Курс на СССР: На первую полосу!

Глава 1

В просторном салоне «Волги» я чувствовал себя неуютно. Память прошлого подсказывала, что ничем хорошим это не закончится.

— Ну что, Александр. Не ожидал нашей встречи?

Тихий голос Виктора Сергеевича был обманчиво-приветливым, почти ласковым. И это настораживало. Я собрал всю свою волю, чтобы не дрогнуть, пожал плечами, делая вид, что максимально спокоен и молча уставился в холеное, внезапно потерявшее всю доброжелательность, лицо Виктора Сергеевича.

Я решил, что лучше всего будет прикинуться простым парнем, который вообще не при делах. Такое может прокатить. Но это только в том случае, если он не видел, как я снимал. А по непроницаемому лицу Виктора Сергеевича нельзя догадаться о степени его информированности, так что буду идти ва-банк.

— Честно говоря, нет, — улыбнулся я. — С чего бы?

— «С чего бы…» — он усмехнулся, не спеша достал сигарету и прикурил, выпуская тонкую струйку дыма из сложенных трубочкой губ.

После второй затяжки он посмотрел на меня оценивающе, снова попытался стать приветливым.

— Тебе не предлагаю, — улыбнулся он, пряча пачку сигарет в карман. — Даже если ты куришь.

— Я не курю, — не менее дружелюбно ответил я и добавил. — И практически не пью.

Последнюю фразу, наверное, говорить не стоило бы, учитывая его озабоченность об алкогольном пристрастии его дочери, но, слово не воробей… Он внезапно нахмурился, затушил сигарету и не глядя сунул окурок в пепельницу.

— Вы, молодые люди, всегда думаете, что ваши игры остаются незамеченными, — начал он разговор на общую тему. — Это наивно.

Я молчал, понимая, что любое сказанное слово может быть использовано против меня. Лучше пусть он сначала выговорится.

— У меня есть дочь, Марина, — начал он, глядя в окно. — Уникальная девушка. Талантливая. Но чрезвычайно несдержанная. Импульсивная. Склонная ввязываться в истории, последствия которых даже не удосуживается просчитать.

Он посмотрел на меня, оценивая реакцию. Я сохранял каменное лицо, хотя внутри все бушевало. При чем тут вообще Марина? Я ожидал разговора совсем на другую тему, о слежке, передаче документов, фотографиях… А тут вдруг — Марина… Странно.

— В ее окружении, — голос Виктора Сергеевича стал очень жестким, — слишком много сомнительных личностей. Хиппи, бездельников, потенциальных диссидентов. Я, как отец, не могу позволить ей окончательно погрязнуть в этом болоте. Это может отразиться на моей репутации. За ее социальной жизнью, приходится присматривать.

Тут до меня начало доходить. Медленно, с запозданием, как будто тяжелые шестеренки в голове со скрипом закрутились. Он ничего не знает про мою слежку. И наша встреча очень значима для него, и он хотел поговорить со мной не про шпионаж, не про фотографии. Это откровение обеспокоенного отца. Но о чем он больше беспокоится, о судьбе дочери или своей пошатнувшейся карьере?

— В прошлую пятницу, вечером, — его голос прорезал мои мысли, — она встречалась с тобой в кафе. Вы танцевали. Ты подарил ей цветы. Довольно интимный и в то же время вызывающий жест.

В его глазах читалось не столько гнев, сколько холодное, деловое любопытство. Он выяснял обстоятельства, как следователь на допросе.

— Мне об этом конечно же доложили, — он достал ещё одну сигарету. — И теперь я хочу понять, Александр, что вы за человек и каковы ваши намерения относительно моей дочери. Вы ведь понимаете, что вы не самая лучшая партия для Марины?

После этих слов я испытал невероятное облегчение. Сердце забилось ровнее, а на лицо невольно выползла самая дурацкая улыбка.

«Он ничего не знает о слежке! Его люди наблюдают не за мной, а за Метелью! И они увидели только то, что должны были увидеть. И их доклад о наших поцелуях в кустах заброшенного парка должны были не на шутку обеспокоить отца. Я его понимаю. Сам бы забил тревогу, если бы моя дочь…»

И вдруг дерзкая мысль буквально взорвала мозг. «А ведь это шанс!»

Одержимый безопасностью и репутацией дочери отец даёт мне в руки ключ к скрытой информации, допуск к тайнам, откровенным разговорам в семейном кругу. Проникнув в дом на правах официального претендента на руку дочери, я получу прямой доступ к информации о делах и привычках этого человека. Я мог бы попытаться выяснить, кто тот человек в парке, которому он передает документы, действительно ли он шпион или это какая-то тайная партийная игра. А еще узнать кто еще замешан во всем этом. Ради такого можно постараться.

Правда, эта игра может больно ударить по самооценке Марины. Она может поверить в мои искренние чувства. Хотя она не такая дурочка, понимает, что папа всего лишь даёт ей в руки безопасную «экологически чистую» игрушку. Надеюсь, она сможет мне подыграть. Хотя бы ради того, чтобы позлить своего бывшего и… Наташу.

Мысль о Наташе обожгла меня и легла тяжелым камнем на сердце. Сможет ли она меня понять, даже если я открою перед ней истинную причину моего поведения? Поверит ли? Сможет ли простить фиктивную измену? Ведь мне придётся изображать влюбленного в дочку партийного босса? А это не останется незамеченным в определенных кругах. И разговоры о нашей связи будут будоражить умы горожан. Одни будут радоваться, «как парню повезло», другие осуждать «повёлся на богатенькую», третьи злорадствовать и ждать, когда меня под зад коленом вернут с небес на землю… И Марина не будет смиренно ходить со мной за ручку по благоустроенным аллейкам и паркам. Она будет всячески провоцировать…

«Наташа поймет, — подумал я. — Она очень умный человек, она все поймет. Если я сам ей все объясню, в том числе и про отца Метели. И поможет, если мне понадобится поддержка.»

Виктор Сергеевич внимательно смотрел, как краски меняются на моём лице. Я то бледнел, то краснел, причем совершенно искренне. Наконец он хмыкнул, удовлетворившись произведенным впечатлением. Я понял, что пауза затянулась, надо что-то сказать.

— Марина, — начал я внезапно севшим голосом и прокашлялся. — Она необыкновенная. У нее свой взгляд на мир. И она мне действительно нравится. Серьезно нравится. А наши встречи… они не случайны.

Я рискнул посмотреть ему прямо в глаза, стараясь наполнить свой взгляд максимальной искренностью. Я блефовал, идя ва-банк.

Виктор Сергеевич молчал. Его пронзительный взгляд сканировал мои мысли, пытаясь найти там обман. Но моя «искренность», подкрепленная долей правды (Марина и вправду была необыкновенной, хоть и в другом ключе), видимо, сработала.

Он отвел взгляд в сторону, и на его холеном лице промелькнула растерянность. Редкое чувство для человека, уверенно идущего по жизни. Он явно готовился к трусливому оправданию, даже к откровенному хамству, но никак не к прямому признанию.

— Вот как… — протянул он наконец, и в его голосе впервые появились ноты задумчивости. Он медленно кивнул, как будто собирая пазл у себя в голове. — Это… неожиданно. Но… это хорошо.

Он еще раз кивнул, уже более уверенно, как бы убеждая себя.

— Ты, я посмотрю, парень не глупый. И не из той тусовки всяких шалопаев, — он небрежно махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливого насекомого. — Работаешь, делом занимаешься. Это ценно.

Мои внутренние органы совершили сальто. «На работу ходишь». Значит, он уже проверил. Уточнил. Навел справки. Возможно, даже следил за мной. Эта мысль жгла, как раскаленным железом. Я понял, что каждое мое движение отныне будет под пристальным вниманием. Любой неверный шаг, и игра будет раскрыта.

— Поэтому, — его голос снова стал твердым, начальственным, но теперь в нем звучало не столько угрозы, сколько… условия. — Если уж у вас там что-то такое… серьезное намечается, то дружи. Но чтобы все было прилично. Чтоб я не слышал никаких глупостей. И чтобы ее эта богемная шелупонь не тянула назад. Ты меня понял?

— Вполне, Виктор Сергеевич, — я кивнул, стараясь, чтобы в голосе звучало уважение и готовность следовать правилам. — Я понял.

— Прекрасно, — он кивнул своему человеку, и тот снова открыл дверь. — Свободен. На сегодня все.

Я вышел на улицу, и на этот раз ноги подкосились не от страха, а от осознания чудовищной ответственности за двойную игру, в которую только что ввязался. Я добровольно влез в логово зверя, и теперь предстояло убедить его, что я свой. И все это время помнить, что за мной наблюдают. Постоянно.

Дверь «Волги» захлопнулась, и она бесшумно тронулась с места. Я остался стоять посреди двора, с гудящей головой и тяжелым камнем на душе. Я сделал свой выбор. Теперь предстояло безупречно сыграть свою роль.

***

Утро в редакции началось с привычной суеты. Водитель Федя опоздал на работу и все, кто был свободен подключились к загрузке фургона, чтобы вовремя успеть доставить прессу по торговым точкам. Потом искали среди почты потерявшийся бланк возврата. А потом Николай Степанович срочно собрал всех у себя в кабинете для какого-то важного разговора.

С торжественным, несколько суровым выражением лица он встал у тумбы и зачитал постановление правительства о начале всесоюзной кампании по укреплению трудовой дисциплины.

— Безусловное соблюдение трудового распорядка! Борьба с прогулами и опозданиями! Повышение производительности труда во имя успешного выполнения плановых заданий!

Его не терпящий возражений голос гремел набатом. Людмила Ивановна старательно записывала что-то в блокнот, остальные старались придать своим лицам выражения бдительности и энтузиазма.

— В связи с этим, — Николай Степанович отложил бумагу и окинул присутствующих проницательным взглядом, — в нашей газете с этого номера вводится постоянная новая рубрика «Вся страна на трудовой вахте»! В которой мы будем освещать успехи передовых предприятий города и района в деле укрепления дисциплины и повышения эффективности труда!

В воздухе повисла пауза, густая и тягучая. Все понимали, кому-то предстоит эта «почетная миссия».

Взгляд редактора медленно прополз по лицам и остановился на мне.

— Воронцов! — он произнес это так, будто назначал добровольца. — Это задание для вас. Ваш стиль, ваша энергия как нельзя лучше подходят для освещения такой важной темы. Сегодня же отправляетесь на Завод радиотехнического оборудования. Там уже предупреждены. Пишите о прогрессе, о передовиках, о новых методах организации труда. Материал нужен к пятнице. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было лишь легкое недоумение. Почему я? Почему не кто-то из более опытных сотрудников?

Через час я уже стоял на проходной. Гул машин, запах мазута и металла, потоки рабочих в синих и серых спецовках, типичный образ большого завода. Меня встретил несколько зажатый, но дружелюбный мастер участка, представившийся дядей Мишей.

— Ну, что, журналист, пошли знакомиться с нашей трудовой вахтой? — он хитро подмигнул. — Смотри да записывай. Только, чур, все как есть, без прикрас!

Дядя Миша принялся водить меня по бесконечным цехам.

— Вот, смотри! — он с гордостью указал на громадный станок, выштамповывающий из листа металла какие-то сложные детали. — Пресс кривошипный, усилием в двести пятьдесят тонн! Красавец, а? Видишь, как шпарит?

Щелк. «Зенит» зафиксировал кадр.

«Снимки, где Виктор Сергеевич передает документы стоит придержать, — внезапнопронеслось в мозгу. — Те снимки мой главный козырь. Если я разыграю его сейчас, я останусь ни с чем. А так, это моя защита».

— А здесь гальванический цех, — дядя Миша понизил голос, будто делясь секретом. — Здесь печатные платы покрываются особым составом, чтоб не окислялись. Тут тише, чем в других цехах, но воздух… знаешь, химия. Не каждый выдержит.

Одуряюще воняло кислотой и чем-то сладковатым. Женщины в белых халатах и респираторах, похожие на хирургов, молча работали, наклонившись над ваннами с разноцветными жидкостями. Их руки в толстых резиновых перчатках ловко орудовали щипцами, опуская в растворы зеленые прямоугольники плат. Я поймал в объектив взгляд одной из них: усталый, но внимательный, устремленный на контрольные лампочки прибора.

— Красота, да? — дядя Миша посмотрел на них с отеческой нежностью. — Золотые руки. Чуть дрогнет рука, брак. А брак у нас не любят.

Щелк. Еще один портрет. Не парадный. Тяжелый взгляд, скрытый под маской.

«К тому же один передающий документы человек, это еще не вся сеть. — мысли о разоблачении шпионской деятельности Виктора Сергеевича не давали мне покоя. — Это верхушка айсберга. Если я сейчас все сорву, я никогда не узнаю, кто тот человек на скамейке, кому именно идут эти бумаги, какова вся цепочка. А вот мое новое положение „почти своего“, дает мне шанс это выяснить. Узнать больше. Собрать неопровержимые доказательства уже не одной встречи, а всей их деятельности. Новое редакционное задание даёт мне возможность увидеть множество людей. Возможно, я смогу опознать того самого человека. Где-то же он работает?».

— Ну, а это сердце нашего завода, сборочный цех! — взмахом руки он показал огромное пространство, где по конвейерной ленте, как по реке, плыли, нарастая как снежный ком, будущие радиоприемники. — Видишь, в начале конвейера голые корпуса, а с другого, уже готовый продукт! Как в сказке!

Десятки людей, в основном женщины, сидели по обе стороны ленты, выполняя определенную операцию. Одни гибкими, как у пианистов пальцами, быстро и точно вставляли какие-то детали, другие, припаивали какие-то проводки, третьи проверяли тестерами. Гул голосов смешивался с шипением паяльников и многоголосой музыкой на пункте ОТК.

Я сделал несколько снимков конвейера и с грустью подумал, что через несколько лет всех этих уставших женщин заменят высокоточные роботы, и они останутся без работы. Надо будет написать об этом новую статью в фантастический раздел.

