Куриловы

Глава 1. Заброшенный леспромхоз

Пролог

Владивосток, 1962 год

Утром выходного дня, когда все еще спали, маленький Сережа услышал стук в дверь и первым побежал открывать. На пороге стоял высокий немолодой мужчина в кирзовых сапогах, теплом тулупе и меховой шапке. Знакомые ясные и добрые голубые глаза приветливо глянули сверху вниз. В помещение проник запах крепкой махорки, леса, мазута и морозного воздуха.

— Дедушка приехал! — от Сережиного восторженного крика моментально проснулись все обитатели дома на Моргородке. — Дедушка приехал! А мы тебя так ждали! Мы с тобой поедем на Ленинскую! Мама сказала…

В прихожую вышла обрадованная мама в домашнем платье. Быстрым незаметным движением дала сыну знак молчать о чем-то. Прибежал радостно улыбающийся брат Игорь. Покачиваясь на непослушных ножках и держась за стену, притопала маленькая очаровательная девочка в сопровождении Сергея Петровича.

— А это маленькая Валентина? — склонился над ней гость.

Все заторопились говорить, что-то спрашивать, обниматься.

Каждый приезд Тимофея Ивановича словно привозил с собой то самое ощущение счастья из далекого Лондоко. У Сережи перед глазами проплыли сани, запряженные лошадьми, белый искрящийся снег, дым из труб над домами, тепло от печки.

А еще в углу, за диваном, — там, где доски отходили от пола, — хранились его маленькие секреты — разные рисунки. Кони на речке, бумажные кораблики на воде и даже фамильный герб Романовских. Потому что однажды бабушка поразила Сережу, поведав одну невероятную историю. Оказывается, она происходила из польского дворянского рода. И даже описала в деталях, как выглядел герб их рода. И той же ночью он Сереже приснился. А, проснувшись, он старательно зарисовал единорога в шлеме, несущегося по голубому полю…

— Ой, а это нам в подарок? — мальчик загоревшимися глазами смотрел на книжку, протянутую ему.

— Да, это мне подарили недавно, — объяснил дедушка, — из Хабаровска привезли, в награду от командования.

Книга была в синем твердом переплете, и в этой синеве растворялись фигуры людей в буденовках и папахах, скачущие на лошадях с поднятыми шашками. Если прищуриться и посмотреть издалека, можно представить, что всадники вот-вот вырвутся за пределы обложки и поскачут дальше, махая стальными орудиями, и продолжат резать и крушить своих противников.

Витиеватые буквы внизу картинки складывались в слова названия — «Адъютант Лазо».

— Игорь, сходи во «Флотский» за хлебом, — скомандовала мама, — папа, проходи скорей, гость дорогой. Как там наши? Как дела?

— Спасибо, — вежливо сказал Сережа, не выпуская книгу из рук и не отрываясь от скачущих всадников.

Он очень любил читать интересные книжки. А еще — рисовать и собирать модели кораблей.

У него промелькнули мысли, что дед, возможно, хотел оставить книгу себе — ведь его наградили не просто так! — или отдать другим внукам, которые тоже хотят почитать. Но он благоразумно промолчал, а то, чего доброго, дед передумает и заберет обратно. А ведь так хочется узнать, о чем там написано!

Мальчик с детства знал, что его дед участвовал в Гражданской войне. Но как он связан с легендарным предводителем партизан Сергеем Лазо? А, видимо, как-то связан, раз его наградило командование книгой с таким названием.

Тимофей Иванович приезжал к ним в гости не так уж часто — по железной дороге из Лондоко до Владивостока путь был не близкий. Но все же раз в год он собирался, объявлял бабушке, что едет к дочери Любе и внукам, и отправлялся в дорогу.

— Так мы сегодня поедем на Ленинскую? — поинтересовался Сережа, когда все сидели за столом и завтракали.

— Поедем, — твердо пообещала мама и опять подвинула деду открытую специальным ключом консервную банку, — попробуй, это же сервелат! Деликатес! Летом в бухте баржа затонула, так Игорь с Сережей на лодке туда отправились, и ныряли. А там чего только не было! Столько всего выловили!

Хлопнула входная дверь, появился Игорь и водрузил на стол две буханки белого ароматного хлеба.

— Представляете, матрос опять мне дал две булки вместо одной, — похвастался он.

— Ух ты, — всплеснула мама руками, — ты ему хоть «спасибо» сказал?

— Конюшня, — расплылся в улыбке Игорь. Он любил удивлять людей, в том числе и коверканием слов. И "конюшня" на его языке означало "конечно". — А мы на площадь сегодня поедем?

— Да поедем-поедем, — опять ответила мама, — я же обещала!

— Может, лучше на двенадцатый километр? — предложил дед. — Покажу вам царские казармы.

— Ты их уже показывал, — возразил Игорь, — мы помним.

И Сережа помнил, как в один из летних приездов деда они долго куда-то шли — мимо кочегарки, через дорогу, потом мимо ряда двухэтажных домов. И вскоре, обогнув сопку, оказались в районе ДОС (Домов Офицерского Состава), где проживали военные. Дома здесь были — сплошь старинные одноэтажные постройки из красного кирпича с огромными окнами и огородиками на придомовой территории.

Не было поблизости ни современных построек, ни дорог. Куда не обернись — сопки, покрытые густым лесным массивом. Тишина. Изредка прогремит тележка с бидоном да пробежит с лаем собака. Окраина города.

— Вот в этой конюшне мой конь и стоял, — показывал тогда Тимофей Иванович на одно из зданий, — а здесь были наши казармы. Сколько ж нам трофеев от белых досталось!

Он достал из кармана кисет с табаком, скрутил самокрутку и с наслаждением задымил.

— А почему «царские конюшни»? — поинтересовался Сергей. — Ты в царское время разве воевал?

— Да это название такое осталось с царских времен, — Тимофей Иванович задумчиво смотрел на старые кирпичные здания. Как будто, вновь видел перед собой своих товарищей в буденовках, слышал ржание лошадей. Как будто возвращался в свою молодость — такую тяжелую и в то же время прекрасную. Она была полна лишений, кровопролитных боев, опасностей и крутых поворотов. А еще великой ярости и любви…

— Я тоже помню царские конюшни, — сказал Сережа, возвращаясь к общему разговору, — и мы опять туда сходим. Только давайте завтра. Сегодня на Ленинскую.

— Вы что-то интересное хотите мне показать? — догадался дедушка, с хитрой улыбкой оглядев родных. — Что вы все талдычите про эту Ленинскую?

— Да! То, чего ты еще не видел.

— Интересно, чего я тут еще не видел, — пожал он плечами, — ну ладно, поедем.

Маленькую Валю оставили дома с Сергеем Петровичем, и вчетвером — мама, дедушка и Сережа с Игорем, — на автобусе добрались до центра города.

Тимофей Иванович еще издали увидел сверкающую под суровым зимним солнцем высоченную бронзовую фигуру.

— Новый памятник? — уточнил он у своих спутников.

Они приблизились к монументу, стоявшему на мраморном постаменте.

Дед на минуту замер, расширившимися глазами оглядывая величественную скульптуру. Уходя в небо выше всех домов и зданий, перед ними стоял боец в шинели и буденовке с развевающимся знаменем в руке.

— Мать моя! — еле слышно вымолвил он наконец. — Так это ж мне памятник! И моим товарищам. Мы точно такими были тогда, в двадцать втором году. И так же смотрели в сторону моря, вслед уплывшим врагам.

— «Этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда, партизанские отряды занимали города», — прочитал Сережа выбитые на памятнике знаменитые слова.

Лондоко, июль 2025 года

Ирина Игоревна завороженно смотрела на то, что осталось от некогда тяжелой и мощной техники, возившей длинномерные многотонные бревна из тайги.

Фантазия услужливо рисовала картины, как эти заржавевшие останки вновь оживают, гудят моторы, огромные колеса преодолевают трассы бездорожья. И прадед в высоких рабочих сапогах стоит возле своего лесовоза, одно колесо которого чуть ли не с него ростом. А вокруг на многие километры — тайга, и высокое голубое небо над ней с парящими облаками.

Подумать только, они находятся в Лондоко! И, если все пойдет по плану и рисунки дяди Сережи найдутся, то уже сегодня вечером начнут смотреть сериал о жизни таких далеких и таких любимых предков!

Тут Ирина Игоревна перевела взгляд на Дину и Люду, которые бродили у одноэтажного здания из белого кирпича — развалины управления леспромхоза. Провалившаяся крыша, пустые глазницы окон, местами битое стекло, стены в зеленых зарослях.

Внимание девушек привлекли поднимавшиеся из травы заржавевшие остовы машин-лесовозов.

— Одно колесо чуть ли не с меня ростом, — присвистнула Дина.

— А кабина какая огромная, — вторила ей Люда, — ты смотри осторожно, не наступи на ржавые запчасти.

— Вот на таких машинах и работал Тимофей Иванович, наш с Диной прадед, — не без гордости произнесла Ирина Игоревна, — и трое его сыновей тоже. Да и мой папа впервые сел за руль именно такой машины. Частенько рассказывал, как дядя Петя его учил. Хорошо, что сюда заехали.

Люда открыла рот, собираясь что-то спросить.

Как вдруг откуда-то сзади послышался треск веток и какое-то странное фырканье. Дикий кабан? Медведь?

— Бежим! — нервно сглотнула Люда.

— Нет, не оборачиваемся, — негромко скомандовала Дина, — медленно отступаем к машине.

Через пару минут путешественницы запрыгнули в спасительную прохладу салона и принялись наблюдать за происходящим через стекла.

Высокая трава колыхалась все сильнее, и наконец, среди развалин появился здоровенный лось.

— Какой же красавец! — всплеснула руками Ирина Игоревна. — А мы последний гамбургер съели. И угостить теперь нечем.

— Да он же дикий, — возразила Дина, — не станет он у нас еду брать. Да и нельзя к нему подходить. Мало ли, копытом двинет или рогами. Здесь он хозяин, а не мы.

— Тут, наверное, и хищники водятся, — сдавленным голосом произнесла Люда.

— Конечно, — подтвердила Ирина Игоревна, — папа рассказывал, сколько было случаев, когда медведи солдат загрызали. Тут воинская часть была в те времена. Только почему именно солдат, я так и не поняла. Может, те пытались дезертировать. А может, зачем-то в лес им надо было ходить. А тетя Марина Зеленская уже в начале двадцать первого века рассказывала, как медведи и рыси на местных охотников нападали.

Путницы полюбовались на огромного таежного зверя, который, покачивая головой с ветвистыми рогами, принялся не спеша поедать траву, да и поехали обратно в поселок. Не хотелось терять время, ведь до темноты надо было найти себе комфортабельный ночлег.

Ирина Игоревна откинула голову на удобный подголовник и принялась разглядывать знакомый пейзаж за окном. Огромные ели и березы мелькали по обе стороны дороги. Высокое голубое небо с плывущими облаками, пологие горы вдалеке. За пыльной травой и кустарниками угадывались очертания немногочисленных деревенских жилых домов.

— Ни разу здесь не была, — послышался голос Дины с переднего пассажирского сиденья, — бабушка Зоя меня в детстве в Биробиджан возила к родственникам, а сюда мы не заезжали.

— Потому что к тому времени все уже в город перебрались, — пояснила Ирина Игоревна, — Куриловы изначально жили в Ивановке Амурской области, потом переехали сюда, в Лондоко. А в семидесятых — в Биробиджан.

— А ты была здесь, да?

— Да, мы сюда на машине с папой ездили в начале двухтысячных. Потом были в две тысячи шестнадцатом. Нашли тогда дом Куриловых, правда, он уже стоял заброшенный, практически одни стены. Помню, как папа с тетей Людой Реснянской собирали малину в огороде, потом мы все вместе заходили внутрь, спасаясь от летнего зноя. Стены там такие крепкие оказались, из бревен. Папа еще задумался: «А что, если восстановить нашу усадьбу, да и жить здесь?». А теперь столько лет прошло. Будем надеяться, что дом сохранился.

— Да, нам же надо рисунки найти, — кивнула Дина.

Подумать только, они все-таки в Лондоко! А ведь всего несколько дней назад Ирина Игоревна и представить себе не могла, что они сюда приедут. Во всяком случае, в планах подобного не было. Вплоть до того момента, как пришло голосовое сообщение от тети Вали Тыщенко.

… Всего несколько дней назад Ирина Игоревна гостила на каникулах у троюродной сестры Дианы Рысиной в Братске. Если конкретнее, они в тот вечер отдыхали на даче у ближайшей Дининой подруги — с качелями, бассейном и столом, ломящимся от яств.

Среди музыки и веселых разговоров Ирина Игоревна вдруг уловила звук пришедшего голосового сообщения и отошла к забору, чтобы прослушать.

— Ты представляешь, — услышала она взволнованный голос тети Вали, — оказывается, Тимофей Иванович не просто участвовал в Гражданской войне, как мы думали! Он был одним из четырех помощников Лазо! Мне дядя Сережа сейчас рассказал. Ой, у меня аж мурашки по коже!

Пришло еще несколько новых сообщений. Говорилось там и о книге, которую дед подарил дяде Сереже, и о рисунках, вдохновленных рассказами о жизни Куриловых.

В Братске Ирину Игоревну принимали так замечательно, как это могут делать гостеприимные родственники. Дина с Людой везде ее возили, все показывали, и она представляла, с каким восторгом будет вспоминать всю эту благодать зимой — в самый разгар учебного года, когда затрещат морозы и исчезнут яркие краски природы.

Дина с Людой были не только подругами и жительницами одного города. Они еще и работали вместе в администрации. Причем давно. И часто разговаривали на темы своей работы, горячо обсуждая жалобы и наказы населения. А Ирине Игоревне интересно и здорово было окунуться в такую понятную и налаженную жизнь троюродной сестренки. Как бабушка когда-то говорила это слово «троюродна́я», с ударением на предпоследний слог.

У них в Братске все было просто и уютно. Ровные дороги, удобная инфраструктура, размеренный рабочий день. Квартиры с современными ремонтами, дачи, милые домашние любимцы.

— Что случилось? — спросила Дина, когда Ирина Игоревна вернулась в беседку с крайне озадаченным видом.

Ирина Игоревна хотела спокойно пересказать услышанное, однако, вместо этого взволнованно выпалила:

— Нам надо добыть рисунки дяди Сережи! И тогда этот аппарат сможет показать фильмы о жизни Куриловых в те времена, когда еще не было фотографий.

— Тот аппарат, про который ты рассказывала? — уточнила Дина. — Который покажет нам сериал о жизни предков?

— Да, по фотографиям-то он легко фильм сконструирует. Но со времен Гражданской войны, понятно, фотографий не сохранилось. А так интересно было бы посмотреть! Тимофей Иванович, оказывается, вместе с Лазо воевал. Но для этого нужны рисунки, понимаешь? А они спрятаны в Лондоко.

— Так это ваш прадед? — заинтересовалась хозяйка дачи, возившаяся с мангалом возле умывальника.

— Да, это дед моего отца, — ответила Ирина Игоревна.

— И моего тоже, — со значением добавила Дина, резко обернувшись к подруге. — Слушай, Люд, а давай твою новую машину обкатаем?

— Чего? — Люда подняла голову, вытирая пот со лба. — Ты с ума сошла? У меня на работе завал.

— А у кого не завал? Мы же ненадолго, туда и обратно.

— Да, для такой машины это вообще не расстояние, — подбодрила Ирина Игоревна.

— Вот видишь! — Дина хлопнула в ладоши. — И дело важное сделаем, и машину проверим. Люд, соглашайся, ну пожалуйста!

Люда закатила глаза, но по тому, как она глянула на сверкающий вишневой краской кроссовер у забора, стало понятно — уговаривать долго не придется. Люда обожала свою машину и искала любой повод, чтобы сесть за руль.

— Ладно, — сдалась девушка, — но, если там совсем дыра, я вас там оставлю и уеду.

— Не оставишь, — усмехнулась Дина, — завтра выезжаем!..

…Машину тряхнуло на ухабе, и Ирина Игоревна вернулась из воспоминаний в реальность. Они, действительно, приехали в Лондоко. Первым делом отправились к заброшенному леспромхозу, где когда-то работал Тимофей Иванович. А теперь едут в сам поселок, искать рисунки. Автоматический голос навигатора объявил:

— Через двести метров поверните направо. Потом поверните налево.

Теперь путешественницы оказались между непроходимой чащей леса и окраиной улицы. Буйные поросли деревьев в некоторых местах занимали чуть ли не половину дороги, и раскидистые ветви деревьев задевали лобовое стекло. Повсюду сновали огромные бабочки, странные насекомые салатового цвета, стрекозы. Вот ветер шевельнул траву, пробежал по кронам деревьев, и на мгновение показалось, что раскидистые ветви приветственно машут, встречая их в своих владениях.

Глава 2. Тайны старых домов

— Люд, ты что, не видишь? — Дина ткнула пальцем на драйвер контроль на приборной панели. — У тебя степень усталости к «двойке» подбирается.

— И что? — Люда лишь флегматично пожала плечами и опустила глаза на датчик, где под рисунком с чашечкой кофе красовалась надпись «Driver Alert», — мы сколько уже сегодня проехали? Почти триста километров?

— Может, сменить тебя?

— А смысл? Надеюсь, в деревне отдохнем, а потом со свежими силами дальше.

Опять проплыл мимо синий щит с надписью «Лондоко» и значком, указывающим направо. Лесная твердая дорога с хрустящими ветками под колесами закончилась, и теперь машина неслась по самой обычной грунтовке, вздымая за собой шлейф пыли. Огромные бабочки и салатовые кузнечики разлетались по обе стороны.

— Красиво здесь, — тихо промолвила Ирина Игоревна, любуясь огромными елями, березами, пологими сопками вдалеке.

— Красиво, — согласилась Люда, — и воздух необыкновенный.

— Тут и вода целебная. Неподалеку санаторий есть, так там эта вода прямо из-под крана льется. И вообще аура хорошая.

— Да, только никто здесь жить не хочет, — пожала плечами Люда, — сколько едем, а до сих пор ни одного человека, ни одной машины не встретили.

— Ты же сама видела заброшенный леспромхоз, — вступила в разговор Дина, — работы не стало, вот и все. А как людям без работы, что тут делать?

