сделав пометку в блокноте, снова кивнул и перевел взгляд на Прохорова. Тот тоже прошел проверку, а вот Иноземцеву не повезло. Никто не смог подтвердить, что у него сегодня выходной, хотя тот долго доказывал, что просто поменялся с напарником, а в график работы изменения не успели внести.

— Воронцов, Ермакова, Прохоров. — сказал он, внимательно глядя каждому в глаза, и после паузы добавил. — Свободны. Но учтите, товарищи, в рабочее время по кинотеатрам шляться — все же не дело. Иноземцев, следуйте за нами.

Они так же стремительно и тихо покинули фойе, не оставив после себя даже запаха. Только Иноземцев бросил на нас испуганно-прощальный взгляд. Прохоров тоже как-то быстро ретировался, а я улыбнулся, и, взяв Наташку за руку. Потащил её в сторону зрительного зала:

— Пошли хоть кино досмотрим.

Билетёрша пропустила нас без лишних слов, мы сели на ближайшие свободные места и досмотрели фильм.

— Эх, самое интересное пропустили, — сказал я, когда в зале зажегся свет.

— Чуть сердце не выпрыгнуло, — призналась Наташа, когда мы вышли на улицу. — Думала, в отделение заберут.

— Все нормально, — успокоил её я. — Пойдем, прогуляемся? Мороженое в «Молодежке» возьмем.

***

Конечно можно было сразу кино вернуться домой и начать писать статью о поездке на «Праздник Полей», оттачивая каждую строчку, чтобы строгий и требовательный Николай Семенович остался доволен и точно взял меня в редакцию журналистом… но, после пережитого, хотелось раствориться в августовском теплом (не жарком, а именно теплом) вечере!

Мы долго гуляли по улицам городка, ели мороженое, пили газировку из автоматов, ходили по тенистым аллеям и солнечной набережной. Наташа спохватилась только когда солнце коснулось линии горизонта.

— Ой, мне же уже давно домой пора! — сказала она с ноткой сожаления. — Дома, наверное, уже волнуются.

Я проводил Наташу до подъезда. Хотел попытаться поцеловать, но ее дедушка, тот самый Иван Михайлович, который сбил меня на своих «Жигулях», так не вовремя выглянул из окна.

— Наташ, ты где ходишь так долго? Давай домой! Живо!

— Иду! — ответила она. — Ну все, мне пора! Еще увидимся?

— Конечно!

Наташа, увидев, что дедушка скрылся в окне, робко клюнула меня носом в щеку и упорхнула. С глупой улыбкой на лице я потер щеку и медленно побрел к себе домой. Было так хорошо на душе и, казалось, что я не шел, а летел!

— О, Весенний фанат! — окликнул меня чей-то женский голос.

Я обернулся.

— Метель?

Девушка сидела на лавочке, курила. Ох, выдержка у нее конечно невероятная! Выдержка, смелость или дурость? Потому что вот так запросто сидеть на лавочке и открыто курить молодой девушке в далеком 1983 году равносильно вызову обществу. Прохожие, бабушки, дедушки, рабочие с какого-нибудь ближайшего завода, увидев такое, отчитают так, что мало не покажется. Ещё и подзатыльника дадут «ты будущая мать, ишь чего удумала!» А могут и вообще участкового позвать, чтобы провел разъяснительную беседу о вреде курения для женского организма. Впрочем, не только беседой могло все закончиться. Сообщат в институт, а оттуда потом и отчислить могут за аморальное поведение.

А она не боится. Вот так смело, открыто, не стесняясь… Еще и с дерзким вызовом в глазах, мол, чего ты мне сделаешь? Странная.

— Сейчас вроде бы лето, — сказал я, не совсем улавливая смысл фразы про фаната.

— Знаю, — кивнула та как ни в чем не бывало. — Я про другое.

— Про Весну? — догадался я. — Ну не сказал бы, что я его фанат. Слабоватые тексты у него, да и игру на гитаре немного подтянуть не мешало бы…

— Не фанат, но на квартирник все же пришел.

— Ты тоже там была, — напомнил я и, чуть подумав, осторожно добавил. — И после этого вдруг всех участников квартирника загребли…

— Не всех, а почти всех, — улыбнулась Метель. — Ты вроде отделался легким испугом?

— Насчет испуга ошибаешься. Его не было. А вот осадок неприятный остался. Но что легко для меня все обошлось — это верно. Спасибо, что предупредила, — я сделал паузу, пытаясь понять реакцию девушки, спросил: — Это ведь ты сдала всех?

— Я, — просто и буднично ответила девушка, даже пытаясь отпираться.

От такого неожиданного признания я даже слегка опешил. И в самом деле дерзкая.

— Так просто говоришь это?

— А я и не скрываю. Просто никто не спрашивал, кроме тебя.

— И зачем? — я внимательно смотрел в её глаза. — Зачем ты это сделала?

— Были причины. — не отводя взгляда ответила она и, сделав глубокую затяжку, швырнула бычок в урну.

— Ты вообще, что тут делаешь? — спросил я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Сижу.

Разговор явно не клеился, и я решил, что пора прощаться. Дома ждала еще не написанная статья, которую необходимо показать главному редактору уже завтра. Так что стоять тут без толку смысла нет.

— Ну бывай, — сказал я и попытался уйти.

— Постой, — окликнула меня Метель. — Насчет Весны я согласна с тобой. Песни у него и в самом деле полная лажа. Пошли, я покажу тебе настоящих легенд.

— Куда пошли? — не понял я. — Мне некогда. У меня статья…

Но Метель не ответила, схватила меня за руку и потащила через дворы.

— Куда ты? Да постой же! Я никуда не собирался…

— Почти пришли!

Мы оказались в заброшенном парке на окраине Пролетарской. В прошлой юности я слышал об этом месте много легенд, вплоть до того, что там какой-то маньяк живет, но никогда не бывал там. И вот именно сюда меня привела Метель. Конечно же, же маньяк там не обнаружился, зато в старой беседке с проржавевшими столбами и крышей, уютно расположились неформалы. Я поёжился. Ещё не ясно, кто опаснее, маньяк или эти парни с необычными прическами, в дранных джинсах, и большими булавками на одежде.

— Привет, веселые ребята! — поприветствовала их девушка.

Те дружно закричали:

— Буря мглою небо кроет — это к нам Метель приходит!

Весело загалдели.

— Это кто? — шепнул я, разглядывая собравшихся.

— Мои друзья, — ответила Метель и подтолкнула меня ближе.

Никто не пытался выяснить, кто я такой. Раз пришел со своим, значит свой. Мы присели на свободные места, и я принялся разглядывать весёлую компанию. Их было человек десять. Все парни, как один, в потрепанных джинсах и рубашках с закатанными рукавами, а девушки в длинных юбках и с бусами, как у хиппи с квартирника. Кто-то курил, и все пили что-то из стеклянной банки, передавая ее по кругу. В центре сидел парень с гитарой, бренчал что-то тоскливое, сбиваясь с ритма.

— Рыжий, ну давай чего-нибудь из своего, — попросила Метель. — Давай «Стеклянный Город»… Нет, лучше «Сердце на Проволоке»!

Парень, которого она назвала Рыжим и в самом деле был рыжий, с волосами, отливающими расправленным металлом в лучах заходящего солнца, бросил взгляд на Метель.

— «Сердце на Проволоке» говоришь? Это можно!

Он ударил по струнам. Мелодия простая, стандартные аккорды путались, а тонкий, срывающийся голос больше напоминал жалобу, чем песню. Не сказать, что уровень его игры впечатлил меня.

— И это, по-твоему, лучше Весны? — шепнул я девушке и скривился, но так, чтобы остальные этого не заметили.

— Что, не нравится?

— Да как-то… — я пожал плечами. — Не то. Скучно. Будто они сами не верят в то, что играют.

Она хихикнула, но не успела ответить. Гитарист, услышав наше перешептывание остановился, положил руку на струны, заглушив звук, и уставился на меня. Его глаза сузились.

— Чего сказал? — спросил он, в его голосе сквозила обида. — Скучно, говоришь? А ты сам-то можешь лучше?

Все притихли и напряглись в предчувствии разборок. Кто-то хмыкнул, кто-то подтолкнул соседа локтем, смотри, мол, вон сейчас Рыжий новенького уделает. И вдруг, внутри меня что-то щёлкнуло. Появился некий азарт. А почему бы и нет? На гитаре играть я умел — не профессионально, но инструмент освоил довольно хорошо.

И, черт возьми, я чувствовал, что смогу сыграть лучше этого нытика.

— Попробую, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Рыжий фыркнул. Среди музыкантов было не принято давать свой инструмент в чужие руки, но под настойчивыми взглядами остальных нехотя протянул мне гитару. Инструмент был старый, с потертой декой и струнами, которые, кажется, не меняли с прошлого десятилетия. Не «Кремона» и даже не «Урал». А деревянное чудо, изготовленное Шиховской фабрикой культурно-бытовых товаров.

«Такими только печку топить», — подумал я, приняв инструмент.

— Ну-ка, смельчак, покажи на что способен! — подзадорила Метель.

Все принялись тут же улюлюкать, еще больше разжигая во мне азарт. Я взял аккорд, другой, пробежался по струнам. Что ж, вполне неплохо настроена.

Взял «соль-мажор» и решил пройтись сразу же по классике.

«Yesterday» Битлз. Первые аккорды — мягкие, меланхоличные — поплыли над парком. Я пел тихо, но уверенно, позволяя словам литься, как воде:

— «Yesterday, all my troubles seemed so far away…»

Голос мой, молодой, 1983-го, звучал чище, чем в 2025-м, и я сам удивился, как легко он ложился на мелодию. Раньше бы я вряд ли бы взял эти ноты — был зажат. А сейчас, имея за плечами опыт целой жизни, уже ничего не боялся и никакой зажатости не было, что позволяло голосу раскрыться в полный диапазон.

Толпа молчала, только костер потрескивал. Метель смотрела на меня, чуть приоткрыв рот, будто видела впервые.

Я закончил, и тишина повисла плотным куполом. Я не дал опомниться слушателям. Пальцы уже перестраивались, и я ударил по струнам жестче, врываясь в «Crazy Train» Оззи Осборна. Пора растрясти всех.

Яростный ритм, почти агрессивный, гремящие-ка цепи аккорды. Старина Оззи знает свое дело!

Я не пел — просто дал гитаре говорить, выбивая рифф. Не помнил — была ли уже придумана эта песня? Да какая к черту разница? Струны звенели, и я чувствовал, как адреналин бьет в виски, как в тот момент на пустыре, когда я бежал от пуль. Но здесь не было снайпера — только взгляды, которые из скептических становились удивленными.

А потом, для финала, я сбавил темп и перешел к «Come As You Are» Нирваны. Это уже из разряда шалости. Мелодия — простая, гипнотическая, с этим характерным гитарным риффом, который в 1991-м взорвет мир, а здесь, в Зареченске 1983-го, звучала как послание из космоса. Я пел низко, почти шепотом, позволяя словам цепляться за воздух:

— «Come as you are, as you were, as I want you to be…»

Гитара отзывалась, как живая, и я чувствовал, как парк вокруг исчезает — остались только я, струны и Метель, чьи глаза горели в отблесках костра.

Когда последняя нота растворилась в ночи, наступила гробовая тишина. Я поднял глаза. Неформалы смотрели на меня, как на пришельца. Гитарист, тот самый, что сунул мне инструмент, стоял с открытым ртом. Девушка в бусах, замерла с бутылкой «Байкала» в руке. Даже костер, кажется, притих.

А потом кто-то хлопнул. Один раз, неуверенно. За ним — другой, третий. И вдруг весь парк взорвался аплодисментами, свистом, криками.

— Вот это да! — выкрикнул кто-то.

— Где ты такое взял? — спросил другой.

— Александр, это было… невероятно! — воскликнула Метель. — Откуда ты знаешь такие песни?

Я только усмехнулся, возвращая гитару гитаристу. Тот взял ее, все еще ошарашенный, глядя на инструмент, словно не веря, что он на такое способен. Пробормотал:

— Ну, брат, ты дал… Это что, сам сочинил?

— Не совсем, — ответил я уклончиво. — Слышал где-то.

Толпа загудела, кто-то потянулся за гитарой, чтобы попробовать повторить. Несколько парней начали обсуждать какие именно аккорды я ставил. Не сразу внимание с меня перешло на другие темы для обсуждения.

— Выпьешь? — предложила мне Метель, когда двухлитровая банка с чем-то красноватым перешла в ее руки. — На, выпей.

Я взял банку, понюхал. Какое-то дешевое вино. Пригубил только чтобы уважить. Передал обратно Метели. Та посмотрела на меня с хитрой улыбкой, тоже сделала глоток.

— Метель, ты слышала, новый альбом Pink Floyd вышел, — сказал Рыжий, закуривая. — Ты бы сказала своему папаше, чтобы он из-за границы привез пластинку? Что ему стоит?

— Вот сам и скажи! — огрызнулась та, возвращая банку.

— Ну чего ты? Твой же отец может привести, часто за границу мотается. Там, говорят, на этом альбоме они про Брежнева поют!

— Да хоть про Сталина! Ничего я просить не буду! — рявкнула Метель.

Я задумался. Ага, отец у Метели какой-то не простой. Простых часто за границу не отправляют. С учетом поведения девушки, ее показательной наглости и отсутствия страха выходило, что отец работает где-то по партийной линии. Может, дипломат?

— Ну Метель… — продолжал упрашивать гитарист. — Ну попроси! Все-таки не кто-то, а Pink Floyd!

— Рыжий, да тебе такое даже слушать нельзя! — произнес кто-то из толпы.

— Это еще почему?

— Ты из простой семьи, тебя тут под ручки возьмут! Такие альбомы только избранные могут слушать! Навроде нашей Метели!

Раздался дружеский смех. И только Рыжий надулся от обиды.

Я хотел было откланяться и уйти домой, уже было поздно, а я чертовски устал, но Метель, словно почувствовал мои намерения, прильнула ко мне.

— Ты что-то рано собрался, — шепнула она таинственно, словно гипнотизируя.

И, поймав мой взгляд, прильнула губами и крепко поцеловала.

Глава 9

— Пошли, — позвала Метель. — Проводишь меня. А то с этими… уже надоело!

Обернувшись, девчонка окинула компанию уничижительным взглядом и помахала рукой:

— Чао, бамбини!

Махнула.

Взяла меня под руку.

Повела…

Вот так вот, запросто. Да уж, похоже, эта девочка делала все, что ей хотелось, без всякой оглядки на хоть какие-то правила.

— Вообще-то, не бамбини, а рагацци! — улыбнулся я. — Ну, парни, ребята.

— Ты итальянский знаешь? — Метель округлила глаза. — Удивил второй раз. Первый — с песнями.

— Нет, не знаю. Просто у Челентано была пластиночка. А там песня — Чао, рагацци, чао!

Я сейчас думал об одном, как бы поскорее отделаться от её общества. Заниматься сексом с этой взбалмошной девчонкой мне, честно говоря, не очень-то и хотелось. Как-то неправильно все это… Ишь ты, захотела и повела! Как раба.

Да еще и Наташа… Как-то это все…

— О девчонке своей вспомнил? — скосила глаза Метель.

Я молча кивнул. Может, отстанет, наконец?

Девушка неожиданно громко рассмеялась. Редкие прохожие удивлённо оборачивались. Только вот смех показался мне каким-то фальшивым и невеселым.

— Не бойся, дурачок, — сочувственно произнесла она. — В постель я тебя не потащу. Месячные!

Месячные…

То-то она такая… на всех бросается.

— Так… посидим, поболтаем… Отец за границей, маман в Москве гостит. А домработница вечером не приходит.

Однако, семейка! Отец — за границей! Еще и домработница… Прям любопытство взыграло.

— А ты далеко живешь?

— Я-то? На Маяковского… Ну, знаешь, где ЗАГС. Дом с лоджиями.