На волне «Маяка» диктор солидным голосом вещал об успехах в угольной промышленности.

— Весь Союз наши приемники слушает! — не без гордости сказал дядя Миша. — И не только. На экспорт идем. В Болгарию, в ГДР, даже, слышал, в Монголию. Наша марка «Орбита» везде котируется!

— А тут наш «Коля-изобретатель» где-то шныряет, — понизив голос, сказал дядя Миша, оглядываясь по сторонам. — Предупреждал же его, не отвлекай народ, план горит! А он со своими чертежами… Эх, парень он хороший, но с дисциплиной у него беда. Голова варит, вечно со своими рацпредложениями, а начальству это не нравится. Любят, чтоб все по инструкции.

Мы обошли цех, и я увидел того самого Колю. Он стоял рядом с одной из сборщиц и, показывая ей схему, что-то живо объяснял. Девушка кивала, улыбалась, потом они вместе склонились над платой. Мастер только вздохнул, но не стал их одергивать.

Мне стало интересно. Я протиснулся между столами сборщиц, стараясь не задеть хрупкие конструкции. Коля, молодой парень в очках с толстыми линзами, с увлечением что-то чертил на схеме, показывая пальцем на плату.

— Подожди, вот видишь, классическая RС-цепочка здесь задает постоянную времени, но из-за габаритов электролитов мы в тупике! — его глаза горели за стеклами очков. — А если бы нам удалось применить не полярные конденсаторы с высокой удельной емкостью, но с малым током утечки… Допустим, на основе тантала или даже новые керамические с многослойной структурой, типа «эм-эл-эс-эс»… Представляешь, какой бы рывок был!

Я слушал, и в голове что-то щелкнуло. Не полярные… малые габариты… высокая емкость… Эти слова странным эхом отозвались воспоминанием о разговоре с отцом и его разработке портативного телефона.

— Я извиняюсь… — вежливо перебил я его. — Вы утверждаете, что можно сделать ту же схему, но в разы меньше?

— В разы! — Коля выпрямился, с энтузиазмом размахивая карандашом. — Не в разы, а на порядки! Представьте печатную плату, где вместо этих банок-электролитов стоят чип-компоненты размером с рисовое зерно! Плотность монтажа взлетит до небес! Частоту можно поднять, потребление снизить…

А ведь парень то настоящий гений! Видно, что соображает, хоть и интуитивно. А числится на заводе простым лаборантом. Вот кому нужно дорогу расчищать, давая возможность творить и изобретать, а не всем этим толстолобым начальникам.

Отец. Его телефон. Громоздкий, с диском, но уже работающий. Отец говорил о проблемах с элементной базой, о том, что не может сделать аппарат достаточно компактным и энергоэффективным.

А если этих двух гениев свести вместе?

— Николай, — я понизил голос, чтобы нас не слышал мастер. — А если бы у вас были… ну, скажем, не просто идеи, а уже готовые наработки по портативной связи? Смогли бы вы применить свои знания о компактных компонентах, чтобы помочь с… ну, с миниатюризацией?

Коля на мгновение замер, его взгляд стал пристальным и очень серьезным. Он снял очки, протер их краем спецовки. Даже глянул на дядю Мишу.

Тот лишь пожал плечами, тихо произнес:

— Это из редакции… журналист…

— Я не совсем понимаю… Вы о чем? — спросил он тихо, без тени прежнего увлечения. — Какие наработки? Чьи? Разве они есть?

— Допустим, есть один инженер. Он… мой знакомый. Он работает над переносным телефоном. Уже есть работающий прототип, но он большой, как кирпич. И этот человек жалуется, что не хватает именно подходящей элементной базы, чтобы сделать его меньше. Вы только что описали как раз то, что ему нужно. Вот я и подумал…

Лицо Коли преобразилось. В нем появилась жадная, профессиональная заинтересованность.

— Работающий прототип? С выходом на городскую сеть? Без проводов? — он засыпал меня вопросами. — Какая схема модуляции? Аналоговая? Импульсная? Какая несущая? ДМВ?

— Я… я не вдавался в такие подробности, — честно признался я. — Но он точно в тупике из-за размеров и энергопотребления.

Коля свистнул.

— Да я бы… я бы ему такое понапридумывал! — он снова загорелся. — Только показать бы мне его наработки! Хотя бы схемы! Мы бы с ним… мы бы вдвоем всю отрасль перевернули! Представляете — телефон, который действительно можно носить с собой в кармане! Не рацию, а именно телефон! Я кстати, о таком в журнале недавно читал, в «Знамени». Рассказ там был такой фантастический.

Идея, дикая и гениальная, родилась в моей голове мгновенно, как вспышка. Отец — гениальный практик, но, возможно, замыленный глаз и нехватка свежих идей. Коля — молодой, голодный до прорывов теоретик, запертый в рамках завода и не имеющий возможности применения своим идеям.

— Так вы хотите с ним познакомиться? — выпалил я. — Я могу это устроить.

Коля посмотрел на меня так, будто я предложил ему полететь на Луну.

— Вы… Вы серьезно? — он прошептал, озираясь. — А как же… работа? Начальство? Они же… — он мотнул головой в сторону дяди Миши. — Они тут за план гонят, а я со своими идеями… Меня и так на низкую ставку поставили за «невыполнение норм рационализаторских предложений».

— Это верно, — строго сказал дядя Миша. — Коля у нас в отстающих. Ему нельзя отвлекаться. Он все время и так в облаках летает… Вы же сами статью пишите про таких вот?

— Так можно же ведь и после работы этим заниматься…

Коля кивнул с такой силой, что очки чуть не слетели с его носа.

Я отошел от него, разум пульсировал от осознания дерзости замысла. Ускорить появление сотовой связи на годы, а может и на десятилетия! Свести вместе двух гениев, которых разделяла бюрократическая система! Это была именно та «теория малых дел», о которой я размышлял. Не пытаться в одиночку остановить махину истории, а тихо, незаметно подтолкнуть ее в нужном направлении в одной, но очень важной точке.

И кто знает, может этот самый портативный телефон однажды поможет мне предотвратить куда более страшные вещи.

Глава 2

Магазин «Спорттовары» находился на проспекте Куйбышева, занимая весь первый этаж типовой девятиэтажки. Мы с коллегой, Серегой Плотниковым, приехали сюда на троллейбусе, делать репортаж о трудовом коллективе. Не о простом, конечно, коллективе, а о правофланговом, обладателем переходящего Красного знамени за успехи в социалистическом соревновании. В свете сложившейся международной обстановки и обострения «холодной войны» такие вот репортажи, как заявил главред, «были сейчас нужны, как воздух»! Народ же надо хоть как-то взбодрить.

Директор магазина, моложавый, но с большими залысинами, мужчина лет сорока в голубых джинсах «Риорда» и коричневом индийском джемпере, был заранее предупреждён о нашем визите и встретил нас вполне радушно.

— Из газеты? Ну, что же, пройдемте, товарищи, — он пригласил нас в свой кабинет. — Сейчас я соберу коллектив.

— Нет, нет, — замахал руками Плотников. — Мы их снимем, так сказать, в рабочей обстановке. Ну, и у кого-то возьмем интервью.

Так мы с Серегой и договорились, он снимает, я беру интервью. Мы и «вооружились» соответственно: Серега зеркалкой «Зенит», а я редакционным магнитофоном «Легенда 404». Музыку он воспроизводил плохо, почти не выдавая басов, поэтому использовался исключительно как диктофон, из-за своих относительно компактных размеров.

Было часов десять утра, покупателей в магазине было мало, опасались облав. Все боролись за трудовую дисциплину. Сотрудники милиции и «компетентных органов» задерживали людей, посещавших магазины в рабочее время, устанавливали личность. А тем, у кого не было официальной справки с печатью от отдела кадров предприятия, на котором работал человек, о сменной работе или нахождении в отпуске, могли «телегу» на работу прислать, а это и до «строгача» недалеко. Получишь такой, вот и остался без премии, и отпуск, как шутили остряки — «в мартобре», а то и из списка на квартиру, машину, и прочие материальные дефициты исключат, и в очереди на детский сад подвинут. И тяжесть наказания зависела от чиновника, желающего сделать карьеру, выслужившись перед вышестоящим количеством «принятых мер». Редко когда пытались отстоять «провинившегося сотрудника», опасаясь «попасть на карандаш», разве что «своего» или очень ценного или заслуженного.

Возможно, правильно Андропов закручивал гайки? А черт его… Но торговля от этого несколько страдала. Рабочие часы магазинов и многих предприятий совпадали, люди не могли купить необходимый товар. Поэтому в выходные наблюдались настоящие давки. Люди бегали по магазинам, выстаивали в многочасовых очередях, а магазины «выбрасывали дефицит», чтобы хоть как-то выполнить план. И все были до предела напряжены. Нервы, склоки, доходило до драк и взаимных оскорблений.

— Вот! Мельникова Ирина Петровна, — сопровождающий нас директор представил, худощавую женщину средних лет, с перманентом и значком отличника советской торговли на лацкане серо-голубого халата. — Старший продавец, председатель профкома… И очень ответственный работник!

— Ой, ну вы и скажете, Игорь Сергеевич! — продавщица наигранно засмущалась.

Серега приготовился к съёмке, выбирая лучший ракурс. Я вытащил микрофон, и, соблюдая субординацию, спросил больше для порядка:

— Разрешите, Игорь Сергеевич?

— Да-да, пожалуйста, — он просто светился довольством, что ему уделено столько внимания.

— Ирина Петровна! Что, в основном, покупают?

— Ну, у нас же туристский отдел… — Ирина Петровна замялась. — Обувь хорошо идет, туристские ботинки, кеды…

Честно говоря, отдел выглядел скудновато, и напарник давно подавал мне знаки, кивая на мотоциклы, расставленные вдоль выходившей на улицу витрины. Да, вот там имелось, что поснимать, там была фактура! Мотоциклы, словно стреноженные кони, поблескивали в каркасах из досок: бело-голубая «Иж-Планета», желтая «Иж-Планета Спорт», внешне похожая на «иномарку»…

Дальше располагалась техника попроще: синий «Восход 3» и ярко-красный «Минск». Между ними стояли двое парней, судя по болоньевым курточкам и кримпленовым клешам, из сельской местности. Видать, приценивались…

Я быстренько подошел ближе:

— Здравствуйте, молодые люди! Выбираете мотоцикл?

— Дак это… — вытаращив глаза начал один, озираясь по сторонам. — Вот… отгулы. Приехали…

Он судорожно принялся шарить по карманам в поисках справки, но я жестом остановил его и тихо сказал «мы не из той структуры». Он заулыбался и посмотрел на своего товарища, крепкого патлатого блондина.

Разговаривали они очень фактурно, больше жестами, видать, боялись слов-паразитов. Вылезет ведь иногда что-нибудь этакое, за что могут и мелкое хулиганство пришпилить. Потом доказывай, что ты не матом ругался, а просто использовал кое-какие слова для выражения эмоций и связки подлежащего со сказуемым в сложносоставном предложении.

Получилось примерно так:

— Да, мотоцикл приехали покупать. Скажи, Леха?

— Ну, это… угу…

— Вот и думаем… «Восход», конечно, посолиднее, но он и дороже, четыреста с чем-то… «Минск» же и надежнее, и всего триста пятьдесят! Лех, бери уже «Минск» да поедем!

Между тем, ушлый журналюга Плотников уже подманивал меня к отделу «Рыболов-спортсмен», где уже собралось изрядное количество пенсионеров, среди которых я заметил худощавого светловолосого парня, показавшегося мне знакомым. Коричневые вельветки, курточка… очки с толстыми линзами… Черт возьми! Да это же тот самый, с завода электроники, ленивый гений…

— Николай!

Парень не реагировал, что-то рассматривая в витрине…

— Коля!

А вот на «Колю» тут же обернулся, поправил очки.

— Товарищ… э-э… корреспондент… А у меня отгул сегодня!

— А мы вот, работаем! — улыбнулся я. — Про магазин что-нибудь хорошее скажете?

— Ну, да, — Коля тоже заулыбался. — Я тут блесны беру, лески, поплавки…

— То есть, вы — заядлый рыбак?

— Ну, не сказал бы… — сняв очки, парнишка протер их носовым платком и близоруко прищурился. — Просто люблю иногда удочку закинуть и поразмышлять…

— А где обычно ловите?

— Ну, обычно на Красной.

— На Красной? Да там и клева-то нет.

Речка Красная, мелкая и каменистая, протекала совсем рядом с городом, пешком можно был дойти. Впрочем, наверное, именно эта доступность многих и привлекала, хотя, кроме ершей и мелких окуньков там отродясь ничего не водилось.

— Вы бы лучше тогда в «Золотую ниву»! — посоветовал я. — Река, озера… Вот там рыба, так рыба…

— Туда ехать надо, — Коля развел руками и мечтательно добавил. — А так-то да, хорошо, красиво и клев… Но, в автобус на выходных столько народу набьется! Куда там с удочками, с ведром…

— Так поехали на машине! — неожиданно предложил я. — У моего дядюшки «Запор» «ушастый». Машина-зверь, долетим мигом. Он как раз в воскресенье на рыбалку собрался.

— В воскресенье, говорите… — Николай обрадовался, но вежливо добавил. — А, удобно ли будет?

— Вполне! И это… Давай на «ты» уже? — я протянул руку. — Саша.

— Хромов, Николай… Коля…

— Так что в воскресенье встречаемся в пять утра! За тобой куда подъехать?

— Переулок Римского-Корсакова знаете… знаешь? Ну, где музыкальная школа…

— А! Недалеко от Маяковского… Хорошо! Очень даже удобно, да.

Вот! А я все думал, как свести двух промышленно-электронных гениев, отца и этого Колю. Наитие пришло сразу же, как только я увидел изобретателя у витрины с блеснами и рыболовными крючками.