Они въехали в населенный пункт, и даже Дина, самая храбрая из всех, вдруг притихла. Покосившиеся заборы, заросли полыни в человеческий рост, пустые окна домов. Местами дорога сужалась настолько, что ветки деревьев царапали крышу автомобиля.

— Жуть какая, — Люда сбавила скорость до минимума, — в Чернобыле и то, наверное, веселее.

— Не каркай, — Дина обернулась назад. — Ир, ты знаешь, куда ехать?

— А чего тут знать, одна улица. Едем прямо. Кстати, я в интернете читала, что тут почти двести человек проживает.

— И где они? — Дина покрутила головой. — Я вообще никого не вижу.

— Ой, смотрите, — Люда даже солнцезащитные очки подняла на лоб, — вон у того забора женщина!

— Точно! — всмотрелась Ирина Игоревна. — Останови, пожалуйста, попробую с ней поговорить.

Послеобеденное солнце пригревало все сильнее. И после салона с кондиционером воздух показался густым и тяжелым, как в бане. Интересно, как они в такую жару на огороде работают?

Женщина у забора — загорелая, в простом выцветшем платье и с белой косынкой на голове, с легким любопытством смотрела на приближающуюся Ирину Игоревну.

— Здравствуйте, — сказала путешественница как можно приветливее.

— Здравствуйте, — местная жительница тоже улыбнулась, чем-то позвякивая в кармане.

— Скажите, а как найти этот дом? — Ирина Игоревна показала фотографию на телефоне, ту самую, которую сделала в последний приезд сюда. — Адрес — Вокзальная, сорок девять.

— А Вам зачем? — женщина прищурилась. — Тот дом давно пустой, ни окон, ни дверей.

— Да знаю. Это дом моих предков. Куриловы там жили. Может, слышали про таких?

— Куриловы? — женщина задумалась, по-прежнему чем-то позвякивая. — Вроде слышала. Давно, правда. Я сама здесь с восемьдесят шестого. А они когда уехали?

— В начале семидесятых.

— Ну, тогда я их не застала.

— А Вы не знаете, что означает это название — Лондоко? — высунулась Люда из окна автомобиля, подъехав поближе.

— Вроде «синяя сопка» по-удэгейски, — после небольшой заминки ответила женщина.

— Понятно. Так куда нам ехать?

— Вам надо прямо, а потом свернуть налево и ехать почти до конца, — женщина показала рукой для большей наглядности направление, — почти до станции.

— Спасибо большое, — поблагодарила Ирина Игоревна, — а Вы не подскажете, здесь много людей живет? Я в интернете читала, что численность почти двести человек, а никого особо не видно.

— Так территория большая — раньше здесь народу много было, — объяснила словоохотливая собеседница, — у нас тут и три магазина было, и школа-восьмилетка, и работа была. А сейчас что? Места по-прежнему много, а народу в разы меньше осталось, разъехались кто куда. Вот и кажется, что никого нет. А сколько заброшенных домов! Полностью заброшенных! Вы бы к зданию конторы съездили, посмотрели, что от него осталось.

— Да ездили уже, видели, — улыбнулась Ирина Игоревна, — спасибо Вам!

С этими словами она нырнула на пассажирское сиденье, в уютную прохладу салона.

— Едем дальше? — спросила Людмила.

— Да, сейчас едем искать дом Куриловых, — наметила Ирина Игоревна дальнейший план действий, — и там постараемся найти рисунки дяди Сережи.

— Думаешь, они сохранились? — с беспокойством посмотрела на нее Дина.

— Обязаны! — развела руками Ирина Игоревна. — Без них не получится фильм поставить. Во всяком случае, про двадцатые годы посмотреть не сможем. Фотографий тех лет-то точно не сохранилось. А этот прибор еще не такой совершенный, чтобы с потолка информацию взять.

— А с рисунков он сможет считать?

— Я точно не знаю, — замялась Ирина Игоревна, — но мне кажется, должно получиться. Ведь дядя Сережа рисовал по рассказам деда.

Они медленно ехали по улице Вокзальной и не понимали, какой же из домов был тем самым, в котором жили предки.

Целая череда заброшенных домов. Ни на одном нет таблички с номером. Заросшие палисадники, сорванные с петель двери. У некоторых окна заколочены крест-накрест, некоторые зияют пустыми глазницами. А на месте огородов — трава по пояс.

— Совсем рядом железнодорожная станция, — с недоумением произнесла Ирина Игоревна, — можно было бы жизнь наладить. А тут каждый первый дом — заброшенный.

— При чем станция? — лениво возразила Дина. — Здесь давно работы нет, вот люди и разбежались кто куда. Так какой дом нам нужен?

Ирина Игоревна открыла на телефоне фотографию восьмилетней давности. Показала сестре.

— Так они все почти одинаковые — крыша домиком да стены из бревен.

Да, когда-то здесь кипела жизнь, а теперь попробуй разбери, какой номер дома, и много ли придется обойти заброшенных зданий, чтобы найти нужное.

— Ой, а этот вроде похож! — девушка указала на проплывающий мимо дом. — Останови, сходим посмотрим.

— Так ты же говорила, окон и дверей нет, — возразила Люда, — а у этого окна и двери вроде есть, только заколочены.

— Так когда это было, вдруг что-то изменилось, — Дина неуверенно смотрела на дом. — Может, кто-то здесь пытался обустроить жилье, вот и сделал окна и двери. А так ведь очень похоже на дом с фотографии.

— Ладно, пойдем посмотрим, — Люда заглушила двигатель, — у нас сегодня прям экскурсия по заброшкам.

Внутри оказалось не жарко, ведь солнечный свет сюда почти не попадал. Справа от сеней было небольшое помещение, скорее всего, кухня. Старая, потрескавшаяся печь, огромный железный бидон для воды. У окна небольшой стол с табуретками. В беспорядке, под толстым слоем пыли, валялись разные предметы быта — алюминиевый чайник, тарелки, ложки. Слева — тоже маленькое помещение со столом побольше и старым, покосившимся шкафом.

— Нет, не наш это дом, — сразу поняла Ирина Игоревна, — в тот я заходила с папой и тетей Людой Реснянской. Не было там никакой посуды.

— Тогда едем дальше, — повернула к выходу Дина.

— Да подожди, — остановила ее Люда, — давай посмотрим, тут столько интересного.

— А я в интернете видела, как люди берут такие старинные вещи и реставрируют, — Ирина Игоревна задумчиво смотрела на необычный шкаф. Может, это так называемый буфет?

Две двери вели в комнаты.

Одна комнатка совсем маленькая, должно быть, спальня, а вот вторая значительно больше. Страшные обшарпанные полы и стены на первый взгляд пугали.

— Ты посмотри, тут и книги сохранились, и хрустальная посуда, — Дина с интересом рассматривала покрытые слоем пыли предметы в «стенке» советских времен. — Эх, никому это сейчас не нужно, даже соседи не растащили.

Под заколоченным окном, сквозь щели которого упрямо струились солнечные лучи, стояло два старых пыльных кресла и небольшой столик между ними. На столике веером были разбросаны старые черно-белые фотографии — тоже покрытые слоем пыли.

— По фотографиям же видно, ваших родственников дом или нет, — подсказала Людмила.

Ирина Игоревна вгляделась в снимки, осторожно взяла их в руки.

— Нет, ни одного знакомого лица, — она переворачивала фотографии одну за другой, читала надписи на обороте, — да неужели мои предки бросили бы семейные фотографии и уехали? Наталья Степановна очень любила собирать всю семью и фотографировать. Уж фотографии бы точно не бросила. И уехали они отсюда пятьдесят лет назад. Вряд ли бы с того времени что-то сохранилось.

— Значит, точно не их дом, — констатировала Дина, — поехали дальше.

Ирина Игоревна задумчиво оглядела помещение в последний раз. Как же так получилось, что семейные фотографии валяются в заброшенном доме никому не нужные? Наверно, жила тут какая-нибудь старушка. Сидела вечерами, рассматривала старые фотографии, вспоминала свою жизнь, молодость. А потом умерла, сидя у этого столика. Дети приехали, похоронили, а дом заколотили досками и забыли на веки вечные. И не интересно им рассматривать лица своих предков, запечатленные на черно-белых снимках. И детям своим не захотели показать. А ведь те когда-нибудь спросят, от кого их род ведется, кто кровные предки. Грустно все это.

— Моя машина, должно быть, со стороны смотрится тут, как инопланетный корабль, — Люда села за руль, и они снова медленно поехали вдоль улицы.

— Ой, смотри, ну это точно их дом! — воскликнула вдруг Ирина Игоревна. — Останавливай.

— Ты уверена? — Людмила плавно остановила машину. — Ой, а малины сколько!

Девушки одновременно вышли из машины, неслышно захлопнув дверцы.

Теперь уже и сверяться с фотографией не понадобилась, Ирина Игоревна точно узнала это место. Пока Людмила наслаждалась в огороде малиной, они с Диной прошли через дверной проем внутрь дома и огляделись. Мебели почти не было. В большой комнате стоял ветхий стол, который шатался на ненадежных ножках, как пьяный. Да несколько старых замызганных стульев нашлось в другой комнате.

— Давай оторвем ножку стула и попробуем поддеть доски, — деловито предложила Ирина Игоревна.

— Да я их голыми руками оторву, эти доски, — Дина решительно подошла к тому самому месту в углу дома, — тем более, они уже в стародавние времена отходили.

И точно, девушка разворошила хлам на полу и без труда подняла несколько сухих старых досок. Вскоре шмякнула на пол найденный пакет.

— Это что у вас такое? — Вошедшая Люда округлившимися глазами рассматривала вывалившийся пакет. — Неужели нашли рисунки?

— Давай сюда, — Ирина Игоревна забрала пакет у Дины. Что-то размерами с альбом для рисования было замотано в несколько слоев плотного полиэтилена.

— Материал такой плотный, — рассматривали девушки находку в ее руках, — и пыли почти нет.

— Таким материалом раньше окна заделывали, чтобы зимой не дуло. Думаю, это и есть рисунки дяди Сережи.

— А как вы думаете, зачем он их спрятал? — поинтересовалась Люда.

— Потому что один из рисунков — герб дворянского рода, — пояснила Ирина Игоревна, — наверно, боялся, что ругать станут. По тем временам, сама понимаешь…

— Все-таки мы их нашли! — с торжеством произнесла Дина.

— Да, дело сделано, — согласилась Ирина Игоревна.

Усталые путешественницы вернулись в машину и с блаженством расположились в прохладном комфортном салоне с работающим кондиционером и целым набором приятных дорожных мелодий. Они направлялись в гостиницу ближайшего города — Биробиджана.

Оказавшись на асфальтированной дороге, путницы с восторгом залюбовались закатным солнцем, которое струилось золотисто-розовыми лучами по синим сопкам, по ажурной листве.

На мгновение Ирине Игоревне почудилась среди трепетавших от вечернего ветерка елей высокая фигура прадеда в кепке, пиджаке и кирзовых сапогах. Она повернулась, глядя через заднее стекло, но, понятное дело, никого на дороге не увидела.

— Мы еще вернемся, — прошептала она еле слышно, — мы обязательно вернемся.

Где-то позади остались стоять ржавые лесовозы. И может быть, если кто-то захотел, он бы услышал, как ветер гудит в их пустых кабинах, навевая давно забытую мелодию про тайгу, про дороги и про людей, когда-то здесь живших.

В уютном номере гостиницы девушки перекусили купленной по дороге готовой едой. Затем Ирина Игоревна развернула пакет, найденный в тайнике. Разложила на столе бумаги.

На самом первом альбомном листе было выведено чернильной ручкой отрывистыми буквами «Сергея». Дальше шли рисунки.

Красноармеец верхом на коне — в буденовке, полы шинели на скаку развеваются, деревья на фоне размыты — иллюзия движения.

На следующем плотном мелованном листе — разбитная деваха в кожаной куртке. Кто такая, интересно? А вот и сам Лазо — с пышным чубом и бородой, в длинной шинели, — как обычно, говорит речь перед собравшимися. Ой, а вот Лазо сидит в огромном освещенном зале, слушает выступление Ленина на трибуне.

— И все же странно, зачем ваш дядя прятал такие рисунки? — задумчиво вглядывалась в акварельные линии, произнесла Люда. — Вроде вполне в духе того времени…

И тут на стол лег очередной рисунок.

— Вон он, герб, — прошептала Дина, рассматривая несущегося по голубому полю единорога, шлем вверху и причудливо свитые дубовые листья.

— Из-за него и прятал, — почему-то тоже шепотом сказала Ирина Игоревна.

— А почему «Сергея», а не «Сергей»? — не унималась Люда.

— Видимо, подписал так — рисунки Сергея. Или вещи Сергея. Правильно сделал, что спрятал, — резюмировала Дина. — Зато сейчас мы оживим их с помощью этого новомодного прибора. И события тех лет восстановим. Зря мы, что ли, эту новинку сюда привезли? Ир, доставай уже. Всегда у тебя найдется что-нибудь новое и интересное!

Ирина Игоревна уже вытащила из своего чемодана удивительный прибор со словами:

— Вот оно, новое чудо инженерной мысли!

— А как это чудо называется? — Дина присмотрелась к наклейке сбоку, но там был лишь штрих-код, непонятное сочетание заглавных букв и описание мелким шрифтом.

— Давай сами его назовем, — предложила Ирина Игоревна, — к примеру, сочетание наших имен — ИриДин-В, то есть, Ира и Дина, а еще тетя Валя.

Люда задумчиво прищурилась и вдруг сказала:

— КСОНТ.

— КСОНТ? — повернулись к ней сестры.

— Ну да, он же конструирует фильмы на основе рисунков и фотографий, моделирует события. Поэтому конструктор. Переставляем первые буквы и получается КСОНТ.

Аппарат напоминал одновременно и устройство для диафильмов из Советских времен, и самый обычный современный проектор. Только все эти функции дополнялись возможностью восстанавливать любые старинные изображения — фотографии, картины, рисунки. И не просто оживить изображенного человека, а показать все обстановку, в которой он был запечатлен — в виде фильма.

— Инструкции нет, но тут все просто, — Ирина Игоревна установила прибор на ровной поверхности. — Давай сюда первый лист.

Дина протянула рисунок с изображением скачущих всадников.

Первый альбомный лист был благополучно вставлен в специальную канавку, напоминающую приемник у принтера. Проектор установили так, чтобы на ровной стене образовался широкий прямоугольник.

Путницы устроились поудобнее — кто в кресле, кто на диванчике.

— Ну вот, совсем, как в Братске, — Ирина Игоревна вспомнила, как радостно было начинать просмотр сериалов в уютной гостиной Дины — в мягких удобных креслах, в компании очаровательных кошек и собаки.

Сначала экран оставался абсолютно белым. И не потому, что не было изображения. Изображение уже вовсю шло — просто была непроглядная снежная мгла. Но постепенно во мгле начали проступать очертания высоких деревьев, сосновых лап. И двух скачущих всадников. И даже звук появился — завывания ветра, стрекот крупных снежинок, глухой стук копыт по мерзлой земле.

Глава 3. Первая серия. «По диким лесам Приамурья»

Январь 1920 года

Сквозь снежную пургу пытался прорваться красноармеец Тимофей Курилов со своим товарищем Петром Соповым. Друг был также родом из Ивановки и почти ровесник, поэтому молодые люди понимали друг друга с полуслова. Вместе они начали воевать в отрядах Мухина — практически подростками. Вместе записались в Красную армию и получили форменные шинели и эти зимние суконные шапки, напоминающие богатырские шлемы, с нашитой красной звездой. Одним словом, к своим восемнадцати-девятнадцати годам успели навидаться и натерпеться столько всего — на всю оставшуюся жизнь хватило бы вспоминать.

Симфония из крупинок снега, бьющих по лицу, ветра и треска деревьев вдруг начала складываться в пронзительную и сильную — до стука в висках, — мелодию. Такое у Тимофея бывало — еще с тех, довоенных, дореволюционных лет, когда старший брат взял его с собой на концерт в Благовещенский театр. Мелодия казалась одновременно и знакомой и в то же время ранее не слышанной, но такой торжественной и красивой! В ней трепетали пушистые лапы сосен под снежной россыпью, падали шишки на блестящий лед, искрились сугробы, разлетавшиеся под копытами лошадей.

Парень не знал названий инструментов, которые в ней звучали. Не знал нотной грамоты, чтобы ее записать. Не знал, в каком стиле или жанре, какой там ля-минор или фа-мажор. Всякий раз, когда начинала греметь в ушах новая музыка, он просто набирал ее на своей любимой гармошке, радуя окружающих. Но то было дома.

А здесь, посреди леса и нехоженых троп, никакой гармошки не было, и Тимофей просто пытался подобрать к мелодии слова. Первые аккорды складывались в слова «снег, снег», а дальше никакие подходящие фразы не шли ему на ум.

Крупные снежинки, летящие с серого неба, оседали на ресницах и превращались в лед. Казалось, даже щеки Тимофея заледенели. Эх, в тепло бы сейчас, да раскурить самокрутку! Но надо скакать дальше, не останавливаясь. Искать своих. Красных.

Сердце сковывала тоска, а это посильнее, чем лед и мороз. Тимофей смотрел вперед, но видел не заснеженную дорогу, а совсем другое. Милый образ Натальи вставал перед глазами, заставляя таять от любви к ней. Замерзшими непослушными губами он пытался крикнуть этому образу, убегающему вдаль по дороге: «Где же ты, счастье мое? Когда мы с тобой увидимся?».

В самом деле, найти своих, подойти к командиру да выпросить отпуск, чтобы домой съездить, ну хоть ненадолго?..

— Тимоха, давай теперь я потащу, — различил он в снежном буране слова Петра.

Тимофей не стал спорить, он и сам устал везти в своем седле и постоянно поддерживать раненого товарища. Парни ненадолго спешились.

— Давай, браток, поедешь теперь с Петром, — начал осторожно передавать другу свою ношу Тимофей и вдруг охнул: — Да он вроде всё!

— Как всё? — вскрикнул Петр. — Неужто умер?

Поспешно осмотрев раненого, они убедились, что товарищ в самом деле мертв.

— Надо бы похоронить его, — Тимофей огляделся.

— Да где ж сейчас похоронишь? — возразил его друг. — Земля такая мерзлая, копать не получится, да и нечем.

— Неужели прямо так оставим лежать? — продолжал растерянно озираться Тимофей. — А вон вроде яма!

— Где?