Еще бы не знать! Самый престижный домик в городе. Там первый секретарь райкома живет, директор гастронома «Центральный», еще какие-то шишки…

— Так нам на остановку тогда! — я оглянулся на подъехавший троллейбус. — Бежим!

— Вот еще! — презрительно хмыкнул девчонка. — За троллейбусами бегать? Поймай лучше такси!

— Такси?

— Да я заплачу, не парься!

Ну, как знаешь… Такси, так такси.

Завидев бежевую, с шашечками, «Волгу», я выскочил на край тротуара и замахал рукою.

Напрасные хлопоты! Автомобиль с шумом промчался мимо.

Позади послышался смех:

— Ну, ты так до ночи ловить будешь!

—Так он, может, с клиентом… — я, между прочим, обиделся, но, виду не подал.

Показалось еще одно такси. Светло-голубая «Волга». Сойдя с тротуара, Метель подбоченилась и, картинно выставив вперед ножку, протянула руку. Завизжали тормоза. Водитель, сдал назад, распахнул дверцу:

— Вам, куда девушка?

— Маяковского, сорок, — с улыбкой произнесла она и оглянулась. — Ну, что рот раскрыл? Садись уже.

Мы сели на заднее сиденье. Метель склонила голову мне на плечо и положила руку на колено. Заигрывает? А говорила, что месячные! Впрочем, наверное, просто устала. Хотя…

— На, заплатишь, — шепнула она, протягивая трояк.

— Приехали, красотуля! — затормозив у ЗАГСа, обернулся водитель.

Я молча протянул трешку.

— Сейчас… сдачу… — таксист вытащил кошелек.

— Себя оставьте! — выбираясь из салона, усмехнулась девчонка.

— Спасибо, краса!

«Волга» тут же рванула с места, набирая скорость.

Стало совсем темно, но на этой улице горели яркие фонари. Большой двенадцатиэтажный дом с облицовкою и просторными лоджиями. Говорят, финны строили… На первом этаже — ЗАГС и магазин «Мелодия». Известное в городе место…

Мы прошли во двор.

— Во-он тот подъезд, — указала моя спутница.

Странно, но у подъезда не было привычных скамеечек с вездесущими бабушками. Зато внутри, в просторном холле, за столиком, сидел самый настоящий консьерж! И ковровая дорожка к лестнице и лифту. Хотя, лифтов было два — один, похоже, грузовой.

— Иван Иваныч, здрасьте! — вежливо и задорно поздоровалась Метель.

— Здравствуй, Мариночка! — моложавый бодренький дядечка в сером добротном костюме, судя по выправке, бывший военный, оторвался от разгадывания кроссворда.

Я тоже пожелал ему доброго вечера.

— И вам того же, молодой человек…

Мы подошли к лифту.

— Мариночка! — вдруг окликнул консьерж. — Случайно не знаете, известный российский адвокат из семи букв? Первая — «Пэ»

— Плевако! — не задумываясь, ответила Метель.

Одна-ако! А она явно не дура, и кое-что знает…

— Подходит!

Мы вошли в лифт, поднялись на четвертый этаж и подошли к массивной деревянной двери с красивым гравированным номером. Ставить железные двери и жить потом, словно в сейфе или в тюрьме в те времена и в голову никому не приходило. Времена были спокойные, а кое-где до сих пор оставляли ключ под ковриком.

Метель открыла дверь своим ключом и втолкнула меня в просторную прихожую с большим зеркальный шкафом и полочкой с телефоном. На полу узорчатая дорожка, на стенах постеры в тонких коричневых рамках. Эйфелева башня, Собор Святого Петра, еще какой-то мостик со львами… и с цепями еще…

Я, пока разувался, засмотрелся.

— Это Будапешт, — пояснила девушка. — Отец сейчас там. Ну, проходи, проходи, чего встал-то? Вот гостиная…

Румынская или югославская «стенка» с хрусталем и пирамидкой из иностранных сигаретных пачек, ковры… люстра, почти как в Эрмитаже!

— Мы в моей комнате посидим… Заходи, не стой.

Гм… что сказать? Тоже довольно просторно. Тахта, письменный стол, большой трельяж со всякой женской хренью — помады, краски и прочее. Большой шкаф для одежды с зеркалом, книжный шкаф с подпиской «Иностранной литературы», а рядом… Не Бог весть что, но все-таки! Стереорадиола «Эстония 008» — я такую недавно видел в магазине за пятьсот пятьдесят рубелей. Колоночки «С-90» и кассетная дека «Маяк», все тоже далеко не дешевое. На стенах…

— Я переоденусь…

На стенах — черно-белые фотографии и плакаты. Джордж Харрисон… Метель где-то на море, в купальнике… Джим Моррисон… Метель в изысканном платье и шляпке на фоне Нотр-Дам де Пари… АББА… Метель в шортиках и завязанной на пупе рубашке… в темных очках… Верно, где-то на юге… А это… Это Весна, что ли? Точно, он! С какой-то группой…

Я обернулся.

Ничуть не стесняясь, Марина стащила с себя свитер… под которым не оказалось совсем ничего… даже бюстгальтера…

А она красивая! Очень. Стройненькая, аккуратная… упругая грудь…

Я невольно сглотнул слюну.

— Нравлюсь? — скосила глаза Метель.

— Да.

— Жаль.

— Что жаль?

— Что только тебе!

Девушка надела клетчатую «ковбойскую» рубашку и вздохнула.

— А кое-кому, кто мне не безразличен, я и на фиг не нужна!

— Что ж, так бывает, — утешил я.

— Ладно! Пойду, приготовлю кофе… А ты пока пластинку поставь!

Она вытащила из шкафа черный глянцевый конверт с красным полукругом в верхнем углу орденскими планками снизу и надписью небольшим белым буковками — pink floyd — the final cut!

Ну, ничего себе! Буквально только что про этот альбом говорили — а он у нее уже есть! И ведь не сказала…

— Это… это то самый?

— Да, последний «Пинк Флойд». Очень, кстати, приятный по музычке…

Я поставил пластинку, как оказалось, со второй стороны… В динамиках задул горячий ветер пустыни:

Brezhnev took Afghanistan

Begin took Beirut

Galtieri took the Union Jack

Одна-ако! Про Брежнева что-то поют. Да за такой альбомчик можно и огрести… Интересно, сколько он на толкучке? Рублей пятьдесят? Семьдесят? Сто?

Метель принесла кофе:

— Ну, как тебе?

— Во!

Я поднял верх большой палец.

— Тогда танцуем?

— Давай…

Некоторые композиции в альбоме оказались довольно меланхоличными — только медленные танцы танцевать! Что и делали.

Я обнимал Марину за талию, она меня — за шею. Целовались… То есть целовала-то она, я же… я не отворачивался… И не сказать, что было неприятно…

Диск кончился. Сработал автостоп.

— Видел уже? — Метель кивнула на фотку Весны. — Понимаешь теперь, почему я…

— Понимаю…

— А я не понимаю! Чем Ленка лучше меня? Она же глупая, как корова! — закурив, горько рассмеялась девчонка. — И титьки — как у коровы вымя. Ну да, больше моих. Может, это Косте и нравится? А? А другое-то что? Ну, почему он так со мной? Почему? Ведь это же подло!

Девушка бросилась на тахту и зашлась в рыданиях. Плечи ее тряслись.

Сев рядом, я погладил Метель по спине:

— Ну, что ты, Марин! Всякое же бывает… Ты говоришь — подло… В любви, наверное, всякое случается… — чуть помолчав, я продолжал дальше. — А вот, если человек… скажем так — решил начать карьеру, отодвинув другого… Это подло?

— Конечно, подло! — Метель подняла голову. — Тут и думать нечего!

Да уж… Кто бы говорил! Тусовку-то она слила… И причем тут любовь?

***

Вернувшись домой, я просидел над очерком почти всю ночь. И ничего толком не вышло! Какие-то пасторальные слюнявости сменялись пафосными героическими картинами а-ля «строительство комсомольцами узкоколейки». Перед глазами почему-то маячила та девушка, Лена, и ее парень, незадачливый здоровяк Лешка… который узнал что-то нехорошее о председателе тамошнего колхоза. Интересно, что? А, впрочем, не интересно… Куда интереснее…

Так я и уснул…

А когда проснулся, в глаза било яркое утреннее солнце! Лето продолжалось… Лето! Эх… Но, статья-то… статья…

Внезапно пришла идея — попросить помочь со стаей Сергей Плотникова! Того самого, которого я со статьей подставлял… Да-да, подставлял — так уж и выходило. А Плотников, между прочим, мне помогал! С тем же фотоаппаратом. И обещал отпечатать фотки!

С кухни пахло яичницей с луком! Послышался голос мамы:

— Саш, вставай! Вставай, на работу опоздаешь, — и чуть тише, словно самой себе: — Подумать только — сын вырос, уже работает!

Не опоздал! Ну, разве что минут на пять — семь — пока ждал трамвая. Пришел, переоделся, и все ждал, когда Николай Семенович напомнит про статью… А его не было! Срочно вызвали в обком, на очередное совещание.

Вот повезло-то!

— Саш! Ты что тут прохлаждаешься? — высунулась из подсобки завхоз Людмила Ивановна. — Федя остатки тиража привез! Давайте, развозите! Завтра ж новый!

И поехали мы с Федей по всему городу на старом пятьдесят третьем ГАЗоне! Сначала — на почтамт…

— Да что у вас, парни, лоток-то совсем не скользит?

— Воск кончился!

— Так купите!

Потом — по киоскам…

— Ой, Сашенька! А мы вас после обеда ждали… Давай, давай, милый, клади сюда…

Последний киоск находился на проспекте Маяковского у дома номере сорок. Где жила Метель — Марина… Там же располагался и музыкальный магазин «Мелодия», у которого уже змеилась очередь. Видать, что-то выбросили…

— Чуваки, что дают? — едва ГАЗон остановился светофоре, я высунулся из окошка.

— «Бони Эм» допечатку выкинули! «Ночной полет на Венеру».

Да уж, знаем мы советскую распечатку… Без «Распутина», ага!

Выгрузив последнюю пачку, мы покатили обратно.

— Тебя, может, домой, завести? На обед… — крутя баранку, предложил Федор.

Я отмахнулся:

— Не, в кафешке перекушу.

— Ну-у, было бы предложено!

Домой не хотелось. Вернее, было некогда. Нужно было караулить Плотникова. Тот ведь был репортер — вполне мог куда-то свалить по заданию редакции.

Повезло. Сергей оказался на месте.

Два старых конторских стола, две настольные лампы, большой потрет Ленина, «Утро в сосновом лесу» Шишкина, глянцевый календарь за позапрошлый год со знойной красоткой в бикини.

— Привет, Сереж… Как фотки, отпечатал уже?

— Да! Вон, смотри, — пожимая мне руку, Плотников кивнул на соседний стол, заваленный фотографиями. — Ничего так вышли, я несколько отобрал. Вечером, если не возражаешь, покажу шефу.

— Не, не возражаю…

Фотки оказались классные! Выступление председателя, зрители, ВИА, перетягивание каната… общий план…

Как бы завести разговор… Так бы, невзначай, словно бы между прочим… А, хотя…

— Сереж! У меня статья не идет. Поможешь?

— О чем разговор, старик! Что-нибудь набросал уже?

— Да так… ерунда всякая.

— Давай, давай, посмотрим!

Я с вздохом вытащил исчерканные листки — хорошо, прихватил все же.

— Ну-у. Так, так…

Прочитав, репортер поднял голову и улыбнулся:

— Понимаешь, ты все стили в одну кучу смешал! Вот здесь у тебя репортаж… Тут — эссе, там очерк… А здесь вообще аналитика.

Я на минуточку стушевался и тихо спросил:

— А как бы ты сделал?

— Я бы? Как бы тебе объяснить? — задумчиво протянул Сергей. — Понимаешь, газетная статья — это не школьное сочинение. Тут главное стиль выдержать. И его еще подобрать надо. К спортивным соревнования, допустим, больше подходит репортаж. К интересным людям — очерк, к местам красивым — эссе. А у тебя же… У тебя мы сделаем зарисовку! На основе вот этих вот фоточек! Сейчас все набросаем… ага…

Дело пошло.

Я уже уселся за пишущую машинку, когда в кабинет заглянул главред:

— Что это у вас тут, Сергей? — спросил он своим бархатным басом. — А, помогаешь новичку! Одобряю. Когда готово будет?

— Минут десять еще, Николай Семенович!

— Хорошо. Через полчаса жду материал. И фотографии!

Материал мы сдали. Шеф, правда, с первого раза не принял, пришлось переделывать… Но, к пяти часам я уже был свободен, как ветер!

***

Как и на следующий день…

Первым делом я забежал к Плотникову, спросил:

— Сереж, а статья-то вышла?

— Да не знаю, — Плотников пожал плечами. — Тираж ночью отпечатали… Но, еще не развезли. Впрочем, тебе лучше знать, ты ведь у нас экспедитор.

— Ну да…

— Кстати, из типографии в киоски могут и мимо нас сигнальные экземпляры кинуть… Ну, а мы уж завтра.

— Понятненько.

Попрощавшись с Плотниковым, сразу же рванул к автомату и позвонил Наташе.

— Наташу? — трубку взял дед. — А кто ее спрашивает? Ах, Саша… Извините, не узнал… А она в магазин пошла, за продуктами. Знаете, у нас там, на углу, гастроном. Вроде как сыр выбросили… или масло. А еще она хотела в «Мелодию» зайти, посмотреть пластинки.

Гастроном, «Мелодия»…

Я рванул к троллейбусной остановке. Едва влез — народу набралось с избытком.

— Товарищи, не забываем пробивать!

Троллейбус оказался с компостерами.

Вот и проспект Маяковского… Я выскочил, побежал… И у «Гастронома» увидел Наташу!

Светлое летнее плате, туфельки, золотистые локоны по плечам.

— Наташ!

— Саша! А ты как здесь?

— Дед твой сказал — Иван Михалыч.

— А, так ты звонил… Я сыр купила! Голландский, — похвасталась девушка, покачав брезентовой хозяйственной сумкой с портретом Михаила Боярского в роли шевалье д’Артаньяна. — Правда, по килограмму в руки давали. Саш, а я еще в «Мелодию»…

— Пошли! Тоже хочу прогуляться.

У входа в музыкальный магазин какие-то патлатые личности в потертых джинсах продавали многострадальный советский «Бони М», в силу цензурных соображений записанный без «Распутина». Просили червонец. В магазине же — три пятьдесят, но, купи, попробуй.

— Слушай, есть «Пинк Флойд», «Стенка», всего восемьдесят!

— Поди, индийский? Или Югославия?

— Обижаешь! ФирмА!

Пинкфлойдовская «Стена» почти за сотню меня не интересовала. Зайдя в магазин, я подошел к прилавку:

— «Бони Эм» есть?

— Хо! — блондинистая продавщица смерила меня презрительным взглядом. — До обеда еще разобрали.

— А что есть?

— А что на полках — то и есть!

«Нью-Сикерс в Москве», «Грег Бонэм и вокальный дуэт Липс», «Ариэль», «Верасы», Кобзон… Какой-то тихий ужас!

Из больших дисков — лонгплеев — меня заинтересовала лишь группа «Москва» со знаменитым хитом «НЛО» и «Гимн Солнцу» группы Стаса Намина. Ее-то Наташа и купила. И еще «маленькую» Пугачеву — «Миллион алых роз».

Я критиковать не стал — ни к чему. Тем более, выбрать и впрямь, не из чего…

Мы вышли на улицу. Солнце все еще ярко светило, но через весь проспект уже легли от ломов длинные черные тени. Подозрительные личности все так же толкали диски. Снова предложили «Бони М», а еще фирменные «Слейд» и «Рэйнбоу» — дорого.

— Слышь… Еще «Киссы» есть! — подмигнул один из продавцов. — Новый альбом — «Династия»!