Рыбалка! Самое то, что надо. Общая точка соприкосновения, разговоры…

И ведь сработало! На рыбалку уговорились…

Осталось только уговорить дядю Витю… Впрочем, это труда не составляло: насколько я помнил из своей «прошлой» жизни, дядюшка был заядлый рыбак и частенько звал отца на рыбалку. Ну, и меня тоже, но я… Я не рыбак был, это уж точно.

Дяде Вите я позвонил вечером, и, конечно же уговорил. Правда, попросил перезвонить отцу, но не говорить, что это моя идея.

— Просто вот, захотелось вытащить отца на природу, — пояснил я. — А то заработался совсем.

— Это уж точно, — согласился дядя Витя. — Заработался.

Дядюшка рассмеялся в трубку и тотчас же перезвонил.

— Тебя! — я позвал отца в коридор. — Дядя Витя.

— Ага… Ага… Ага! Ну-у… спрошу у супруги… — не кладя трубку, родитель крикнул в комнату. — Надь! Тут это… Виктор… На рыбалку в воскресенье зовет. Я, наверное, поеду…

— И я с вами прокачусь, — тут же сообщил я. — Видовые фотки для редакции поснимаю… Ну и порыбачу заодно, а что?

— О! — положив трубку, обрадовано воскликнул отец. — Вот это другое дело. Теперь уж точно поедем.

— Со мной еще приятель будет, с завода, инженер… Рыбак заядлый! Я дядю Витю предупрежу.

— Инженер? С завода? — родитель вскинул глаза. — Ну, поговорить хоть будет о чем. А то слушай Витькины байки! Щуку он на двадцать кило выловил, ага, как же…

***

Занимаясь всеми делами, я прекрасно понимал, что не следовало забывать о Метели! Точнее, об ее высокопоставленном папаше, Викторе Сергеевиче, шпионе. Нужно было стать для этой семьи своим… Но тут появлялся весьма серьезный вопрос: насколько далеко я готов был зайти? Вопрос отнюдь не праздный, Метель девушка взбалмошная и непредсказуемая. Если что… как потом смотреть в глаза Наташе? Однако, дилемма.

Тем не менее, с Мариной следовало периодически встречаться, иначе ее отец, наверняка, заподозрил бы что-то неладное. Памятуя об этом, в субботу, сразу после работы, я заглянул в заброшенный сквер на Пролетарской… на тусовку…

Ничего не изменилось. Все так же горел костер, ходила по кругу бутылка портвейна, и Виталик — Леннон слабым своим голоском напевал что-то отдаленно рок-н-рольное:

— Девочка сегодня в баре, девочке пятнадцать ле-ет…

Метели не было. Ну, она как та кошка, которая гуляет сама по себе…

— О, Саня! — оборвав песню, Леннон протянул руку. — Давненько не заглядывал.

— Так соскучился! Что-то Метели не видать…

Поздоровавшись со всеми, я сделал глоток из горлышка.

— Вкусное вино!

— А у Метели вторая днюха скоро, — Леннон хмыкнул и тоже хлебнул портвешка. — Видно, готовится.

— Вторая днюха? — удивленно переспросил я. — Это как это?

— Ну, она там чуть не угорела в детстве, в бане, — пояснил Виталик. — Едва откачали. Вот и отмечает иногда… Не со всеми, и не для всех. Но, подарки принимает. Мы вот думаем, что ей от всех нас подарить? У нее же все есть!

— Так песню хором спойте, — я усмехнулся. — Ее любимую, ежели таковая есть.

— У нее, вообще-то, много любимых, — протянул кто-то из парней. — Тот же «Пинк Флойд»…

— А из русских?

— Из русских… Не знаю. «Динамик», кажется. «Капюшон» или что-то такое… Хотя, вру! Что-то новое, из последних… Какая-то «Коломбина», что ли. В общем, этой песни еще нигде нет!

«Коломбина»… Я постарался запомнить. Коли уж с Метелью, так или иначе, придется общаться.

***

В тот день Метель таки не появилась, и вечером я заглянул к соседу, Сереге Гребенюку. Правда, сразу предупредил, что ненадолго.

— Вот, ты всегда так! — Серега махнул рукой и потопал на кухню, за наливкой. На этот раз оказалась вишневая.

— Только пару рюмочек! — предупредил я. — Максимум три.

— Да ла-а-адно!

Вообще-то, я нынче заглянул к соседу не просто так, от нечего делать, нужно было кое-что спросить. Кое-что, в чем Гребенюк неплохо разбирался.

— Серег… Знаешь такую группу — «Динамик»?

— Да есть у меня их концерт в Кирове. Прошлогодний. Так… реггей, новая волна…

— А новых записей нету?

— Нету. Они распались, кажется… А ты что ищешь-то?

— Новый альбом. Какую-то «Коломбину»… — я пожал плечами и рассмеялся. — Которой еще ни у кого нету!

— Ну, у кого нету, а у кого, может, и есть, — наливая вишневку, хмыкнул Серега. — Есть у меня один чувак, работает в ателье звукозаписи… Так у них, знаешь, что хочешь! Но, за приличные бабки! Хочешь, так я для тебя спрошу.

— Спроси! Заплачу сразу.

— Заметано! — Гребенюк улыбнулся. — Тебе на бобине или кассете?

— Да лучше на кассете, конечно. Знаешь, такая красная, «Сони», как раз подойдет!

Бобинника я что-то в комнате у Метели не заметил, что и понятно, все-таки девушка, зачем ей с бобинами возиться? А вот кассетник, наверняка, есть, «Шарп» или та же «Сонька».

Ничего странного в том, что такой записной неформалке, как Метель нравится отечественный исполнитель, я тоже не видел, как раз сейчас и начиналась популярность русского рока. Причем рок-клубовские группы, бывшие уже и тогда первый состав «Кино», «Аквариум», ДДТ и прочие, в восемьдесят третьем были известны лишь узкому кругу фанатов, массового слушателя они обретут годика через два-три. Сейчас же бал правили «Карнавал», «Динамик», «Рок-сентябрь».

***

Красный «ушастый» «Запорожец» я заметил еще из окна кухни. Уже приехал, уже стоял под фонарем.

Мы с отцом собрались еще с вечера, но, как это всегда и бывает, поднявшись в четыре утра, вспомнили, что много чего забыли, и принялись бегать по всей квартире искать. Фонарик на круглых батарейках «Приедем-то затемно!», болоньевый плащик «а вдруг дождь?», даже банку тушенки на случай «если не будет клева». Тушенку прихватил я, на рыбалку ведь ее можно было, в отличие от рыбных консервов. Вот, если возьмешь всякой там кильки в томате, бычков, точно, клева не будет. Примета верная!

Отец еще прихватил бутылку какой-то новомодной водки с зеленой этикеткой. В магазинах она появилась совсем недавно, и стоила всего четыре рубля семьдесят копеек, в отличие от прежней самой дешевой «Русской» за пять тридцать. По вкусу водка, как водка, в народе ее сразу же прозвали «андроповкой». Многие даже оценили некоторое своеобразное удобство: на пятерку можно было купить бутылку и еще оставалось тридцать копеек на закуску, тот же плавленый сырок.

— А, явились, не запылились! — радостно приветствовал дядя Витя.

Весьма колоритная фигура. Этакий плотненький жизнелюб лет пятидесяти, всегда напоминавший мне знаменитого Тартарена из Тараскона. Круглое добродушное лицо, небольшие усы, красноватые щеки. Некогда пышные кудри с годами сильно поредели, впрочем, дядюшка не обращал на это внимания. Работал он кладовщиком в ДРСУ, и мог иногда доставать запчасти, но у нас ни машины, ни мотоцикла не было, и запчасти были ни к чему.

Стояло хмурое ноябрьское утречко, но в машине работала печка и было даже жарко.

— Это хорошо, что мы сейчас собрались, — вывернув на проспект Маяковского, продолжал разговор дядя Витя. — раз в сезоне! Еще неделя-другая и лед. Ах, Санька, племяш, как же хорошо, что ты нынче с нами! Так, где твой приятель-то? На Римского-Корсакова? На остановочке не он там стоит?

Под фонарем, рядом с остановочным павильоном, маячила щуплая фигура в очках, в длинном плаще, кепке, с объемным рюкзаком за спиной, ведром в руках и удочкой.

— Он, он! Останавливаемся.

Из машины вылез отец, а уж потом высунулся я, позвал:

— Мы здесь, Коля!

Николай углядел и растерянно улыбнулся:

— А удочку куда бы?

Дядя Витя тоже выбрался наружу:

— Удочку? А вот сюда, наверх, на багажник, давай. Не боись, сейчас крепко примотаем! Ведро в багажник, вперед. А котомочку и в салоне уместите. Меня можешь дядей Витей звать.

— Коля.

Отец улыбнулся:

— Ну, а я уж тогда дядя Матвей. Ну, что, мужики, двинули?

Через полчаса часа мы уже были в «Золотой ниве», а еще мнут через двадцать по узкой лесной дорожке подъехали к озеру. «Запорожец» пёр по грязи уверенно, как танк!

— Говорю же, машина зверь! — с гордостью вещал дядя Витя.

Светало. Верхушки высоких сосен и лип вспыхнули оранжево-золотистой зарёй. Мы рассредоточились по берегу с удочками… Пошел клев! Я поймал окушка, затем уклейку и еще небольшую щучку…

А потом подошел отец, улыбающийся и довольный:

— Ша, ребята! Пора ушицу варить!

Ушица выдалась славная, мы даже выпили по это дело по полстопки. И снова собрались ловить… Однако, отец, вдруг подмигнув всем, вытащил из рюкзака… свой недавно изобретенный мобильник с наборным диском! Собственно, это я уговорил его взять…

— Вот, — как ни в чем ни бывало, промолвил отец. — Обещал жене позвонить… из лесу…

У изобретателя Коли глаза загорелись, а у дяди Вити полезли на лоб!

Родитель между тем, набирал номер… Ага, вот, похоже, ответили…

— Надь, это мы! Звоним, между прочим, прямо из леса! Да нет, не тяпнули… Хочешь Виктора дам?

Дядя Витя взял телефон с явной опаскою:

— Надя… Это Надя? Это Виктор… Как где? На озере… Оттуда и звоним…

— Эй, Витя, заканчивай, батарейки садятся.

— А что у вас там, «Крона»? — вскинул глаза Хромов. — Это с выходом на городскую сеть? Без проводов? А схема модуляции? Аналоговая? Импульсная? Какая несущая? ДМВ?

— ДМВ, — удивленно кивнув, отец повел плечом. — Ну, Никола-ай… Чувствую, говорить нам с тобой придется теперь долго. И, наверное, часто! Сашка сказал, ты инженер. А я поначалу-то не поверил!

Пока они говорили, мы с дядей Витей помыли в озере котелок и посуду и даже еще успели наловить рыбы. В холодном осеннем небе сверкало желтое солнце. Пора было ехать домой, завтра всем на работу.

— Сейчас, машину разверну…

Дядя Витя забрался в машину. Мотор пару раз чихнул и заглох. И больше уже не заводился.

Обойдя машину сзади, дядя Витя озадаченно откинул капот.

— Катушка, что ли? Или карбюратор? А запчастей-то у меня с собой нет. Эх! Приплыли. Так! Вы, парни, на автобусе, а я уж как-нибудь на веревке. Эх, вытолкать бы на шоссе! Ну да ничего, найду какой-нибудь грузовик. Есть ведь у них, в колхозе.

— У них там целый машинный двор есть! — успокоил я. — Идти километра три всего-то. Мы с Колей как раз и сходим.

— Так выходной же! — ахнул отец. — Кого найдете-то?

Я засмеялся:

— Кого-нибудь да найдем! Это ж не пустыня, деревня. Трактористы, шоферы, механизаторы не дефицит! Пошли, Коля…

Мы зашагали по лесной дорожке по направлению к шоссе.

— Какой у тебя отец… — с уважением сказал Николай. — Аппарат этот. Я даже и не знал! Не думал! Но, ведь можно еще улучшить… усилить сигнал. Да сейчас уже! Представляешь, из лесу звонили! Кому рассказать, сразу в психушку сдадут.

***

На машинном дворе нам даже калитку не открыли.

— Не положено! — сквозь зубы отвечал сторож, хитроглазый ушлый старик. — Нет никого, воскресенье. И вообще шли бы вы…

Глаза старика бегали, он то и дело поглядывал на часы, похоже кого-то ждал.

— Ну черт с ним, — махнул рукой я. — Есть тут у меня знакомый парень. Примерно знаю, где живет. Пошли!

Не успели мы отойти и шагов на десяток, как с шоссе к воротам повернули ярко-зеленые Жигули-тройка, а сразу за ними два фургона ГАЗ-53. Троечка затормозила перед воротами…

Сторож проворно кинулся открывать, да еще и чуть ли не кланялся:

— Доброго здоровьичка вам, Иван Федорович!

— Давай, давай, Степан, шустрее, — поторапливал водитель легковушки. Грузовичками нашими не интересовались?

— Да нет!

— Ну, вот и хорошо. Вот и славненько.

Голос показался знакомым, и я обернулся: из «Жигулей» как раз выбрался вислоусый толстяк лет сорока в зеленой леспромхозовской куртке и светло-серых габардиновых брюках. Собственной персоной Иван Федорович Евшаков, бывший председатель колхоза и тот еще жулик и аферист, абсолютно беспринципный и жестокий.

— Знакомого увидел? — спросил Николай.

— Да так… Идем, как шли, не оглядываемся.

А номер грузовиков постараемся запомнить! Мало ли…

Фургоны, между тем, свернули с дороги к воротам, подпрыгнули на ухабе… Что-то выпало. Мусор?

— Я пройдусь, подберу, — улыбнулся изобретатель. — Меня-то здесь не знают…

Через пару минут он нагнал меня у автобусной площадки, вытащил из кармана полураздавленные ягоды. И снова улыбнулся:

— Виноград! Очень даже сладкий.

Та-ак… Значит, аферы продолжались, несмотря ни на что!