Тимофей показал на небольшое углубление возле высокого дерева.

— Думаешь, это яма?

— Пошли посмотрим.

Тимофей начал отбрасывать в сторону сломанные ветки и разгребать руками залежи рыхлого снега. Как вдруг услышал откуда-то снизу странное, еле слышное, рычание. Переглянулся с товарищем, и они принялись откидывать лишнее еще быстрее.

— Мать моя! — выдохнул Тимофей, заглядывая в яму. — А кто это тут такой маленький? Такой рыженький? Тигренок, что ли? Никак среди веток застрял?

Он бережно вытянул из ямы малыша и прижал к себе.

— И как он до сих пор не умер? — Петр тоже принялся ласково поглаживать тигренка.

— Не знаю, — заразился опасениями Тимофей и расстегнул шинель, — ну-ка я погрею его. Ух ты, какой холодный! Грейся, грейся, маленький! Тяжелый, однако, для детеныша. Такой маленький, а силища — ого-го! А красавец какой, ты только посмотри! Какие у него глазки! Создала же природа!

— Да, такой рыженький, полосатенький, милый. А лапки толстые, мощные!

— Голодный, небось, — с беспокойством погладил Тимофей малыша, прикрытого отворотом шинели, — а у нас даже вода закончилась.

— Мамка ему нужна, — изрек Петр, морщась и с трудом удерживаясь на ногах под очередным порывом ветра.

И тут тишина тайги взорвалась от мощного рыка и звука сломанных ветвей под тяжелыми лапами. В следующий миг все стихло — обманчивая тишина. Огромная красивая рыжая кошка с причудливыми полосками ощетинилась и забила хвостом по снегу, готовясь к сокрушительному прыжку.

— А вот и мамка, — лицо Петра внезапно стало белее снега.

Тимофей осторожно посадил тигренка на землю. Вслед за товарищем проворной белкой прыгнул в седло. Не мешкая ни минуты, пришпорил коня. Красноармейцы понеслись вперед, не разбирая дороги.

За спиной свистел ветер, дрожала земля. Кровь стыла в жилах от смертного ужаса. Дыхание и рычание тигрицы путники чувствовали спинами. Вот-вот она их догонит. И что тогда? Они тоже навечно останутся в этой промерзшей тайге, недалеко от трупа погибшего товарища? И костей никто никогда не найдет. Не предадут земле, не отпоют, не отмолят. И даже близкие ничего не узнают — тайга не оставляет свидетелей.

Перекрывая шум непогоды и взметая крупными лапами снег, тигрица со скоростью пули пролетела в двух шагах куда-то мимо товарищей.

И тут кони под молодыми людьми вдруг остановили свой бег и заплясали на месте. Вековая тайга расступилась. Ветер внезапно стих, небо прояснилось, скудные зимние лучи солнца легли на пушистый покров снега.

Бойцы оказались посреди просторной поляны. Перед ними стоял высокий худой старик с раскосыми глазами, серебристыми волосами и бородой. Одежда и сапоги его были расписаны замысловатым орнаментом. Справа от него уселась тигрица с тигренком в зубах. Слева возник белогрудый громадный медведь.

На поляне немного поодаль парни увидели группу людей, снующих вокруг костра. Все они внешностью напоминали маньчжурский народ. И все были одеты подобно высокому старику. В руках у каждого — круглый щит с деревянной колотушкой.

Тимофей настороженно всмотрелся в лица и глаза необычных людей. Мгновенно понял, что никакой агрессии от них не исходит. И осмелел.

— Здравствуйте, — поклонился он, спешившись.

Петр тоже спрыгнул с коня и поприветствовал встречных.

Тигрица выпустила детеныша, и тот теперь сидел, прижимаясь к мамкиному теплому мягкому брюху.

От костра начал доходить приятный жар, и уставших измученных путников постепенно отпускала ледяная тряска. К тому же повеяло волнительными запахами еды и домашнего уюта.

— Багдифи! — прокричали незнакомые люди и грохнули колотушками в щиты.

Нетрудно было догадаться, что это слово означает ответное приветствие.

— Мы по-вашему не понимаем, — смущенно признался Тимофей, — и все же рады вас видеть.

Старик усмехнулся и торжественно заговорил по-русски:

— За то, что спасли тигренка, да благословит вас Будзю!

Люди у костра торжествующе закричали что-то на своем языке.

— Спасибо, — кивнул нерешительно Тимофей, совершенно не понимая, кто такой Будзю. И чуть заметно толкнул товарища: — Как думаешь, нам это все мерещится?

— Ага, — с сомнением ответил тот, — обоим одновременно?

Тем временем странные люди подошли поближе к путникам. Некоторые из них подняли свои круглые щиты и, поворачиваясь вокруг своей оси, забили о них колотушками.

— Просите, просите, чего хотите! — С воодушевлением повторяли они. — Дуэнте-Эдени выполнит просьбу! Сам дух тайги предстал перед вами!

Два товарища помолчали немного. Стало быть, этот высокий худой старик и есть Дуэнте-Эдени — дух тайги?

— Война у нас идет, — вымолвил наконец Петр, — и так жить хочется!

Тимофей взглянул на старика своими лучистыми голубыми глазами и добавил:

— И чтобы родные дома живы остались.

Дуэнте-Эдени милостиво кивнул:

— Вы будете жить долго и счастливо. И жены ваши всю жизнь будут рядом. И дети хорошими людьми вырастут. В этом главная ваша отрада человеческая. А чтобы на войне не убили, повторяйте во время боя слова: «Эди вакцайне». Никакой штык и никакая пуля вас не возьмет!

«Эди вакцайне», — повторил про себя Тимофей. Интересно, что эти слова означают?

Словно услышав его мысли, старик объяснил:

— По-вашему это «Только бы не убили». Повторяйте, пока бой не закончится.

— А еще надо похоронить нашего товарища, — вспомнил Тимофей, — нехорошо, чтобы лежал среди тайги неприбранным.

Люди в необычных одеждах опять заколотили в свои круглые щиты. Вперед вышла женщина и что-то сказала на своем языке. Другая повторила на русском:

— Мы похороним вашего друга, — и она сделала знак нескольким мужчинам. Те тут же скрылись в белоснежной искристой мгле. — А вас просим отведать с нами рыбы и мяса.

Гостеприимные люди сделали знак идти за ними вглубь тайги. Совсем скоро все оказались в небольшой приветливой деревушке, где стояли несколько десятков домов.

Вкусная жирная рыба, которую называли сигом и ленком, была приготовлена с овощами. Тимофей с Петром быстро освоились, согретые радушным приемом. И даже не заметили, как Дуэнте-Эдени вместе с тигрицей и медведем растворились в тайге.

— Вы их совсем не боитесь? — поинтересовался Тимофей, имея в виду косматых хищников.

— А чего их бояться? — ответил один из мужчин. — Они же предки наши. Родственники. Мы их не обижаем, а они нас.

— Но вы ведь охотитесь на зверей?

— На тигра и медведя — нет, — услышал он твердый ответ, — на других животных охотимся, но только для необходимого пропитания. Лишнего не берем.

— А как ваш народ называется?

— Хунгаке. Хотите, оставайтесь с нами, — предложил мужчина, а остальные его поддержали: — Будете охотиться и рыбачить с нами.

Друзья переглянулись.

— Нет, — покачал головой Петр, — нам надо землю свою защищать. И после войны будет полно дел. У вас тут хорошо жизнью наслаждаться…

К концу обеда вернулись мужчины, ходившие хоронить павшего красноармейца. А женщины откуда-то принесли огромную бутыль с колыхающейся полупрозрачной жидкостью.

При виде бутыли над компанией пронесся восторженный вой:

— Огненная вода! Огненная вода!

Красноармейцы без труда догадались, что это, и поначалу повеселели. Но наблюдая за своими собеседниками, постепенно начали приходить в смятение. Это было крепкое спиртное, и его пили все — мужчины, женщины, даже подростки.

Моментально все члены племени пришли в неописуемый восторг и неистовство. Не выпуская из рук своих круглых щитов, начали играть на звонких скрипучих инструментах. Потом все запели ритмичную песню на своем языке, при этом время от времени синхронно поворачиваясь и в конце припева ударяя колотушками в щиты.

Костер в сгустившихся сумерках вспыхнул еще ярче, взметая искры выше сосен и елей, к самым вершинам сине-черного небосвода…

Одна молодая девчонка, весело хохоча, запрыгнула на колени к Тимофею, обвила рукой его шею:

— Бисинава аю ми! — крикнула, заливаясь пьяным смехом. — Я тебя люблю! Оставайся здесь, с нами! Поженимся! Не надо воевать!

К Петру прильнула ее резвая подружка, так же захлебываясь пьяными признаниями в любви.

— Ага, а воевать кто будет? — смеялся тот. — Не ровен час, придут в вашу деревню беляки и сожгут. И кто защитит?

— Не, нас среди тайги не найдут даже, — беспечно отвечала она.

Следующие дни прошли в переливающейся дымке, щедро наполненной диким мясом и неистовым весельем. Друзья были уже тут как родные, вместе с другими ходили на рыбалку, участвовали в приготовлении пищи, по вечерам плясали под сильную ритмичную мелодию. Получили в подарок деревянные фигурки медведя и тигра, а вскоре и сами научились такие делать.

Однажды утром товарищи проснулись в остывшем жилище, когда все обитатели деревни спали мертвецким сном после давешних плясок. Чувствуя необыкновенный прилив бодрости, оделись, приладили на себе форменные шинели. Переговаривались, поливая друг другу из ковшика для умывания:

— Надо ехать, своих искать. Сколько мы уж здесь прохлаждаемся, пока наши воюют? Неделю, поди.

— Да в какую сторону ехать-то? Мы ж давно с дороги сбились. Как найдем? Кто выведет? А ну как опять заблудимся? А если встретится кто-нибудь не столь дружелюбный?

— О, тут без вариантов, обязательно на каких-нибудь бандитов нарвемся. А все равно выбираться надо. Не можем же мы вечно тут прохлаждаться, пока другие воюют.

Тяготы и лишения войны парни воспринимали как что-то малоприятное, но необходимое. Оба выросли в семьях казаков, оба с рождения видели висевшие на стене шашки. Знали, для чего они там висят — при малейшей сваре сорвать оружие со стены, сесть на лошадь и помчаться вскачь в самую гущу боя. Лишь бы не убили при этом. «Эди вакцайне!».

— Может, подождем, пока они проснутся? — кивнул Тимофей на спящих хунгаке. — Может, они нам путь покажут?

— Вряд ли, — нахмурился Петр, — они же хотят, чтобы мы с ними остались.

Солнце только начало подниматься над изрезанным верхушками сосен серо-голубым небом.

И вдруг в прозрачной тишине раздался суровый тигриный рык. В несколько длинных прыжков преодолев поляну, красивая большая полосатая кошка встала мордой к заснеженной тайге. Обернулась, призывно глядя на красноармейцев. Сделала несколько шагов вглубь белой чащи и опять обернулась.

— Будто зовет нас, — ошарашенно переглянулся Тимофей с товарищем.

— Интересно, это та самая тигрица? — заинтересовался Петр.

— Не знаю, я их еще не научился различать. Может, она, а может, супруг ее. Или брат. Или сестра. Но кто бы это ни был, я уверен, что дорогу он знает.

Бойцы вскочили на своих лошадей и помчались прямо к рыжему хозяину тайги. А тот будто ждал этого. Он мчался вперед, раскидывая лапами снег, как настоящий проводник. И лошади стремились за ним, нисколько не опасаясь за себя и своих наездников.

К тому же, давешнего бурана как не бывало. Нарядно переливались под веселыми утренними лучами величественные елки и дубы с широкими стволами. Тихо осыпался с ветвей белый мерцающий порошок снега.

Обитатели леса тоже радовались новому дню. Отовсюду был слышен клекот и щебетание птиц. Скорее всего, где-то здесь притаилось и множество мелких животных, однако, никто из них не рискнул показаться на глаза сильной полосатой кошке.

Вот тигр выбежал на дорогу. У Тимофея вновь зазвучала в ушах пронзительная, но на этот раз веселая, мелодия и, казалось, длинные сосновые лапы машут им приветственно, прощаясь и указывая дальнейший путь.

Часа через два показались окраины какого-то селения. Путники различили старое кладбище с покосившимися крестами, деревянные ворота, давно не видевшие ухода. А вот и первый забор, из-за которого послышался лай собак.

Тигр остановился на мгновение, издал торжествующий рык и медленно потрусил обратно, в сторону дикой тайги…

Поняв, что первая серия закончилась, Ирина Игоревна нажала на клавишу «стоп». Взглянула на сестренку и ее подругу:

— Будем вторую серию смотреть? Или спать уже хотите?

— Будем, — решительно тряхнула Дина своей стильной ассиметричной прической. — Только я сначала кофе нам организую.

Она ненадолго вышла и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли три чашки кофе и россыпью лежали шоколадные батончики.

— Ира, — потянулась за своей чашкой Людмила, — а что это за народ такой им встретился на поляне?

— Да, — поддержала Дина, — тебе же лучше знать, кто в ваших краях обитает. Кто эти хунгаке?

— Я думаю, это удэгейцы были. — Ирина Игоревна отхлебнула ароматный напиток и развернула батончик. — Помнишь, мы у вас в Братске ездили в Ангарскую деревню? И видели там быт и избушки эвенков? Вот, а удэгейцы похожи на них, тоже северная малая народность. У меня студентка одна есть с Красного Яра. Так там до сих пор эти люди проживают. Но их немного, всего полторы тысячи осталось. Они очень спокойные, дружелюбные. Не знаю, верят ли они по-прежнему в своих богов. Но зверей, которые тайгу населяют, очень чтят. И язык у них действительно свой. Своя мифология, свои обычаи.

— Как полторы тысячи? — ахнула Люда. — Целый народ и всего полторы тысячи?

— Ну вот так, — развела руками Ирина Игоревна, — их бич, как и многих северных народностей — алкоголизм. Возможно, именно это их и подкосило, не знаю. У них в организме нет какого-то фермента, чтобы со спиртным справляться. Южные народы — те, наоборот, пьют вино чуть ли не каждый день, и все нормально. А северные очень быстро спиваются.

— Все, я включаю? — уточнила Ирина Игоревна у своих спутниц. — Смотрим продолжение?

— Давай, — и все опять начали устраиваться поудобнее.

Глава 4. Вторая серия. «Партизанские отряды»

Приамурье, январь–февраль 1920 года

За калиткой мелькнул чей-то тулуп. Слышно было, как гремит цепь собаки, как кто-то кидает поленницу дров.

— Эй, люди добрые! — крикнул Петр, приставив ладони ко рту самодельным рупором.

— Ты близко не подъезжай, — одернул его Тимофей, — мало ли, кто сейчас в деревне. Не приведи, какие-нибудь белоказаки…

Но тут калитка отворилась, и вышел старик в тулупе и без шапки. Ветер злобно трепал его седые взлохмаченные волосы. Зато глаза смотрели вполне спокойно и благодушно. Из-за спины его выглядывали несколько чумазых ребятишек.

— Отец, доброго здоровья, — кивнул ему Петр, — не скажешь, кто вашу деревню занимает?

— И вам не хворать, — отозвался старик, — да кто, красный командир со своими отрядами у нас квартирует. Поезжайте в ту сторону, их и найдете.

— Сергей Лазо, — подсказал один из мальчишек, — и еще говорят, выступать он будет перед нашими. Мы все пойдем!

Тимофей при этих словах испытал в буквальном смысле, как с его плеч сползла огромная гора и растворилась где-то внизу, в снежных сугробах. Свои! Не хунхузы, не белоказаки, не белые, не зеленые, а свои!

— А то мы уже наткнулись недавно на семеновцев, — грустно опустил голову Петр, — всех товарищей потеряли.

Тишину вдруг прервал звук выстрела. Тимофей с Петром схватились за свое оружие, а старик перекрестился.

— Идите в хату, — прикрикнул он на своих внучат, и те мигом убежали.

К всадникам приближались две непонятные фигуры на лошадях. Один точно был бойцом, в шинели и суконном шлеме. Второй, поравнявшись, немедленно спрыгнул на землю, и Тимофей обомлел. Женщина!

Наглая баба в кожаной куртке и с намалеванными губами повертела своим маузером и уставилась на Тимофея. Брови удивленно поползли вверх, глаза блеснули искренним восхищением.

— Ух ты, красавчик какой! — пробормотала она. — Ты откуда тут взялся? Я тебя давно жду!

— Кого, меня? — парень растерянно вглядывался в ее лицо, не узнавая.

— Да брешет она, — грубо сказал ее товарищ, — моя она маруха!

— Кого твоя? — женщина шутливо ткнула его маузером в живот. — Я сама себе хозяйка, понял? Не хватало мне еще на одного налипнуть! Тебя завтра грохнут, а мне чего? Плакать потом? Нет уж! Время сейчас такое, нельзя к кому-то одному привязываться.

И она подмигнула Тимофею.

— Мы красные, — он спешился, решив прервать уже этот поток неуместных признаний, — говорят, вы тоже?

— Ага, — баба продолжала навязчиво на него пялиться. — Мы и красные, и серо-буро-малиновые!

— Чем докажете, что красные? — резко спросил вновь прибывших ее спутник.

— Доказать есть чем, — ответил Тимофей, — вы нас к командиру своему проводите.

Ему было жутко неловко под взглядами развязной бабы. Нет, за годы войны и всеобщей неразберихи приходилось встречать женщин, иногда и в гуще битв, но таких оторв — ни разу. От нее за версту разило дикой смесью самогонки, дамских духов и крепкого самосада. Намалеванные губы не могли скрыть страшных шрамов на лице. Широко распахнутые глаза смотрели пронзительно, излучая характерное хамство и злость.

— Едем, красавчик, — не сводя с него глаз, баба запрыгнула на свою лошадь.

Даже ее словечки коробили слух. Казалось бы, «красавчик» — похвала, а звучит как проклятье.

Вот уж точно — все равно, с кем крутить. Даже имени не спросила — «красавчик», и все тут.

Всей компанией остановились у большой избы. На широкое крыльцо вышел молодой человек огромного роста, в шинели, папахе и с шашкой в руке.

— Кто такие? — он переводил заинтересованный взгляд с Тимофея на Петра. — Где воевали? Как тут оказались?

Бойцы вытянулись по стойке «смирно», сразу признав командира.