Ну, «Династия» далеко не новый… Однако, спорить я не стал, тем более, что все «жучилы» вдруг резко ретировались, кто куда.

Поня-атно — узрели милиционера с каким-то очкастым парнем. Милиционер был худой и молоденький, но уже с погонами лейтенанта, парень же напоминал чистого провинциала, этакую деревенщину в бордовых кримпленовых клешах! Да собственно, таковым, верно, и был.

— Молодые люди! Можно вас на минуточку? — оставив очкарика в стороне, милиционер почему-то подошел к нам. Представился, козырнув:

— Участковый инспектор Горюнов, Виктор Палыч. Вы здесь незаконных торговцев не видели?

— Да только что были, — засмеялась Наташа. — Вы б еще на машине с мигалкой приехали! Случилось что?

Милиционер досадливо махнул рукой:

— Да братца двоюродного вчера развели. Вместо «Рокетса» подсунули цыганские песни. И, главное, этикетку на пластинке подклеили, как родную!

— И насколько кинули? — поинтересовался я.

— На сороковник!

— Ну, это еще по-божески!

— Так у него больше и не было. Значит, не знаете, кто бы мог быть?

— Не, не знаем…

Простившись с участковым, мы направились к киоску «Союзпечать».

— Дедушка газету просил купить, местную. Ну, если уже есть…

— Нашу «Зарю», что ли? — я пожал плечами. — Может, уже и есть… Но, скорее, завтра. Да, точно, завтра!

Девушка наклонилась к окошку:

— «Заря» у вас есть?

— Последняя! Три копейки с вас.

Взяв газету, Наташа развернула листы:

— Ох, какие фотки! Ой, я этого знаю… И статья… «В колхозе „Золотая Нива“ был праздник…» Ой! «Золотая Нива»! Я там в пионерлагере в детстве была… Интере-есно! Нет правда — интересно написано… И вон, фотографии… Авторы. Сергей Плотников и… и Александр Воронцов!

Ахнув, девушка вскинула глаза:

— Саш! Это твоя статья, да?

Глава 10

Я и сам не мог поверить в это. Вышла статья, а это значит, что я выполнил условие отца и теперь…

Мне хотелось скакать на месте, кричать и веселиться, но я сдержал эмоции и с наигранным равнодушием произнес:

— Моя статья? В самом деле? Можно взглянуть?

Девушка протянула журнал. И в самом деле «Александр Воронцов». Черт, как же было радостно на душе. Я так не радовался, когда в «Ведомостях» первый раз в 2012 опубликовал свою первую аналитическую статью про криминал в южных регионах области. А тут, по сути своей, совсем крохотная статейка о событии, о котором все скоро забудут… Но меня просто распирало от радости!

— Поздравляю! — сказала Наташа, обняв меня.

Мы бы еще некоторое время погуляли, но закончился обеденный перерыв, нужно было возвращаться на работу. Мы договорились с Наташей встретиться завтра, так как сегодня вечером у нее были какие-то неотложные дела.

Оставшиеся полдня я находился в состоянии эйфории. Мне что-то говорили, куда-то отправляли, грузил какие-то коробки, официально то я был еще грузчиком, но мыслями был далеко от всего этого. Приятно, черт возьми! Получилось!

А как же удивятся дома…

Родители были на кухне. Свежезаваренный чай дымился в чашках. Мама резала пирог с яблоками, отец читал свежий номер журнала «Техника молодёжи». Я разулся у порога, вошёл на кухню, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, и положил на стол рядом с сахарницей свежий, ещё пахнущий типографской краской, экземпляр «Зари».

— Что это? — не отрываясь от журнала, спросил отец.

— Газета, — ответил я, садясь на свой стул. — Сегодняшний номер.

Отец бросил быстрый, ничего не выражающий, взгляд на серую бумагу и вернулся к чтению.

— Ага. Положи на полку. Как-нибудь почитаем.

Мама потянулась к газете. Я улыбнулся. Сердце матери всегда ярче чувствует.

— Ой, свежий номер! Давайте посмотрим, что пишут.

Она развернула шуршащие страницы, пробегая глазами заголовки. Я молча наблюдал, как её взгляд скользит по колонкам, замедляется и наконец останавливается. Её пальцы коснулись небольшой заметки в нижнем углу третьей полосы.

— Матвей… — её голос дрогнул. — Матвей, глянь-ка…

— Я потом почитаю…

— Да ты глянь! Сейчас!

Отец нехотя оторвался от статьи про лунный модуль.

— Ну, что там ещё?

— Смотри, — она ткнула пальцем в газету. — Вон. Статья. «В колхозе „Золотая Нива“ был праздник…».

— Еще я такое не читал! — фыркнул тот.

— Да я про другое! Там… вон, смотри, кто автор.

Отец нахмурился, прищурился, наклонился ближе и прочёл вслух, с каменным лицом:

— Александр Воронцов, — он поднял на меня глаза. — Это что, шутка? Ты что, действительно это написал?

— Да, — кивнул я. — Это моя первая опубликованная заметка.

Мать всплеснула руками, её глаза заблестели, а лицо озарила счастливая улыбка.

— Сашенька! Поздравляю! Молодец! Надо же, совсем как настоящий журналист! Я всегда знала, что у тебя талант!

Она, пахнущая пирогом и духами «Красная Москва», обняла меня и, запустив пятерню в волосы, уткнулась носом в плечо. Я улыбался в ответ, но мой взгляд был прикован к отцу. У нас был уговор. И я его выполнил. Теперь слово за ним.

Отец молча перечитал заметку ещё раз, и на его лице появилось выражение лёгкого раздражения. Отложив газету, он выпил чай, со стуком поставил чашку на стол, отодвинув блюдце с куском пирога.

— Ну, поздравляю, — произнёс с лёгкой издевкой. — Заметку про яблоки и доярок написал. Мировое событие.

— Это начало, — парировал я. — И… у нас был уговор. Мы договаривались.

— Договаривались, договаривались, — он провёл рукой по лицу, помолчал, глядя на меня тяжёлым, усталым взглядом и сдался. — Ладно. Слово я сдержу. Работай в своей газете. Но чтобы учёба не страдала. Высшее образование все равно должно быть, пусть даже и филологическое.

Мы с мамой переглянулись и подмигнули друг другу. Я не ожидал, что отец так легко сдастся, и оказался прав. На этом сюрпризы не закончились.

— И ещё, — он на мгновение задумался. — Чтобы к двадцати пяти годам у тебя была своя жилплощадь. Я не намерен содержать взрослого дармоеда, который яблоки в колхозе считает.

— Матвей! — с упреком протянула мать. — Ну ты чего? Ну какая жилплощадь?

— А что, я разве не прав? — сквозь зубы протянул отец. — Им там, в редакции, жилье дают? Нет. А у нас в институте дают! Встал бы в очередь, выждал, а потом уже…

— Матвей!

— Да ну вас!

Он встал из-за стола, взял свой журнал и, не оглядываясь, вышел в зал, к телевизору. Дверь за ним прикрылась.

Мать вздохнула, погладила меня по руке.

— Не обращай внимания. Он просто… он волнуется за тебя. Он хотел, как лучше. Ты пойми, для него радиотехника — это смысл всей жизни. Он не понимает твоего выбора.

— Я знаю, — тихо сказал я. — Но это мой выбор.

Я смотрел на газету, на своё имя, напечатанное неровным типографским шрифтом. Это была маленькая победа. Очень маленькая. Но моя.

За стеной включился телевизор. Бодрый голос диктора вещал об успехах в освоении космоса. Мой отец сбежал в мир, который он понимал. В мир схем, транзисторов и ясных, логичных законов физики.

А я остался на кухне, со странным осадком в душе, горьковатым, как остывший чай.

***

Утро. В квартире — тишина. Я проснулся рано, но не вставал, позволив себе немного понежится в мягкой постели. Прислушался к этой приятной тишине, какая бывает только в родном доме. И только когда из кухни раздалось аппетитное шкворчание встал.

Отец уже ушёл на завод — его чашка стояла в раковине невымытой, на блюдце — окурок папиросы «Беломор». Мать хлопотала на кухне, жарила яичницу, поглядывая на меня с тревожным одобрением.

— На работу сегодня? — спросила она, делая акцент на слове «работа» так, будто это было что-то сравнимое со спасением человечества или полетом в космос.

— Ага, — крикнул я из ванной.

Мать начала говорить, как сильно гордится мной, но из-за шума льющейся из крана воды я ее не слышал.

Мысль об отце не отпускала. Его упрямое нежелание принять мой выбор задевало. Что это? Простой отцовский контроль? Нет. Это страх. Страх человека, выбравшего однажды ясный, предсказуемый мир законов Ома и Кирхгофа, перед хаотичным, непредсказуемым миром слов, мнений и, что куда страшнее, правды. Он мог собрать приёмник из ничего, но разобрать ложь, скрытую между строк официальных отчетов, был не в состоянии.

Его мир рухнул, по крайней мере он так считал, когда я отказался пойти по его стопам. И вместо того чтобы распахнуть окно навстречу к новым горизонтам, отец пытался законопатить щели старыми, отсыревшими схемами. Причем не только себе, но и мне. Такая вот странная родительская забота.

Его любимый журнал «Техника молодёжи». Я вспомнил, как вчера вечером он склонился над ним с карандашом в руке, вдохновлённо разглядывая рисунки космических станций и подводных городов. Он читал о будущем, но не видел, что оно уже наступает, причём не в виде фантастических луноходов, а в виде тихой, неумолимой технической революции на его же собственном рабочем месте.

Скоро все эти его транзисторы и резисторы отживут свое. На смену им придут микросхемы, и все эти громоздкие конструкции, занимающие сейчас целые комнаты, через пару десятков лет будет умещаться в ладонь.

Появятся автоматы, роботы с точечной сваркой, печатные платы, которые не надо будет собирать вручную — все сделают роботы. Мастерство отца, его профессия, которую он год за годом отстраивал, как крепость, превратится в архаику, в музейный экспонат. А он, вместо того чтобы готовиться к этому будущему, пытается затащить в этот исчезающий мир меня.

Нет, я пас.

Я поел, собрался вышел на улицу.

Утро было ясным, прохладным. Воздух пах пылью и свежим хлебом из соседней пекарни. Я шёл в редакцию, и шаги мои отдавались в такт мыслям. Я понимал, что отец не сдался и просто так меня не отпустит. Он боится за меня, за моё будущее и всеми силами будет противиться моему, на его взгляд, легкомысленному порыву. Как бы ему объяснить, что бояться не нужно?

И вдруг я понял, что делать. Надо написать об этом. Не о его страхах, конечно. А о будущем. О том самом, о котором он с таким упоением читает в журнале, но не видит у себя под носом. Рассказать отцу о перспективах развития электроники, как все будет потом, совсем скоро. Ведь я-то это точно знаю. И все эти айфоны, электрокары, и, прости Господи, электросамокаты я видел собственными глазами!

А еще компьютеры, ноутбуки, беспроводная связь, интернет…

Я остановился посреди тротуара. Мимо проходили люди: женщина с полной авоськой бутылок с молоком, двое рабочих в спецовках, пионеры с портфелями. Их будни были насыщены и однообразны, с планами на выходные, копили на отпуск, на покупку нового телевизора или мебельной стенки. И никто из них не мог представить, что через десять лет эти авоськи заменят пластиковые пакеты, что спецовки на многих заводах будут не из хлопка, а из синтетики, что пионерские галстуки и вовсе исчезнут, а вместо портфелей будут универсальные ранцы, от которых можно будет заряжать сотовый телефон. Что телевизоры станут плоскими, а мебельные стенки — признаком дурного вкуса.

Они об этом не знают!

Но я — я знаю! Ведь я видел это будущее! Я жил там! Целую жизнь прожил…

Мир стоит на пороге перемен, которые перевернут сознание людей. И эти перемены не только про космос и подводные лодки. Они про быт. Про работу. Про жизнь каждого вот человека, проходящего сейчас мимо меня.

Я ускорил шаг и почти побежал в редакцию, обгоняя неторопливых прохожих. В голове уже наклёвывался заголовок, строились фразы, рождались аргументы. Вот о чем будет моя следующая статья!

***

В пустом кабинете пахло вчерашним табачным дымом и газетами. Людмила Ивановна была где-то на территории. Я сел за свой стол, отодвинул в сторону вчерашние гранки, взял чистый лист бумаги и, не раздумывая, вывел заголовок:

«Завтрашний день: каким он будет? Взгляд из сегодня»

А ниже, чуть меньшими буквами:

«Наш внештатный корреспондент Александр Воронцов размышляет о будущем, которое уже стучится в наши двери»

Пафосно, конечно, звучит, даже немного надменно, но редактуру оставим на потом. Сейчас главное записать мысли… Может, придать всему стиль сказки? Мол фантазии на заданную тему.

Я замер. Конечно, это была авантюра. Маловероятно, что в газете, где основными новостями были успехи в сельском хозяйстве, очерки о передовиках производства и подготовка к субботнику, будут публиковать материал о робототехнике, автоматизации и грядущей компьютерной революции. Меня могли в лучшем случае просто поднять на смех. А то и вовсе, обвинить в пропаганде буржуазных идей. Выгнать из журналистики с волчьим билетом. Да и вообще, никто не заказывал подобную статью…

Я положил карандаш на стол и посмотрел на написанные строки на пожелтевшей бумаге. Стоит ли тратить время на то, что, возможно, никогда не будет опубликовано? Но я вспомнил взгляд отца. Его страх будущего, основанный на уверенности в непоколебимости мира радиодеталей и паяльников. И ведь он не один такой.

И я начал писать. Сначала медленно, подбирая слова, осторожные, обтекаемые. Потом всё быстрее и смелее. Я писал о том, как автоматизация изменит заводы, как станки с ЧПУ придут на смену фрезеровщикам, как конвейеры будут обслуживать не люди, а машины. Я писал о том, что в скором будущем появятся персональные вычислительные машины, не громадные ЭВМ, занимающие целые залы, а небольшие аппараты, которые будут стоять в каждой конторе и в каждой квартире. Что они изменят всё: от способов проектирования до ведения документации и даже проведения досуга.

Я писал о том, как изменится связь. Что телефоны перестанут быть стационарными, что появятся устройства, позволяющие говорить с кем угодно и откуда угодно. А потом и вовсе станут размером с ладонь.

Да, не забыть написать про сотовые телефоны. Только использовать понятные нынешнему времени слова. «Карманный», «портативный»… да, что-то такое. Черт, там же будет в нем целый мир — заходи на любые библиотеки, читай любые научные труды. А мы будем лишь залипать на то, как котик смешно умывает мордочку… М-да…

Упомянуть, что информация будет передаваться с невообразимой скоростью, стирая расстояния.

Я писал, забыв о времени, о том, где я нахожусь. Передо мной был не лист бумаги, а проводник в мир, который я хорошо знал. В будущее, которое уже наступило для меня однажды и о котором я теперь хочу рассказать всем остальным. Не смогу сразу открыть окно в будущее? Так пусть это будет хотя бы приоткрытая форточка, через которую прорвётся свежий ветер перемен.

Поставив финальную точку, я откинулся на спинку стула. Рука затекла, в глазах мелькала рябь от напряжения. Передо мной лежало несколько исписанных листов. Горячих, почти живых.

— А ты чего тут бездельничаешь? — голос Николая Семеновича застал меня врасплох.

Я и не заметил, как он подошел. Я вздрогнул, обернулся. Показать сейчас ему статью? Нет, она же совсем сырая, не вычитана, и… Но он сам обратил внимание на зажатый в руке карандаш.

— Статью что ли пишешь? — кивнул он, показывая на лежащие на столе листики. — Я же вроде задание не давал.

— Да это просто… — мой голос предательски дрогнул. — Это я так… Готовил тут кое-что на будущее.

— Ну-ка, дай взглянуть, — он подошел ближе, сел на рядом стоявший стул и взял рукопись со стола.