Моего знакомца Кольку Шмыгина мы нашли по мотоциклу. Я еще издали углядел у одного из заборов старый синий «Восход» с украшенным бахромой сиденьем. Даже в дом заходить не пришлось, я просто покричал у забора, повал:

— Ко-оль!

Шмыгин и выскочил в калитку:

— Саня? Снова к нам! Как там Виталик?

— Ничего! Все с гитарой… Слушай, у тебя механика знакомого нет?

— Механика… А что случилось-то? «Запор»? «ушастый»? Поди, 968-й? Или еще старее, 966-й даже? Вам зачем механик-то? У батьки моего такая же лайба, я ее, как свои пять пальцев знаю! Где, говорите? По лесной дороге, у озера… А, знаю… Ну, идите пока я нагоню.

Кольша обогнал нас на своем «Восходе» еще у гаражей… А когда мы с изобретателем добрались до озера, красный «Запор» дядя Вити уде вовсю фырчал двигателем!

Не соврал Шмыгин, починил все же! Вот вам и ПТУ…

Обратно ехали довольные, почти что с песнями. Улучив момент, я спросил дядюшку про виноград, все-таки, кладовщик, может, что-то знает.

— Виноград? Фургоны? — дядя Витя расхохотался. — Да обычная «левая» схема. Как положено, по накладным, везут что-то на юг, куда-нибудь в Дагестан, в Ставрополье. А оттуда, уже по фальшивым накладным, неучтенный виноград… и прочие овощи-фрукты! Золотое дно! Да схема известная… ОБХСС, кстати, тоже…

***

На лавочке, у подъезда, сидел Серега Гребенюк. Увидав меня, поднялся, подошел к машине:

— Никак, с рыбалки? Здасьте, дядя Матвей… Помочь?

— Привет, Серега! Ну, помоги, коль не шутишь.

Перетащив вещи в квартиру, Гребенюк придержал меня на лестничной площадке и протянул магнитофонную кассету, красную японскую «Соньку».

— На! Ты просил… Теперь называются Владимир Кузьмин и «Динамик».

Я, честно говоря, обалдел:

— Серег! Неужели…

— Там другие музыканты совсем. Нет ни Чернавского, ни Китаева… Ну, музон послушаешь.

— Спасибо, Сереж! Сколько должен?

— Ну, за кассету червонец. А музон за спасибо.

***

Кассету я послушал на следующий день, на работе. На той самой «Легенде 404», что мы использовали под диктофон.

«Я забуду, как звучит твой голос…»

«Еще вчера… были я и ты-ы…»

«Ты принимаешь солнечные ванны… и обожаешь песни Челентано…»

Ну и вот она, «Коломбина»… Подарок!

— Веселенькие какие песенки! — вернувшись из фотолаборатории, заценил Плотников.

***

На свой «второй день рождения» Метель все же явилась. Все туда же, в заброшенный парк. Притаранила три бутылки вкусного венгерского «Фурминта». Все выпили. Ребята хором спели битловскую «Мишель»:

— Ай лав ю, ай лав ю, ай ла-ав ю…

Кто-то притащил с собою увесистый «кассетный „Романтик“. Устроили танцы по новомодного Боя Джорджа и „Калчуре Клаб“. Было довольно весело.

Решившись, я отвел «второй раз именинницу» в сторону, за деревья, протянул кассету:

— Понимаю, у тебя все есть. Но вот этого пока что ни у кого нет, точно! Даже у тебя. Наслаждайся!

Сказал, и чмокнул в щечку. День рожденье же!

— А вот и послушаю! Ребята, дайте-ка сюда маг!

— Эй, Коломбина, ты не прячь в ладони глаза… — запел Владимир Кузьмин и группа «Динамик»…

Еще в редакции, я нарочно подкрутил пленку на эту песню.

Метель выслушала ее до конца. Потом отошла к деревьям. Обернулась, позвала меня. Я думал скажет спасибо… Ан нет!

— Что ж ты ко мне клеится-то стал? — сузив глаза, с презрительной усмешкою спросила девчонка. — Ты же меня не любишь! А-а! Понимаю. От папашки моего что-то понадобилось, да?

Я стоял молча и не знал, что ответить.

— Ой-ой-ой ой-ой… Коломбина-а… — снова донеслось с кассеты.

Глава 3

«Проницательная девушка…» — отметил я, судорожно соображая, что ей ответить.

Признаться во всем? Нет, ни в коем случае! Метель та еще штучка, если догадается, что у меня есть заинтересованность в этих отношениях, так сразу же веревки из меня вить начнет! А что если сыграть на ее чувствах бунтарства? Заявить ей, что все это делается назло ее богатому отцу? Очень рискованно. Можно сделать себя заложником ее настроений. Гнуть в сторону романтики? Флирт, шутки, осторожно уйти от ответа… нет, это еще опасней. Она не дура, чтобы купиться на такую дешевку.

Вспомнив, что лучшая защита, это нападение, я пошел в контратаку.

Лёгкая улыбка тронула мои губы. Не искренняя, а скорее усталая, почти снисходительная.

— От твоего отца мне ничего не нужно, — мой голос прозвучал спокойно, даже лениво. — Ты считаешь, что обязательно должна быть какая-то причина, кроме тебя самой? И вообще, может, это ты ко мне клеишься?

Демонстрируя полнейшую расслабленность я облокотился на ствол молодого клёна, но тонкое деревце спружинило, осыпав нас оставшимися на ветках листьями. Это получилось неожиданно и весьма эффектно.

Она заморгала. Быстро-быстро. Ее уверенность дала первую трещину.

— Я?.. — она попыталась засмеяться, но получилось нервно и скомкано. — Это с чего бы?!

— Ну давай посчитаем, — я принялся загибать пальцы. — Сначала ты заставляешь меня целовать тебя на глазах у всей твоей тусовки. Потом эти странные танцы и цветы. Потом поцелуй в щечку, и просьба проводить до дома. А теперь, когда я решил тебе просто подарить кассету, искренне, без всяких помыслов, от чистого сердца, узнав у ребят, что у тебя второй день рождения, на который тебе все дарят подарки, ты меня в чем-то подозреваешь. Может, это ты что-то от меня хочешь, а теперь проверяешь, насколько я готов играть по твоим правилам? Может, это ты ведешь свою игру, Коломбина, а я просто пешка на твоей доске?

Я видел, как она опешила. Она явно готовилась к оправданиям, к лести, к попыткам переубедить, к чему угодно, но не к такому повороту. Ее уверенность пошатнулась. В ее глазах промелькнула растерянность, тут же сменившаяся, холодным, хищным азартом. Игра пошла не по её правилам, и от этого стала для нее только интереснее.

— Я веду игру? — она выдержала паузу, собираясь с мыслями. — Какая у меня может быть игра с простым районным журналистом?

Ее взгляд снова стал острым, изучающим.

— Вот именно это я и пытаюсь понять, — парировал я. — Может, тебе скучно. Может, ты проверяешь, как далеко я могу зайти ради тебя. Может, ты просто используешь меня, чтобы позлить своего отца. В конце концов, я не самый подходящий кандидат для дочери дипломата, верно?

Я произнес это с такой легкой, ироничной улыбкой, что это прозвучало просто как констатация факта. Я не отрицал ее предположение, я переворачивал его с ног на голову, делая ее главной интриганкой.

Метель закусила губу. Она смотрела на меня, и в ее взгляде я читал борьбу. С одной стороны, злость от того, что ее раскусили (или сделали вид, что раскусили). С другой, азарт. Ей стало интересно. Я перестал быть предсказуемым.

— Ты думаешь, я такая сложная? — наконец произнесла она, и в ее голосе снова появились знакомые нотки кокетства, но теперь с примесью уважения.

— Я думаю, ты сама не всегда знаешь, чего хочешь, — сказал я мягче. — И поэтому мне с тобой интересно. Загадочное всегда притягивает. Даже если это только игра.

Я пожал плечами и развел руками, давая понять, что разговор окончен. Я забросил крючок. Теперь нужно было дать ей время его заглотить.

— Кассету все же возьми, это все-таки подарок.

Я повернулся и сделал несколько шагов к выходу из парка.

— Сашка! — остановила она меня. Я обернулся. Она все еще стояла на месте, сжимая в руках красную кассету. — Ты… в общем, спасибо за подарок. Приятно. Правда.

***

Утро в редакции началось с привычного стрекота печатных машинок. Я сел за стол, отодвинул в сторону вчерашние гранки. Вздохнул. Как не откладывай, а статью закончить надо. Хотелось бы конечно что-то острое, злободневное, но что можно написать о плановом посещении обычного магазина «Спорттовары».

«Коллектив магазина… правофланговый… победитель в соцсоревновании… встречает каждого покупателя с неизменной улыбкой и готовностью помочь…» — клацали клавиши «Ятрань».

Я писал легко, материал был простой и позитивный. Но на полуслове мои пальцы замерли. Потянулся было за записями, и насторожился.

Что-то было не так.

Я всегда кладу блокнот слева от пишущей машинки, параллельно. Ручка — сверху, колпачком от себя. А сейчас блокнот лежал под углом в сорок пять градусов. Ручка сдвинута на пару сантиметров вправо, и колпачок смотрит вбок.

Мелочь. Пустяк. Можно было бы списать на уборщицу, которая протирала пыль вечером. Но она никогда не двигала мои вещи. Она аккуратно обходила их тряпкой, ворча, что я захламляю стол.

Я медленно оглядел кабинет. Плотников увлеченно ретушировал вчерашние фото, Людмила Ивановна звенела чашкой у чайника, кто-то громко спорил по телефону. Всё выглядело обычно.

Но щелчок в сознании уже прозвучал. Кто-то был за моим столом.

«Кто сидел на моём стуле, и сдвинул его с места?» — прозвучала в голове классическая фраза, но я не успокоился, сделал вид, что поправляю бумаги, и незаметно открыл верхний ящик. Папка с черновиками лежала ровно, но закладка-ленточка в блокноте с контактами была перевернута. Я всегда вкладываю ее красной стороной вверх. Сейчас торчала синяя.

Так-с…

Это уже не случайность. Осмотр. Аккуратный, профессиональный, но не идеальный. Кто-то искал что-то у меня на столе.

Вопросы возникали один за другим. Зачем? Что искали? Фотографии отца Метели? Они лежали в портфеле, дома, надежно спрятанные. Сомнительно, что это Виктор Сергеевич. Он вообще не догадывается о слежке. Тогда кто? Тот, второй незнакомец, которому он передавал секретные документы? О нем вообще ничего не известно, он темная лошадка. Вполне возможно.

Или это слежка другого рода? Может, Серебренников дал команду проверить меня глубже после нашей встречи?

Я закрыл ящик, стараясь дышать ровно. Паника была худшим советчиком. Нужно было работать дальше, но теперь с двойным вниманием.

— Александр, как продвигаются «Спорттовары»? — из своего кабинета высунулся Николай Степанович. — К обеду сдашь?

— Да, почти готово.

— Отлично. Зайди потом, обсудим твой следующий материал.

А может… Николай Степанович? Нет, точно не он. Николай Степанович совсем другой человек, он бы спросил прямо.

Значит, моя персона стала кому-то интересна. Достаточно интересна, чтобы рисковать и обыскивать мое рабочее место.

Я дописал статью, пошел к Плотникову, чтобы он вычитал. Свежий взгляд на текст всегда лучше «выискивает блох». Так мы давно уже договорились, я читаю Серегины статьи, а он мои.

Плотников возился с негативами, но его обычная сосредоточенность сменилась теперь настороженной рассеянностью. Он нервно покусывал губу, взгляд его то и дело скользил по столу, будто что-то проверяя.

— Сергей, что случилось, — поинтересовался я, уже догадываясь о причине его беспокойства. — Ты какой-то напряженный.

Он вздрогнул и быстро обернулся. В его глазах мелькнуло беспокойство и тот же немой вопрос, что засел и у меня в голове.

— Нет, все нормально, — он попытался улыбнуться, но это у него получилось как-то криво, неискренне. — Просто… Да, ладно, забудь. Заработался я просто!

— У тебя тоже копались в вещах? — прямо спросил я.

И попал точно в цель.

— И у тебя? — он понизил голос почти до шепота, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было.

Я кивнул.

— Может просто показалось, — с лёгким сомнением в голосе сказал я. — Но вещи кто-то двигал. Может, уборщица?

— Это не уборщица, Сань. — Серега мотнул головой, и его лицо стало серьезным. — Она бы внутрь ящиков не полезла. У меня тут папка с личными негативами лежала. Я ее всегда под стопкой бумаг держу, чтоб не любопытствовали посторонние. Сегодня она сверху оказалась. Аккуратно так, но не на своем месте.

Ледяная волна окатила меня. Значит, не только меня обыскивали.

— Может, Николай Семенович что-то искал? — предположил я, продолжая играть в непонимание.

— Не-а, — Серега снова отрицательно качнул головой. — Заходил к Людмиле Ивановне. У нее, кстати, ящик тоже будто вскрывали. Она ворчала, что все бумаги перемешали, она полчаса искала ведомость на зарплату.

Мы переглянулись. Теперь все было ясно. Обыскали не меня лично. Обыскали всю редакцию.

Тихое, но нарастающее беспокойство витало в воздухе до самого вечера. Разговоры в курилке были тише обычного, коллеги перешептывались, бросая настороженные взгляды на дверь кабинета главреда. Слухи, как сорняки, пробивались сквозь толщу тревожного молчания: «Говорят, у Генки в столе что-то нашли…», «Нет, это к верстальщикам приходили…».

И вот, под конец дня, когда нервы были уже на пределе, дверь кабинета Николая Семеновича распахнулась.

— Коллеги, ко мне! Срочное совещание! — его голос прозвучал непривычно сухо и официально.

Мы столпились в его тесном, заставленном папками кабинете, пропахшем табаком и старыми книгами. Николай Семенович стоял за своим столом, бледный, с поджатыми губами. Он обвел нас тяжелым взглядом.