Следом на крыльцо вышли еще двое и тоже уставились на вновь прибывших. «Адъютанты его», — понял Тимофей.

— У Мухина воевали, потом у Сибирцева, — отрапортовал Петр, — с самого начала у красных воюем. У Тимофея письмо Сибирцева, приказано доставить в Хабаровск и передать Лазо.

— Так я и есть Лазо, Сергей Георгиевич! — широко улыбнулся молодой командир. Заметны стали мешки под глазами и общая припухлость лица.

«Эх, война никого не красит, — подумал Тимофей, — мы сами-то неизвестно как выглядим».

— Рад стараться, — сказал он вслух, доставая письмо из-за пазухи и отдавая в протянутую руку.

— Идем в избу, — коротко сказал командир.

Ну, совсем хорошо! Бойцы обогрелись в жарко натопленном помещении, с удовольствием сняли свои промокшие от снега тулупы, сели на лавку. Хозяйка избы принесла кипятку и по ломтю хлеба.

— Значит, вестовым у меня будешь, — сказал Лазо Тимофею, бегло пробежав глазами письмо, — а то один из моих адъютантов выбыл недавно. На ночлег устроитесь с первой ротой.

«Вестовым назначили, — размышлял Тимофей, — а как же попросить, чтобы в Ивановку на побывку отпустили? Не отпустят, небось».

— Так тут товарищ Сибирцев пишет, что направляет ко мне целый отряд, — вдруг воскликнул Сергей Георгиевич, — а вас всего двое. Ну, рассказывайте, что случилось.

Тимофей с Петром тяжело вздохнули и опустили головы.

— С нами еще третий был, — тихо сказал Петр, — умер по дороге. А отряд… У нас задание было — разведать, где склады противника на подходах к Владивостоку. Склад мы нашли, и не один…

Хлопнула входная дверь, и повеяло морозным воздухом. На пороге стоял незнакомый боец в шинели и суконном шлеме, с винтовкой в руках.

— Товарищ командующий, тут целая делегация от деревни пришла. Жалуются, что ваши партизаны весь хлеб у них забрали, мясо, самогонку…

— Да что с ними делать! — Лазо яростно грохнул кулаком по столу. — Опять эта Нинка со своими блатными, черт бы их всех побрал! Замучили они уже!

Он выскочил на крыльцо и прокричал собравшимся крестьянам:

— Не переживайте, товарищи, вам все вернут! Нинка, … твою мать, хорош крестьян грабить!

В ответ послышались отборные маты и ругань, издаваемые грубым женским голосом.

— А ты, начальник, много нам даешь? — орала Нинка. — Мы что тут, … будем рвать за просто так? Скажите, ребята?

Ее поддержал нестройный хор мужских голосов.

— Это приказ, — спокойно сказал Лазо.

— Какой такой приказ? — зашумели голоса распоясавшихся мужиков.

В избу тем временем прошел спутник Нинки. Навис над Тимофеем.

— Слышь ты, мужик неотесанный. Нинка моя, понял? Чтобы близко к ней не подходил. Слово Якова Тряпкина — если будешь к ней клеиться, я тебя в ближайшей канаве…!

— Да нужна мне твоя Нинка, — Тимофей чуть не задохнулся от возмущения, — как собаке пятая лапа! Чихать я на нее хотел! Я к родне хочу, в Ивановку, понял? Если хочешь, чтобы меня тут не было, договорись с командиром, пусть отпустит на побывку.

— Договорюсь! — Тряпкин резко повернулся и вышел.

Вскоре вернулся Лазо. Сел на лавку и обхватил голову руками.

— Как же они мне надоели! — простонал он. — Что с ними делать, с этими сахалами? Ума не приложу…

Тимофей с Петром смущенно переглянулись, не зная, что сказать.

— Хозяйка! — позвал Лазо, выпрямившись. — Подай самогонки нам! И стаканы тащи! И что-нибудь на закусь.

Тимофей залпом опрокинул в себя первый стакан и захрустел соленым огурчиком. Моментально разлилось тепло по всему телу. После второго стакана изба показалась светлее и просторнее. И душа как будто оттаяла.

А Лазо тем временем изливал душу:

— Навязали мне этих бандитов, черт бы их побрал. И не откажешься же. Люди нужны, как воздух. Вот и решили в Москве освободить заключенных из тюрем. Из Читинской тюрьмы целый отряд прислали. С Сахалина каторжников выпустили, сахалов этих. Они там еще с царских времен сидели, а теперь свалились на мою голову. Нет, воюют они хорошо, тут жаловаться грех. С остервенением бьются, и много противников положили. Но не за идею они воюют, ох, не за идею!

— А за что же? — изумился Тимофей. — За что еще можно воевать, как не за Советскую власть?

— Я сам так думал поначалу, — Сергей Георгиевич взял стакан и задумчиво повертел в пальцах, — а потом понял, чего они хотят. Вроде того же, что и мы — прогнать и уничтожить белобандитов. Но что потом?

— А что потом? — отозвался Тимофей. — Я лично хочу после войны спокойно мирно жить со своей семьей, на земле работать.

— Вот-вот, — поддержал Петр, — и я за то же.

— А у них другая цель, — объяснил Лазо, — поскорее убраться отсюда. В Одессу, например, или в Крым. К Черному морю — туда, где тепло и светло. И там продолжать свою разбойничью жизнь. Продолжать убивать, грабить, воровать. Только уже не у врагов, а у мирных жителей.

— Страшные они люди, — покачал головой Петр, — и ведь не додумался бы, что такие бывают, не встреть мы их здесь.

— Избавляться от них надо, — тихо, но твердо произнес один из адъютантов, Михаил, — нет людей, и это не люди. Один срам. Подумать только, отобрали у крестьян продукты! И что же? Теперь крестьяне будут думать, что Красная армия ничем не лучше белобандитов? А потом и вовсе не станут Советскую власть поддерживать?

— Да все я понимаю! — взревел Лазо. — Но воевать-то кто будет?

Тимофей опасливо покосился на дверь. Огляделся вокруг. Он был абсолютно уверен, что все разговоры моментально дойдут до ушей разбойников. И тогда кому-то точно несдобровать. Если не вообще им всем.

Лазо перехватил его взгляд, все понял, но ничего не сказал. Только выразительно посмотрел на своих адъютантов. Тимофей уже знал, что одного из помощников зовут Михаилом, а другого Игнатием.

Стремительно приближался вечер. Бойцы сходили в баню, и, насладившись давно забытым чувством чистоты, отправились спать.

Чуть свет, когда едва начал пробиваться розовыми лучами морозный рассвет за окном, Тимофей вынырнул из крепкого сна. Хотел было встать, но не смог. Прямо на нем сидела гнусная баба с намалеванными губами.

— Ой, — растянулось ее страшное лицо в подобии улыбки, — проснулся, мой соколик! Как же я этого дожидалась!

— Сдурела, что ли? — зашипел парень. — Себя не уважаешь, меня не уважаешь, так хоть бы людей постыдилась!

— Так спят они еще, — жарким шепотом приблизилась она к его губам. — А мне так тепла хочется, ласки мужской. Сколько ж можно терпеть, то холод, то голод. Бойня эта бесконечная!

Тимофей резко отвернулся, скривившись от брезгливости. Непроизвольно выставил руку и одним движением смахнул оторву с себя. Нинка пролетела до самой двери и истошно заорала:

— Ах, так? Ну погодите же вы все у меня!

С силой хлопнув дверью, она выскочила на улицу.

Рядом сонно зашевелился Петр, укрытый собственной шинелью.

— Что такое? Опять Нинка тебя одолевала?

— Угу, только устанет одолевать, — с досадой вымолвил Тимофей.

Он собирался перевернуться на бок и еще подремать. Как вдруг с улицы через окна ворвался раздирающий резкий свист. И грубый крик Нинки:

— Эй, хлопцы, становись! В шеренгу, мать вашу!

Тимофей с Петром осторожно выглянули через мутное стекло окна. Нинка в кожаной куртке прохаживалась перед строем мужиков, сквернословя и ругая их на чем свет стоит. В одной руке у нее проворачивалась какая-то дубинка, в другой сверкал пистолет.

— Эй, Петров, чего стоишь, как лапоть? — взывала она к одному из мужиков. — Ну-ка живо сапоги мои чистить! А ты, Тряпкин, чего стоишь моргаешь тут, как дятел? Видали, я какая? — тут она повернулась к строю и опять повертела дубинкой. — Видели, какая у меня дубинка? Представляете, что я могу ею сделать, а?

Через слово она вставляла матерные словечки. Да не самые банальные, а такие отборные, что у нормального человека волосы дыбом вставали. Стиснув зубы, сверкала глазами так, будто хотела дыры прожечь в тулупах незадачливых уголовников.

Тимофей с Петром переглянулись.

— Да уж, страшнее бабы зверя нет, — насмешливо произнес Петр, — знал бы, что такое встречу, так тигра бы не испугался!

— Странно, что толпа мужиков стоит и не шелохнется, — с изумлением вглядывался Тимофей в жуткую картину. — Почему бы им не надавать ей по мордам и вышвырнуть за околицу, тигру на обед?

— Такие уж у них порядки, — пожал плечами Петр, — нам не понять. А она вроде перед тобой рисуется. Небось, думает, ты на нее такую командиршу посмотришь и влюбишься.

Глаза Петра заискрились озорной насмешкой, а Тимофею хотелось плеваться от негодования.

— Везде свои порядки, — с досадой произнес он, — у хунгаке свои, у этих свои. А самые лучшие все же у нас в Ивановке. Там все по-человечески.

За окном неожиданно потемнело. Перед строем появилась высокая худощавая фигура Лазо, загородившая и без того неяркий свет.

— Нинка, мать твою, — зычно крикнул командир, — встань в строй, быстро!

— Ага, может, еще быстрее? — огрызнулась девица, но все же встала в строй, безжалостно растолкав мужиков.

— В общем, привез вчера вестовой мне депешу из центра, — возвестил Сергей Георгиевич, — вашей роте надлежит отправиться на разведку в город Николаев.

— И вестовой с нами поедет? — Нинка нагло выставила ногу вперед.

— Нет, — отрезал Лазо, — у него другие задачи. А вы все выдвигаетесь прямо сегодня.

— И что там делать? — уточнил Тряпкин.

— Город полностью захвачен японцами, надо туда проникнуть под видом приезжих и внимательно осмотреться. Выведать все, что можно! И главное ваше задание — узнать, как мы можем туда зайти, чтобы освободить город.

— Ну, это мы поняли, — Тряпкин почесал подбородок, — не раз выполняли.

— На сборы вам пятнадцать минут, — Лазо вынул из кармана круглые часы, — время пошло.

Тимофей с Петром обменялись радостными взглядами.

— Поверить не могу, — пробормотал Петр, — неужели он решил прогнать их отсюда?

— Думаю, так и есть, — выдохнул Тимофей, — мы же такого распоряжения не привозили. Стало быть…

Дверь со стуком распахнулась, и в комнату вошел Лазо со своим помощником Михаилом.

— Ну что, бойцы? — загремел с порога Сергей Георгиевич. — Сейчас роту Тряпкина отправим, и сами в путь собираемся. Готовы? Будем по пути новые роты набирать!

Друзья воодушевленно закивали.

— Везде, где ни появимся, будем клич кидать, — отозвался Петр, — наберем армию побольше! И подойдем к Николаеву в полной готовности.

Тимофея захватило знакомое чувство — как будто гора с плеч сползает. Уркаганов теперь не будет в рядах Красной армии! А главное, несносная Нинка более его не побеспокоит.

И стартовал с того дня изнурительный поход по городам, деревням и весям Приамурья. Помощники Лазо скакали вдоль домов, зазывая всех на собрание. Лазо выступал яростно и громогласно, как он умел. Впрочем, особого красноречия и не требовалось. Все, кто способен был держать винтовку, с радостью записывались в отряд.

Нередко приходили подростки — разных возрастов. Были они голодные, оборванные, но люто желали воевать за Советскую власть. Некоторых брали. Другим отказывали, но они опять приходили и канючили: «Возьмите, дяденьки! Мочи нет, как хотим победить белогвардейцев!».

Однажды и вовсе притащилась странная баба. Вроде молодая совсем, но такая обездоленная на вид! Босая, в сером тряпье, с палочкой в руках. Голова ее тряслась, лицо отдавало серым оттенком, нос разбит. Глаза будто пеленой неизбывного горя подернуты.

— Возьмите меня с собой, — прошамкала она беззубым ртом, — я жизни своей не пожалею, буду убивать нехристей.

— Ты кто, откуда? — оторопел Тимофей.

Один из местных парней, взяв за рукав, отвел его и других в сторону и рассказал жуткую историю.

— Зинка это из мешка, — начал он.

— Кто? Как это «Зинка из мешка»? — не поняли красноармейцы.

— Белочехи в наших краях так развлекались. Поймают девку, да и мешок на голову. Одни голову в мешке держат, другие насилуют по очереди. А потом прямо в мешке с поезда сбрасывают. Потом поезд пройдет, а мы ходим вдоль путей, мешки эти подбираем. Кого живой вытащим, а кого и нет. Кто-то в своем уме остается, а кто-то ходит и мычит непонятно что, даже имени своего не помнит. Вот и прозвали мы их всех "Зинками из мешка". Да возьмите ее, чего уж там. Пригодится. Если стрелять не сможет, так хоть врагов отвлекать от вас станет.

Петр присвистнул, выслушав рассказ. Переглянулся с Тимофеем.

— Ладно, возьмем, — махнул рукой адъютант Игнатий.

— Только она не одна тут такая, — предупредил местный, — возможно, за ней и другие потянутся. И тех берите, не пожалеете. Люто они белогвардейцев ненавидят.

Глава 5. Третья серия. «Сожженный Николаев»

Приамурье, март 1920 года

Вдобавок ко всему, Тимофею приходилось постоянно бывать в разъездах, привозя новости или, наоборот, отправляя информацию красным командирам в другие города и села — исполняя свои обязанности вестового. И скакать приходилось без остановки, и на телеге ездить, и даже на паровозе. Как уж придется.

Самые безумные новости доходили из Николаева. Отряд уголовников добрался до этого холодного города на берегу Амура, где вместе с русскими проживали с незапамятных времен корейцы, китайцы и японцы. Поначалу бывшие каторжники вели себя там спокойно. Впрочем, что для них самих считалось спокойным, то обычным людям — ужас и отвращение. Что ни день, то "выкидывали какое-нибудь колене". То Нинка каталась на лошади, сшибая плетью прохожих. То ее сахалы грабежом занимались — мало того, что местных жителей и магазинов, так еще и церквушек. Японское командование в это хулиганство не вмешивалось — на мирное население им было абсолютно плевать.

Каждую ночь, перед сном, Тимофей закрывал глаза и видел свою Наталью. «Где ты, счастье мое? Когда же мы с тобой увидимся?». Представлял, как пройдет их встреча после долгой разлуки, какими словами перемолвятся, как посмотрят друг на друга. Понятно, что на войне о чем-то загадывать не приходится, но хоть помечтать!

Однажды прискакал он по весеннему бездорожью с важным пакетом. Дорога была в тот день такая тяжелая! Конь то и дело увязал среди подтаявшей земли и остатков снега. Иногда сбивался с пути, и тогда мокрые ветки так и норовили хлестнуть всадника по щекам в непроходимой лесной чаще.

Возле избы, где квартировал Лазо, Тимофей спрыгнул на землю и, утирая буденовкой пот со лба, передал коня солдатам, чтобы помыли и накормили. А сам поспешил внутрь, передать пакет командиру.

Ох, и радостные на этот раз оказались вести!

Едва вскрыв пакет, Сергей Георгиевич выскочил на крыльцо и пальнул в воздух из маузера, созывая бойцов.

— Ура, ребята! — закричал он, потрясая пакетом. — Колчак расстрелян! Да здравствует Советская власть!

— Ур-ра! — ликующим громом откликнулось трехтысячное войско.

Люди выбегали из своих изб, обнимались друг с другом, бросали вверх свои шапки. В эту минуту, наверное, у всех было чувство, будто что-то тяжелое свалилось с утомленных войной плеч.

— Спасибо за добрую весть! — Лазо по-дружески тепло обнял Тимофея. — Теперь пойдем на Владивосток, самое время и там Советскую власть устанавливать. Хватит уже буржуям глумиться над народом!

— Подожди, Георгиевич, — вдруг вспомнил один из адъютантов, — а как же Николаев? Так и бросим город на поругание? Там же Нинка дичь творит по своим воровским законам, сам понимаешь.

Лазо резко нахмурился и обернулся на Тимофея:

— Поедешь с Петром Соповым в Николаев, разберетесь там на месте. Узнаете обстановку, поговорите с этими сахалами, потом скачите в Благовещенск, ищите наших и докладывайте.

Друзья переглянулись, но спорить не стали. Хоть и досадно вновь свидеться с оторвой и ее приспешниками, однако, приказы не обсуждаются.

— Товарищ командир, — вдруг решился Тимофей, — разрешите обратиться! Недалеко от Благовещенска наше с Петром родное село, Ивановка. И раз мы там будем…

— Да понял я, — широко улыбнулся Лазо, — ладно, в честь такого праздника разрешаю вам заехать к родным на побывку. Но ненадолго!

— Ура! — лица бойцов озарили восторженные улыбки.

Они даже представить не могли в тот момент, что никогда в жизни больше не увидят своего незаурядного великодушного командира.

Путь до Николаева предстоял неблизкий, но ребята не стали нагружать себя запасами, справедливо полагая, что все можно будет добыть и по дороге. Так и вышло. В любой деревне они находили ночлег. И многие крестьяне рады были накормить, напоить и одолжить махорки солдатам, которые воюют на стороне простого народа.

Места были дикие, но часто головокружительные по своей красоте. Всадников так и тянуло остановиться и полюбоваться хрустальным покровом озер, окинуть взглядами выступающие надо льдом утесами и скалами.

— Представляешь, как летом тут будет красиво? — делились они впечатлениями.

Но приезжать сюда в будущем совершенно не хотелось. От бесконечных скачек голова шла кругом, и мирную жизнь оба представляли себе в тихой размеренной гавани родного села, подальше от постоянных разъездов.

— Слушай, а как тебе Лазо? — спрашивал Петр. — Мировой парень, по-моему.