— Николай Семенович, это ещё сырой материал…

— Да не стесняйся ты, — улыбнулся он, пробегая глазами первые строчки. — Я такие опусы читал — из глаз кровь текла. Меня ничем уже не удивить.

Николай Семенович читал медленно. Молча. Его лицо оставалось непроницаемым. Сложно было угадать что он обо всем этом думает. Я с замиранием сердца замечал, как под густыми, нависшими бровями глаза скользили по строчкам, возвращаясь к ранее написанному. Я ловил каждое движение, каждый вздох, пытаясь предугадать вердикт. Вот он нахмурился, перечитал абзац еще раз. Пальцы с жилистыми, узловатыми суставами постучали по столу. Мое сердце упало. Неужели провал? Неужели я переборщил?

— Любопытно… — протянул он.

Потом снял очки, медленно протер стекла большим носовым платком, снова надел. Его взгляд уперся в меня. Я приготовился к разносу.

И вдруг он громко, раскатисто рассмеялся. Это был не саркастический смех, а искренний хохот.

— Ну дал! «Глобальная сеть»! — выдохнул он, снова глядя на текст и качая головой. — Телефон в кармане! Да еще и с телевизором! Мальчик, да ты прирожденный фантаст! Буйная фантазия! Очень буйная!

Я молчал, не зная, что сказать. Оправдываться? Объяснять? Сказать правду? Меня бы точно сочли сумасшедшим.

Он перестал смеяться и замолчал. Его лицо стало серьезным, задумчивым. Он еще раз пробежал глазами по тому самому абзацу, потом отложил листок.

— Знаешь, — его голос потерял начальственные нотки, стал каким-то дружеским, доверительным. — Это бред. Полнейший и несусветный. Такое мог придумать либо гений, либо… ну, в общем, сам понимаешь.

Он помолчал, разглядывая меня, пронизывая насквозь.

— Но… — он сделал паузу для верности. — Но это чертовски необычно. Я такого раньше не читал. Ни у Стругацких, ни у Ефремова. У них техника, пришельцы, звездолеты. А у тебя… бытовая фантастика. Утопия какая-то, но… Счастливая такая. Люди со стекляшками в руках. Смешно. И… интересно.

Он постучал пальцем по моему тексту.

— У нас на в следующем выпуске в разделе «Очерки» дыра. Ждали материал о сборе урожая в колхозе «Рассвет», но его зарубили — секретарь обкома счел цифры недостаточно впечатляющими. Печатать нечего.

Я замер, боясь пошевелиться.

— Так вот, — Николай Семенович достал из кармана трубку, засунул ее в уголок рта и принялся черкать карандашом мой текст — Возьми этот свой… очерк. Выкинь этот абзац. Разверни вот тут. Напиши не как отчет, а как… как фантазию. Как взгляд в будущее. Как будто бы это сон, который увидел наш соотечественник, наш зареченец. Такой вариант будущего. Будто бы он видит наш Зареченск лет через сорок-пятьдесят.

Всё ещё не веря в происходящее, я сидел, вытаращив глаза, и кивал, как китайский болванчик.

— Только, смотри, — он пригрозил мне пальцем, но в глазах уже играли какие-то чертики. — без антисоветчины! Без всяких там мрачных прогнозов. Пусть будет светлое, коммунистическое будущее, понял? С твоими… телефонами и сетями этими. Но в рамках идеологии.

Он устало вздохнул, вынул изо рта таки не разожженную трубку и встал из-за стола.

— Сделай это в форме очерка, фельетона, как получится… «Взгляд в завтра» или что-то в этом роде. Принеси мне это к концу дня. Если будет сносно, закроем дыру.

Я не мог поверить своим ушам.

— Я… я понял, Николай Семенович. Сделаю.

— То-то же. И чтобы без грамматических ошибок. А теперь займись своей работой. Рабочий день в самом разгаре.

Во двор мы вышли вместе, и это избавило меня от гневных взглядов Людмилы Ивановны.

Весь день я носился как угорелый. Что-то грузил, что-то передвигал, куда-то ездил на машине с Федором, но смог выкроить время, чтобы поработать над очерком. Но отдать готовый материал вечером не удалось. Николая Семеновича вызвали куда-то наверх. Решение быть или не быть очередной моей публикации откладывалось на завтра. Или на неопределенный срок, если сейчас Николаю Семеновичу спустят сверху какой-то срочный материал.

***

По пути домой встретил Серегу. Он стоял на том же месте и в той же позе, ссутулившись и прислонившись к столбу.

— Сашка! — Гребенюк раскинул руки в стороны, полез обниматься. От него разило вином. — Какими судьбами? Пошли гулять?

— Устал…

— Да брось ты, — он похлопал себя по карману. — Пошли. Угощаю. Деньги есть! Заработал!

— Заработал? — удивился я. —Ты на работу что ли устроился?

Гребенюк рассмеялся.

— Ага, «устроился»! Одного дурочка развели. Да не смотри ты так, ничего криминального. Вместо «Рокетсов» подсунули ему пластинку цыганских песнопений!

Гребенюк рассмеялся еще громче.

— Постой… Что?! — едва не закричал я. — Серега, ты понимаешь, что это мошенничество? За это статья тебе светит!

— Да какая статья? — отмахнулся тот.

— Ко мне сегодня подходили из милиции, у гастронома «Мелодия». Спрашивали. Ты не просто дурачка развел, а двоюродного брата этого милиционера!

— Да что ты причитать начал? Не хочешь гулять — не надо!

Гребенюк обижено махнул рукой и пошел прочь.

Теперь, кажется, понятно откуда у Сергея такие дорогие вещи, магнитофон, пластинки, которые просто так не достанешь. Фарцует. Да еще и мошенничает. Ох, не на ту тропинку он свернул. И судя по тому, кем он станет в будущем, ему нужно с этой тропинки срочно сворачивать.

— Дядь Саш! — окликнул меня звонкий детский голос.

Я обернулся.

Семеня по асфальту стоптанными сандалиями, ко мне бежал соседский парнишка. Витька, кажется, из пятого «Б». Загорелый, веснушчатый, с соломенными волосами, торчащими в разные стороны и живыми, любопытными глазами. На нем были короткие штаны, из которых торчали худые ноги с классически разбитыми коленками, и растянутая, заляпанная чем-то липким футболка с надписью «Юный друг». В руке он сжимал самодельный лук, грубо скрученный из проволоки и ветки.

— Дядь Саш, — запыхавшись, остановился он передо мной, широко улыбаясь. — А ты чего тут стоишь?

— А тебе то какая разница? — вот мелюзга. — Еще тебе не отчитывался чего я тут стою!

— Да там у тебя… дома…

— Чего? — я насторожился.

Витька отдышался, кивнул в сторону многоэтажки.

— Отцу твоему плохо! «Скорая» приехала!

Глава 11

Быстро взлетев по лестнице, я на несколько секунд остановился перед дверью, чтобы восстановить дыхание и осторожно вошел в прихожую. В квартире стоял какой-то особый запах присутствия медперсонала. Фельдшер, усатый парень с модной прической «финский домик», только что сделал отцу укол и теперь осторожно массировал ваткой место инъекции.

— Ничего страшного, — успокаивал он стоявшую рядом испуганную мать. — Просто переволновался, вот и тахикардия.

— Ох! — мать схватилась за сердце.

— Да говорю же, ничего страшного! — привычно улыбнулся фельдшер. — В этом возрасте бывает, что вы хотите?

— Что ещё за «возраст» — нахмурился отец. — Вы, молодой человек, поживите с моё, потом и рассуждайте о возрасте. Я ещё достаточно молод, чтобы обращать внимание…

— А обращать внимание как раз и надо, — прервал его фельдшер. — Никогда не поздно.

— А что делать, доктор, — спросила мать.

— Ну-у, курить он, конечно, вряд ли бросит, — задумчиво ответил парень, оценив непростой характер пациента. — Но, хорошо бы обследоваться, в санаторий съездить, или хотя бы курс препаратов пропить,

— Да не пойдет он ни к каким врачам, — мама махнула рукой. — С гриппом-то едва затащишь.

— Понимаю, — став внезапно строгим, но с ноткой понимания в голосе сказал фельдшер. — Такое поколение. Не дают слабины, не жалеют себя. Пусть сейчас полежит, поспит… А завтра на работу, я больничный не выписываю. Всего доброго!

Он вышел в прихожую и, увидев меня кивнул и тихо сказал:

— Постарайтесь его не волновать. И всё-таки обратитесь к врачу.

Дверь захлопнулась, и мать искоса посмотрела на меня. Правда, ничего не сказала, лишь вздохнула и ушла на кухню. На душе было погано — я же прекрасно понимал, из-за кого так переволновался отец. Я пошел к себе в комнату, взял с полки журнал «Юный техник» и улегся на тахту. Я перелистывал страницы, но мыслями был где-то далеко, не читалось… Когда-то отец подписал меня на этот дефицитный по советским меркам журнал, стараясь привить тягу к технике. Я пытался. И как результат, полжизни занимался не тем.

Он тяжело принял крах его веры в непоколебимое будущее, поэтому и ушел рано, гораздо раньше матери. То есть, уйдет, в той, будущей жизни. Эх, батя, батя…

— Ужинать иди! — мама заглянула в дверь. Из кухни пахло чем-то вкусным…

Жареная картошечка с докторской колбаской! Любимое блюдо, умм… А еще и малосольные огурчики на большом блюде!

Отложив немного картошки себе в тарелку, мать пододвинула сковородку ко мне. Мы с отцом именно так и любили, со сковородки, да еще потом ножиком соскрести со дна прижарку — кайф!

— Отцу только оставь!

— Конечно.

Я едва успел взять вилку, как на пороге возник отец, выглядевший уже вполне себе бодро… или хотевший таковым казаться.

— А что это вы тут делаете-то, а? Только задремал, а они уже тут картошку трескают!

Отец шутил, но глаза смотрели как-то виновато.

— И, главное, меня не зовут! А ну-ка, давайте вилку… Ох, вкусно как! О, огурчики.

Похрустев огурцом, отец искоса взглянул на маму:

— Под такую-то закуску и наливочки бы!

— Я вот те дам наливочки! — притворно рассердилась мама. — Кто тут недавно помирал? Ишь, ожил! Кстати, сейчас «Вокруг смеха» по первой. Пойду, телевизор включу.

На пару с отцом, мы молча уминали картошку и хрустели огурцами. Сколько себя помню, отец раньше со мной особо не откровенничал. Он либо молчал, либо наставлял назидательным тоном — «учил жизни». Особого-то контакта никогда и не было…, а жаль.

Из большой комнаты донесся голос Александра Иванова, Сан-Саныча, ведущего «Вокруг смеха».

— Пап… — я прервал молчание. — Ты это… за меня-то не переживай, ладно? Журналист, это тоже профессия, и неплохая. И квартиры так же дают со временем. И в Париж в командировку! Вспомни старый фильм, так ведь назывался «Журналист».

— В Париж! Ну, сказанул… — отец похрустел огурцом. — А у технарей зато отсрочка от армии! А так, скоро уже и призыв.

— И что армия? Отслужу… Как там в песне? Через две, через две зимы-ы…

— Ох, Сашка… Увидишь ты еще жизнь. Ладно, давай самое вкусное, — взяв нож, родитель ухмыльнулся и провел в сковородке полосу, прямо по поджарке. — Твоя половина… Моя половина… Выскребывай!

«Успокоился… Слава Богу! Хотя, черт, упрямый», — подумал я, усердно отковыривая от сковородки самые вкусные кусочки прижаренной картошки.

— Все! Бегу к телевизору, — сказал отец, быстро поднимаясь из-за стола. — Сейчас там «Что бы это значило» будет. А ты тут…

Он выразительно покрутил пальцем над столом, как-бы определяя мне фронт работ — быстренько доесть и убрать со стола. Приглашать к телевизору он меня не стал. А я особо и не рвался. Я-то помнил, что вот такие минуты просмотра телевизионных программ были для родителей чем-то вроде ритуала. Когда они сидели рядом, прижавшись плечами друг к другу и… Господи, как же хорошо, что живы! Как же хорошо…

***

Мой очерк о будущем вышел уже в следующем номере. Когда поехали с Федей в типографию, забирать тираж, я с нетерпением вытащил из пачки газетку.

Да! Вот оно! «Сны о будущем» — так назывался очерк. Ниже шел подзаголовок — «Вольные фантазии на тему научно-технического прогресса». А низу подпись: Александр Воронцов.

Целый день я ходил как пьяный от радости! Еще бы — это вам не зарисовки о колхозном празднике! Очерк! Да еще научно-фантастический!

Как во сне я загружал газетные пачки, выгружал в киосках, на почте… Все вокруг было, как в тумане: дома, автомобили, березки с золотистыми прядями, школьники с портфелями, прохожие, спешащие по своим делам или просто прогуливающиеся по улицам города.

Да, уже начался сентябрь, а я и не заметил. Ну да, сегодня уже третье сентября. Суббота, но мы работали, хоть и «короткий день». Да многие работали, разве что на предприятиях давно уже была пятидневка. Кстати, тираж мы должны были забрать еще вчера, да вот типография подвела — срочно печатали отдельной брошюрой материалы июньского пленума ЦК КПСС, и нас, естественно, отодвинули.

Ну, да черт-то с ним! Главное — очерк. Да уж, это вам не про колхоз…

В редакцию я вернулся ближе к вечеру и сразу попал в водоворот событий. Мой очерк, похоже, вызвал бурю эмоций у сотрудников. Первым на лестнице мне встретился Серега Плотников. Он хлопнул меня по плечу и с улыбкой покачал головой:

— Ну, ты даешь, чувак! Карманный телевизор! Чего ж не написал сколько программ?

Засмеялся, да побежал дальше. Наверное, домой, рабочий день-то уже закончился.

Другие сотрудники тоже уже расходись, но каждый посчитал своим долгом сказать мне пару слов, пожать руку или хотя бы улыбнуться и подмигнуть. Даже Людмила Ивановна, хоть и завхоз, а и та туда же:

— Ну, Санек! Ну, фантазер! Так и представила, ЭВМ на ладони… Я, когда в Москве была, эти ЭВМы видела. Огромный такой зал! А ты, на ладони. Ну, фантазе-ер!

— Александр! — по коридору прогрохотал бархатный бас редактора. — Зайди-ка на минуту.

И все равно, я его немного побаивался, нашего славного Николая Семеновича. Да его все побаивались… и уважали. И не только редакции!

— Садись, — кивнув на стул, главред зашуршал разбросанным на столе бумагами…

Стоявшее на шкафу проводное радио передавало новости…

« …повышение надоев… в свете решения июньского пленума… сообщение ТАСС… нарушивший наши воздушные границы самолет… исчез с экранов радаров…»

— Так вот! — поднял глаза Николай Семенович. — Слышал уже разговоры? Все о тебе! Прямо какой-то нездоровый ажиотаж…

Я вжался в спинку стула: неужели, разнос? Но, ведь сам же добро дал!

— Но, мне нравится! — редактор неожиданно улыбнулся. — Только я представляю, что мне в обкоме скажут! Есть там такой товарищ Серебренников, второй секретарь, ответственный за идеологию… А, с другой стороны, если мы таких очерков сделаем серию…

«Серию?!» — я вытаращил глаза, едва не свалившись со стула.

— …то и подписку проведем на ура, и тиражи будут… А?

— Так, хорошо же, когда тиражи, Николай Семенович, — сказал я пересохшими от волнения голосом.

Главред хмыкнул, налил из графина воды в стакан и протянул мне.

— Хорошо-то, хорошо, да ничё хорошего! — нараспев процитировал он популярную песню. — Товарищ Серебренников так и скажет: дешевый популизм и вообще, не наш метод. Не тиражи нам нужны, а… что?

— Что, Николай Семенович?

— А точное следование линии партии, вот что! — пряча усмешку где-то в уголках глаз, редактор хитровато прищурился. — Что у нас было сказано на июньском пленуме ЦеКа? Какая главная задача поставлена?