— Товарищи, — начал он. — Вижу, что держать уже это бессмысленно, уже вся редакция жужжит, как потревоженный улей. Поэтому… Я вынужден проинформировать вас в строго конфиденциальном порядке. То, что будет сказано в этом кабинете, не должно выходить за его стены. Понятно всем? Произошло чрезвычайное происшествие.

В воздухе повисла гробовая тишина. Кивать никто не стал, но все замерли, понимая, что сейчас прозвучит нечто серьезное.

— Органами государственной безопасности на территории нашего района обнаружена и изъята книга антисоветского содержания, — он выдохнул эти слова, будто они обжигали ему губы. — Самиздат. Называется «Черное время».

— В этой… «книге», — он произнес слово с явным отвращением, — пропагандируются идеи, направленные на подрыв основ нашего государственного строя. Содержатся клеветнические измышления в адрес Коммунистической партии и советского правительства. По сути, это откровенная диверсия в идеологической сфере. Не подумайте, я не читал! Даже в руках не держал. Сообщили…

Он помолчал.

— Распространение, хранение и тем более изготовление подобной литературы, — он постучал пальцем по столу, — является тягчайшим преступлением. За чтение такой гадости можно схлопотать 190-1 Уголовного кодекса РСФСР — «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». А это до трех лет лишения свободы. Если будет доказано изготовление, статья 70, «Антисоветская агитация и пропаганда». До семи лет.

В кабинете установилась тишина, нарушенная скрипом старого кресла, в которое рухнула побледневшая, как полотно Людмила Ивановна.

— Есть серьезные основания полагать, — продолжил главред, понизив голос до доверительного, но оттого еще более зловещего шепота, — что эта книга была напечатана на типографском станке. Возможно, даже не кустарным способом. Отсюда повышенный интерес компетентных органов ко всем, кто имеет доступ к полиграфическому оборудованию. В том числе, — он окинул нас тяжелым взглядом, — и к сотрудникам нашей редакции.

Теперь все встало на свои места. Обыск, нервозность, шепотки. КГБ прочесывало район в поисках подпольной типографии. А наша редакция, с ее печатными машинками, множительными аппаратами и доступом к типографии, где печаталась газета, была естественным объектом для проверки.

— Вчерашний визит… — Николай Семенович с трудом подбирал слова, — незваных гостей, был частью этой проверки. Меня выдернули ночью, пришлось подниматься, открывать редакцию. Я приношу свои извинения, что в ваши вещи осмотрели без уведомления, но прошу вас отнестись к этому с пониманием. Органы выполняют свою работу по защите нашего государства от враждебной идеологии. Нам же с вами нужно проявить бдительность и сознательность. Если кто-то из вас что-то видел, слышал, подозревает, ваша прямая обязанность немедленно сообщить об этом мне или… куда следует.

Он не стал уточнять, куда именно. Это и так было понятно.

— На этом все. Идите. И помните, ни слова за пределами этого кабинета.

Мы молча, как призраки, потянулись из кабинета. Воздух в общей комнате казался еще более густым и тревожным. Теперь взгляды, которые коллеги бросали друг на друга, были не просто настороженными, в них читался немой вопрос: «Это не ты?» И еще более страшный: «А не подумают ли на меня?»

Серега поймал мой взгляд и едва заметно мотнул головой в сторону коридора. Мы вышли.

— Ну, вот и разгадка, — выдохнул он, закуривая с трясущимися руками. — «Черное время». Слышал о таком?

— Ни разу, — честно ответил я.

И это была правда. В моих воспоминаниях из будущего такой самиздатовской книги не всплывало. Может, ее успешно изъяли и уничтожили еще в зародыше? Или это была какая-то локальная история, не попавшая в большую историю.

***

Вечерний воздух был прохладен и пах прелой листвой. Я шел домой, пытаясь выбросить из головы тягостное ощущение сегодняшнего дня: вскрытые ящики, бледное лицо главреда, шепотки в курилке. Хотелось тишины и покоя.

Во дворе, на нашей привычной скамейке у подъезда, с книгой в руках сидел Сергей Гребенюк.

— Сань! — он поднял голову и оживленно помахал мне. — Иди сюда! Что-то я тебя давно не видел!

Я подошел, с любопытством разглядывая его. Выглядел он каким-то по-особому собранным. Похоже, он был явно горд собой.

— Серег, — кивнул я на раскрытую книгу. — Что это ты, читать научился?

— А, это… — не обращая внимание на шутку, он как-то торжественно положил руку на текст. — Читаю теперь. Встал на путь истинный, как ты и говорил!

— Гребенюк, видел бы ты себя со стороны, — не выдержал я и рассмеялся.

— Чего ты смеешься, — обиделся он. — Я в самом деле! Читать нужно! Пища для ума.

— Это верно, пища для ума, — кивнул я. — А что читаешь? Ефремова?

— Бери выше! Это покруче Ефремова будет. Вот, смотри.

Он закрыл книгу, давая мне прочитать название. На обложке, криво напечатанное на пишущей машинке, значилось: «Черное время».

Я сел рядом с ним, чувствуя, как спина покрывается холодным потом. Глаза судорожно забегали по сторонам. Мне показалось, что сейчас из кустов выскочит кто-то, и схватит за руку. А из-за угла покажется черная волга, которая увезёт нас, дураков, в неизвестном направлении на долгие семь лет без права переписки и возможности нормальной жизни в дальнейшем. Страшные перспективы нарисовались в одно мгновение.

— Где… где ты это взял? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Да тут один тип во дворе подкинул, — с готовностью объяснил Гребенюк, не видя моего ужаса. — Интеллигентный такой, в очках. Из тусовки Метели.

— Леннон?

— Ага, он.

— Серега, ты в своем уме? — прошипел я, хватая его за локоть и озираясь по сторонам. Во дворе никого не было, но из-за каждой шторы мне чудился пристальный взгляд.

— Ты чего?

— Пошли.

Я потянул его в подъезд.

— Дома есть кто?

— Никого.

— Пошли.

Мы ввалились в квартиру к Гребенюку.

— Саня, ты чего?

— Серега, ты хоть понимаешь, что это? Это же самиздат! Антисоветчина! За хранение такой книги тебя привлечь могут! На три года тюрьмы запросто!

— Чего? — его сияющее лицо стало недоумевающим, затем помрачнело. — Какая тюрьма? Я же не распространяю, я читаю для себя!

— Какая разница, — шипел я. — Уфф, с твоим то прошлым, твои оправдания будут слушать в последнюю очередь!

— Саня, да это обычная фантастика, — продолжал оправдываться Сергей. — Там ничего такого…

— У нас сегодня всю редакцию из-за этой обычной фантастики обыскали.

— Обыскали? — теперь до него начало доходить.

— Чуешь чем дело пахнет?

— Чую, — кивнул Серега, в одно мгновение став серьёзным. — И что же делать?

— Про книгу никому ни слова, — я выхватил у Сереги злополучную книгу, сунул под куртку и поспешно ушел к себе.

Дома было пусто. Родители еще не вернулись с работы. Я заперся в своей комнате, прислонился спиной к двери и только тогда выдохнул. Из-за пазухи извлек тот самый источник всех бед: потрепанную, распечатанную на папиросной бумаге книжку без обложки. «Черное время».

Первым порывом было сжечь ее, не глядя. Предать огню эту опасную гадость и забыть, как страшный сон. Но любопытство пересилило осторожность. Что же такого «антисоветского» написал какой-то диссидент, что из-за этого устроили облаву на всю редакцию?

Я плюхнулся на кровать, отогнул первую страницу и начал читать.

С первых же строк по коже побежали мурашки. Стиль… он был до боли знакомым. Лаконичным, образным, с жесткими, почти репортерскими формулировками. Я листал страницу за страницей, и чувство тревожного дежавю нарастало.

«…и тогда Комплекс, этот новый Левиафан из стекла и бетона, начал диктовать свою волю людям. Не через приказы, а через Удобство. Через предсказуемость. Через уютную клетку алгоритмов…»

Я вскочил с кровати, сердце заколотилось уже по-другому. Я рысью прошелся по комнате, схватил с полки подшивку своих статей, стал листать.

Вот она, моя статья о будущем, которую хвалил Серебренников! Почти дословно! Только вместо слова «искусственный интеллект» стояло «Комплекс», вместо «больших данных» — «Великое Знание». Но суть, все метафоры, все выводы — были моими!

Я швырнул подшивку на пол и принялся листать книгу дальше, уже почти в панике. Следующий фрагмент был про то, как технологии разобщают людей.

Третий отрывок — почти дословный пересказ моей колонки о соцсетях, только «соцсети» были заменены на «Частоты Единения», а «лайки» на «Одобрения».

Книга «Черное время» состояла из моих статей. Из моих мыслей о будущем, которые я публиковал в «Заре» как безобидную фантастику! Кто-то взял их, переработал, перевернул с ног на голову, придал мрачный, откровенно антисоветский вид и напечатал в самиздате.

Глава 4

Что делать с этой чертовой книгой? Что? Мысли путались, лезли из головы, и, казалось, торчали, словно иглы у дикобраза. Так что же делать-то? Спрятать? Чтобы невзначай подставить родителей и себя?

Я тряхнул головой. Понял, что не о том думаю. Гребенюку книжку дал Леннон, Виталик. Откровенно говоря, Виталий не такой уж интеллектуал и не оголтелый антисоветчик. Так, малая фронда, как все. Импортные диски, Сева Новгородцев и прочие Би-Би-Си по ночам, вряд ли больше. Откуда у Леннона такая книга? Явный антисоветский самиздат! Кто ему ее подсунул?

Нужно было выяснить, и как можно быстрее. От этого зависело, что делать с книгой? Вернуть хозяину? А вдруг это провокация? Вдруг сам Леннон и есть тот самый провокатор, агент? Что, так не может быть? Может! Очень даже может…

А что, если КГБ уже в курсе всего? И вот уже завтра… нет! Уже сегодня ночью за мной приедет черный «воронок»! Арестуют, привезут на допрос, и угрюмый капитан КГБ с квадратным подбородком и ледяным взглядом начнет допрос, угрожая мне расстрелом!

Нет, конечно, не расстрел, но судьбу могут испортить капитально! И не только мне, но и тем, кто со мной связан. К примеру, Гребенюку. Да хоть и той же Наташе! Хочу я этого? Нет! Так, тогда нужно…

А что тогда нужно? Отнести «книгу» в КГБ? Сообщить о ней Николаю Семеновичу, мол, случайно нашел. Ну, уж это совсем плохая идея! А вот с Ленноном поговорить, да! Ему же книгу и отнести, пусть возвращает хозяину.

А если хозяина, возможно и автора, накроют? Или за ним давно уже следят? А потом возникнут вопросы: кому давали почитать, кто читал, да не донес, не сообщил? Ситуация поганая.

— Саш, ужинать иди! — повала с кухни мама. — Отец будет поздно сегодня.

Пришла уже. А я и не заметил. Все думал. Тьфу! Да и есть что-то не хотелось совсем.

Я заглянул на кухню:

— Не, мам, спасибо. Мы в редакции чаю попили с тортом… День рождения отмечали… Так что сыт!

— Смотри, так и до гастрита недалеко!

— Но, вечерком чайку выпью.

Кухня с ситцевыми занавесками. Обклеенный коричневатыми обоями коридор, телефон, чеканка на стене. Все эти родные, знакомые с детства, вещи неожиданно успокаивали, делали ситуацию какой-то отстраненной, чужой. Словно все это не со мною происходило.

Подумав, я спрятал самиздат под матрас, резонно полагая, что вряд ли КБГ окажется таким уж расторопным. Ничего, ночку это чертово «Черное время» пролежит. А завтра я верну это Леннону! И спрошу, откуда?

В прихожей зазвонил телефон. Мать взяла трубку. Я невольно напрягся! Неужели, все же.

— Саша, тебя! Девушка!

Девушка?

Выскочив из комнаты, я взял трубку и радостно улыбнулся, услышав знакомый голос:

— А-а! Наташа, привет!

Наташа звонила из Ленинграда, из хозкорпуса в студенческом городке — там были установлены междугородние автоматы. Рассказала что-то веселое про учебу, спросила, как у меня дела… и обещалась приехать уже очень скоро, к седьмому ноября, на Октябрьские.

Да! Совсем скоро уже.

— ЗдОрово! — я закричал в трубку. — ЗдОрово! Сходим куда-нибудь… и вообще…

Вообще-то, она сказала, что соскучилась. Только вот я не очень понял, по городу, по деду или по мне? Наверное, по всему сразу.

После разговора с Наташей я успокоился и уже не вспоминал про книгу, а образ угрюмого гебешного капитана с ледяными взглядом растаял, как дым.

Наташа приезжает! Наташа!

***

Полдня на работе я сидел и глупо улыбался. Даже Серега Плотников заметил. Усмехнулся:

— Влюбился, что ли?

— С чего ты взял?

— Да больно уж у тебя такой… глуповатый вид… Ла-адно, не обижайся! Обедать идешь?

— Да не знаю…

Пообедал я пирожком с мясом, который взял за десять копеек в ларьке по дороге к остановке. Дождался троллейбуса и поехал в центр города, к дому Метели.

Нет, нет, Маринка мне сейчас была не нужна, просто на первом этаже ее дома располагался фирменный музыкальный магазин «Мелодия». Ну, подарок-то Наташе я должен был купить! Дарить духи ли там помаду на революционный-то праздник я посчитал моветоном! А из цветов тут были уместны разве что красные гвоздики! Наташа же их не любила, насколько я успел узнать. Тогда что оставалось? Правильно, грампластинка! Ну, конечно, не с записями «Любимых песен Ильича»…

— Молодой человек, на следующей выходите? — старушка в бостоновом плаще толкнула меня зонтиком.

Вот ведь, задумался! Едва нужную остановку не проехал.