— Да я еще в жизни не видел такого командира, — восхищенно отзывался Тимофей, — чтобы так запросто общался с простыми солдатами.

— Вот и я такого же мнения. А как он здорово про Ленина рассказывал! Про наше великое будущее! Как фабрики будут рабочим, а земля крестьянам.

— Да-а. Счастливый он, Ленина видел.

— Ага, и слышал — на выступлении его был.

К вечеру четвертого дня пути они уже были на подступах к очередной деревушке.

— Давай заночуем тут, а утром сразу поскачем в Николаев, — предложил Петр, — отсюда недалеко уж.

Тимофей открыл было рот, чтобы согласиться. Но тут его привлекло странное движение вдалеке.

— Посмотри, — показал он рукой, — никак толпа людей? Кто такие, интересно?

Друг начал вглядываться в серую хмарь на горизонте, и брови его резко сдвинулись к переносице.

— Скачем туда, укроемся! — крикнул он, мотнув головой в сторону лесной чащи. — Не пойму, кто это, но их очень много!

Сидеть в укрытии пришлось недолго. Люди — а это оказались обыкновенные мирные жители, в основном, женщины и дети, — шли достаточно быстро, насколько позволяли нерастаявшие сугробы. Судя по приглушенным разговорам, все русские. Лица у них были напуганными и красными от мороза и застывших слез.

Не сговариваясь, бойцы поскакали в их сторону.

— Вы откуда идете? — крикнул Петр. — Что случилось?

Несколько женщин обернулись, и над толпой пронесся горестный вздох.

— Из Николаева мы, — пояснил мальчонка, укутанный в ватник, — бежим в деревню. Но там, говорят, тоже сейчас очень опасно.

Какая-то старуха уставилась на них гневным взглядом и прокричала:

— А вы тоже небось из этих иродов?

Другие подхватили:

— Из дома нас выгнали, проклятые!

— Да вы что? — оторопел Тимофей. — Мы же красные! Мы за Советскую власть!

— Вот-вот! — завыли женщины в бессильной злобе. — Красные партизаны и есть самые ироды! Кто наши дома поджег? Кто нас зимой на морозе оставил? С детишками малыми! И это хорошо, что мы вырваться успели! А сколько они там женщин и детей поубивали!

Друзья переглянулись, ничего не понимая. Пришпорили лошадей и помчались в сторону Николаева. Неужели это правда — и разбойники решили спалить город? Неужели и правда учинили такие зверства — убийства мирных жителей? И чем они теперь отличаются от интервентов? И каким ужасным пятном их действия лягут позором на всю Красную армию!

Вскоре тайга расступилась, давая проход к лежащему на берегу Амура городу. И сразу стали видны черные клубы дыма и зарево. Чем ближе бойцы подъезжали, тем сильнее чувствовалась гарь и треск пожарища.

Откуда-то из-под земли вдруг вынырнул худой морщинистый мужичонка с бутылью в руках.

— Стой, — узнал в нем Тимофей одного из сахалов, Витьку-Суету, — ты куда?

— О, вестовой! — пьяно улыбнулся тот. — А Нинки нет, она в городе со всеми! А ты никак по ней соскучился, что аж сюда прискакал? Ой, а вы же верхом, отвезете ей самогонки? А я пока…

— Да подожди ты, — отмахнулся Тимофей, — скажи хоть, что тут творится? Почему мирные бегут из города? Почему пожар?

— Почему пожар? — нетрезвые глаза бандита ненадолго остановились на собеседнике, засверкав гневом. — Да потому что мы их казнили!

— Кого их, за что? — удивился Петр.

— Пойдемте, покажу, за что.

Бойцы спешились, кое-как привязали коней и спустились за Витькой в землянку. Там Суета вытащил грязный мешок и, развязав узел, показал его содержимое. В глубине мешка товарищи увидели две черные распухшие головы.

— Что это?

— Парле… перал… паламетеры, — еле выговорил Витька, — паламетеры наши. Мы их отправили к японцам на переговоры, а они… вот так их нам вернули. — Худой мужичонка отхлебнул самогонку прямо из горла и продолжил: — Ну, мы с хлопцами посоветовались и устроили им казнь египетскую. Пошли туда отрядом да заперли японцев в магазине. А потом подожгли. Кто не сгорел, того застрелили. А потом Нинка и другие дома стала поджигать. А Яшка собственноручно врагов революции расстреливал. Хех, правильно мы сделали?

— Да, вы… молодцы, — еле выговорил потрясенный Тимофей, чувствуя, как волосы поднимаются дыбом, — так кого вы сожгли, японских командиров?

— Ну да, — хвастливо подтвердил Витька, — все их командование подчистую!

— А мирные дома-то зачем? — не выдержал Петр. — А женщин и детей что, тоже убивали?

— А чтобы не совались сюда белые, — ответил сахал, — пусть знают, что город сожжен! Пустыня теперь! И нечего свои гарнизоны тут ставить! Ну, это Яшка так придумал. Ну так что, едем к нашим, отвезем им самогонки?

Дым выедал глаза и обжигал легкие. Повсюду носились люди с криками. Рушились крыши домов и амбаров под натиском пламени. Приходилось ехать медленно, с осторожностью, чтобы ненароком не наступить на очередной труп.

Время от времени раздавался жуткий грохот — пулеметы лупили по огромной старинной крепости, стоявшей здесь со времен царя Николая Первого.

Откуда-то вдруг выскочила Нинка в своей кожаной тужурке и с вечным маузером в руке.

— О, красавчик! За мной приехал, да? — звонко крикнула она и вдруг закашлялась от дыма.

Как раз в этот момент раздался грохот оглушительнее всех предыдущих, и крепость начала оседать и разваливаться. Кирпичи летели по всей округе с бешеной скоростью, воздух заполнился мелкой пылью.

Тимофей сунул Нинке в руки бутыль, вскочил на коня и помчался прочь из города. Петр — за ним. Нинка и ее сахалы что-то пытались кричать им вслед, но бойцы даже не обернулись. Их задача была — узнать обстановку и доложить руководству, а не жечь город вместе с обезумевшими уголовниками. Не останавливаясь, скакали они до ближайшей деревни. Через таежную чащу, мимо речки, купаясь в чистейшем первозданном свежем воздухе. И все же запах гари так и струился от шинелей.

Через пару дней, поблагодарив гостеприимных хозяев за ночлеги и еду, Тимофей с Петром выдвинулись в сторону Благовещенска. Путь туда был еще длиннее, нежели до Николаева. Каким-то чудом часть пути удалось преодолеть по железной дороге. Хотя это было намного рискованнее и опаснее, чем верхом. Если своим ходом можно было петлять по таежным тропам, не рискуя встретить вражеские соединения, то здесь маячила опасность нарваться на белых или интервентов. И все же дорога ощутимо сокращалась.

Товарищи вывели своих лошадей из вагона прямо на станции Благовещенска и смело поскакали по улицам, ни от кого не скрываясь. Они уже знали, что в этих краях власть опять перешла к красным партизанам. К тому же, красные флаги на каждом шагу ясно это подтверждали.

Несмотря на март месяц, на улицах продолжала хозяйничать долгая и суровая приамурская зима. Лед по-прежнему намертво сковывал акваторию Амура метровым панцирем.

Город еще не был официально освобожденным. Он был только занят красными. Но уже наводнился людьми в полушубках, папахах, буденовках, с маузерами и винтовками на груди. Поэтому найти здание пока еще подпольного горкома РКП (б) труда не составило. Достаточно было просто поговорить с встречными.

В горкоме друзей принял один из красных партизанских командиров Журавлев. Мужик лет сорока с небольшим, худой, с морщинистым, обветренным лицом и добрыми карими глазами.

— Когда вы были в Николаеве? — решил уточнить Журавлев, выслушав донесение о пожаре в городе.

— Около недели назад, — ответил Тимофей.

— Понятно, — красный командир вдруг понурил голову и достал кисет с махоркой, — будете?

— Да, спасибо, — Тимофей с удовольствием смастерил себе самокрутку. — А что слышно о Лазо? Взял он все-таки Владивосток?

— Стало быть, еще не знаете, — выдохнул Журавлев, и дым пошел у него изо рта и носа одновременно.

— Чего не знаем? — настороженно смотрели на него Тимофей с Петром. По взгляду командира они поняли, что речь пойдет о чем-то очень страшном.

— Владивосток-то они взяли. Но… После того, как Тряпкин со своим отрядом сожгли японских командиров… Причем, вместе с их семьями и приближенными… Японцы объявили большой террор. Да… — он опять помолчал. — Они снарядили большой отряд в Николаев, усмирять красных. А еще … они схватили во Владивостоке Сергея Лазо.

— Что? — едва не подпрыгнул на стуле Тимофей. — А его-то за что? Пусть бы Тряпкина и хватали!

— Тряпкина схватили в первую очередь, — кивнул Журавлев, — и бабу его. И всех остальных из отряда. В тюрьме сейчас сидят, в ожидании казни. Ну а Лазо они арестовали за то, что он был их командиром и…

— Но он не отдавал им приказа жечь Николаев! — воскликнул Петр. — Мы оба тому свидетели!

— Ну что вы, врагов не знаете? — развел руками Журавлев. — Никого они слушать не станут. Разные слухи доходят. Мы пока точно ничего не знаем, но говорят разное. Кто говорит, Лазо во Владивостоке расстреляли. Кто говорит, не расстреляли, а сожгли в паровозной топке…

Тимофей с Петром ошалело уставились на партизанского командира, потом медленно переглянулись друг с другом. Журавлев что-то продолжал говорить, но Тимофей слышал его слова как будто через вату. Перед глазами стоял высокий молодой человек с болезненным усталым лицом, который вечно старался вдохновлять и поддерживать других. Вспоминал, каким умным и бодрым светом блестели его темные глаза.

И внутри все переворачивалось. Неужели его все же убили? И из-за кого? Из-за этих сахалов, бывших каторжников с Сахалина?

Журавлев оказался опытным военным, к тому же, намного старше своих собеседников, он будто понял мысли Тимофея.

— Не из-за них товарищ Лазо погиб, — тихо сказал он, — он отдал жизнь за идею, на наше прекрасное Советское будущее. И уж будьте уверены, враги ответят за эту смерть! Кстати, есть мысли поехать вызволить из японской тюрьмы Якова и бабу его, чтобы судить нашим Советским судом. Смотрю я на вас и думаю, не отправить ли вас на такое ответственное задание?

— Нет, мы после Благовещенска едем домой на побывку, — отрезал Тимофей, — нам Лазо дал на это разрешение.

— Подождите, но вы же сами сказали, что Лазо арестован, — напомнил Журавлеву Петр, — а казнили его или нет, пока неизвестно!

— Скорее всего, что он погиб, — затянулся тот самокруткой, — не думаю, чтобы интервенты такой случай упустили. Уж такую величину, как Лазо, они в живых ни за что не оставят. Кстати, ребята, хочу поговорить насчет вашей дальнейшей службы. Скоро партизанские отряды будут упразднены, и вместо них создадут регулярную армию…

— Товарищ Лазо велел нам ехать домой на побывку, — упрямо повторил Тимофей, — так и сказал, доложите в Благовещенске ситуацию в Николаеве, а оттуда домой.

— Понял, — кивнул командир, — тогда езжайте, а потом жду вас здесь.

Товарищи вышли из кабинета на ватных ногах. Сказывалась усталость от долгой дороги, холод и голод. А еще страшная весть о Сергее Лазо.

На выходе из здания их догнал адъютант Журавлева:

— Вы Курилов и Сопов? Пойдемте, вас накормят.

Быстро орудуя ложкой за обедом, Тимофей пожаловался своему товарищу:

— Я теперь лишь одного хочу — домой, в Ивановку. Я так устал от ужаса и грязи этой войны. А после вести о Лазо так и вовсе, — он махнул рукой, — не знаю теперь, как с этим жить.

— Знал бы ты, как я туда хочу, — вздохнул тот, — ничего, отдохнем душой среди родных, и все хорошо будет. Ты с Натальей своей встретишься, а я с Лушей. А знаешь, хорошо бы, если во время нашей побывки война взяла и закончилась! Может же такое случиться? Может!

— Я теперь тоже буду об этом мечтать…

Глава 6. Четвёртая серия. «Тем временем в Ивановке»

Биробиджан, июль 2025 года

За окном гостиничного номера темнела непроглядная ночь. Только несмелые фонари да окна дома напротив напоминали о том, что путешественницы находятся вообще-то в современной жизни, а вовсе не в антураже фильма.

— Ну что, посмотрим еще серию? — Ирина Игоревна подошла к аппарату. — Или расходимся спать? Все же устали, сколько мы сегодня километров проехали.

— Я не против еще посмотреть, — откликнулась Дина и повернулась к своей подруге: — А ты?

— Я тоже, — утвердительно кивнула Люда.

— Только мне вот интересно, — Ирина Игоревна открыла приемник для фотографий, — а если сюда вставить другую картинку? Тогда что покажет? К примеру, эту, с гербом?

Ловко вставив рисунок с гербом Романовских в специальную канавку, она включила кнопку для проигрывания.

Ивановка, апрель 1920 года

По экрану стремительно понеслись бесчисленные хлесткие ветви деревьев, едва проснувшихся после зимней спячки. Между самыми высокими кронами вековых елей, приплясывая, неслась полная луна. Наталья, одетая в длинное платье и короткое пальтишко, бежала домой со всех ног. Надо же, как быстро стемнело, и небо зашлось сумерками! А домашние как раз в этот час собираются за ужином. И, конечно же, первым делом ее спросят, где пропадала.

Девушка, наконец, миновала околицу и помчалась еще быстрее. Не разглядев в темноте какую-то корягу, споткнулась и чуть не упала. Ну, что ты будешь делать?

Так, что придумать, что придумать? Где она могла находиться в столь позднее время? Хотя, почему бы не сказать всю правду? Что тут такого-то? Вся ее вина лишь в том, что задержалась допоздна.

На самом деле была она у местной ведуньи, которая с началом весны переехала на лесную заимку. Пожилой женщине удобнее там было собирать всякие коренья. А как потеплеет, и лес оживет — так еще травы и ягоды для своих снадобий.

Как и следовало ожидать, ничего нового она Наталье не сказала, только рукой махнула:

— Новые зубы уж не вырастут. Тут ни я, никто другой не поможет. Могу целебный заговор сделать, чтобы не болели.

— Я понимаю, что новые зубы никак не появятся, — грустно кивнула Наталья, — но хотя бы что-то сделать, чтобы дальше не рассыпались…

— Как же так? — удивилась женщина, заглядывая девушке в рот. — Ты как умудрилась в свои семнадцать лет столько зубов потерять?

У Натальи что-то булькнуло во рту от воспоминаний о том, как год назад интервент выбил ей зубы прикладом.

— Ладно-ладно, всякое бывает, — примирительно пробормотала знахарка, — сделаю я тебе улучшение для твоих зубов. Только приходи через дней десять, а то мне время надо, корень аира настоять да прополис. Сделаю так, что хоть остатки зубов сохранятся.

Наталья распахнула дверь в родной дом — сразу повеяло теплом от печки, запахами свежеприготовленной еды, — и принялась снимать пальтишко и ботинки. Прошла в комнату, ожидая раздраженных вопросов домочадцев. Но вышло так, что опасалась она одной неприятности, а получила совсем другую. Вернее, даже несколько других. И если одна новость была просто неприятной, то другая…

За столом восседали ее домочадцы — родители Стефан и Матена, бабушка Беата и… этот несносный Станислав Нежинский. Парень сиял парадным лоском — новая шелковая косоворотка, серый пиджак. Под мерцанием свечей в канделябрах блестели его светлые напомаженные волосы.

Однако при виде гостя губы Натальи превратились в тонкие ниточки, брови резко сдвинулись к переносице, а глаза недовольно сверкнули.

Как же ей надоел этот парень! С тех времен, как учился в Благовещенской гимназии, он заваливал ее дурацкими письмами с робкими признаниями в любви. Приезжая домой на каникулы, то и дело старался попадаться на глаза и вечно смотрел своими бледно-голубыми умильными глазками да хлопал длинными ресницами.

Потом она стала возвращать эти письма непрочитанными. Тогда парень пошел на хитрость. Он подписывал конверт чужим именем печатными буквами. Наталья раскрывала конверт и, к своей досаде, видела внутри бумагу с ненавистным почерком. Она рвала письмо и обрывки кидала в печку. Но самое неприятное во всей этой истории было то, что Нежинский очень импонировал ее родителям. И они с придыханием строили планы о том, как выдадут за него свою дочь.

— О, Натазя пришла, — засуетилась мать, восторженно улыбаясь, — садись, тсуречка, ужин как раз подоспел. А какой гость у нас сегодня! Рада небось?

Станислав тоже улыбнулся и встал из-за стола, намереваясь подойти к девушке. Но та вмиг пригвоздила его к полу тяжелым отталкивающим взглядом. И парень, неловко споткнувшись, вернулся на свое место за столом.

— Садись, — слегка повысил на нее голос отец, — чего стоишь?

Наталья колебалась. Ей очень хотелось гордо отказаться от еды и убежать к себе в спальню. Но ведь есть так хотелось! А на столе, по нынешним временам, царило изобилие. Картошка с зеленью, соленые огурцы, ароматный хлеб и даже рыба! И малиновая настойка в графине. А еще посреди стола в фарфоровой вазе красовался букет цветов — немыслимое дело ранней весной! Откуда столько всего? Станислав принес?

Не удержавшись, она села за стол и стала накладывать себе в тарелку аппетитную снедь. Пока девушка насыщалась, все молчали, только стук ложек и чашек прерывал тишину.

Наконец она наелась и встала.

— Подожди, — отец движением руки велел ей сесть обратно, — у нас новость, дочка. И она без сомнения очень тебя обрадует.

— Да уж, новость так новость, — вторила мать, теребя в руках шелковый платочек, расшитый серебряными нитками, — счастье к тебе пришло…наконец-то…

— Да что тут долго разводить? — отец рубанул рукой воздух. — Просит Станислав твоей руки.

— Да я же говорила вам! — Наталья подскочила и нетерпеливо топнула ножкой. — Есть у меня жених! Давно уже есть! И это другой человек! Не Станислав!

— А чего ж он на тебе не женится? — начал закипать отец. — Почему не придет, не попросит твоей руки? Пся крев!