Вот тут я совсем заробел. Ну, не знал я ни про какие пленумы, тем более, про поставленные ими задачи.

— Эх, Александр, — покачал головой Николай Семенович. — Похоже, ты в школе все политинформации прогуливал… Телевизор не смотришь, что ли? Программу «Время», новости… Так вот тебе для информации! Главная задача, поставленная пленумом, это…

Тут редактор раскрыл пахнувшую свежей типографской краской брошюру. Оттуда и процитировал:

— Поднять всю идеологическую работу на уровень требований, которые встают перед партией и советским народом в процессе совершенствования развитого социализма! Короче, поедешь в колхоз!

Я удивленно моргнул. Вот это номер!

— Николай Семенович! А как связана идеологическая работа и…

— Крепко связана! — усмехнулся главред. — Крепко и неразрывно. Сейчас, осенью, как ты знаешь, все силы брошены на битву за урожай. Школьники, студенты, сотрудники НИИ… Так вот! Отправишься в знакомую уже тебе «Золотую Ниву». Там студенческий отряд, ну, на картошке… Из педагогического, девушки в основном… О! Ишь, как глаза-то загорелись!

— Ну, Николай Семенович…

— В общем, сделаешь репортаж. Такой, чтоб на несколько номеров хватило. Про то, что там у них, в студотряде, идеологическая работа на высоком уровне! Стенгазеты выпускаются, боевые листки, политинформации каждый день, комсомольские собрания. Ну и, само собой, про работу на полях. Все, что должно понравиться товарищу Серебренникову! И тогда он на наши с тобой фантастические дела глаза закроет.

***

На следующей неделе мой напарник, грузчик-экспедитор Петрович, как раз вышел из запоя, и я отправился в колхоз.

Стояла та самая, очень любимая мною, пора, почти лето, когда еще не начались нудные проливные дожди, в ярко-голубом небе вовсю сияло солнце, а листья на деревьях еще только начинали желтеть. В такой погожий денек хорошо пройтись с корзинкою по лесу, насобирать грибов: неприметных сереньких подберезовиков, радостных оранжево-желтых лисичек, крепеньких подосиновиков и боровичков. А потом пожарить с картошкой! Объедение, ух…

— Молодой человек, приехали! «Золотая Нива». Автобус дальше не идет!

Я открыл глаза. Какой-то усатый дядька тряс меня за плечо… Водитель. А я один в автобусе. Задремал…

Ничего удивительного, вчера до поздней ночи сидели у Гребенюка, слушали «Динамик», концерт в Кирове… «Кто не успел, тот опоздал е-е-е»!

— Ох! Спасибо, что разбудили!

— Ничо, в город бы не увез.

— А не знаете, где тут у вас студенты? Ну, на картошке которые.

— А, шефы! Так в поле, где им еще быть… — шофер вдруг подозрительно скривился. — А тебе туда зачем? Опоздал, что ли?

— Я вообще-то корреспондент! — с гордостью отозвался я. Вытащил командировочное, показал…

— У-у-у! — уважительно протянул дядечка. — Из газеты… Молодец! Что ж тебе машину-то не дали.

— А что такое?

— Так, пешком ты до полей нескоро дойдешь. Там, килОметров десять…

Я улыбнулся:

— Ну, десять не двадцать пять! Какие наши годы?

— Молоде-ец! — снова похвалил шофер. — Ты вот что, чтобы ноги-то зря не мять, подойди к конторе… Эвон, синий такой дом… Видишь?

— Ага.

Контору я помнил, совсем недавно отмечал там командировку.

— Туда грузовики подъезжают, со склада, на склад, в поля… Картошку возят. Вот ты и попросись до Ванюхина. Там и поля. Подвезут.

— Спасибо!

Поблагодарив водителя за совет, я бодро зашагал к конторе. Мимо пропылил автобус, тот самый плоскомордый ЛАЗ, синий, с белыми полосами, на котором я сюда и приехал. И где уснул.

Проезжая, шофер посигналил. Я помахал рукой.

Ах, хорошо! Небо голубое, паутинки серебристые ветер несет, журавли курлычут… Тепло! Я снял джинсовку, засунул в отцовский баул. Клетчатая рубашка, джинсы — ну и что с того, что индийские, «Милтонс», они же потертые, с пришитыми на коленках кусочками кожи! Так что выглядел я на все сто. Мать еще уговаривала взять с собой сапоги, но я отказался — погода хорошая, дождей не обещали. В бауле лежало все необходимое. Знакомый уже мне фотоаппарат «Вилия», две фотопленки на шестьдесят пять единиц в зеленых коробочках «Свема», уже в кассетах, блокнот и пара шариковых ручек по тридцать пять копеек, чай в алюминиевой фляжке, ну и еда. Так сказать перекус: бутерброды с сыром, шоколадный батончик и три яйца.

Ага, вот прокатил грузовик — ГАЗ-53 с защитного цвета кабиной. За ним еще один, такой же, но с раскраской, как у «сто тридцатого» ЗИЛа — белая решетка радиатора, голубая кабина. Еще и чуток антифриза в фары налито — для красоты, а на боках — нашлепки от двадцать четвертой «Волги». Не водитель, а какой-то сельский пижон!

Он, кстати, и остановился…

— До Ванюхина подкинете? Мне на поле…

— Залезай!

Даже имени не спросил. Хотя…

Водитель-то оказался знакомым! Более чем. Тот самый бугай, который…

— О! Журналист! — включив передачу, бугай вполне дружелюбно протянул руку. — Опять к нам?

— Ну да. Здравствуйте, Алексей!

Я даже вспомнил, как его зовут!

— Да уж на «ты» можно, — перекладывая руль, усмехнулся шофер. — На поля, значит. Про шефов писать будешь?

— Про… А, да, про них.

Привыкнуть к тому, что отправленных на картошку студентов здесь называли «шефами», я как-то еще не успел.

— Они у нас, в Ниве, живут, в старой школе. Во-он слева, на горке, деревянная. Видишь?

— Ага.

— Там у них и кухня развернута и вообще все, — продолжал Алексей. — Почти все девчонки. Парней человек пять. А девчонки красивые! Мне Ленка уже грозилась уши надрать. Ну, невеста моя…

— Помню…

Симпатичная такая блондиночка, да.

Так, за разговорами, не заметил, как и приехали. По обеим сторонам грунтовки тянулись поля. Ярко-голубой колесный трактор с телегой стоял посреди поля, а вокруг копошились студенты, высыпая ведра с собранной картошкой.

— Эх! Опять один, — останавливая машину, с досадою бросил шофер. — Я про трактор. Нельзя было два пригнать? Куда быстрее бы вышло. А, да Евшакову пофиг… Отчитаются-то, как надо!

— Евшаков? — выбравшись из кабины, я оглянулся.

— Да председатель наш, Евшаков Иван Федорович, — нахмурившись, пояснил Алексей. — Ох, и тип… Ты, когда обратно соберешься, на дорогу выйди. Я тут часто езжу.

— Договорились, спасибо!

— Бывай.

ГАЗон уехал, а я зашагал прямиком на поле. Хорошо — в кедах. Хотя, наверное, сапоги тут не помешали бы.

Солнышко припекало по-летнему, девчоночки — шефы — загорали: разделись до маек, а кто-то просто закатал повыше рукава и завязал рубашку узлом под грудью. Наклоняясь, они выбирали из земли оставшуюся после тракторной уборки картошку в кучки на меже, а парни собирали её в ведра и таскали к телеге. Судя по всему, картошки после механической уборки оставалось немало.

— Парни, а где мне старшего вашего найти? — поинтересовался я.

Девчонки обернулись разом и заинтересованно стрельнули глазками.

— Ну, я старшая,

Рослая блондинка в завязанной на животе рубашке, окинула меня внимательным взглядом и представилась:

— Слепикова, Светлана. Комиссар отряда «Бригантина». Ну, мы так назвались.

— Ого! «Бригантина»! — улыбнулся я. — Тогда уж не комиссар, а капитан. А я вот, из газеты… Сделаю о вас репортаж.

Я протянул командировочное… И, поставив баул наземь, вытащил фотоаппарат и блокнот.

— Товарищ корреспондент, а вы фотографировать будете? — подошла темноволосая девчушка, комплекцией больше напоминавшая пионерку, нежели студентку.

— Хотелось бы… — кивнул я. — И еще интервью.

— Интервью-у-у-у!

— А можно вас просить, чтобы предупреждали, когда снимаете! А то, мало ли, мы непричесанные… Верно, девчонки?

— Верно, Тамара! Ага! А то потом в газету… Этакие, скажут, страхолюдины!

— Хорошо, хорошо, девушки! Договорились.

Ну, что с них взять? Женщины…

— Пойдемте пока со мной, — вернув мне командировочное, предложила Светлана и посмотрела на часы. — Мне все равно сейчас закрывать наряды. А интервью у девчонок во время обеда возьмете. Скоро уже. Мы здесь, в поле обедаем. Тем, что от ужина осталось.

Хм… От ужина. Неужели, нельзя наладить горячий обед? Но, это к руководству колхоза вопросы.

— Нас тут сорок два человека, — объясняла по пути комиссар «Бригантины». — Первый курс, в основном, филологи, но есть и с истфака. Живем в старой школе. Работаем с восьми до пяти. Вечером иногда — танцы.

— Мне бы и в школе у вас побывать… Вечерний автобус во сколько?

— В восемь, кажется… Ой, нет! Вру. В восемь тридцать.

— Ну, тогда успею!

Расчехлив фотоаппарат, я сделал несколько общих планов, отдельно снял трактор, телегу, выгружавших ведра парней… довольно хлипких и больше похожих на восьмиклассников. Впрочем, первый курс… Так и я тоже только что школу окончил!

Во время обеда я взял интервью у семи девчонок. В принципе, все говорили одно и то же. О том, что им здесь весело, но, по дому все-таки скучают. Работа, сказали, более-менее, не слишком тяжело. Еда невкусная. По вечерам танцы. Местные — да, приходят, но не обижают.

— Так, девушки… и юноши! Теперь я вас немножечко поснимаю.

— Ой, нас не надо! — резко возразил один из парней, чем-то похожий на Джона Леннона — тощий, длинноволосый, в очках. Под левым глазом его расплылся желтоватый синяк. Такой же, как и у другого на скуле…

Ну да, ну да… выходит, местные-то не такие уж и пушистые!

Работать закончили в полпятого. Потом собрались вместе и подвели итоги дня. Комиссар объявила победителей и тех, кто не сделал норму. Выслушали, да лениво поползли к дороге. Видно было — устали. Хотя… вот кто-то затянул песню, вернее — припев:

Поверь в мечту,

Поверь в мечту,

Поверь в мечту скорей!

Все дружно подпевали…

Вскоре приехал транспорт, старый пятьдесят первый ГАЗон с будкой.

— Первая группа, к отправке! — скомандовала Светлана. — Корреспондента не забудьте! А хотя, я и сама с вами…

Ехали весело. Опять же — с песнями:

«Городские цветы,

Городские цветы…»

«Я пью до дна, за тех, кто в море…»

***

Стенгазета в школе была! Как и боевые листки, те вообще выпускались каждый день. Вот и сейчас четыре девчонки с фломастерами и карандашами уселись в бывшей учительской. Рисовали. А я — фотографировал. Снял и стенгазету, и листки, и, так сказать — самодеятельную редакцию…

Веселые оказались девчоночки! И деятельные. Пока одни рисовали, другие сочиняли стихи…

— Наша Лера громко плачет… Прищемила ведром пальчик… Маша, нарисуете?

— Уже!

— И обязательно подпишите — «Соблюдайте технику безопасности. Просим не обижаться на критику». А то помните, как в прошлый раз?

Рисовали, разговаривали… Я задавал вопросы.

— Политинформации? Да, бывают. Плохо, что телевизора нет. Так бы в актовом зале поставили… Комсомольское собрание? Не, еще не проводили. Но, будет обязательно. И еще у нас поэтический вечер! Как раз сегодня. Посвященный творчеству Сергея Есенина.

— Маш, про Вознесенского не забудь.

— Да, еще Вознесенский!

В дверь заглянула Светлана, комиссар:

— Девчонки, на ужин. Саша, давайте с нами!

Ну да, мы уже звали друг друга по имени. Ровесники же!

От ужина я не отказался. В конце концов, почему бы не продегустировать? А потом про это написать.

Ужинали в столовой. Ещё с учебного года на стенах висели транспаранты — «Без соли не вкусно, а без хлеба не сытно!» и «Мойте руки перед едой!».

—Вот насчет еды, уточнил я. — Как я понял, девушки готовят сами? Дежурные или специально выделили поваров?

— Нет, нет, выделили, — сев рядом, пояснила Светлана. — Не каждый ведь готовить умеет. Тем более, на столько человек!

Было весело и шумно. Студентки по очереди подходили к окошку раздачи, получали миски с ужином, брали с подноса компот и хлеб. Я тоже взял. Какое-то непонятное серое варево…

— Девчонки, кто со мной в магазин?

— Я!

— Я!

— И я тоже!

Комиссар как-то грустновато улыбнулась:

— Что, попробовали? Перловка с тушенкой… Правда, тушенку я и сама там не вижу. Председатель обещал кормить, как он выразился, «на убой»! И вот, сам видишь. Ой, видите…

— Да на «ты» можно!

— Мы вот с активом подсчитали, — продолжала Светлана. — На ужин всего десять банок тушенки выходит, а иногда и меньше. На сорок-то человек! Вот и едим один комбижир. У многих изжога уже!

— Но, ничего! Тут же магазин рядом. Хотим чего вкусненького, идем.

Девушка улыбнулась:

— А вообще, у нас весело. Сейчас вот поэтический вечер, танцы…

— Местные тоже приходят? — вспомнив ребят с синяками, осторожненько поинтересовался я.

— Да приходят, — вздохнув, кивнула Светлана. — Бывает, и пьяные, что с них возьмешь? Парням нашим недавно вот наваляли! Жаль, я в магазине была. А то огребли бы вмиг! Катились бы под горку, мало б не показалось.

Я поспешно спрятал улыбку. «Эта — может!»

— А что участковый?

— Да, говорят, где-то есть. Только мы его ни разу еще не видали… — девушка вдруг улыбнулась. — А вообще сейчас у нас с местными, вроде, наладилось. И знаешь, кто все порешал? Тюлькина Тамара, самая наша маленькая. Как-то ночью к нам влезть пытались. Стекло разбили, сломали дверь. Потом ушли, испугались чего-то, наверное.

— Или кто-то спугнул.

— Или так, — согласно кивнула Света. — На следующий день, вечером, явились. Уселись во дворе на скамейке, гогочут, мат-перемат. И тут к ним Тамарка. Ма-аленькая, хиленькая, с молотком! Дверь, говорит, нам не почините, а то у нас сил не хватает? Так, представляешь, починили! А на следующий день вставили стекло. И крышу в дровянике перекрыли, чтоб дрова не мокли. Кухня-то у нас на дровах. Притащили рубероид и накрыли! Сказали, век не протечет.

С улицы донесся треск мотоцикла, а затем:

«Мам-ма — ма мам-м Мария ма-а…»

Собеседница оживилась:

— О! Слышишь? «Рикки и Повери». Танцы начались. Ну да, у нас они во дворе чаще. Да и спокойнее.

— Света! Вот ты тут сидишь…

В опустевшую столовую ракетой ворвалась шустрая небольшая девчушка, та самая «пионерка», Тюлькина Тамара:

— Ты тут, а там… Местных на поэтически вечер не затащить!

— Как это, не затащить?

— Да так! Упираются и не идут, — со вздохом пожаловалась Тамара. — Говорят, давайте сразу танцы.

— Эх, не умеешь ты уговаривать! Ладно, пошли…

Я вышел на улицу следом за девчонками. Смеркалось, но было довольно тепло. На двух столбах возле школы вспыхнули тусклые оранжевые фонари.