— Да-да, выхожу…

Стоявший рядом высокой парень лет двадцати пяти, глянув на меня, хмыкнул. Он, кстати, тоже покупал пирожки в том самом ларьке. Худощавый брюнет с приятным интеллигентным лицом, он чем-то напоминал молодого инженера или учителя. Или даже студента. Хотя, нет, студент выглядел бы моложе и куда безалабернее! У этого же из-под модной расстегнутой крутки виднелись строгий темный костюм и светлая рубашка с галстуком. Галстук тоже модный, узкий, «селедочкой». Ишь ты, пижон!

Над витриной магазина рабочие вешали кумачовый лозунг — «Да здравствует 65-летие Великого Октября!». Довольные прохожие несли в авоськах докторскую колбасу и баночки венгерского горошка «Глобус». Видать, выбросили к празднику. Как раз на любимый всеми салат «оливье». Настрогать тазик, сходить с коллегами на демонстрацию, и к телевизору. Смотреть парад! Чем плохо-то?

Странно, но мажоры у входа не толклись и фирмУ из-под полы не предлагали. Наверное, опасались предпраздничных милицейских облав.

Зато в самом магазине было не протолкнуться! Тоже, верно, что-то подвезли к празднику… И уж точно не речи партийных бонз!

Я сразу пристроился в очередь. Как все, не глядя.

— Что дают?

«Давали» лицензионную «АББу» и «советский „Спейс“ — „Зодиак“, альбом „Музыка во вселенной“.

В очереди альбом критиковали: «слишком заумный, то ли дело „Диско-альянс!“

— Да ничего и не заумный! — громко произнесли за спиной. — Очень даже. Вполне.

Я обернулся…

То самый брюнет! С галстуком.

Улыбнулся, подмигнул даже:

— Слушай, скажешь, что я за тобой занимал? А я пока метнусь в «классику». Жена Моцарта просила глянуть.

— Конечно, скажу, делов-то!

Парень вернулся через пару минут, довольный, с пластинкой в глянцевой упаковке. Очередь недовольно зароптала.

— Да-да, товарищи он за мной занимал! — важно подтвердил я. — Ну что, купил своего Моцарта?

— Ага! Сороковая симфония, супер! Жена, понимаешь, в музыкалке…

Симпатичный парнишка, вполне обаятельный, хоть и пижон немного. На какого-то артиста похож… ммм… не вспомнить.

— О-о! — брюнет глянул через мое плечо и скривился. — «Аббу», похоже, разобрали.

— Ничего! Зато «Зодиак» остался… И еще вон, «НЛО», группы «Москва», — кивнул я.

Незнакомец озадачился:

— Хм… «Москва». Не слышал! Стоит брать?

— Ну, вообще-то это Тухманов.

— Тогда возьму! Есть у меня «По волне моей памяти».

Эва, какую старину вспомнил! «По волне моей памяти»… Во французской стороне, на другой планете… предстоит учиться мне в университете…

— Молодой человек, вам что? «АББА» кончилась!

— «Зодиак» давайте!

— Три пятьдесят. За глянцевый конверт надбавка!

— Пожалуйста…

Брюнет нагнал меня на улице, похоже, нам было по пути.

— Ух! Классные пластиночки! Посмотрим, что за «Москва»? Меня, кстати, Андрей зовут.

— Саша.

Так и познакомились. Правда, не прошли дальше и шагов двадцати, как новый знакомый потянул меня за рукав перед каким-то официальным крыльцом:

— Саша, зайдем-ка!

— Да никуда я не пойду! — я резко вырвал руку.

— И все же, Александр Матвеевич, придется пройти! — Андрей достал из кармана… маленькую красную книжечку с грозными буквами КГБ!

— Лейтенант… государственной безопасности…

Буквы прыгали!

— Сидорин… Андрей Олегович…

— Э-эй, Александр! Пластинку не уроните! Нам вот сюда…

КГБ! Лейтенант…

Вычислили!

Все-таки нашли… Быстро!

Поднявшись на второй этаж по гулкой дореволюционной лестнице, мы прошли по длинному коридору и свернули в кабинет налево.

Кабинет, как кабинет, шкаф, два стола, два сейфа, большой портрет Дзержинского на стене. Под портретом, развалясь на стуле, сидел коренастый мужчина средних лет, в помятом пиджаке и джинсах, и жадно пил пиво прямо из бутылки! Судя по желтой этикетке «Жигулевское». И… так вот, нагло!

— Врагов народов всю ночь расстреливал, — глянув на меня, доверительно улыбнулся мужчина. — Человек пятьдесят расстрелял — умаялся! Пить охота.

— Коллега шутит, — хмыкнул Сидорин. — Вон, к тому столу присаживайся. Да пластинку-то положи, не отберем! Кузьмич, как дежурство?

— Да ну его, — допив пиво, отмахнулся старший коллега.

Из коридора донесся вдруг резкий женский голос:

— Иван Кузьмич! Товарищ майор! Зайди-ка в кадры срочно.

— Ладно, зайду, — майор поставил пустую бутылку на подоконник. — Вдруг, да и премия? До завтра, Андрюша.

— До завтра… Так…

Поставив пластинки в шкаф, лейтенант распахнул сейф и вытащил оттуда несколько номеров нашей газеты «Заря» и… ту самую самиздатовскую книжку «Черное время».

— Ну, что, Александр? Парень, как мне сказали, ты умный. Так что ничего не буду говорить. Просто сиди, читай, сравнивай. Потом поделишься впечатлением.

Сказал и, усевшись за пишущую машинку, принялся что-то печатать…

Я не знал, что делать, что думать, что говорить. Правда, быстро собрался и привел мысли в порядок. Нельзя было раскисать! Ни в коем случае. Однако, и слишком торопиться не следовало.

Я просидел с полчаса…, а потом ненавязчиво кашлянул.

— Ну, Саня? — оторвался от машинки Сидорин. — Что скажешь?

— Эта книжка написана на основе моих статей… — я начал с осторожностью. — Просто заменены некоторые слова… фразы… Если есть карандаш, я подчеркну…

— Да, да, пожалуйста!

— Но, самое главное… — я покусал губы. — Здесь исковеркан весь смысл! Все, буквально все, перевернуто с ног на голову! Этот писака просто нагло взял мои статьи… перемешал, переврал… Да вы ведь сами видите!

— Видим, — согласно кивнул Андрей. — А скажи, Александр, ведь без разрешения редактора никакая статья в газете не выйдет?

Я усмехнулся:

— Конечно, не выйдет. Мало того, нас и в обкоме курируют! Лично товарищ Серебренников.

— Кто-о? — удивленно переспросил лейтенант. — Ты что же, знаком с Андреем Борисовичем?

— Я ж говорю, лично курирует!

— Та-ак…

Сидорин ненадолго задумался и вдруг улыбнулся:

— Чаю хочешь?

— Ну-у… можно.

Я все же думал, что Сидорин начнет меня вербовать. Ну, чтобы был свой человек в газете, чтоб, так сказать, из первых рук…

Однако, ничего подобного не последовало! Что могло значить только одно, либо в редакции уже был человек КГБ, либо на меня имелись какие-то иные планы… А, скорее всего, и то и другое вместе.

Чай оказался хороший, индийский, из желтой, со слоном, пачки. Еще было печенье, «Шахматное», нашей кондитерской фабрик. Очень вкусное.

— Ты, Саша, пей, не стесняйся, А я пока рапорт начальству начну!

Зарядив в машинку бумажный листок, лейтенант передвинул каретку:

— Кое о чем я буду с той советоваться, хорошо?

Я молча кивнул. Ишь, какой хитрый! Видали мы таких. Ла-адно.

— То, что ты сказал, я здесь изложу, и это правильно. Я сам так считаю… А вот… — оторвавшись от машинки, Андрей вскинул глаза. — Вот, ты как думаешь, кто бы мог быть автором? Кто угодно?

— Да нет, — я хмыкнул. — Гопники из подворотни газет не читают. Да и фарца тоже.

— Согласен! — коротко кивнул Сидорин. — Еще!

— «Новый Левиафан из стекла и бетона» — процитировал я. — Обычный человек так не напишет. Автор поэт! И, конечно, непризнанный. Иначе откуда такая обида на советский строй?

— В яблочко! — лейтенант хлопнул в ладоши. — Что-нибудь еще?

— Книга напечатана… Есть доступ к типографии, к шрифтам?

— Там такой бардак, что у каждого есть доступ! — неожиданно рассмеялся Андрей. Но, мы конечно, найдем… И автора, и распространителей… И читателей! Что ж, Александр, спасибо за помощь… Сейчас пропуск подпишу… Кстати, там мои телефоны. Служебный и домашний. Если что, звони в любое время!

***

Сразу после работы я отправился в заброшенный парк на Пролетарской, место тусовки Метели, Леннона и всех таких прочих. Сердце мое кипело, кулаки сжимались словно сами собою.

Ну, Виталик, диссидент чертов! Ну и читал бы свою антисоветчину сам, хоть зачитался бы! Зачем других подставлять?

Я нарочно явился пораньше, и застал пока лишь двоих. Патлатого паренька лет пятнадцати в стареньких латаных-перелатанных «Ливайсах», и рыжую девчонку в красной кутке и новеньких немецких джинсах «Даллас», явно ушитых размера с пятьдесят шестого до сорок четвертого, что ли. Ну, что в магазине было, то родители и взяли. Джинсы производства ФРГ или Западного Берлина, тот же «Даллас» или «Онтарио», в общем-то, смотрелись неплохо и тоже считались фирмОй. Может быть, не такой крутой, как американская, но все-таки не Болгария, и не Польша. Их вполне можно было приобрести в магазине, в отделе товаров для сдатчиков заготсырья. Сдавай себе в заготовительные конторы грибы, ягоды, кору или даже ту же макулатуру, и вот тебе заветный талон на определенную сумму! Хочешь, кассету магнитофонную, красную «Соньку», покупай на 90 минут за десятку, а хочешь джинсы. Немецкие, но, иногда попадались и итальянские. Цена стандартная, сто один рубль пятьдесят копеек. Дорого, конечно, но многие брали. Правда, вот с размерами далеко не всегда везло, ушивать приходилось.

Парнишку звали Пифагор, потому как учился он в какой-то математической спецшколе. Как его только туда пускали с такими-то волосищами? Верно, в математике толк знал.

Девчонка, то ли Гроза, то ли Тучка, ничем особенным мне не запомнилась, разве что тем, что часто крутила обруч. Правда, непонятно зачем? И так была тощая.

Когда я пришел, Пифагор и Тучка (или Гроза) как раз разжигали костер. Девчонка умело сложила веточки «домиком» и зажгла одной спички!

— Привет, пионеры! — поздоровался я. — Ты где так костры разжигать научилась?

— В туристской секции, — заулыбалась Гроза (или Тучка). — Хочу Игоря… Ну, Пифагора, туда затянуть, так упирается! Вместе бы в походы ходили!

— Ага! А вдруг дожди на всю неделю?

— Так в дождь-то еще интересней!

— Пионеры, Леннон не приходил?

— Нет еще. Но скоро бы должен… — девчонка неожиданно улыбнулась. — Книжку мне обещал принести.

— Книжку? — сразу же насторожился я. — Что за книжка?

— «Мастер и Маргарита», Булгакова, — Тучка-Гроза горделиво приосанилась. — Давно хотела прочесть, да вот нигде не достать. Леннон сказал запрещенная… Да только вот я не помню, кто и когда ее запрещал? А еще какое-то фуфло втюрил! Тоже типа запрещенка… «черная…» что ли. Я глянула, мама дорогая! Стиль какой-то пафосный и одновременно корявый, абзацы словно бы из разных мест надергано. Ну, совершенно невозможно читать! Другое дело — Булгаков! Эх, притаранил бы…

— А вот эта, «Черное время»…

— Я ее сразу же и вернула.

— Н-да-а… — присев на корточки, я протянул руки к огню. — Вот уж не думал, что Леннон литературой увлекается!

— Он и не увлекается, — пожал плечами Пифагор. — Так, вид делает. Модно же! Интересно, где только такие книжки берет?

Вот и мне было очень интересно!

— Так он, может, как-то пояснил откуда… Ну, неужели не похвастал?

Ребята переглянулись.

— Так ведь и хвастал же! — хмыкнула Тучка. — Ну, Пиф, помнишь? Я, говорит, в таком месте был! Там и предложили…

— А что за место?

— С Метелью он куда-то ходил, — Пифагор подул на огонь. — Вернее, Метель его водила. А нас не взяла, сказала, маловаты еще.

— Ну, это она правильно сказала.

Значит, Метель… А куда она могла повести Леннона? Так у него и спросить! Вон он, как раз, явился, не запылился.

За деревьями замаячила сутулая фигура Виталия, с гитарой в зеленом, оклеенном значками, чехле.

Не дожидаясь, я встал и быстро зашагал навстречу. Нет, не настучать по очкам, хотя очень хотелось! Просто напугать, и как следует!

— О, Сань, хеллоу!

— Ты вчера Гребенюку книжку давал?

— Э-э…

— Его родоки спалили, так он ее мне! Едва спрятать успели.

— Уфф! — с облегчением выдохнул Леннон. — Значит, у тебя она.

Я покивал:

— У меня. Прочитаю, верну. Или срочно надо?

— Да, нет, пожалуйста, читай! — поправ очки, негромко рассмеялся Виталик. — А Гребенюку я больше ничего такого не дам! Ну, Серый… А, вроде, солидный чувак!

— Он не по книжкам вообще-то.

— Да знаю… — вытащив из кармана пачку «Родопи», Леннон протянул мне. — Будешь?

— Не курю.

— А, забыл… — чиркнув спичкой, он закурил сигарету и вдруг признался. — Просто надо было хоть кому-то отдать. Тебя бы встретил, дал бы тебе. Ну а тут Серега… Ну, просили просто. И чтоб обязательно потом сказать, понравилась книжка, или нет? И что именно понравилось… Ну, стиль там, язык, идеи и все такое. Я в этом не очень. Так ты прочтешь, скажешь?