— Сами знаете, на войне он сейчас, — нахмурилась Наталья и под суровым взглядом отца села на стул, — не то, что некоторые. Вернется и попросит руки. Только вы же этому не обрадуетесь, верно? Вы же все против, чтобы я за него выходила. Вам этого Нежинского подавай!

— Ох, — вздохнула бабушка Беата, представляя, какая сейчас начнется ругань. До чего же дерзкая у нее внучка!

Стефан действительно уже набрал в легкие подольше воздуха, чтобы начать извергать потоки красноречивой брани.

Но не успел он начать, как неожиданно все услышали тонкий, почти девичий, голосок Нежинского:

— Если вы имеете в виду Тимофея Курилова, так он не вернется, — вытащив из-за пазухи какую-то бумагу, он продолжил: — вот, товарищ мой из Хабаровска написал. Оказывается, отряд наших земляков нарвался на семеновцев под Владивостоком. И они все-все погибли. И Тимофей, и…

Проклятый стул качнулся под Натальей. Тело застыло в ледяном ужасе, а глаза на мгновение широко раскрылись.

— Быть такого не может! — выдохнула она.

— Ох, милая моя, — Матена встала, подошла к дочери и попыталась ее обнять, — мы понимаем, как тебе тяжело. Так бывает поначалу, в дурные вести не хочется верить. Но ведь придется…

— Перестаньте! — девушка отшатнулась от материнских объятий и опять вскочила. В самом деле, окружающее виделось ей сейчас, как во сне. Возможно, мать и права, и человек не в состоянии поверить в случившееся горе. Но ведь сердце ей подсказывало, что все с Тимофеем в порядке! Или врет оно, сердце-то?

— Быть не может? — посмотрел на нее отец из-под насупленных бровей. — А отчего ж не может? Ты понимаешь, что война идет? Война! И быть может все, что угодно! Тем более, Тимофей твой воюет за красных. А им-то точно несдобровать. Мало их против огромной армии всех остальных! И очень скоро их всех разобьют, вот увидишь!

— В самом деле, — задумчиво пробормотала бабушка Беата, тревожно вглядываясь в потемневшее лицо внучки, — если убили Курилова, то почему его родные ничего не знают?

— А кто им сообщать-то будет? — повернулся к матери Стефан. — Невелики птицы! А если разбили наголо весь отряд, то и писать некому.

— Но кто-то же написал это в письме! — воскликнула Матена, и все вопросительно уставились на Нежинского.

— Я точно не знаю, — неловко пожал плечами тот, — товарищ пишет, что выбыл отряд из армии. А что уж там произошло? Думаю, они просто не вернулись в положенное время. А где полегли, где их останки — поди знай.

— Целый отряд за раз положили! — опять всплеснула руками Матена. — Ох, не выиграть им эту войну! Не будет у нас здесь Советской власти!

— Конечно, не будет, — глянул на нее Стефан исподлобья, — да и не нужна она нам здесь. Либо отдельной республикой останемся, либо примкнем к другому государству. А лапотная Русь пускай с краснозадыми своими якшается…

— Что вы такое говорите? — насупилась Наталья. — Какая лапотная Русь? Мы что же, отдельно будем от остальной страны? И Русь теперь никакая не нищая. Все равны, и никогда больше богатеи не будут угнетать простой русский народ!

Стефан грохнул кулаком по столу.

— Ты что городишь, пся крев? Тебе Курилов этих глупостей наговорил? Так забудь! — отец зло прищурил глаза. — И запомни, никогда люди не будут равными!

— Так что выходи, дочка, за Нежинского, — примирительно закивала мать, — горя знать не будешь. Ты хоть посмотри, какой парень — и поляк, и красавец, и образованный, и богатый!

— Да он же младше меня, — Наталья аж задрожала от гнева.

— На сколько он там младше, на полтора годика, — протянул примирительно отец.

— Не в этом дело! — Наталья опять топнула ножкой. — Я Тимофея ни на кого не променяю! И если он вдруг не вернется, то ни на кого не гляну, понятно вам?

— Ой, — прижала руку к груди бабушка Беата, — одна, что ль, останешься?

— И что?

— Ага, на шее нашей сидеть собралась? — со стуком отставил свою кружку отец.

— Э-эхх, — Наталья обиженно взглянула на него и побежала прочь, к себе в комнату.

— Только за поляка отдам, так и знай! — гремел ей вслед отец.

«Нет-нет», — горели в голове мысли, пока девушка металась в отчаянии на своих гладких простынях. Не будет она с Нежинским — даже если Бог не позволит ей быть с Тимофеем. Пусть этот Нежинский хоть тысячу раз поляк и из богатой семьи, но нет! Какой-то он пресный, бесцветный, неинтересный. «А если встретится другой, красивый и интересный?» — невольно задавалась она вопросом. И тут же отвечала сама себе: «Все равно нет, и это не обсуждается. Только Тимофей».

А насчет того, что негоже ей на родительской шее сидеть — так это тоже не проблема. Она завтра же наймется к кому-нибудь на работу. И не будет никого объедать.

Решение было принято, и девушке сразу стало легче.

Тимофей поравнялся с родным двором, когда было уже темно, и свет в окнах не горел. Только желтоватый диск Луны освещал знакомые стены, крыльцо, ажурную калитку. Спят уж все. Может, не стоит их будить, а лучше к Петру поехать заночевать?

Но тут скрипнула входная дверь, и на крыльце появилась Федора в накинутом на плече полупальтишке. Залаяла собака во дворе, ее тревогу подхватил своим ржанием конь.

— Братка, родненький! — всплеснула руками девушка, различив в лунном свете высокую фигуру. — Приехал?

— Тише ты, разбудишь всех! — Тимофей провел коня через калитку и крепко обнял сестру.

Та, смеясь от счастья, потащила его в дом. И, конечно, все моментально проснулись. Комнаты загудели, везде начал зажигаться свет. Прибежали родители, младшие братишки и сестренки. Кто-то накрывал на стол, кто-то с восторгом рассматривал молодого солдата, кто-то его тормошил и обнимал. Все были счастливы — вроде как обычно во время его возвращения, и все же каждый раз встреча казалась особенной.

Наталья уснула тревожным сном, а наутро проснулась совершенно без настроения. Что хорошего ее ждет, если худая весть о Тимофее окажется правдой? Она представила на мгновение свое будущее — вся жизнь, как злая колючая снежная поземка, — без единого солнечного луча, без цветочков, без дождей, без радуги.

Да, она прямо сегодня займется поисками заработков. Неважно каких, хоть швеей, хоть вышивальщицей, хоть нянькой. Возможно, работа найдется в родном селе, а нет, так она пойдет в Благовещенск. Лишь бы никогда больше не услышать от родных унизительных слов о том, что уселась к ним на шею.

С тяжелым вздохом девушка встала с кровати, сходила умыться, вышла во двор. И вдруг увидела, как к их забору приближается Федора. Вот те на! Сестра Тимофея так запросто никогда к ним не заходила. И вдруг! Ноги у Натальи внезапно ослабели, все тело сковало тяжелым льдом, гулко забилось сердце.

Зачем? Федоре вдруг сюда идти? Неужто ту самую весть принесла? Страшнее которой ничего не придумаешь.

Девушка поджала тонкие губы, и лицо ее в одночасье потеряло свое прежнее полудетское выражение. Она пошла навстречу Федоре, ожидая принять страшный удар в самое сердце. Чтобы никогда уже не быть молоденькой беззаботной девчушкой.

С каждым шагом все больше росла ее решимость принять неизбежное. Сейчас сестра любимого сообщит ей…

— Наталья, здравствуй! — счастливо улыбнулась Федора, поравнявшись с ней. — Тимофей на побывку приехал, кланяется тебе!

— Ох! — внутренности Натальи вновь стали наполняться прохладным утренним воздухом. Она опять стала слышать, как поют на ветвях птички, как мычат где-то вдалеке коровы, как плещется речка неподалеку. Жизнь входила в нее заново с каждым вздохом, наполнялась радостным солнечным светом. Глаза радостно заблестели. — Надеюсь, увидимся мы с ним.

— Да, — Федора перешла на шепот и незаметно сунула Наталье записку, — будет ждать тебя у реки в полдень, чтобы поехать записаться. Там, в письме, все сказано. Ты уж не сердись, рассказала я ему, что к тебе Нежинский посватался. Ну, и решил Тимофей не ждать больше. Ты вещи свои собери и беги к нему.

— Поняла! — у девушки дух захватило от счастья. Надо же, как все обернулось. Совсем недавно думала, жизнь закончилась, а она продолжается, буйным цветом идет по лесам и болотам, через горы и реки, да прямиком к ее порогу! — Спасибо, побегу собираться.

Наталья заторопилась домой, пряча заветный клочок бумаги в рукав. По пути споткнулась, а когда выпрямилась и подняла голову, обомлела. Прямо перед ней стоял отец.

— Ты что там прячешь? — прорычал он, сдвигая светлые тонкие брови. — Что тебе передала Курилова? Эй, мать, иди сюда, посмотри на нашу беспутную!

— Что, что такое? — подбежала Матена. — Опять что-то натворила?

— А ну тащи ее в подсобку! — сказал, как хлыстом махнул, Стефан. — Ишь, чего удумала! Выйдешь за Курилова — наследства лишу, так и знай!

Матена, не привыкшая перечить мужу, с его помощью подхватила Наталью под белые руки. Строптивую дочь силком приволокли в небольшую комнатку без окон. И как девушка ни пыталась вырваться, все было без толку. Через пару минут она уже сидела на старинном твердом диване в темном помещении. Лязгнул ключ в замке, и дневной свет исчез. Биться о дверь — только кулачки в кровь стирать. Кричать и звать на помощь — с улицы никто не услышит.

Ну что ты будешь делать! Теперь она с ужасом понимала — смерти не удалось разлучить ее с любимым, так это сделают ее собственные родители!

Девушка не знала, сколько просидела в полном отчаянии и безмолвии. Как вдруг услышала осторожно поворачивающийся в замке ключ. Дверь отворилась, и в комнату вошла бабушка Беата с высоко поднятой свечой в руке.

— Бабушка! — ахнула Наталья.

— Тихо, — приложила та палец к губам и так же осторожно закрыла дверь изнутри. Села на диван рядом с внучкой.

— Ты чего пришла? — прошептала Наталья. На мгновение мелькнула мысль померяться со старушкой силами да отобрать у той ключ. Но что-то в облике Беаты заставило ее остаться на месте.

— Я проведу тебя на улицу, — бабушка не стала ходить вокруг да около, — но сначала хочу рассказать о твоем дедушке Вацлаве, от чего он умер.

— Да знаю я вроде, — удивилась Наталья, — с сердцем что-то.

— Ты сначала выслушай, — мягко попросила Беата.

Наталья с дрожью внимала рассказу о том, как ее дед, поляк по рождению, оказывается, любил русскую девушку, но женился и жил с полькой. Только потому, что хотел выполнить свой священный долг и не перемешать польскую кровь с русской. Как метался потом между двумя женщинами, а в итоге умер от разрыва сердца, потеряв возлюбленную.

— А всего-то надо было жениться по любви, может, и подольше удалось бы ему прожить, — закончила повествование Беата, грустно разводя руками, — я тебя выпущу, но ты детям и внукам своим эту историю рассказывай, поняла?

Наталья кивнула.

— Хорошо. А как же я выйду? Увидят ведь и опять схватят?

— Не увидят, — заверила ее бабушка, — я тебя через другой ход выведу, уж я в этом доме все ходы знаю. Выйдешь прямо на улицу, а там до реки рукой подать. У реки же он тебя ждать будет, Тимофей твой?

— Да… Ой! — вскрикнула с ужасом Наталья. — Наверно, уехал уже! В полдень ведь просил прийти.

— Ничего, не так много прошло времени, дождется. Беги, родная!

Наталья выбежала из дома, как была, в одном платье, с накинутым на плечи платком. Издалека заметила двух всадников. А вот и сам любимый перед ней. Внезапно ей стало тепло, как в печке — это Тимофей укутал ее в свою телогрейку.

Глава 7. Пятая серия. «Волочаевские дни»

Биробиджан, июль 2025 года

После завтрака, входящего в стоимость номеров, путешественницы пошли прогуляться по окрестностям Биробиджана. Но, поскольку городок был совсем небольшой, очень скоро всем троим захотелось вернуться обратно в гостиницу и продолжать просмотр сериала.

— Оказывается, ваша прабабушка сбежала из родительского дома, чтобы выйти замуж? — решила уточнить Люда по дороге. — А вы знали об этой истории?

— Да, — ответила Дина, не раздумывая, — я точно об этом слышала. И что замуж она вышла «убёгом», и что наследства ее лишили.

— Я думаю, наследство было уже неактуально, — вставила Ирина Игоревна, — вскоре же Советскую власть на Дальнем Востоке установили, и присоединили к остальной России, так что…

— Интересно, как это событие пережили зажиточные Романовские? — Люда замедлила шаг перед входом в здание гостиницы, доставая из маленькой изящной сумочки ключи.

— Да кто что говорит, — вспомнила Ирина Игоревна, — кто говорит, будто все они уехали на родину — в Польшу. А другие утверждают, что остались в Ивановке, но мужчины Романовские погибли в Великую Отечественную, а женщины вышли замуж и сменили фамилии. Я точно не знаю, даже в Ивановке особых следов не обнаружила.

Оказавшись в просторном прохладном номере, Ирина Игоревна задумчиво перебрала рисунки дяди Сережи. На очередном из них была эпическая картина битвы. Фигуры в серых шинелях и папахах, пулеметы и даже огромный неуклюжий танк. Хм, значит, вот какие танки участвовали в битвах тех времен. На фоне белого студеного неба тонким пером были выведены слова из известной песни:

«И останутся как в сказке,

Как манящие огни,

Штурмовые ночи Спасска,

Волочаевские дни».

Она вставила лист куда положено и включила проигрывание.

Первые же кадры заставили зрительниц содрогнуться. От искрящихся сугробов и несущихся сверху белоснежных хлопьев снова повеяло невыносимым морозом. Господи, и как только люди выдерживали этот ужас? Ведь Гражданская война, судя по титрам, шла уже не первый год. И постоянно в холоде, в голоде, в неустроенном военном быте! А еще в смертельной опасности со всех сторон.

Волочаевка, февраль 1922 года

Тимофей с двумя товарищами, по колено проваливаясь в снег, возвращались к своим. Забрались в землянку, глотая горячий спертый воздух. Здесь было жарко натоплено, как в бане, но сырость все равно пробиралась снизу, цепко хватая за ноги. Так что снимать замерзшие сапоги не спешили. Пахло махоркой, мокрым сукном шинелей, кислыми щами и подгоревшим хлебом. Похоже, этот неповторимый запах солдатского быта останется с ними до самого конца жизни.

Посередине, на врытой в землю железной бочке, надсадно гудела печка-«буржуйка». Раскаленные бока ее светились алым. Вдоль стен, на нарах, устланных лапником и прикрытых шинелями, вповалку лежали люди. Кто спал, укрывшись с головой. Кто чинил портянку, вдевая в игольное ухо непослушную суровую нитку, кривя от досады обветренное лицо. Кто торопливо что-то писал карандашом на обрывке бумаги.

Все с тревогой прислушивались к далеким, ухающим разрывам, которые, словно ватные, доносились сквозь толщу земли.

В углу у входа возился с алюминиевыми мисками и черпаком щуплый китаец с рыжеватой крашеной бородкой — отставший от своих хунхуз.

— Что-то картошка как камень, — причитал он, — и соли нет.

— А ты перцу насыпь, — посоветовал Тимофей, закуривая.

Сказал вроде в шутку, понимая, что никакого перца тем более нет. Но китаец откуда-то достал засаленный кисет и бережно вынул оттуда щепотку перца. Теперь от варева повалил ароматный густой пар. Люди на нарах заворочались, почуяв запах хоть какой, но еды. Многие завозились, закашлялись, загремели ложками, которые доставали из-за голенищ.

Вдруг снаружи глухо ахнуло, и с потолка посыпался мелкий песок. С нар спрыгнул командир Журавлев, отчаянно матерясь.

— Да сколько ж мы тут будем сидеть-то, как крысы? — взвыл он. — Неужели никакой возможности нет к своим прорваться?

— Если только в обход, через лес, — ответил Тимофей, — а так нет. Тут равнина, все просматривается, как на ладони. А на сопке этой белые сидят с биноклями. Увидят нас и сметут к чертям.

— А через лес как-то тоже не с руки, — добавил задумчиво Петр Сопов, — мало ли, что за звери тут водятся. Ночью огни оттуда видели, наверняка хунхузы. И ладно, если свои. А то хунхузы разные бывают, кто за красных, а кто и за белых. Да и заблудиться можем.

В наступившей тишине раздался звонкий голосок четырнадцатилетнего мальчишки Егорки, который прибился к отряду совсем недавно:

— А давайте мы с Лешкой и Пашкой в лес сбегаем?

— Точно, мы же тут лучше вас все в лесу знаем! — поддержали его товарищи, такие же подростки. — А на хунхузов нарвемся, так скажем, что мы простые местные, за дровами пришли. А если хунхузы свои, так помощи попросим! Они нам помогут.

Щуплый китаец подскочил, с беспокойством глядя на ребят:

— Ой-ей, хорошо бы свои! — запричитал он. — Те помогут, помогут! Нам бы моего атамана найти, Ван Чунь-цзы. У него и сабли есть, и пулеметы, все новое, у японцев украденное!

— Он за красных? — быстро спросил Журавлев.

— Он ни за кого, сам за себя, — радостно закивал китаец, — но если узнает, что я с вами, то поможет. Скажите ему, что Хао Ли здесь. А то, скажите, у нас винтовок по одной на брата, не годится так воевать!

Журавлев повернулся к подросткам:

— Запомнили, кого искать? И что говорить? Или вам записать? Давайте запишу на всякий случай. Читать умеете?

Тимофея не отпускала тревога за пацанов. Все ведь понимали, что ребята могут не вернуться. На улице мороз не меньше тридцати градусов. Замерзнуть ничего не стоит. Но других вариантов не было. Если они немедленно не присоединятся к своим, их сочтут за дезертиров, никто и разбираться не будет, что да как. Красная армия тем и отличалась от белой, что за любой проступок следовала суровая кара. И это казалось вполне оправданным в нынешних условиях. Раз победа необходима, то без железной дисциплины не обойтись никак.