На лавках сидели местные пацаны, судя по виду — старшеклассники или учащиеся ПТУ. Клеши, куртки с разлапистыми воротниками. Деревня! Впрочем, кое-кто уже был одет по-современному, в вельветках и джинсах.

Матюгались, конечно, не без этого. Курили. Позади виднелись мотоциклы, светло-зеленый «Восход 2М» и ярко-красный «Минск». Самый популярный транспорт! И, главное, доступный. «Восход» стоит четыреста двадцать рублей, «Минск» триста пятьдесят. Из портативного кассетника «Романтик 306», поставленного прямо возле скамейки, доносилась песенка популярного итальянского певца Пупо:

«Джеллато чоколато… ла-ла-ла…»

Короче, про шоколадное мороженое.

— Ребята, добрый вечер! — Светлана подошла к скамейке.

— Привет!

Дальше комиссарша долго не разговаривала. Просто принюхалась и ткнула пальцем в парней:

— Ты! Ты! И ты!

— А можно и я?

— Нет! От тебя вином пахнет, — отрезала девчонка. — Вот трезвым придешь — обязательно. Так! А вы все за мной.

— Куда-а?

— Там увидите! Ну, чего встали-то?

Ушли. Я присел на скамейку, поговорить с оставшимися… Похвалил местный ансамбль, праздник… Так и познакомились. Они меня, кстати, тоже вспомнили.

— А! Так это ты тогда фоткал?

— Говорю же, корреспондент.

— А-а! Еще в газете-то…

Ну, вот она слава! Было приятно.

Пупо в магнитофоне сменился на «Бони М»:

«Багама! Багама мама…»

Кое-кто из парней уже начал танцевать. Из школы подтянулись девчонки. Одна пригласила меня. Симпатичная такая шатеночка. Да все они здесь симпатичные…

«Какой прекрасный ливень, летний ливень…» — запел с кассеты Владимир Кузьмин.

Вскоре вернулись и те трое парней, которых затащили на поэтический вечер. Один, постарше, выглядел несколько смущенно, зато двое других восхищались наперебой!

— А Серый им там стихи читал! Этого… Есенина! Скажи, Серый?

— Серый, че, правда, что ли?

— Ну-у, читал и что? — нарочито грубовато отозвался парень. — Только это не стихи, а песня. У меня на магнитофоне есть. Ну, эта, «Я московский озорной гуляка». Да знаете же!

— А-а! Команда «Альфа»!

— Вот именно.

К курившим на скамейке парням вдруг подбежал какой-то пацаненок. Что-то сказал… И тут же смылся!

Подростки нервно переглянулись…

— Сюда Гога идет! — протянул кто-то. — Гога недавно из тюрьмы вышел…

Глава 12

«Гога, он же Гоша, он же Гора, он же Жора…»

Нет, этот был немного другого типажа. Лицо худое, глаза с прищуром, цепкие, хитрые, зубы желтые, редкие, с щербинкой. Куртка выцветшая, плечи узкие, руки в карманах. Походка пружинистая.

Шел Гога не спеша, немного подволакивал левую ногу. Шел, а сам зыркал глазами, акцентируя каждую деталь. Кто где сидит, сколько всего людей, что с них можно взять?

Знал я таких «супчиков». Не матерые уголовники, а мелкая сошка, однажды попавшая в тюрьму на полгодика за какой-то пустяк и теперь гордившаяся этим так, словно за плечами годы отсидки в одиночке.

Стихли разговоры. Все сразу же напряглись. Даже громкая песня Кузьмина из «Романтика» будто стала тише, уступив место нарастающему напряжению.

И только мне было весело смотреть на этот карнавал.

— Ну что, салаги, веселитесь? — сказал Гога хрипловато, будто после долгой простуды.

Ребята молчали. Гога остановился, оглядел каждого с явным вызовом, проверяя, кто дёрнется, кто стерпит. Потом вытащил из-за уха папироску, щёлкнул зажигалкой, затянулся.

— А этот шкета чьих будет? Нездешний? — сиплым, прокуренным голосом бросил он, останавливаясь прямо передо мной. Запах дешевого портвейна и немытого тела ударил в нос. — Чего, приблудился, вша беспонтовая? Место себе ищешь?

Ребята застыли. Кто-то парней сделал робкий шаг вперед, но я едва заметно мотнул головой, давая понять, что не надо. Сам разберусь. Я специально не встал с лавочки, сохраняя расслабленную позу.

В прошлой жизни я несколько лет отработал спецкором в колониях строгого режима, писал серию репортажей про жизнь заключенных. Я брал интервью и у «воров в законе», и у «смотрящих», и «блатных». Я в совершенстве изучил этот убогий словарик и мог спокойно «по фене ботать». И Гога тут мне не конкурент. Жалкая шпана по сравнению с теми, с кем мне довелось сидеть за одним столом.

— Я тебя спрашиваю, щенок немытый! — Гога напряг голос, пытаясь добиться реакции.

Не вставая, я медленно поднял на него глаза. И спокойно, немного скучающим голосом ответил:

— Бажбан липовый, ты жужу из себя не строй тут, — совсем тихо произнес я, но с каждым новым слово увеличивая громкость. — Кандыба клозетная, фуфел проткнутый, не базлай и не барахли попусту, пока бебики не потушили и гудок не порвали. Ты кто по масти будешь? Авторитета строишь? Не по понятиям это. Ты горбатого лепишь, бельмондо ржавый! Баландер ты опущенный, по вечерам в ансамбле сосулек выступающий, а не фраер честный! За такое суровый спрос будет. Че притих? Алямс-тралямс!

— Я… ты… — глаза Гоги стали круглыми. Он заикал, не зная, что сказать. — Ты че, из блатных что ли?

— Кто я такой, я не тебе отвечать обязан, шерсть ты медвежья! Рычаги включил, и ломись на кормушку, пока пакли не обломали! Живо! А не то арбуз тебе не разобьем! Че ты хлеборезку свою выпучил? Не понял?

— Дак я это… ты не обессудь, попутал, фраерок, — заикаясь, вымолвил Гога.

— Ты кого фраером обозвал, тина болотная?! — зарычал я, поднимаясь. — Пашка, подай литовку, я сейчас этому маслобою грызло располосую! Че ты лопухи развесил? Не понял с первого раза? Брысь!

Гога попятился назад. Споткнулся, растянулся на земле. С кармана посыпалась мелочь и какие-то бумажки. Гога быстро поднялся и припустил прочь под общий смех, даже не удосужившись собрать свое барахло.

— Ты как это… так его? — спросил кто-то из парней, с удивлением глядя на меня.

— Да так, — отмахнулся я, снова садясь на скамейку. — Болтун-провокатор, язык подвешен, а понятий ноль. С такими разговор короткий.

— Ты что, сидел? — совсем тихо пролепетала девушка, испуганно глянув на меня.

— Нет, — с трудом сдерживая смех, ответил я. — Просто… в книжке одной вычитал!

— Дашь почитать? — тут же напали на меня со всех сторон ребята.

— Да вы что! — урезонила их Света, подойдя к нам — ей уже доложили о случившемся, и она пришла разбираться, но опоздала. — За такие книжки вам знаете, что будет? Отряду «Бригантина» нельзя такими словечками выражаться!

И строго посмотрела на меня.

— Александр…

— Света, не переживай. Все нормально.

— А что делать с этим? — спросил кто-то из парней, показывая на рассыпанную мелочь из кармана Гоги.

— Нужно собрать и потом ему вернуть, — ответила Света. — Это его деньги.

— Как же, его! — усмехнулся кто-то. — Он вчера тут весь вечер эти деньги у всех отбирал. Лешку Шихова побил, еще Кольке досталось. Это их деньги. Им и надо отдать.

— Нет, лучше потратить эти деньги на что-то общественно полезное, — предложил другой парень. — Например, девчонкам фломастеры купим! Они стенгазету рисуют, им пригодится.

— Что за ерунда? Какие еще фломастеры? Лучше давайте портвейна купим!

— Какой еще портвейн?!

Ребята принялись спорить как поступить с деньгами. Но я их уже не слушал. Мой взгляд был прикован к тому месту, где только что валялся Гога. Среди пыли и травинок лежала не только мелочь. Там была сложенная в несколько раз потрёпанная бумажка. Та, что выпала у него из кармана.

— Постойте, — сказал я и подошёл, поднял записку.

Это был клочок бумаги с колхозным штампом в углу — «Колхоз „Золотая Нива“». Почерк был твёрдый, начальственный, с сильным нажимом.

«Гога. Явись сегодня в 23:30 к задним воротам склада № 2. Возьми пару своих крепких ребят. Будет работа — грузить коробки. Оплата наличными, по десять рублей с носа. Только чтоб тихо и никто не видел. Евшаков.»

Я перечитал текст дважды. И всё стало на свои места. Света оказалась права, в студенческой еде и в самом деле недобор продуктов. Потому что председатель банально ворует провизию. Сливает со склада то, что должно идти студентам на котёл. А грузить награбленное зовёт Гогу.

Ну ничего, тебя мы живо прижмем. Будет тебе репортаж про сбор картошки с полей твоего колхоза!

Я медленно сложил записку и сунул её в карман.

— Сань, что там? — спросила Света, подходя.

— Ничего, — я сделал безразличное лицо. — Чек из ларька. Выброшу.

Но в голове уже зрел план.

Я посмотрел на часы. До половины двенадцатого ночи было ещё уйма времени. Но нужно подготовиться.

— Ладно, ребята, мне пора, — сказал я, поднимаясь. — Дела есть.

— Какие еще дела? Вечер же в самом разгаре! — удивились мне.

— Журналисткие, — ухмыльнулся я. — Готовить материал к следующему номеру.

Я отошел от компании, оставив за спиной шум и смех. Почувствовал адреналин и азарт. Наконец что-то нормальное, а не эти рафинированные статьи про картошку и колхоз!

Но мне нужны доказательства. Обязательно нужно взять с собой фотоаппарат. Только вот как быть со вспышкой? Так фоткать? Нелепо и невозможно. Заметят. Придется разбираться с диафрагмой фотоаппарата и выставлять длинную выдержку. Эх, не фотограф я! Но буду рисковать.

***

Кусты шиповника у задних ворот склада № 2 кололи руки и цеплялись за куртку. Я сидел на корточках, прижимая к груди фотоаппарат, с нетерпением вглядываясь в полосу света от единственного фонаря, освещавшего грязную площадку перед складом.

Воздух остыл, от ближайших полей тянуло сыростью и прелой травой. Где-то далеко кричала какая-то ночная птица. Я проверил настройки камеры в сотый раз: выдержка, диафрагма. Снимать ночью на советскую пленку та еще лотерея. Вспышку я не взял, она бы меня сразу выдала. Придется надеяться на свет фар и тот самый одинокий фонарь. Ну и на луну. Повезло и погода была хорошей — ни единого облачка на небе.

Внезапно в тишине пророкотал мотор. Я затаил дыхание. На площадку, подпрыгивая на ухабах, выкатился потрёпанный «Москвич-412». Он резко затормозил, из него вывалился Гога. Он был пьян.

Пошатываясь, Гога что-то невнятно пробормотал себе под нос. Потом встал у колеса и начал мочится.

Его «крепкие ребята» так и не появились. Видимо, после моего разгрома его авторитет сильно пошатнулся, и никто не захотел идти с ним на ночную авантюру. А может и сам Гога пожадничал делить общую выручку на всех и решил все забрать себе.

Дверь подсобки со скрипом открылась, и на площадку вышел председатель Евшаков.

— Ты один? — его голос прозвучал резко и громко в ночной тишине. — Где же остальные? Я же сказал, еще кого-то взять!

Гога что-то промычал в ответ, бессвязно размахивая руками. Евшаков смерил его взглядом, полным презрения и злости.

— Ты что, пьяный?

— Я чуть-чуть, только горло смочить!

— Ах ты, шантрапа пьяная… Кто грузить будет, я тебя спрашиваю?

— Вдвоем справимся! — промямлил тот.

— Вдвоем! Ты на ногах еле держишься! Еще и за руль в таком состоянии садился? — зашипел Евшаков, потом, немного успокоившись, махнул рукой. — Ладно, черт с тобой. Придется потаскать. Только смотри, если разобьешь что-нибудь, вычту из оплаты вдвойне!

Председатель нехотя повернулся, звякнул ключами и открыл тяжелый навесной замок на двери склада. Дверь со скрипом отъехала в сторону, открыв черную дыру входа.

И тут началось. Они стали выносить коробки. Гога ковылял, спотыкаясь о собственные ноги, но жажда легких денег, видимо, заставляла его держаться более-менее вертикально. Евшаков, злой и мрачный, работал молча, с каменным лицом, бросая тяжелые деревянные ящики в кузов и багажник «Москвича» с такой силой, что машина покачивалась.

Я поднял «Вилию». Сердце колотилось где-то в горле. Мой палец нажал на спуск.

Щёлк. Фотоаппарат едва слышно щёлкнул. Первый кадр: Евшаков выносит из склада ящик с надписью «Масло сливочное».

Они прошли внутрь склада. Я перебежал в другую заросль, ближе к машине.

Щёлк. Второй кадр: Гога, с перекошенным от натуги лицом, волочит коробку с макаронами. Рядом стоит Евшаков, смотрит на него с нескрываемым отвращением.

Щёлк. Третий кадр: Крупный план. Руки председателя, впившиеся в ящик с тушёнкой. На заднем плане — открытая дверь склада, за которой видны пустые полки.

Я снимал, забыв обо всем. О колючках, о затекших ногах, о риске. Передо мной была история. Настоящая, без приторной сладости лозунгов плакатов. Не приукрашенный отчет о колхозном празднике, а грязная изнанка системы.

Евшаков, заметив, что Гога вот-вот уронит ящик с консервами, схватился за другой конец.

— Да ты что делаешь, остолоп! Аккуратнее!

— Попрошу без оскорблений, — пьяно рявкнул Гога.

— Да заткнись ты! Раскричался тут! Неси давай!

Они понесли коробку вместе, переругиваясь.

Щёлк. Еще один кадр. Два вора, один от власти, другой от улицы, несущие награбленное. Идеальный символ.

Наконец, «Москвич» был забит под завязку. Евшаков, тяжело дыша, захлопнул заднюю дверцу. Он достал из кармана смятые купюры, сунул их Гоге в руку и что-то резко сказал. Тот, почти не глядя, запихал деньги в карман и, пошатываясь, побрел прочь, в темноту, не оглядываясь.

Евшаков еще секунду постоял, оглядывая площадку, потом плюнул, сел за руль и завел мотор. «Москвич» рванул с места и скрылся в ночи, увозя с собой доказательства.

Я остался сидеть в кустах, прижимая к себе фотоаппарат. Внутри него была пленка. Пленка с историей. Теперь осталось только рассказать эту историю всему миру.

***

Николай Семенович сидел за массивным, заваленным бумагами столом и читал. Читал очень долго. Вдумчиво. Молча. Изредка он поправлял очки на переносице, и стекла на мгновение вспыхивали от света лампы под абажуром, скрывая его глаза. Лоб главного редактора еще с первых строк прочертила глубокая борозда, да так и осталась там.

Я сидел напротив на краешке стула, стараясь не скрипеть и не дышать слишком громко. В мозгу стучало:

«Дурак, самоубийца, зачем принес? Кто ты такой? Твоего слова никто не услышит. Сметут. И всё это засунут под сукно, а тебя попросят на выход. Молчать бы надо было…»

Но тут же одернул себя. Молчать? Нет. Молчать — значит быть соучастником. Я уже однажды прошел мимо, в прошлой жизни. Не остановил Гребенюка, не докопался до Коваленко вовремя. И получил пулю в спину. Молчать я больше не намерен. Даже если это бессмысленно.