— Конечно, — заверил я. — И хорошо бы в тусу с тобой попасть.

— Но, там с Метелью надо. Так ты с ней…

— Ладно, разберемся… Слушай, ты еще Булгакова…

Ленно прищурился:

— Гроза проболталась? Но, я книжку-то попросил… Принесу уж!

Кивнув ребятам, уже подошли еще трое, Леннон уселся на старый раскладной стул и тронул струны гитары:

«Ты можешь ходить, как запушенный сад,

А можешь все нагло сбри-и-и-ть!»

Я пристроился неподалеку, на скамеечке, и задумался. Интересный какой антисоветчик получается! Оказывается, ему нужна обратная связь! Ну, надо же. Этак, скоро автографы оставлять начнет, «Лейтенанту КГБ Сидорину с почтеньем от автора!»

И кто б это мог быть? Метель повела на тусовку… Опять на Весну, что ли? Интересно, на этот раз куда? Прежняя-то квартира засвечена. А Весну много кто любит… Не потому, что такой уж талант, а, скорее, просто мода такая. На квартирники, на фронду… Типа, государству в пику: вы нам гайки закручиваете, а мы вот! Ох, Юрий Владимирович, гибче бы надо, гибче! Особенно с молодежью…

«Кого ты хотел удиви-и-ить?»

Да вот именно! Кого хотел удивить автор «Черного времени»? Кого и зачем? Зачем я писал эти статьи, понятно. Хоть что-то пробудить, и определенных людей… в том числе и у облеченных немаленькой властью! А зачем это компилятору? Впрочем, у него, скорее, иная цель. Совсем-совсем иная… Если он действует по заданию — тогда ясно. Тогда нужно вывести из-под удара хороших знакомых и сдать его ко всем чертям лейтенанту Сидорину. Правда, лейтенант ни о чем таком не намекал… Так на то он и кэгебешник! Рыцарь плаща и кинжала, блин. Такому попробуй только поверь!

А, если, автор просто ищет хоть какой-то славы? Сидорин кстати, на что-то подобное намекал…

Но, это ж какое самомнение надо иметь! Или желание. Желание, при средних способностях, хоть как-то выделиться, выдать эпатаж за талант! Тогда антисоветчина тут вполне прокатит. Особенно, среди неокрепших умов.

Вообще же, что гадать? Надо просто вычислить автора! А для того надо попасть на тусовку.

Вот уж это-то было легче легкого. Я увидал за кустами знакомую куртку Метели. Ребята ее тоже заметили:

— О, Метель идет!

— Привет, Метель! Как дела?

— Вашими заботами! — рассмеялась девчонка.

Похоже, внимание малолеток Маринке льстило. Потому что никто другой такого внимания не оказывал? Кажется, она влюблена в Весну, в Костика… А у того есть другая!

— Метель, что спеть?

— Леннон, друг мой! Дай гитару Саше…

Я пожал плечами, а почему бы и нет? Давно ведь не играл уже… Да и вообще, не надо играть в загадочность и считать себя выше других.

— Берите, маэстро! — с поклоном протянул гитару Виталик. — Что вы будете играть?

— Комические куплеты!

— Что-о?

— Саша шутит, — присаживаясь рядом, рассмеялась Маринка.

Да-а, судя по всему, это общение было ей очень нужно, и именно здесь, в старом заброшенном парке, в компании малолеток и вообще, черт-те кого, она могла вести себя искренне, не манерничать, и быть самой собой.

— Может, «Кафе Лира»? — несмело предложил кто-то…

— Кафе? — я улыбнулся, вспомнив ма-аленькую пластиночку Тухманова. Всего две песни. Зато какие!

— Кафе, так кафе…

Я правда, боялся, что не вытяну… Голос-то на пластинке был шикарный! Но… раз уж взялся за гуж…

«Кафе называлось как странная птица — „Фламенго“,

Оно не хвалилось огнями, оно не шумело…»

Песня называлась «Памяти гитариста». Кому она посвящалась, Джими Хендриксу или Виктору Хара, я не знал, да, наверное, это было сейчас не так уж и важно.

Песня цепляла! Брала за шиворот и властно тащила за собой…, а потом немножечко отпускала, падая в минорную грусть… И снова взрывалась!

«С таким…

торжеством…

Он бросал свои пальцы на струны!»

О, как все слушали! Девчонки даже прослезились…

Гроза-тучка округлила глаза:

— Клева как! Ведь правда? Это Рождественского стихи, я знаю.

— Спасибо за песню, Саш… — встав, поблагодарила Метель. — Прогуляемся?

О! Оказывается, я ей тоже зачем-то понадобился. Снова игра, интриги?

Мы медленно шли по старому парку. Шуршала под ногами опавшая листва, пахло старой травой, и бледно-желтое стылое солнце мерцало квелыми отблесками давно ушедшего лета.

Нагнувшись, Марина взяла в руки кленовые листья, багряный и желтый. Улыбнулась:

— Спасибо за «Коломбину»! И в самом деле, еще ни у кого нет… Но, я не об этом.

Я отвел взгляд. Вот оно, начинается!

— Ты не мог бы составить мне компанию, — как-то робко просила Метель. — Не думай, ничего такого. Обычный квартирник… Кстати, и Леннон туда напросился. Обещала, придется взять.

Я кивнул:

— Хорошо. И где на это раз?

— Хозяйку ты знаешь.

Глава 5

— Получилось!

Сметая все на лету, в прихожую ворвался отец.

— Получилось! Сашка, слышишь? Где ты?

— Что случилось? — я высунулся из комнаты, настороженно глядя на батю. Такого возбужденного и радостного его я видел не часто, обычно после удачной рыбалки.

— Получилось! — выдохнул отец, схватив меня за плечи и встряхнув. Его глаза лихорадочно блестели. — Представляешь? Получилось!

Я вернулся с улицы, после встречи с Метелью, устал и сейчас хотел немного отдохнуть. А тут отец…

— Да что получилось то? — я осторожно высвободился из его хватки.

— КСС-1 получилось!

— КэЭсЭс-один? Это что такое?

— Карманная система связи, первая модель! Или я еще думал добавить вначале Т — телефонная. ТКСС-1 — как, звучит?

— Постой, ты хочешь сказать…

Отец растянулся в улыбке еще шире. И вытащил из кармана куртки сверток. Принялся разворачивать.

— Ту-ду-ту-ту! — пропел он торжественно, изображая фанфары.

Да, это был телефон. Уже не тот грубый прототип с торчащими проводами и огромным диском, что я видел раньше. Все еще довольно увесистый и угловатый аппарат, размером с две пачки «Беломора» сложенных вместе, но выглядел он куда аккуратнее. И походил уже на реальный сотовый телефон, который когда-то у меня был, в прошлой жизни. Из той жизни, где сотка была у каждого, от мала до велика.

Я осторожно взял телефон, рассмотрел со всех сторон.

Корпус был собран из темного прочного пластика, видимо, с какого-то списанного заводского оборудования, лицевая панель — из текстолита, на котором аккуратно выведены белой краской цифры и надписи. Сбоку короткая антенна. И главное — вместо громоздкого дискового номеронабирателя стояла кнопочная панель. Десять цифр и две дополнительные — «Вызов» и «Сброс».

— Нравится? Коля, тот парнишка, с котором ты меня познакомил на рыбалке — он просто гений! Помнишь, я говорил про проблему с габаритами электролитов? Так вот он нашел выход! Представляешь?! Специальные танталовые конденсаторы, К53-16! Малюсенькие, а емкость — просто улет! Он где-то о них в журнале вычитал, чуть ли не в «Технике молодежи»! И мы нашли, на одном заводе, тут недалеко. Заказали, выписали. И нам их прислали. Не дорого стоят. Установили. И энергопотребление снизили в разы! Схему модуляции переработали, применили принцип фазовой манипуляции, это для помехоустойчивости… Раньше надо было орать в трубку, как на рацию, а теперь можно говорить почти обычным голосом! Дальность уверенной связи пока километра полтора-два, но это же только начало! Там есть возможность расширить эту дальность чуть ли не весь земной шар, были бы точки передачи.

— Соты, — совсем тихо произнес я, вспоминая из какой-то научной передачи принцип устройства сотового телефона.

— Дальше…

— Папа, постой! Я все равно ничего не понимаю, что ты говоришь! Сплошные термины!

— Да что тут понимать? В общем… получилось!

Я покрутил телефон. Тяжеловат конечно по сравнению с тем, что существовали в моем времени, но… Но это вполне себе сотовый телефон в 1983 году!

— Еще бы дисплей… — осторожно сказал я.

— Зачем?

— Чтобы видеть номер который набираешь. И чтобы показывал номер того, кто тебе звонит.

— Гениально! — выдохнул отец, удивленно глядя на меня. — Сашка, ты как до такого… Вот что значит гены! А я говорил тебе, что нужно было на радиотехнику идти, а не на твою журналистику! Сплошными идеями сыплешь!

— Да это не я…

— Не прибедняйся! Так что, опробуем?

— Он может звонить? — спросил я, еще до конца не веря в его функциональность.

— Конечно может звонить, сынок! По-настоящему! Не как рация — «прием-прием», а полноценно, как стационарный, понимаешь? Одновременно и говорить, и слушать можно! Ну-ка, звякнем домой!

Мы пошли в мою комнату. Отец осторожно принялся нажимать на кнопки, набирая номер домашнего телефона. Каждое нажатие сопровождалось коротким звуковым сигналом, Коля, видимо, встроил и такой эффект.

— Так-с… Сейчас… И… вызов! — отец нажал на большую кнопку с нарисованной телефонной трубкой.

Мы замерли в напряженной тишине, нарушаемой только ровным тоном динамика.

Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Телефон молчал.

На лице отца померкло сияние. Он нахмурился, приложил трубку к уху.

— Странно… вызов не идет… Ничего не слышно. Только шумы…

Он завершил вызов, потом снова повторил процедуру. Снова тишина в ответ, лишь легкое шипение в динамике.

— Не идет вызов, — пробормотал он, и его плечи чуть ссутулились. Вся его предыдущая энергия, вся восторженность в мгновение улетучились. — Ничего не понимаю… В лаборатории же все работало… Кварц должен быть стабильный… Усиление достаточное…

Он замолчал, уставившись на свое творение. В его глазах читалось горькое разочарование. Столько труда, столько надежд, и вот, тишина в ответ. Я уже приготовился говорить что-то ободряющее, мол, «ничего, пап, в следующий раз получится», боясь, что он сейчас опустит руки, отшвырнет эту коробочку в угол и забудет о ней навсегда, как порой бывало раньше.

Но отец неожиданно резко встряхнул головой.

— Так… — протянул он тихо, почти шепотом. — Так-так-так… Не идет вызов… Значит… где-то провал. В цепи синтезатора частоты? Или в модуляторе? Нет, с модулятором все было ясно… А что если… — он схватил со стола карандаш и на чистом углу какого-то чертежа начал быстро выводить закорючки формул. — Коля говорил про емкость p-n перехода в варикапе… мог уйти отстройкой контур… Надо проверить осциллографом…

Он отшвырнул карандаш и схватил ТКСС-1, принялся разбирать его.

— Пап, может, позже? — осторожно предложил я.

— Какое позже! — огрызнулся он, уже откручивая маленькие винтики на корпусе отверткой, которая вечно валялась у него в кармане. — Сейчас! Пока мысль горячая! Это же очевидно! Надо поднять напряжение на гетеродине и проверить форму сигнала! И перепаять этот чертов варикап, поставить другой, КВ109А, у меня где-то был…

Он уже не видел и не слышал меня. Его мир сузился до платы, паяльника и неуловимой ошибки, спрятавшейся среди паек и микросхем. Разочарование длилось не долго. Его сменила азартная, яростная концентрация.

— Держи, — он сунул мне в руки паяльник. — Разогрей, пока я смотрю схему.

Я покорно включил паяльник в розетку. Через минуту он уже был горячим. Отец, прищурившись, рассматривал плату под мощной лампой, бормоча что-то себе под нос про «добротность контура» и «нестабильность напряжения».

Через полчаса комната была наполнена знакомым запахом канифоли. Отец, с прищепкой-«крокодилом» на пальце, отводящей статику, аккуратно выпаивал крошечную детальку.

— Так… Готово, — произнес отец, откладывая паяльник. — Так и думал — старый варикап был с подозрением. Мы его с одной штуковины сняли, с института… Заменил. И поднял немного напряжение на гетеродине… Теперь должно…

Он снова собрал корпус ТКСС-1, закрутил винтики с торжественной медлительностью хирурга, зашивающего рану. Зеленый светодиод снова загорелся ровным, уверенным светом.

— Ну, — отец перевел дух и посмотрел на меня. В его глазах была уже не лихорадочная радость, а сосредоточенная решимость. — Давай попробуем снова. Набирай. У тебя рука счастливая.

Он протянул мне аппарат. Я взял его. Пластик был еще теплым от паяльника. Я снова, уже с затаенной надеждой, одним пальцем набрал наш номер — 74-31. Каждый звуковой сигнал кнопки отдавался в пальцах легкой вибрацией.

— Вызывай, — кивнул отец.

Я нажал кнопку с трубкой. Раздались короткие гудки в динамике — аппарат пытался отправить вызывной сигнал в эфир. Мы оба замерли, вглядываясь в ТКСС-1, как будто от нашего взгляда зависело его решение работать.

И вдруг из-за двери, из прихожей, донесся резкий, требовательный звонок городского телефона. Аппарата ВЭФ, который висел у нас на стене уже двадцать лет.

Звонок был таким обыденным, таким привычным. Но в тот момент он прозвучал как симфония. Как голос из другого мира.

У меня перехватило дыхание. И сразу же напряжение, а вдруг случайность? Вдруг это кто-то другой звонит? Соседи? Друзья? Просто ошиблись номером?

В глазах отца промелькнуло все тоже самое. Он метнулся к двери, распахнул ее и помчался в прихожую. Я, не выпуская из рук мобильника, побежал за ним.

Отец снял трубку.