Пока тянулись томительные часы ожидания мальчишек, Тимофей сел на нары и, откинувшись затылком к стене, закрыл глаза. Вспоминал счастливое лицо любимой жены. Пытался представить нежное личико Зоеньки, маленькой дочки. Он уже знал, что она родилась, но пока ни разу ее не видел. На кого она похожа, интересно, чьи черты унаследовала? Наверняка у нее светлый пушок на головке. И большие голубые глазки светятся нежностью и пониманием.

— Нашли, нашли! — всколыхнули тишину землянки подростковые голоса.

— Что, самого Ван Чунь-цзы нашли? — радостно взвился китаец, чуть не опрокинув миски с ложками.

— Нет, его самого не было, — признался Егорка, — но нам сказали, что он будет ждать нашего командира в лесу через пару часов!

— Слава Богу! — выдохнул Журавлев. — Я пойду. Так, и ты с Петром со мной, — сказал Тимофею.

— И мы с вами! — нестройным хором заявили мальчишки.

Через два часа, когда бойцы вылезли наружу из землянки, короткий зимний день давно угас, лишь новоявленный серебристый месяц сиял на небосклоне. И еще огненными всполохами продолжали громыхать выстрелы со стороны сопки Июнь-Корань, где засели белые. Трое взрослых и трое подростков ползли, провалившись в сугробы. Впрочем, им было на руку затеряться в снегу, меньше вероятность быть замеченными противником.

И только в лесу, оказавшись за спасительными стволами деревьев, они поднялись во весь рост.

И ближе к полуночи из-за морозной дымки вышли китайские бандиты — краснобородые хунхузы. Их почти не было слышно, только кони всхрапывали, да сырая хвоя шуршала под копытами. Здесь, в чаще, сугробы оказались не такими высокими. Ван Чунь-цзы сидел в седле, как изваяние — маленький, сухой, с лицом, стянутым оспой, с крашеной хной бородкой. Не признать в нем главного было невозможно — взгляд узких глаз выдавал человека, привыкшего к беспрекословному подчинению.

Как ни странно, атаман сразу признал командира в Журавлеве. Долго смотрел на него, потом слез с коня и подошел вплотную. На бойцов сразу пахнуло опиумом, кислой овчиной и железом.

— Русский солдат, — произнес он по-русски, не спуская глаз с Журавлева, — чего пришел сюда? Воевать или умирать?

— Винтовки нужны. И патроны.

Ван Чунь-цзы улыбнулся нехорошей улыбкой, показывая черные прокуренные зубы.

— Все есть, вот так, — он провел ладонью по горлу, — у всех есть. И у белых, и у японцев. Только не у вас. Вы голые, как крысиные хвосты.

— Мы не голые, — обиженно протянул Журавлев, — у нас водка есть.

И он протянул атаману флягу.

Ван Чунь-цзы насмешливо взглянул на подношение. И вдруг резким движением выхватил из-за пояса тонкий нож, сверкнувший лезвием, полоснул себя по ладони. Медленно выступила густая, почти черная, кровь. Он взял флягу, стряхнул туда кровь, взболтал и протянул назад Журавлеву:

— Пей!

Помедлив секунду, тот выпил, продолжая при этом смотреть в глаза китайскому вожаку.

У Тимофея тошнота подступила к горлу.

А Ван Чунь-цзы довольно кивнул:

— Хороший русский, злой. Будут тебе и винтовки, и патроны. И даже «Марка» тебе выдам, так и быть.

— Какого «Марка»? — обалдело взглянул на него красный командир.

— Сейчас все увидишь. Но мне нужна плата.

— Какая? — дрогнувшим голосом спросил Журавлев.

— Да не бойся, не золото. Золота у вас нет. Мне надо, чтобы вы мое имя написали в своих донесениях. Чтобы ваше начальство знало, что хунхузы помогали красным. Потому что красные победят. И я хочу, чтобы они наши заслуги учитывали. А вы, — он впервые посмотрел на сопровождающих, — всем про это рассказывайте. Пусть все знают.

— Я даже своим детям и внукам расскажу, — без раздумий пообещал Тимофей.

— И я тоже, — поддержал его Петр.

Люди атамана притащили тяжелый ящик с японскими надписями. Ребята-подростки подхватили его и по знаку Журавлева положили в снег, чтобы ползком дотащить до землянки.

Тем временем откуда-то сзади послышался оглушительный гул и странный треск. Обернувшись, Тимофей увидел огромного железного монстра, так нелепо смотревшегося на фоне заснеженных деревьев. Чудище ехало на скрипучих металлических лентах. Бока его сверкали серой краской. Вверху расположилась небольшая башенка, из которой выглядывало дуло пулемета. Еще два пулемета были прикреплены к бокам.

— Это танк «Марк», — перекрикивая тарахтение, объяснил Ван Чунь-цзы, — мой человек покажет, как им управлять. Но с вами в бой не пойдет. Поэтому сразу все запоминайте.

— Спасибо, — сказал Тимофей и подошел к танку поближе, с уважением оглядывая чудо техники, — его будут звать «Лазо».

Внутри оказалось тесно и жарко, как в печке. Рев двигателя стоял такой, что через минуту Тимофей перестал различать звуки собственного голоса. Смотровая щель толщиной была всего с палец, и глаза от напряжения быстро устали. Петр стоял у него за спиной, заряжая пушку. Журавлев держал в руках пулеметную ленту, следя за исправностью всех действий.

Хунхуз едва успел выпрыгнуть наружу, а Тимофей уже потянул рукоятки и погнал танк прямо к сопке Июнь-Корань. Как потом выяснилось, подростки как раз успели доползти с ящиком к землянке, и весь отряд, вооруженный до зубов, рванул вслед за «Лазо».

Для белых появление громадного нового танка стало полной неожиданностью. До этого в бою красные пытались использовать два танка «Рено», однако, один быстро подбили, а у другого заглох двигатель на морозе.

И вдруг на сопку несется такая махина, да еще управляемо, волнами, с поддержкой пехоты. И другие отряды, безуспешно пытавшиеся с самого утра штурмовать сопку, увидели новое подкрепление и ожили. Особенно когда на глазах у всех танк с легкостью снес телеграфный столб. А потом добрался до главных укреплений врага — трехрядной колючей проволоки.

Белые принялись стрелять, зло и прицельно. Пули цокали по броне, высекая искры, но не причиняя никакого вреда. Снаряды полевых пушек рвались с перелетом — стрелять по низкой ползущей цели не получалось.

— Что, взяли? — торжествующе хохотал Журавлев.

Выпитая залпом фляга водки чертиками плясала у него в голове, вдохновляя на подвиги. Однако, перед глазами уже начинали расплываться красные круги от напряжения и усталости.

До появления танка красные пытались прорвать ряды колючей проволоки, бросая на нее тела погибших товарищей и взбираясь по ним. Получалось плохо. Зато теперь от проволоки ничего не осталось, и отряды с криками «ура» поднимались в атаку.

Миновав проволоку, красные увидели новую преграду — тяжелые ледяные глыбы. Оказывается, белые складывали здесь мешки с песком и поливали их водой. На морозе это все намертво застывало, создавая непреодолимую для людей высоту.

— Ничего, танк и это сметет, — с надеждой перекрикивались между собой красные.

И точно, танк спокойно ехал вперед. Вот-вот последняя оборона белых будет прорвана.

Как вдруг все услышали слева, от станции, паровозный гудок и характерный стук колес по рельсам. Буквально в нескольких метрах от места боя с пыхтением остановился бронепоезд. Сейчас откроются железные створки, высунутся пулеметы и начнут палить.

Но по кому они откроют непрерывный огонь? Чье пришло подкрепление? Если белых, то смертоносный огонь перережет красных. И тогда все пропало.

На несколько секунд все замерло. Казалось, даже снег остановил свое движение с неба, даже ветер замер в воздухе.

Створки с лязгом открылись, и огонь пулеметов резанул по сопке, прямо по соединениям белых. Белых!

— Ур-ра! — загремели красные, потрясая своими флагами и винтовками.

— Ура! — Тимофей остановил танк, и весь экипаж вылез наружу, с удовольствием наблюдая, как убегают с сопки противники.

Да, белые холеные офицеры и солдаты, тепло одетые и всем обеспеченные, бежали, спотыкаясь в собственных шинелях. Бежали с сопки Июнь-Корань, бежали прочь с Волочаевки, бежали от Народно-революционной армии. И пусть эта армия была раздетая, разутая и вообще голая, «как крысиные хвосты», но в этом бою она победила! И прогнала хорошо обученную и вооруженную армию белых!

Танк заглушили только на рассвете. Из открытых люков валил пар, как из бани. Тимофей, провозившийся с механизмами, вылез на броню, сел прямо на горячий капот и закурил махорку. Руки его тряслись не от холода — от перенапряжения. В это время двигатели, потрескивая, остывали. На броне виднелись царапины и вмятины от вражеских пуль. Только теперь до него стало доходить, как близок он был от смерти. Пока все происходило, никто ни о чем не думал. Но когда все закончилось, осознание миновавшей опасности потрясало.

— До чего ж хорошая техника! — похвалил, подойдя, один из красных командиров. — Вы где ее добыли?

— Да уж постарались, — загадочно улыбнулся Журавлев, тоже закуривая.

— Ну вас впору к награде представлять!

Тимофей, нахмурившись, оглядывал место сражения. Подножие сопки было усеяно телами погибших. В те дни только пятьсот человек погибли от обморожения, больше сотни от пуль белых. А еще множество раненых. Молоденькие сестры в тулупах бегали не переставая, изредка с интересом поглядывая наверх, где курили новоиспеченные танкисты. Тимофей узнавал среди раненых, которых переносили в организованный госпиталь, своих товарищей по отряду. С горечью пришлось услышать имена тех, кто погиб в эти дни.

Но именно Волочаевская битва стала переломной, и именно она во многом решила судьбу гражданской войны. Именно отсюда Народно-революционной армии отныне был открыт путь на Владивосток, где продолжало держаться вражеское правительство.

До полной победы и установления Советской власти на Дальнем Востоке оставались считанные месяцы.

Глава 8. Шестая серия. «Город нашенский»

Спасск-Владивосток, октябрь 1922 года

Волочаевский бой, конечно, решил многое. И белые позорно бежали. Но они так и не ушли с территории Дальневосточной республики, а просто отступили, решив позориться до конца. С этой целью окопались в Спасске, найдя там хорошие оборонительные укрепления в виде железобетонных зданий старых царских казарм. Эти казармы они по своей традиции обнесли несколькими рядами колючей проволоки. И теперь со страхом выглядывали оттуда, ожидая неминуемого решающего удара Народно-революционной армии.

А что во Владивостоке творилось — ужас! Новости оттуда доходили шокирующие, даже иногда казалось, будто это выдумки или бред сумасшедшего.

— Неужели правда? — недоумевали солдаты, переговариваясь друг с другом. — Они там хотят восстановить монархию?

— А чего ж неправда? Вон, газету разверни, там все написано.

— Да читать не умею.

— Да я тоже, нам командир прочитал. А там написано, даже к Романовым обращались, чтобы те приехали и возглавили их.

— К каким Романовым, чур меня! Их же расстреляли!

— Да не к тем, конечно. К родичам их, которые за границу успели сбежать.

— А-а, и те что же, отказались?

— Конечно, отказались. Дураки они за тридевять земель ехать позориться. Что им тут возглавлять? Почти вся республика в наших руках. Где они будут править, в одном Владивостоке?

— Вот же дурость…

— А я что и говорю? И теперь у них там вообще неизвестно что происходит. Вроде воевода какой-то правит. И еще собор все решает. А, черт ногу сломит!

День, на который назначили штурм Спасских бастионов, начался не с рассвета, а с гула. Низкого, вибрирующего, от которого у солдат заныли зубы. Гул шел с неба.

— Наши! — вскрикнул кто-то из окопов. И все — пешие, конные, задрали головы и увидели, как из-за сопок вынырнули угловатые хищные стрекозы. Самолеты — настоящие, юркие, с красными звездами на крыльях. Они шли низко в бледно-голубом осеннем небе, и воздух за ними дрожал от напряжения.

— Ура! — прокатилось по цепи. Красноармейцы выскакивали из укрытий, махали папахами, будто самолеты могли их видеть в этом аду.

— Ложись, дурни! — скомандовал комвзвода, но его голос потонул в грохоте.

Самолеты спикировали на крепость Спасска. Со стороны белых хлестнул огонь, но летчики уже сыпали вниз свой смертоносный груз. Бомбы упали на проволочные заграждения, взметнув вверх черную землю и обрывки колючки.

— Огонь! — взревел командир взвода, и пулеметчики вцепились в свои орудия — затарахтели ленты, зазвенели гильзы.

Тимофей и его товарищи в составе конницы — развернувшись лавиной, сверкая клинками, понеслись на позиции белых. Восходящее солнце играло на лезвиях, превращая их в ослепительную сплошную ленту. Земля содрогалась от топота — навстречу им неслась конница противника.

«Эди вакцайне! Только бы не убили!» — Тимофей ударил шашкой прямо в висок белого офицера. Тот упал с лошади. Вдруг стало жарко от криков солдат, лошадиного пота, осознания тяжести войны. Казалось, сама злость, накопившаяся за эти годы, обрушилась сегодня на Спасск.

Сзади подоспела пехота, а кавалеристы уже вгрызлись в ряды белых и, неистово орудуя шашками, перепрыгивали через последние рубежи их обороны. Звон стали, ругань, ржание, выстрелы!

— Не отставать! — подгонял командир взвода. Пулемет белых скосил несколько человек из пешей цепи.

Тимофей почувствовал, как по спине побежал холодный пот. В нескольких сантиметрах от него взбивали пыль вражеские пули. Рядом захрипел и свесился с лошади Журавлев.

— Ура! — хриплый звериный рев идущих на штурм.

Белые попытались укрыться в казармах, но кавалеристы спешились и побежали за ними внутрь здания. Пехота — следом. Кто-то бился клинками, высекая искры, кто-то сцепился врукопашную.

Тимофей погнался за убегающим белым, воинственно размахивая шашкой. Офицер был худой, высокий, но мчался стремительно, будто надеялся избежать смерти. Они выбежали из казарм и понеслись по пыльной равнине.

— Стой! — крикнул ему вслед Тимофей.

Отчаявшись догнать, красноармеец нагнулся, схватил камень и швырнул в убегающего. Камень прошел по касательной, но сбил папаху с головы.

Тимофей на мгновение остолбенел. Светлые волнистые волосы блестели под спасским солнцем. Убегающий не оглянулся, но Тимофей даже со спины узнал… старшего брата.

Украдкой огляделся. Все были заняты потасовкой, на них не обращали внимания. Как вдруг откуда-то сзади раздался зычный голос комвзвода:

— Ты чего встал? Дашь уйти беляку, что ли? Ну, тогда я сам!

Прогремел выстрел. Худая фигура вдалеке вздрогнула, но продолжила бег.

— Не стреляйте, я догоню его, — крикнул Тимофей, — хочу лично штыком заколоть!

Командир взвода как раз сцепился с белым, который попытался задушить его, напав сзади, и перестал обращать на других внимание.

А Тимофей, не мешкая, догнал чью-то лошадь, вскочил на нее и помчался вперед. Брата он нашел за ближайшей сопкой. Тот увидел его и, тяжело дыша, без сил рухнул на землю. Тимофей спешился и подошел, сел рядом. Лучистые голубые куриловские глаза заглянули в другие, точно такие же.

— Ты откуда здесь, Осип? — спросил Тимофей, снимая буденовку и утирая пот со лба. — Говорил же, в Китай уйдешь.

— Да я и ушел, — лицо брата озарила знакомая с детства робкая интеллигентная улыбка, — а потом нас позвали на подмогу, и вот я опять в гуще событий. Надо было так, понимаешь?

Осип всегда любил витиевато выражаться.

— Надо было, — с досадой произнес Тимофей, — а то, что я за красных, ты разве не знал? И что нам воевать придется друг против друга? И что теперь делать будешь? Мы же вас разобьем, начисто разобьем! Я даже в плен тебя взять не могу, потому что наши все равно расстреляют.

— Что, даже пленных не берете?

— Нет, — помотал головой Тимофей, — недавно через реку переплавлялись да встретили человек десять ваших. Те руки подняли, кричат «сдаемся!». А наш Журавлев молча ружье вскинул и всех уложил.

— Это жестоко, — заметил брат, — надеюсь, ты не разделяешь такие взгляды? Я ж тебя никогда не учил злому.

Тимофей вдруг придвинулся поближе и порывисто обнял брата. Непрошеная мужская слеза сползла по щеке.

— Спасибо тебе, братка. Спасибо, что брал меня в свою взрослую жизнь. Помнишь, как в театр в Благовещенске ездили?

И еще ему очень хотелось сказать, как он всегда любил своего брата. Но, по своему обыкновению, Тимофей постеснялся вываливать чувства, и промолчал.

Осип усмехнулся, словно все понимал, и похлопал Тимофея по спине:

— Все помню. Вот только как нам теперь быть?

Осень уже вступила в свои права, по утрам и вечерам дул промозглый ветер. Деревья и кусты почти полностью облетели. Сопки поблескивали рыжеватым цветом пожухлой травы. Но сейчас, в разгар дня, стояла теплынь, и солнце своими ласковыми лучами согревало и радовало. Как будто знать не желало ни о какой войне. Да, бывают такие моменты среди лютых боев.

— Бери коня и скачи к своим, — сказал решительно Тимофей и тяжело вздохнул, — куда хочешь скачи, но нам на глаза не попадайся. Я своим скажу, что прибил тебя. Никто тело искать не будет. А если твои покинут страну, уходи с ними. Уходи и не возвращайся. Кто знает, может, когда еще свидимся. Кстати, возьми махорки. А, и еще сахару могу дать.

Тимофей счастлив был поделиться своими запасами, коня отдать. Конечно, поступить подобным образом — преступление перед своей армией. Но родная кровь все ж сильнее любого устава.

— Спасибо, — Осип спрятал в карман нехитрые гостинцы, — как у тебя хоть дела, как дома?

— Я на Наталье своей женился, — с гордостью сообщил Тимофей, — дочка у нас, Зоенька. Правда, не видел ее пока что.

— Ой, я так рад за тебя. Ну, а я свою Ольгу в Харбине оставил. Связаться с ней не могу и не знаю, когда теперь увидимся.