Редактор наконец отложил исписанные листы. Потом взял в руки фотографии. Разглядывал их еще дольше, поворачивая к свету, вглядываясь в размытые ночные силуэты, в надписи на коробках, в лицо председателя, искаженное злобой и напряжением.

Потом Николай Семенович сложил снимки в аккуратную стопку, положил сверху текст и уставился на меня поверх очков. Его истинные эмоции были скрыты за непроницаемой маской партийного функционера. Смотрел долго, так, что мне окончательно стало не по себе и я потупил взор.

— Воронцов, — начал наконец редактор. — Вы понимаете, что принесли мне?

— Понимаю, Николай Семеныч, — кивнул я, сглотнув комок в горле. — Факты. Доказательства хищения социалистической собственности.

— Фа-акты… — он растянул слово, будто пробуя его на вкус. — Это не просто факты. Это бомба. Очень остро. Очень колко. Такое… — он сделал паузу, подбирая выражение, — такое будет сильно резать глаза. Очень многим людям. Очень. О таком обычно не принято писать.

Мое сердце упало. Вот оно. Сейчас начнется. Отложит в сторону, скажет «не в формате издания», «не время», «надо перепроверить», «компетентные органы разберутся». Стандартный набор отговорок.

— Я… я просто хотел, чтобы правда, — начал было я, но он резко перебил меня.

— Правда? — он усмехнулся, но беззлобно, скорее с какой-то горькой иронией. — Правда, она, брат, как стекловата. Голыми руками ее не возьмешь. Поранишься.

Он помолчал, снова глядя на статью. Потом тяжело вздохнул, снял очки и принялся протирать их носовым платком.

— Председатель колхоза. Делегат райкома. Орденоносец, между прочим. Ты представляешь, какой вой поднимется?

Я уже мысленно собирался встать и уйти, потерпев фиаско. Но тут он неожиданно сказал:

— Но, я это напечатаю.

Я замер, не веря своим ушам.

— Простите, что?

— Напечатаю, — повторил он, водружая очки на нос. Его взгляд стал жестким и решительным. — Не в том виде, как ты принес, конечно. Подкорректируем. Незначительно. Уберем самые острые углы. Назовем его не «вором», а «руководителем, допустившим серьезные нарушения в организации учета и хранения материальных ценностей». Все-таки мы печатное издание, а не соответствующий орган. А вор он или нет — это пусть суд разбирается. Только в его компетенциях так людей называть. И твои личные выводы… их не будет. Будут только факты и фотографии. И вопрос к компетентным органам: как такое могло произойти?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не страх, а нечто другое. Усталую ярость. Опыт. Понимание того, как надо бить, чтобы попасть в цель, а не просто издать громкий звук.

— Разоблачать такое, — продолжил он, упираясь пальцем в текст, — тоже иногда нужно. Чтобы другим неповадно было. И чтобы знали, что «Заря» не только про доярок и субботники. Понял?

Я мог только кивать, ошеломленный. Я готовился к бою, к сопротивлению, а вместо этого получил неожиданного союзника.

— Спасибо, Николай Семенович! Огромное спасибо!

— Не благодари раньше времени, — сухо парировал он. — После выхода статьи тебе спасибо не скажут и руки пожимать не будут. Наживёшь недругов и завистников. Готовься. Звонков будет… и критики. Тот же Серебренников… Ох, чувствую, не обрадуется он такому. Ладно, это уже мои проблемы. Иди, жди верстки. И, Воронцов… — он остановил меня на выходе. — В следующий раз, если что подобное раскопаешь, предупреждай заранее. Ясно?

— Ясно, — кивнул я.

Я уже взялся за ручку двери, мысленно торжествуя, когда голос редактора остановил меня:

— Воронцов! Постой-ка.

Я обернулся. Николай Семенович покопался в одном из ящиков своего стола и с некоторым усилием вытащил оттуда перевязанную бечевкой стопку писем. Он с глухим стуком положил её на край стола.

— Забыл отдать. Это тебе.

Я с недоумением посмотрел сначала на редактора, потом на пачку писем. Конверты были самые разные — от простых серых до цветных, с марками.

— Мне? — искренне удивился я. — Что это?

— Это, брат, народная любовь, — в голосе редактора прозвучала ирония. — Читатели. Отклики.

Он снял очки и снова принялся их протирать, глядя куда-то в пространство.

— На твою фантастическую статью. Про эти… карманные телефоны. Роботов там, автоматизацию. Со всех концов пишут. Ученые, инженеры, студенты, школьники… Кто хвалит, кто ругает, кто советы дает, кто теории свои излагает. Дискуссия, понимаешь, развернулась. Да не шуточная! Не прогадал я значит, что «добро» дал на эту статью.

Я молча посмотрел на пачку. Она была размером с хороший кирпич.

— Людмила Ивановна уже волосы на голове рвет, — хмыкнул редактор. — Места под письма не хватает. Зайди к ней, она тебе еще… э-э-э… три таких же пачки выдаст. Принимай, как говорится, трудовую эстафету.

Я осторожно взял тяжелую пачку. Она была теплой на ощупь, шершавой. И вдруг сообразил — именно поэтому Степан Николаевич не зарубил мою нынешнюю статью про разоблачение председателя колхоза. Редактор понял, что такой мощный теплый отклик на предыдущую статью дают что-то вроде иммунитета от твердолобых кабинетных начальников, которым новая моя статья точно не понравится.

— Спасибо, — пробормотал я, не зная, что еще сказать.

— Не за что, — отмахнулся Степан Николаевич. — Теперь ты звезда. Наш доморощенный фантаст. Только смотри… — он снова посмотрел на меня поверх очков, и его взгляд стал серьезным. — Не зазнавайся. И не забывай, зачем ты сюда пришел.

— Понял, — кивнул я, прижимая к груди бесценный груз.

— И с той статьей… — он кивнул на лежавший на столе материал про председателя-вора, — готовься. После нее писем будет еще больше. Но совсем других. И внимание к тебе будет… пристальное. Очень пристальное. Ты готов к этому?

Я взвесил пачку писем в руках и представил сотни людей, которые поверили в будущее, о котором я написал. А потом посмотрел на стол редактора, где лежала статья, грозившая взорвать настоящее.

И почувствовал странное спокойствие.

— Да, Николай Семеныч. Готов.

***

Дверь в квартиру открылась с привычным скрипом. Привычно пахло жареной картошкой и ещё чем-то сладким — мама, видимо, пекла пирог. Я сбросил куртку и тут же наткнулся на ее встревоженно-возбужденный взгляд.

— Сашенька, ну наконец-то! — она сделала шаг навстречу, понизив голос до шепота. — Папа твой… с ума сошел, по-моему.

— Почему? Что случилось? — я насторожился, мгновенно представив худшее. — Опять сердце?

— Нет. — мама мотнула головой в сторону зала. — Просто твоя статья… Та самая, про будущее… Прочитал вечером, помолчал, помолчал… А потом как зашуршал бумаги, как застучал счетной машинкой! До сих пор сидит, не оторвешь. Ужинал прямо за столом, крошки на чертежи сыпал. Ничего не слышит, ничего не видит.

Я слегка приоткрыл дверь и заглянул в зал.

Отец сидел за своим столом, обычно заваленном радиодеталями и схемами приемников. Но сейчас ничего этого там не было. А на столе, и на полу вокруг него пространство было заполнено множеством исписанных листов с непонятными мне символами и надписями… Отец с циркулем и логарифмической линейкой склонился над листом ватмана, на котором уже проступали контуры какого-то устройства, похожего на раскрытый портсигар.

Он что-то бормотал себе под нос, в такт работе линейки:

— …антенна… проблема с миниатюризацией… эффективность при таком размере будет стремиться к нулю… — он отложил линейку, схватил карандаш и принялся что-то яростно вычислять на отдельном листе. — Нет, с питанием вообще беда… Никель-кадмиевые аккумуляторы… слишком громоздкие, слишком малая емкость… нужен прорыв в химии источников тока… Или снижать энергопотребление…, но как?..

Он замолчал, уставившись в одну точку, будто пытаясь разглядеть решение в потрескавшейся краске на стене.

— …микросхемы… надо уменьшать топологию…, но это же фантастика… хотя… — он вдруг снова оживился и принялся строчить еще быстрее. — Гетеродин… смеситель… проблема синтезатора частоты… чтобы он был стабильным и при этом помещался в карман… бред…

Я стоял, завороженный этим зрелищем. Мой отец, скептик и прагматик, инженер до кончиков пальцев, не просто прочитал мою статью. Он увидел ее. Он принял вызов. Он не спорил, не доказывал, что это невозможно. Он сел и начал решать конкретные инженерные задачи, которые стояли на пути к этой «невозможности».

— …дисплей…, но где его взять? Телевизор «Электроника» целиком не запихнешь… — он провел рукой по лицу, оставив на щеке след от графита. — И клавиатура… кнопочная… контакты должны быть… упругими, долговечными… или сенсорная? Но это уже из области…

Он замер, уставившись на свой чертеж. Потом медленно поднял голову и увидел меня. Его взгляд был остекленевшим, отсутствующим, он смотрел сквозь меня, все еще находясь в мире конденсаторов и резисторов.

— А… Саша… — он моргнул, пытаясь вернуться в реальность. — Ты… это… насчет твоей статьи…

— Да, пап? — я сделал шаг вперед.

— Там насчет размеров, — он ткнул пальцем в чертеж. — Ты написал «карманный». Но карман карману рознь. Имеется в виду нагрудный карман пиджака? Или штанов? Потому что, если штаны, там вообще экстремальные условия по вибрации и механическим воздействиям. Или это будет устройство с ремнем, как портативный магнитофон? Надо определиться.

Я смотрел на него, на его серьезное, озабоченное лицо, испачканное чертежной пылью, и не мог сдержать улыбки.

— Думаю, сначала, как телефон-чемоданчик, только маленький, — осторожно сказал я. — А потом уже до кармана докрутим.

Отец хмыкнул, снова погружаясь в расчеты.

— Чемоданчик… Это уже полегче. Место для аккумулятора есть… Антенну выносную можно… — он снова что-то забормотал, отвернувшись ко мне спиной.

Мама, стоявшая у меня за плечом, вздохнула — то ли с облегчением, то ли с тревогой.

— Ну вот, опять его понесло. Теперь до полуночи не оттащишь. Иди ужинать, Саш, остыло все уже.

Я кивнул и пошел на кухню, оглянувшись на отца. Он снова склонился над своими расчетами, целиком уйдя в мир, который всего сутки назад называл «блажью» и «гаданием на кофейной гуще».

Я понял, что только что одержал самую важную победу. Не в газете, не над председателем-вором. Я достучался до самого главного своего скептика. И он не просто сдался. Он взял в руки карандаш и пошел в атаку на будущее.

Глава 13

Николай Семенович сдержал свое слово, статья вышла уже в середине сентября. Ну, конечно, не с той остротой, к какой я привык там, в будущем, но… для восемьдесят третьего года и это был прорыв! Хотя, казалось бы, и что там такого? Ну, покритиковали зарвавшегося председателя, так, слегка. Даже уголовное дело не возбудили — сочли доказательства недостаточными. Гога, естественно, свидетельствовать против Евшакова отказался, а фотографии были такого качества, что в прокуратуре, как рассказывал потом главред, лишь покачали головой. Так что с точки зрения закона председатель оказался чист…

Однако, по партийной линии Евшаков получил знатного «строгача» и слетел со своей должности белым лебедем! Или черным… Или вообще, хромой уткой. Как бы то ни было, но слетел, и это уже была — победа! Правда, бывшего председателя просто перевели в замы… Да и этого-то могло не быть.

Николай Семенович объяснил, что председатель колхоза вообще-то — должность не номенклатурная, а выборная, его колхозники выбирают на общем собрании. В отличие от того же совхоза, где не председатель, а директор, которого назначают вышестоящие органы — и они же могут и снять.

— Просто у нас, Саша, нынче что колхоз, что совхоз, одинаково, — грустно улыбнулся редактор. — Все подчиняются кому?

Спросил, и сам же ответил:

— Правильно, партии! Потому, как именно партия у нас руководящий и направляющий орган! Вот и вышло с расхитителем этим… Вот же сволочь! Так вот, в наглую, воровать! Хотя… в Узбекистане-то вон, что делается! Сведущие люди рассказывали. Ну, да тебе пока лучше на знать… Ах, Юрий Владимирович, Юрий Владимирович, здоровья бы тебе побольше. Вскрыли бы все гнойники… эх!

Оглянувшись на портрет нынешнего генсека Андропова, главред махнул рукой, и вдруг снова улыбнулся. На это раз весело:

— Ну, что, Саша? Будем тебя внештатным сотрудником оформлять. Так что готовься… И да, там тебе очередной мешок писем. Иди, в канцелярии получи. Звезда ты наша…

Я вышел на улицу в приподнятом настроении. Стоял погожий сентябрьский денек, «бабье лето». Ярко светило солнце. Багряно-золотые деревья роняли листву, в бледно-голубом небе собирались в стаи перелетные птицы. На той стороне улицы виднелась желтая бочка с квасом. И очередь совсем небольшая, человек семь.

Перебежав улицу, я пристроился в очередь и снял куртку. Ту самую джинсовку с черепом. Череп, кстати, пришлось спороть, очень уж нехорошо косился на него Николай Семенович. Понятно, фронтовик. А я дурак. Выпендривался после восьмого класса пришил…

В очереди обсуждали «Боинг». Тот самый, южнокорейский, что вторгся в воздушное пространство СССР и был сбит.

— Да, понятно все — распалялся дедушка в чесучовом пиджаке и соломенной шляпе. — Провокация! Людей не пожалели, сволочи!

— Так это не пассажирский самолет был, а разведывательный! — заметил солидный дядечка в светлом летнем костюме. — Маршал Огарков так про радио и сказал. Спланированная разведывательная акция с целью изучения нашей ПВО!

— Вот ведь, гады! Боремся, боремся за мир, а они…

— А Рейган, Рейган-то? Империя зла, говорит.

— Ой, товарищи! Как бы не было войны!

— А пусть только сунутся! Огребут по самые уши.

— Молодой человек! Э-эй! — отвлекла продавщица. — Спите, что ли? Вам сколько?

— А-а… большой!

— Пожалуйста. Двенадцать копеек.

Я отсчитал гривенник и две копейки, отошел с бокалом в тенечек. Сделал глоток — ох, и вкусно! Да уж, это вам не в пластиковых бутылках!

— Саша… привет!

Я оглянулся, увидев знакомую девушку. Ту самую рослую блондинку в зеленой стройотрядовской куртке и джинсах. Слепикова Светлана, командир студенческого отряда «Бригатина». Ну, там, в колхозе «Золотая Нива», про который я… Кстати, в статье, кроме всего прочего, упоминалось и про стенгазету, и про боевые листки, и про комсомольское собрание…

— Светлана, здравствуй! Все еще в колхозе?

— Так, до конца октября, — улыбнулась девушка. — Квас пьешь? Дай глоточек… Спасибо! Картошка заканчивается, сейчас морковка, турнепс. Работы хватит! Да, у нас новостей — целый воз. Да ты, наверное, знаешь…

Я засмеялся:

— Ну, наверное, не все. Рассказывай!

— Во-первых, большущее тебе спасибо за статью! От всех наших, — на полном серьезе поблагодарила Света. — Ты знаешь, все, все изменилось! Душевые устроили! Тушенки теперь, как положено, еще и картошку разрешили брать. Все равно всю на базу отвозить не успевают! Так что теперь у нас и картофель тушеный, и пюре! Вкусно. И горячий обед.

Изыскали возможность прямо на поле привозить, навес сделали, стол. Участковый теперь к нам через день наведывается, следит за порядком. А Гога и носа не кажет. Ну, тот, который…

— Еще бы он там показался…

Дурак-то дурак, но, откуда у него «Москвич»? Пусть и старый, четыреста двенадцатый, но все же — машина, больше четырех тысяч стоит, даже и подержанная. Да еще, попробуй, купи.