— Алло? — его голос прозвучал хрипло от волнения.

Из динамика ТКСС-1 в моих руках донесся его же голос, чуть искаженный, с легким шипением, но абсолютно четкий и узнаваемый.

— Алло? Пап, слышишь?

— Слышу! — почти закричал он в трубку, и его крик тут же раздался из моего аппарата. — Слышу прекрасно! Сашка, ты меня слышишь?

— Слышу! Слышу, пап! — я засмеялся, и мой смех, преображенный электроникой, пророкотал из динамика в прихожей.

— Слышишь?

— Слышу!

— А ну в другую комнат!

— Есть!

Теперь мы стояли в разных комнатах, разделенные стеной. Он с обычной телефонной трубкой у уха, я с самодельным кирпичиком из пластика и текстолита. И мы разговаривали. Без проводов.

— Как слышимость? — спросил я, стараясь говорить спокойно, но у меня не получалось. Сердце колотилось где-то в горле.

— Отлично! Небольшие шумы, но голос чистый! Гораздо лучше, чем на рации! Сашка, ты понимаешь? Понимаешь, что это?..

Он не договорил. Он вышел из прихожей, все еще не кладя трубку, и остановился передо мной. Мы смотрели друг на друга: он с сияющими, влажными глазами, я с ТКСС-1 в дрожащих руках.

— Получилось…

Он положил трубку аппарата ВЭФ на место. Звонок оборвался. В тишине комнаты было слышно только легкое шипение из динамика моего аппарата.

Вот оно. Свершилось.

И в эту секунду до меня дошло. Окончательно и бесповоротно. Это не просто «папина игрушка», не просто крутая самоделка, за которую бы ему дали первый разряд на выставке технического творчества.

Это прорыв. Технологический прорыв, которого ждут, но до которого еще лет пять, а то и десять. Полноценная мобильная связь. Здесь и сейчас. В этой самой хрущевке, в городе, о котором никто не слышал, ее собрали два гения-самоучки — мой отец и застенчивый очкарик Коля.

Да, на рынке — на зарубежном рынке! — уже есть фирма Motorola, которая делая самые первые неуверенные шаги в этом направлении. Но наша страна начнет это движение еще не скоро. А вот если все закрутиться прямо сейчас… Догнать и перегнать…

Мозг заработал с бешеной скоростью, выстраивая цепь последствий.

Если это дать стране… Если поставить на поток… Если не засунуть в долгий ящик под грифом «совершенно секретно», а внедрить…

Советские инженеры и связисты получат колоссальную фору. Не нужно будет тянуть бесконечные кабели через тайгу и тундру. Геологи, строители, спасатели, врачи в отдаленных районах — все будут на связи. Это поднимет всю экономику, всю логистику, всю оборону на новый уровень. Это будет мощнейший ответ на вызовы времени, демонстрация силы не военной, а интеллектуальной. Технологический рывок, который поставит СССР в авангард связистики будущего.

— Пап, — голос у меня сорвался. Я смотрел на него, на этого уставшего, лысеющего человека в засаленном халате, который только что перевернул мир. — Ты… ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю, сынок, — тихо сказал он. — Но это не только моя заслуга. Твоя в первую очередь. Ты ведь идею дал. Теперь главное, чтобы это поняли… «там».

Он кивнул на потолок.

— А вот чтобы это поняли «там», — я повторил жест отца. — И нужен я со своей профессией!

***

В автобусе пахло махоркой, да так сильно, что щипало нос и слезились глаза. Водитель смолил самокрутку и на ленивое бурчание бабушек не обращал внимания.

Вечерело. Я ехал, уткнувшись лбом в холодное стекло, и чувствовал себя агентом на задании. Смешно. Но именно этим агентом я сейчас и был. Необходимо выяснить про эту самиздатовскую книгу все. И поставить точку в этом деле. А чтобы это сделать, нужно попасть на квартирник.

Автобус свернул с шоссе и похрустывая щебенкой, поплелся по дачным проселкам. За окном проплывали темные силуэты заборов, огоньки в окнах, голые, скрюченные ветром ветви яблонь.

Я нахмурился. Обычно квартирники, из названия понятно, проводят в квартирах. А тут… Метель конечно затейница, организовать все… на даче! Впрочем, когда нет места и такое сойдет. Лишь бы крыша над головой была.

Наконец, автобус, кряхтя, остановился на какой-то площадке, обозначенной кривым фонарным столбом.

— Конечная, — сипло объявил водитель.

Я вышел в промозглый сумрак. В воздухе пахло печным дымом.

Дачник массив «Родничок». Такое себе место. Добраться сюда отдельное приключение.

Дачу Метели я нашел сразу, она была видна издалека. Не типовой шестисоточный «домик в деревне» с голубыми ставнями, а капитальное двухэтажное строение из красного кирпича, с высокой трубой и остроконечной крышей. Окна горели ярко, неестественно ярко для дачи, должно быть, включили весь свет.

Меня встретила сама Марина. Она выскочила из резных ворот, закутанная в пуховую шаль.

— Приехал! А я уж думала, передумал. Идем быстрее, холодно же!

Она схватила меня за рукав и почти потащила за собой по дорожке, посыпанной желтым песочком.

Дача конечно поражала. Ухоженная территория, и явно тут трудится не сам отец Марины. Для такого нужен знающий человек. Неужели садовника приглашают? Никаких плодово-ягодных растений. Только аккуратные сосенки, словно с картинки.

В прихожей все стильно, все из дерева. Под ногами толстый ковер.

Я снял куртку и застыл, разглядывая обстановку. Дорого, богато.

Марина, увидев мой взгляд, нервно рассмеялась:

— Ну что, как тебе наша «скромная халупа»? Папино царство. Он тут боярствует, когда не в командировках.

Она провела меня по коридору. Мебель была не из «Детского мира» или «Москвы», а явно из спецраспределителя или привезенная из-за границы: массивная стенка с витринами, с хрустальными наборами и сувенирами.

— Командировки… — протянула она, с иронией глядя на портрет отца на стене. — Уехал, как всегда, «на объект». Но я-то знаю, его люди за мной присматривают. Чтобы я, не дай бог, ничего такого не вытворила. Чтоб «честь семьи» не опозорила.

Она подошла к окну, отодвинула тяжелую портьеру и показала на темную улицу.

— Видишь, вон там, у поворота, стоит «Волга»? Стемнело. Зажгли габариты. Сидят, курят. Следят. Думают, я не вижу.

Она отпустила занавеску и повернулась ко мне. В ее глазах был вызывающий, почти лихорадочный блеск.

— Вот я и решила — назло им всем! Пусть смотрят. И пусть докладывают. Плевать. Устрою тут такой квартирник, что весь дачный поселок всколыхнёт! И ты здесь. И Леннон будет. И другие. И никто мне ничего не сделает. Праздника хочу.

Она говорила с вызовом, но в ее голосе слышалась не уверенность, а скорее отчаянная бравада ребенка, который пытается крикнуть страшному миру, что он его не боится. Я выглянул в окно. Ага, и в самом деле та самая бордовая «Волга». Ожидаемо. Ладно, пока они вместе с отцом верят в мою легенду, кстати, появление на даче только усилит это, я в относительной безопасности.

— Ну, чего застыл? Пошли песни петь!

Из-за двери доносились первые, робкие аккорды гитары и сдержанный смех. Тусовка уже начиналась.

Марина снова взяла меня за рукав.

— Тут кое-кто уже ждет не дождется с тобой познакомиться.

И она, хитро улыбнувшись, потянула меня внутрь.

Гостиная была затянута дымом «Беломора» и «Родопи». В воздухе висел сладковатый запах дешевого одеколона и портвейна. Народу набилось человек пятнадцать, знакомые и незнакомые лица из городской тусовки, пара интеллигентных на вид девушек, вероятно, подруг Марины из института, и несколько мрачноватых парней в потертых джинсах, чьи гитары стояли у печки. Кажется, музыканты Весны.

Ага, вот и он сам, восседает в центре комнаты, на табуретке.

Весна бренчал на гитаре, пытаясь поймать бой «Дома восходящего солнца». Получалось так себе.

Ага, теперь кажется становится понятно. На самом деле не только позлить папу стало причиной созыва этого квартирника. Но еще и Весна. Эх, Метель! Чувствую, будет весело.

Я сел в сторонке, рядом с Ленноном. Мне налили в граненный стакан портвейна, считай, уважили, потому что остальные пили прямо из горлышка.

— Ну, Сашок, с прибытием! — улыбнулся Леннон, уже изрядно хмельной. — За то, чтобы все прошло громко!

— Громко, — хмыкнул я, чокаясь.

Весна начал петь и все сразу же затихли. Затихла и Метель, поглядывая на парня со смесью чувств, то со злобой, то с каким-то сочувствием, то и вовсе безразлично.

Отыграв четыре песни, Весна ушел на перекур. Все сразу же перевели взгляды на меня.

— Сашок, а ты? Давай, сыграй… — произнес Леннон. — Ну же!

Что терять? Я взял гитару, подстроил шестую струну, взял аккорд. Акустика комнаты вполне неплохая. Сейчас пойдет вполне что-то перебором. А не сыграть ли классику всех дворовых металлистов?

«So close no matter how far

Couldn’t be much more from the heart

Forever trusting who we are

And nothing else matters…»

Переборчик, конечно, знатный, пробирает. Вот и толпа затихла, даже звенеть бутылками перестали.

Я закончил плавно, давая насладиться мелодией. На секунду повисла тишина, а потом грохнули аплодисменты, смех, одобрительные возгласы: «Дааа!», «Офигенно!», «Еще!». Напряжение как ножом срезало. Буря эмоций, вот что было нужно.

Но «еще» не случилось. В дверях гостиной появился Весна. Даже докурить не успел, так и примчался с зажженной сигаретой в зубах, привлеченный бурными аплодисментами, которые достались не ему.

Увидев у меня в руках гитару, понял все сразу.

— Вот, нашлись люди, кто и тебя заменить может! — уколола Метель, поглядывая на Весну.

Тот не ответил.

Вместо этого взял другую гитару, сел рядом и начал играть.

Глухой, надрывный бой, монотонная, почти речитативная мелодия и хриплый, уставший голос, который пел о серых улицах, о безысходности, о «железном занавесе», который рухнул прямо на душу.

Мрачно, безнадежно, но, надо признать, хорошо.

Весна спел еще несколько песен, потом как-то самом собой возникла пауза, передышка на выпить портвейна и поговорить. И вот тут нужно было быть внимательным.

Портвейн полился рекой, развязывая языки. Сначала говорили о музыке, ругали «Диско-альянс», хвалили только-только просочившийся «Аквариум». Потом о кино, о только что вышедших «Военных играх» Джона Бэдема, которые все обсуждали шепотом. И вот, плавно, как по накатанной колее, разговор съехал на литературу.

— Кино — это хорошо, но слово… слово всегда сильнее, — философски изрек я, осторожно переводя тему в нужное мне русло.

— Вот именно! — подхватила одна из интеллигентных девушек, тоже уже захмелевшая. — Возьмите того же Булгакова. «Мастер и Маргарита». Вот где сила! Не то что этот убогий самиздат, который сейчас по рукам ходит.

Сердце у меня екнуло.

— Какой самиздат? — осторожно спросил я.

— Да вот, какая-то макулатура, — отмахнулась девушка. — «Черное время», вроде. Стиль ужасный, пафос дешевый. Читать невозможно.

Весна, молча сидевший в углу, вдруг поднял голову. Его отрешенность куда-то испарилась, взгляд стал острым, заинтересованным.

— «Черное время»? — его голос прозвучал глухо, но ясно. — А что это такое?

Все посмотрели на него. Авторитетное мнение рок-идола хотели послушать все.

— Да так, ерунда какая-то, — снова попыталась уйти от темы девушка. — Безысходность какая-то. Но сила в этой безысходности конечно есть. Как у Достоевского в «Бесах», только про наше время.

— Достоевский нервно курит в сторонке, — усмехнулся Весна. — Старик писал про идеи, которые съедают человека изнутри. А тут… — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Тут про то, как сам человек становится винтиком в чужой игре. Как его мысли, его самые светлые идеи превращаются в оружие против него же. Игра в бисер, где фигуры живые люди.

Какое глубокое знание текста. И эта фраза про «бисер»… у меня ведь в статье одной тоже она была. Я задумался, приглядываясь к Весне.

— Здорово сформулировано, — осторожно произнес я, внимательно наблюдая за реакцией Весны. — Прямо в десятку. Как будто сам автор тут сидит.

Весна медленно перевел на меня тяжелый, изучающий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, то ли интерес, то ли предупреждение.

— У каждого автора есть свои читатели, которые понимают его с полуслова. Может, ты один из них?

— Может быть, — парировал я. — Особенно если автор умеет брать чужое и делать своим. Очень… своевременное получилось произведение.

Весна уловил этот подтекст. Его усмешка стала шире.

— Своевременность — удел конъюнктурщиков. Истина вне времени. Она либо есть, либо ее нет. А угадать, что хочет услышать система… это не искусство. Это ремесло.

Он откинулся в кресле, взял со стола пачку «Беломора» и неспеша прикурил.

— Вот, к примеру, можно написать статью. Корректную, умную, с кучей оговорок. Посадить мысль в клетку цензуры и надеяться, что кто-то увидит между строк то, что ты хотел сказать. А можно… — он выпустил струйку дыма и посмотрел на нее, — можно взять ту же мысль, вырвать ее из этой клетки, дать ей огня, плоти, крови… и бросить в лицо системе. Как факел. Пусть даже он сожжет и тебя самого. Но он осветит все вокруг на мгновение. Это и есть искусство. Пусть и нелегальное.

Портвейн оказал Весне медвежью услугу, не только разогрел голосовые связки, но и развязал язык. Вот Весна и начал расправлять плечи, невольно сдавая самого себя.

Все пазлы в моей голове встали на свои места. Я нашел автора «Черного времени». Это был он. Весна.