— В общем, спасибо! Ты это… как время будет — приезжай! Мы до конца октября там.

— И вам спасибо за приглашение, — улыбнулся я. — Точно не обещаю, но… если смогу.

На душе было спокойно и радостно. Вот ведь, казалось бы, статья… А как помогла! Батя еще смеялся над журналистами, а вот! Вот же она, настоящая помощь людям!

Эх, радостно, радостно! Жаль, каникулы кончились, и Наташа уехала на учебу. Наверное, сейчас тоже где-то на картошке, как все первокурсники.

Я купил фруктовое мороженное за семь копеек. Сел на лавочку в небольшом скверике, набирал розовую массу деревянной палочкой и думал. Что, если послать газету Наташе? Оба номера, и со статьей о будущем, и вот с этой. Не будет ли это выглядеть хвастовством? Ну-у… если только совсем немного. Так, слегка… Тем более, Наташа за меня так радовалась. А и послать! Черт… адреса-то не знаю… Так ведь, есть, у кого спросить! Наташин дед, Иван Михайлович, он-то, наверняка, дома.

Телефон я помнил наизусть. Доев мороженое, выбросил бумажный стаканчик в урну. Вот и автомат, на углу. Бросив две копейки, я снял трубку и набрал номер.

— Да? — прозвучал знакомый стариковский голос.

Слава Богу, дома!

— А, Саша! Узнал, узнал… А Наташи нет! На учебу уехала… Адрес? Ах, письмо послать… Нет, нет, я не смеюсь, просто… Письма — как-то нетипично для сегодняшней молодежи. Обычно звонят… и то, не часто. Ах, ты же журналист, Наташа рассказывала. Тогда понятно. Значит, записывай… Новоизмайловский проспект, дом шестнадцать, корпус…

***

На следующий день, с утра, меня вновь вызвал редактор. Разговор пошел все о том же, о моей статье.

— Товарищ Серебренников статью оценил, — указав мне на стул, негромко промолвил Николай Семенович. — Но, лично просил меня за тобой приглядывать! Чтоб не наломал дров. А то парень ты молодой, горячий… В общем, так. В обкоме дали добро на продолжение твоей фантастической темы! Серебренников так и сказал, хватит, мол, негатива, пусть будет что-то и позитивное, веселое, бесшабашное даже! Вот именно таки и сказал, «бесшабашное». Фантастическое! Так что, Александр, пиши еще один очерк! Тем более, столько откликов.

— Да с удовольствием! — дернулся я.

— Опять же, от «Боинга», сбитого надо народ отвлечь, — продолжал редактор. — И вот что я думаю! В прошлый раз ты про всякие карманные телефоны-телевизоры писал, про микро-ЭВМ и все такое прочее. А сейчас напиши про другую технику. Про тот же транспорт! Может, машины там уже с ядерными двигателями, летающие автобусы… В общем, ты понимаешь.

— Понимаю.

— А раз понимаешь, вперед! Чтоб к понедельнику было.

О новом очерке я думал почти целый день, отвлекался лишь на погрузку — разгрузку. Нового грузчика пока еще не нашли, а Петрович снова запил.

Дома я тоже думал. Даже сделал кое-какие наброски, но… как мне вдруг показалось, это все было не то. Ну, что там изменилось с транспортом по сравнению в восьмидесятыми? Да по большому-то счету, ничего! Те же корабли, самолеты, поезда. Автомобили все с тем же двигателем внутреннего сгорания. Электромобили, скорее, экзотика. Нет, тут читателя удивить нечем! Что и сказать, научно-технический прогресс повернул куда-то не туда, вместо покорения иных планет, тик-ток с кривляками и котиками. Ну, вот сейчас, в восемьдесят третьем, взять любой научно-технический журнал, тот же «Юный техник» или «Техника Молодежи». Ведь там тоже писали о будущем, о том, откуда я прибыл.

В котором, увы, не было ни подводных городов, ни звездолетов, ни обитаемых станций на Венере и Марсе. Да что там станции! Даже никакого гуманитарного прогресса не было. По-прежнему богатые и бедные, развитые и неразвитые… плюс терроризм и постоянные войны. Все так же убого, как и тысячи лет назад, в каком-нибудь Древнем Египте! Общественного прогресса — ноль. Может быть, люди вообще к нему не способны?

Ага, люди, если бы все зависело от людей! Не от людей все зависит, а от тех, кто у власти. Там, во власти, вроде бы, тоже люди. Две руки, две ноги, и всякие там страсти. Но! Все-таки, это уже не совсем люди, а, скорее функции, биомеханизмы институтов власти.

Отец вот, смартфон изобретает. Загорелся! А что толку в техническом прогрессе. Если люди-то с древних времен не изменились? Взять те же девяностые, которые, между прочим, уже очень скоро наступят. Распад СССР, нищета, в верхах повальное воровство и предательство, разгул бандитизма.

Вот интересно, можно ли всего этого избежать? С помощью технического прогресса вряд ли. Тут другой прогресс нужен, общественный. Еще уместно задуматься о роли личности в истории. Если бы не Горбачев, была бы Перестройка, распад Союза? Наверное, что-то подобное все равно было бы, законы общественного развития объективны, ни на какие заговоры, ни на каких предателей их не спишешь. В самой советской системе что-то пошло наперекосяк, отсюда все проблемы.

Да, так. Однако, и роль личности не стоит отрицать. Вот, если бы тот же Андропов прожил еще десять лет? Или, вместо Горбачева генеральным секретарем стал бы Громыко, или Гришин, или Романов? Изменилось бы что-нибудь? А Бог его знает! Да, наверное…

Хотя, что тут рассуждать? В высшие эшелоны власти мне все равно не пробиться, и ход политики не изменить. А так бы да, уж кое-что подсказал бы! И что СОИ американские чистой воды блеф, и в гонку вооружения ввязываться не надо, и вообще, нечего всю Африку кормить! И войска из ГДР не надо торопиться выводить. Да уж, все мы крепки задним умом! Да уж…

Так что же про транспорт-то написать? Если про то, что было на самом деле, никому не интересно будет.

— Са-аш! Картошку почисти, пожалуйста!

— Ага.

Мама с работы пришла. Принесла в авоське продукты, консервы, «степную» колбасу, хлеб.

— В гастрономе обещали сыр колбасный выбросить по два тридцать. Так стояли, стояли, я и махнула рукой. Чего зря ждать-то? А колбасу, это уже в продмаге. Полпалки в руки давали. И очередь совсем небольшая, представляешь? Да, отец сегодня на работе задержится. Аврал там какой-то у них. Звонил мне на работу, предупредил. Сказал, чтоб без него ужинали.

Я начистил картошки, поставил варить. Дернулся в шкафчик за солью… Увы!

— Мам! А соль-то что, кончилась?

— Ой! Забыла купить! Ну, совсем из головы вылетело. Придется у соседей спросить, в магазин-то уже поздно.

— Так я схожу тогда.

— Давай! И будем ужинать. Раз уж отец…

Внизу, на скамейке у поезда сидел Гребенюк, я заметил его еще из кухни. Спустился:

— Здорово, Серега. Как жизнь?

— А, Сань, привет! — Гребенюк протянул руку. — Жизнь, только держись! Сам-то как?

— Тружусь помаленьку!

— Вот-вот! Все мы трудимся, — засмеялся Серега. — Лошадь тоже трудилась. Побольше других, однако, председателем колхоза не стала! Я вот на практике сейчас, на Механическом, станочником. Сказать по правде, тоска зеленная! Станок древний, все время ломается, да ее и бригадир, черт тот еще… Да! Тебе Метель привет передавала.

— Метель?

Честно говоря, я не очень-то и удивился. Чего-то подобного после той встречи и ждал. Ну, что напомнит о себе как-нибудь. Вот, напомнила.

— Случайно у магазина встретились, — Гребенюк повел плечом. — Она ж в том доме и живет.

— А, так ты снова у «Мелодии» промышлял? — догадался я. — Один или с кем-то на пару? А, впрочем, не хочешь, не отвечай.

Гребенюк неожиданно расхохотался и положил руку мне на плечо:

— Вот за что тебя уважаю, за то, что ты зря в душу не лезешь! А то все, знаешь, как начнут советы давать, только успевай лапшу с ушей смахивать! Ну, да, у «Мелодии» потолклись немного. Правда, без добычи нынче. Снова менты с облавой! Едва ушли… А вечерком сегодня кореш звал в одном деле помочь. Обещал «чирик» за двадцать минут. Машину одну разгрузить. Кстати, хочешь, присоединяйся! Ты ж у нас грузчик!

Я пожал плечами. Как-то все это подозрительно как-то. Червонец за двадцать минут! Явный же криминал. Пусть, верно, и небольшой, но, все-таки.

— Да ты не переживай! — махнул рукой Серега. — Не фургон разгружать, всего-то «Москвичонок». Что-то там тяжелое привезет…

— «Москвич»? — я почему-то насторожился.

— Ну да, старый такой, серо-голубой, с выступающими ручками… Четыреста двенадцатый, во! Водителя зовут то ли Гоша, то ли Гора.

— Может, Гога?

Вот оно! Неужели, еще чем-то промышляет гад?

— Может, и Гога, — кивнув, Гребенюк резко поднял глаза. — А ты его знаешь, что ли?

— Так, — уклончиво отозвался я. — Тот еще подставляла. Я б на твоем месте не пошел.

— Хм, — Серега задумался, даже почесал затылок. — Про то, что подставляла, я не только от тебя слышал. Ладно, поглядим! Тогда заходи вечерком. Сегодня как раз «Рок-посевы»! Сева, Сева Новгородцев, город Лондон Би-Би-Си…

— «Рок-Посевы»? — обрадовался я. — Зайду! А у тебя что, преемник хороший есть?

— Да на старой «Ригонде» запросто ловится! Правда, глушат, да…

— Черт, — уже уходя, я оглянулся у подъезда. — Серег! У вас дома соль есть?

— Так спроси у матери. А, хотя, пошли, что тут зря сидеть-то?

***

«Метель», — поднимаясь по лестнице, думал я. Надо же, вспомнила. Не из простых девочка. Папа в Будапеште. Наверное, какой-нибудь дипломат.

— Саш, соль нашел?

— Ага, — я положил на стол коробочку с солью. — Соседи снизу отсыпали.

— Ты хоть спасибо сказал?

— Обижаешь!

Мама ушла в комнату, послышались позывные программы «Время».

Я еще попытался что-то сочинить, да и просто хотелось дождаться отца. Не дождался. Да и к Гребенюку пора.

— Ма, я к соседям! — уходя, бросил я.

Дверь открыла тетя Вера:

— Проходи, походи, Саша. Сережа там, у себя…

Гребенюк уже сидел перед радиолой с «зеленым глазом» и лихорадочно крутил ручку настройки, пробираясь сквозь обрывки радиопередач и вой глушилок.

— Садись… — обернувшись, он кивнул на диван. — Сейчас… сеча-ас… Ага! Вот оно! Как говорится, есть обычай на Руси ночью слушать Би-Би-Си!

Наконец, послышался отдаленный знакомый голос, словно вынырнул откуда-то из другой Вселенной:

— Добрый вечер друзья! Наша сегодняшняя программа посвящена новым альбомам… Почте все виртуозы тяжелого металла… проката в закрома Родины…

Сначала шла рок-хроника, о «Битлз», «Уингс», об алкогольной смерти Джона Бонэма, бессменного барабанщика «Лед Зеппелин» … Дальше волна ушла, и Серега с остервенением закрутил настройку.

— Стой, стой! — подскочив на диване, азартно закричал я, — Вот, только что была гитара! На Блэкмора похоже, да…

— …с пластинки групп «Рэйнбоу» …

— Вот, я же говорил!

— … альбом группы Эй-Си — Ди-Си… рок-высковольтники… не потерять творческой наэлектризованности… не дать голому нерву заплыть жирком благополучия!

— Черт побери! Хорошо сказал, — восхитился Серега. — Ну, Сева!

Потом еще был Майкл Шенкер… ополоумевший гитарист разбивает стекло дорогого «Мерседеса» дорогой же гитарой… Тяжелый рок, это музыка угнетенной молодежи…

И в конце «Блэк Саббат» с Гилланом… Ну-у, так…

Хорошая была передача, что и говорить. Жаль, что в этот раз как-то музыки было маловато… или мне просто показалось?

Прежде чем вернуться домой, я спустился вниз, к почтовым ящикам. Может, «Юный техник» пришел или там «Смена» с хит-парадом, вечером-то забыл заглянуть. Ни журнала, ни газет, увы, не было. Лежала лишь какая-то официальная бумага… На мое имя!

Я вскрыл конверт.

Повестка! Повестка из военкомата.

Что, уже? Вроде, рановато еще.

Ага, еще не в армию! Пока только на медкомиссию! Явится завтра к девяти ноль-ноль по адресу Моховая, 10. Ну да, так как раз военкомат. Солидное такое здание, старинное, в четыре этажа.

***

— Так-так! — невролог, седенький старичок в белом халате, помахал перед моим носом блестящим молоточком. — Сюда смотрим… Теперь сюда. Голову не поворачиваем! Травмы какие были? Обмороки? Н-да, н-да-а…

Что он там нашел, я не спрашивал, пошел по кабинетам дальше. Еще нужно было пройти хирурга и эндокринолога, а потом терапевта. Народу было не так, чтобы много, но и немало. Такие же парни, как я, шатались туда-сюда по коридору в одних трусах.

Затем председатель комиссии вызвал каждого лично. Войдя, нужно было доложить по форме, как именно, указывалось на табличке, висевшей на двери кабинета.

— Товарищ председатель комиссии, призывник Воронцов…

— Ага, призывник Воронцов, — прочитав результаты обследования сказал он. — Что-то не нравится мне ваша голова! Точно, никаких травм не было? Каких-нибудь там падений?

— Падения были, а как же! И даже не один раз.

Про «Жигули» я не стал рассказывать, к чему? Так вот и отвечал, уклончиво, по принципу: тут помню, ту не помню.

Задав еще пару вопросов, врачи зашушукалось, и председатель велел мне выйти, и через пору минут зайти…

Что я и сделал, снова заглянув в дверь:

— Можно?

— Да-да, заходите, — пригладив седую бородку, приветливо улыбнулся председатель. — Ну, что, призывник Воронцов. Будем вас обследовать! В больничку на недельку положим, томограф, анализы… то, се…

— Что-нибудь серьезное, доктор? — всполошился я.

Врач отмахнулся:

— Вряд ли. Скорее, возрастное. Но, думаю, что в осенний призыв вы уже не успеете. Пойдете на службу весной.

— Вы сказали, в больничку, — я все же продолжал беспокоиться. — Что, прямо сейчас?

— Нет, конечно же. В октябре, наверное, или еще позже. Как будут места… Да не волнуйтесь, молодой человек, мы вас обо всем известим!

До вчера я еще забежал на почту, отправить Наташе бандероль с газетами. Пока очередь, пока оформляли. Хорошо, паспорт был при себе, все ж таки шел-то в военкомат, на комиссию.

По пути заглянул в продовольственный, купил соль. Вдруг мать снова забыла? Еще выкинули майонез. Встал еще в одну очередь, взял две банки, больше в они руки не давали. Майонез, это было хорошо, скоро седьмое ноября, как раз для праздничного салата. Эх, еще бы зеленый горошек «Глобус»!

Домой я возвращался уже в сумерках. Зажглись фонари. И еще что-то нервно било по глазам синим истошным светом.

Мигалка!

У нашего подъезда стоял желтый милицейский «УАЗик», прозываемый в народе «луноходом». Двое сержантов в форме вывели из подъезда Серегу Гребенюка! Вернее, шел-то он сам, просто один милиционер шагал впереди, а второй сзади.

Я бросился было:

— Серега!

— Не положено! — строго осадил сержант.

А дальше все было, как в песне Высоцкого:

— И с размаху кинули в черный «воронок»!

Только «воронок» в нашем случае был желтым…