Братья крепко обнялись на прощание. Тимофей смотрел вслед всаднику, пока тот не скрылся из вида.

Потом был долгий переход до предместий Владивостока. Никто больше поперек дороги не стоял — ни белые, ни хунхузы, ни бандиты, ни интервенты. Почти все они сидели во Владивостоке, «поджав хвосты», и с тревогой ожидали своей участи.

Дошли до Океанской, и вдруг командование велело поворачивать назад, на Угольную. Там долго стояли, ожидая конца переговоров. Японцы истерили и угрожали, что не уйдут, если им не пообещают экономические преференции.

— Интересно, что это такое, если по-русски? — посмеивались между собой солдаты.

— Разрешения они хотят добывать здесь полезные ископаемые, — объяснил командир взвода, — типа, сотрудничать с нашей страной.

— Ишь, чего захотели! Ну тогда мы придем да перебьем их всех! Чего стоим, спрашивается?

Солдаты за долгие годы войны порядком заматерели. Тимофей и сам бы не узнал себя прежнего. Начинал войну безусым мальчишкой, а теперь ему шел двадцать первый год, и выглядел он самым что ни на есть взрослым мужчиной.

Здесь они впервые увидели синее Японское море. Правда, возле станции берег был в мелкой черной угольной пыли. И купаться в такое время года было уже невозможно. А все же приятно оказалось вдохнуть полной грудью прохладное дыхание морского прибоя.

Однако, командование не торопилось завершать переговоры. Хотелось избежать ненужных жертв и больше не вступать в сражения. Но наконец обо всем удалось договориться, и конница, а за ней ровный строй пехотинцев опять двинулись в сторону Владивостока. К вечеру были уже на Седанке. А ночевать остановились в царских казармах на окраине города.

Удивительное это оказалось место. Редко где можно было увидеть жилье человека. Какие-то мрачные двухэтажные бараки, в которых находиться, скорее всего, невозможно. Да еще ровные ряды военных зданий.

Тимофей завел своего коня вместе с остальными в конюшню. А сам отправился на ночлег в царские казармы — одноэтажные постройки из красного кирпича с белыми выступами окон.

— Ты только посмотри, сколько белые нам трофеев оставили! — радостно встретил его Петр и похвастался обновкой. — Смотри, какие штаны чудные.

Ребята, обносившиеся за время похода, с удовольствием примеряли новехонькие шинели, рубашки и даже галстуки. В шкафах и комодах находили всякие щегольские аксессуары — пенсне, часы, запонки. И еще очень удобные и нужные заплечные сумки, как раз запас провианта можно положить, бумаги и документы.

Тимофей выудил сверкнувшие в свете ламп очки и водрузил себе на переносицу.

— Ну как? — спросил у Петра.

— Во! — тот восхищенно поднял большой палец. — А ты нормально в них видишь?

— Да отлично!

Очки оказались с простыми стеклами. Какой-то офицер, по-видимому, носил их просто для солидности.

После ужина и бани многие солдаты вдруг загрустили:

— А что теперь? — потерянно спрашивали они друг у друга. — Все, что ли? А теперь-то что делать?

На эти вопросы не было ответов. Казалось бы, такая победа! Но люди ощутили и легкую грусть. То они все бежали куда-то, скакали, сражались, и вдруг некуда стало бежать и скакать, и не с кем больше бороться.

— Можно остаться в армии, — неуверенно пожал плечами Журавлев. И тут же скривился — после ранения у него нещадно болела рука.

— Нет уж, — твердо заявил Тимофей, — я возвращаюсь в Ивановку, на родину. Буду обычным крестьянским трудом заниматься. И семьей своей. Для меня это самое важное.

— Я тоже, — согласился его друг Петр, — лучше ничего не придумаешь.

Ранним утром двадцать пятого октября войска построились и отправились в центр города. Конные и пешие преодолели десять километров и вдруг увидели сверху, на спуске с очередной сопки, удивительную картину. На берег набегали неспокойные морские волны, пенились и медленно отступали назад. Море искрилось и шумело, разливаясь вдаль до самого горизонта.

Красивые здания в имперском стиле органично вписывались в сложный рельеф сопок, создавая живописные, многоуровневые перспективы нарядных улиц. Все эти постройки имели свое значение — доходные дома, гостиницы, магазины. Все это выглядело как европейский развитый портовый город и торговый центр.

К этому моменту все белые и интервенты уже покинули гавань Владивостока — уплыли на своих кораблях, гонимые народом и армией, которые в едином порыве прогнали их отсюда навечно. Ничто теперь не мешало праздновать победу.

И вот на эти прекрасные улицы, встречая победителей и освободителей, высыпали толпы ликующего народа. Улыбающиеся счастливые люди стояли на обочинах, между зданиями, на всех перекрестках.

— Ура! — воодушевленно кричали они, завидев военных.

— Ура! — подхватили солдаты и командиры.

Впереди строя шел командующий Народно-революционной армией товарищ Уборевич. За ним — командиры частей и отрядов. Потом шла конница, и среди своих товарищей ехал Тимофей Курилов — в новой гимнастерке, в новой шинели, в буденовке с красной звездой.

Состояние эйфории передалось и ему, и всем его товарищам. На них смотрели с таким восхищением, с такой благодарностью! И они прошли по всей этой длинной улице до самого вокзала, под звуки марша победившей армии, еще не зная, что в дальнейшем многие улицы города переименуют в честь этого великого дня.

Впереди было несколько счастливых дней в этом необыкновенном городе. Речи командиров, новые приказы, поздравительная телеграмма товарища Ленина из Москвы, угощения и подарки для солдат.

В один из таких дней Тимофей с Петром скакали по брусчатке вдоль нарядных зданий. Как вдруг увидели худенькую высокую женщину с корзинкой. Она шла с девочкой лет девяти и вдруг начала сползать вниз, неловко ухватившись за стену здания.

Тимофей с другом спешились и подбежали к ней, успели подхватить. Вид у незнакомки был изможденный — бледное лицо, круги под глазами.

— Что с ней? Куда вас отвезти? Ты адрес знаешь? — спросил Тимофей у девочки.

— Я покажу, куда, — ответила девочка, не сводя с матери испуганных глаз.

Вскоре они прискакали к большому деревянному дому, стоявшему на сопке справа от вокзала.

Тимофей на руках занес женщину в дом и бережно положил на кровать, застеленную красивым кружевным покрывалом. Обстановка в доме оказалась обжитой и семейной. А Тимофею после окопов и казарм так и вовсе показалась небедной. Над круглым столом висел красивый желтый абажур. Полы застелены полосатыми циновками крест-накрест. Под окном стоял уютный диванчик.

— Что с мамкой-то? — допытывался у ребенка Петр.

Из соседней комнаты появился мальчик лет двух-трех и, подняв бровки, уставился на военных.

— Вас как зовут? — склонился над детьми Тимофей.

— Меня Шура, а его, — девочка кивнула на братика, — Лёня. А мама маленького ждет. А еще папу ждет, а он на войне потерялся.

— Ничего, найдется ваш папка, — улыбнулся Тимофей, обрадованный тем, что с женщиной ничего серьезного. — А у вас игрушки-то есть?

— У меня есть кукла, — ответила Шура, — а у Лёньки ничего.

Друзья вытащили из своих новых трофейных сумок запасы еды. И, пока Петр отпаивал женщину чаем и угощал едой, Тимофей достал из-за голенища ножик и быстро смастерил фигурки тигра и медведя. Те самые, которые научили его когда-то делать в племени хунгаке. У детей заблестели глаза при виде новых игрушек. Лёня принялся играть с тигром, что-то приговаривая на своем детском языке.

— Спасибо вам, — друзья впервые услышали голос незнакомой женщины, — меня зовут Портнова Евдокия Федоровна. Будем знакомы.

— Я Петр, а это мой друг Тимофей. Да не за что, выздоравливайте.

— Не только за это спасибо, — женщине явно стало лучше, лицо порозовело, глаза оживились, — спасибо за то, что принесли нам мир. И нам, и нашим детям. Если бы вы знали, как мы тут выживали все эти годы! Бывало, как начнут стрелять, а пули в окна прилетают. Так я детей в охапку и на пол, от пуль их собой заслоняю. И так несколько часов подряд, представляете? И постоянно власть менялась, то одни бандиты город захватят, то другие. Что они тут вытворяли, если бы кто знал! Потом вообще сумасшедший пришел, монархию решил восстанавливать. А как это возможно, мы что, не в России проживаем? И как, если народ против? Господи, как же мы вас ждали!

Молодые люди еще долго болтали, обсуждая последние события. Жизнь перед ними расстилалась такая же бескрайняя и прекрасная, как синее море Владивостока.

Биробиджан, июль 2025 года

— Вы знаете, кто это был? — Ирина Игоревна смотрела на своих спутниц широко раскрытыми глазами. — Мальчик Леня — это же мой дед по материнской линии!

— Да ты что? — изумилась Дина. — А как ты поняла?

— Да что там понимать? Его маму зовут Евдокия Федоровна. Сестренка Шура. Живут они в частном доме недалеко от вокзала.

— Что ж это получается? Твой прадед по отцовской линии случайно встретился с прабабкой по материнской линии? Даже не зная, что в будущем они станут родственниками? И у них будет общая правнучка?

— Ну да! — Ирина Игоревна вдруг ощутила, как мурашки побежали по коже. Оказывается, люди настолько могут быть связаны, даже не зная об этом!

Глава 9. Седьмая серия. «Первый тракторист»

Ивановка, июнь 1927 года

В пять утра начал заниматься рассвет. Первые розовые лучи проникли в дом, играя на чисто вымытых стеклах. Наталья выключила электричество — всего два года, как село получило полную электрификацию, а лампочки стали неотъемлемой и привычной частью всего хозяйства, — и кинула придирчивый взгляд на жилище. К этому часу полы у нее были вымыты, картошка сварена, рыба пожарена, посуда вычищена до блеска.

Что ж, в доме полный порядок и, пока все спят, она выйдет во двор, сходит в курятник и наберет свежих яиц для завтрака.

На улице стояла благодать раннего летнего утра. Солнечный диск уверенно поднимался, превращая свои лучи из розовых в золотистые, отчего роса на траве и цветах заблестела, переливаясь. Отовсюду неслись звуки просыпающегося села — мычание коров, пронзительные песни петухов, квохтанье куриц.

А вот и лошадь проскакала по уличной дороге, за ней телега загромыхала, потряхиваясь на неровной глине.

— Ой, останови! — послышался вдруг окрик, и возница натянул поводья.

С телеги спрыгнул высокий молодой человек и встал, как вкопанный, глядя на Наталью.

— Чемоданы-то свои забери, — грубовато попросили его.

— Ах, да, — парень сгреб с телеги несколько баулов, а лошадь с телегой помчались дальше.

Наталья вгляделась в лицо парня и приподняла брови от неожиданности. Подошла к калитке.

— Станислав? Ты чего это здесь? Вернулся, что ли?

Перед ней стоял тот самый незадачливый жених из прошлого, Станислав Нежинский. И надо сказать, взросление отнюдь не пошло ему на пользу. Если раньше это был пусть и не красавец, но очаровательный в своей юности и неопытности паренек, то теперь за калиткой стоял совершенно неинтересный мужик. Как будто в нежное блюдо забыли добавить соли или приправы. Если раньше светлые напомаженные волосы придавали ему вид ангелочка, то теперь это были просто серые выгоревшие лохмы. Во взгляде появилась неприятная смешинка. Голова странно подергивалась во время разговора. Хотя, кто его знает, что пришлось пережить человеку за эти непростые годы. Где его носило, чем жизнь била?

— Да вот, как видишь, вернулся, — жизнерадостно выдохнул этот новый, незнакомый Нежинский, — учительствовать у вас буду. Позвали вот на помощь селу. Натальюшка…

Брови женщины резко сдвинулись. Черты лица стали суровыми. Какая она ему Натальюшка?

— Наталья Степановна, — сурово процедила она.

Станислав отпрянул и обиженно замолк. Но уже через мгновение переступил через свою гордость и примирительно продолжил:

— Да, понимаю, ты ведь теперь человек семейный. Наверняка и дети имеются?

— А как же, три дочери.

— А всего сколько детей?

— Говорю же, трое.

— И все три — дочери?

— Ну да, — пожала плечами Наталья.

Так уж получилось. Одни девчонки, как на подбор. Тимофей рад был и первой дочери, и второй. Слегка сокрушался, что нет сына, ведь за рождение сыновей выдавали участок земли. Но когда появилась третья, Наденька, такого правила в селе уже не существовало. Был создан колхоз «Победим», и вся земля стала общей.

А Наталье так и вовсе нравилось, что старшие у нее именно девочки. Будут помощницами. Да что там, Зоя уже сейчас, в свои шесть лет, активно интересовалась хозяйством. И полы подметала, и даже белье училась потихоньку стирать. Сама мать семейства к такому труду с рождения была не приучена, однако, ради любимого мужа быстро освоила все премудрости ведения быта.

— Да-а, тяжело тебе, небось, приходится? Прислуги нету, — в глазах Станислава засветилась неприятная смешинка.

— У нас с семнадцатого года никаких слуг нет, — опять нахмурилась Наталья, — эксплуатация человека человеком в далеком прошлом осталась.

И вообще не его это дело, как она живет, и тяжело ли приходится. Ишь, интересуется он!

— Да-да, — поспешно согласился мужчина, — светлые идеалы коммунизма, весь мир до основанья. Я это лучше тебя знаю, мне ведь учить подрастающее поколение. Пока что физику и химию буду преподавать, а там, возможно, и директором школы назначат.

— О, так тебе бежать, наверное, надо, — подсказала Наталья, — помнишь, где школа находится?

— Да помню, помню, — заверил ее Нежинский, — меня бы прямо туда и довезли, но я как тебя увидел…

«…так всколыхнулось все внутри», — Наталья поняла недосказанное — по чувственно загоревшимся глазам молодого человека. Вслух сказать побоялся, знает, что замужней женщине говорить такое вроде как неприлично.

— Хорошо, что помнишь, — она подчеркнула первую часть его фразы, проигнорировав тем самым вторую, — мне тоже пора.

— До свидания, — сказал он, слегка покраснев, — надеюсь, еще увидимся.

Наталья демонстративно усмехнулась и, ничего не ответив, пошла в сторону курятника. С чего бы им вдруг видеться?

А Станислав бежал со своими баулами к школе, и душа его пела от радости. Казалось, стоит ему взмахнуть руками, и он взлетит над этой пыльной дорогой. Теперь ему все было в радость — и это утро, и назначение в Ивановскую школу, и даже колхоз «Победим», черт бы его побрал! А все из-за одного взгляда, которым удостоила его любимая!

«Ох, уж эта Наталья!» — покачал он головой. Всегда была строптивицей, дерзкой девчонкой. А глаза у нее при этом ну такие обманчиво кроткие. Ни за что на первый взгляд не догадаешься, что таится за ними непростой характер. В общем, такая девушка-загадка.

Волна влюбленности все сильнее накатывала на него в это утро. И сердце сладко замирало от невозможной надежды. А, впрочем, не бывает на этом свете ничего невозможного, в конце-то концов! Наверняка она уже поняла, какую великую ошибку допустила когда-то, выскочив за простого казака. С ним ведь не поговоришь о возвышенном, не обсудишь философских вопросов. Одни лошади да шашки, поди, на уме. А еще бытовые неурядицы, тяготы с тремя-то детьми — несомненно, ее замучили!

Да-да, в ее взгляде определенно сквозила заинтересованность. Как она на него смотрела! Широко распахнутыми глазами, словно впервые увидела. Уж он-то такие вещи видит насквозь. И позаботилась о нем — забеспокоилась, что Станиславу пора в школу. А какую она кинула фразу: «Хорошо, что помнишь»? Ведь это с особенным значением было сказано. Если перевести на иносказательный язык, то звучит, как: «Помнишь все, что между нами было».

А вдруг это и есть его шанс? А вдруг она возьмет и бросит надоевшего мужа, бросит все? И тогда они уедут вместе куда-нибудь…

Гм, по правде говоря, ничего между ними никогда не было. Кроме его бесконечных писем да того неудачного сватовства. Станислав озадаченно поскреб затылок. Действительно, ничего не было. И вдруг спасительная мысль сверкнула в его туманных рассуждениях. Точно! Между ними влез этот проныра Тимофей. И сумел же как-то повлиять на Натальюшку, хитрец. А вот если бы не он, тогда…

— Новый учитель? — отвлек его от упоительных мыслей незнакомый голос. Перед ним стоял пожилой мужчина с обветренным лицом и умудренным жизнью взглядом.

— Да, — Станислав протянул ему документы.

— Добро пожаловать, я председатель колхоза, Бричеев Иван Гаврилович.

Ага, с председателем просто необходимо наладить хорошие отношения. Он тут главный, в случае чего, во всем и поможет.

Со двора послышался счастливый заливистый лай Атамана. Крупный лохматый пес всегда первым угадывал приближение к дому любимого хозяина. Зоя с Надей на руках, а за ними Люба с веселым гомоном помчались на улицу. Наталья вынула из печи каравай хлеба, принялась накрывать на стол. С улыбкой предвкушала, как Тимофей начнет ужинать. А она сядет напротив, подперев кулаком подбородок, и будет на него смотреть, словно сто лет не видела.

Вот и голос Тимофея — слышно, что-то рассказывает. Вскоре дверь отворилась, и он сам вошел в дом, одной рукой прижимая к себе трехлетнюю Любу, другой маленькую Надю. От высокой уверенной фигуры веяло чем-то особенным. Каким-то совершенно незнакомым запахом.

— Ой, а что за черные пятна на штанах? — всплеснула руками Наталья, приглядевшись.

— В мазуте испачкался.

— В чем? — переспросила Наталья и взяла у него из рук малышку Наденьку.

— Папа, тебе на руки полить? — засуетилась Зоя с чистым полотенцем в руках.

Все семейство переместилось во двор. С радиоточки, стоявшей на центральной улице, долетали обрывки песни «Мы молодая гвардия рабочих и крестьян». Пока Зоя помогала отцу вымыть руки после трудового дня, Тимофей рассказывал необыкновенные вещи.

— Прихожу сегодня к правлению, а там стоит высоченная бандура железная. И все вокруг нее бегают, понять не могут, что это, а, главное, что с ней делать.

— Железная? — удивилась Наталья, поглаживая дочку по головке. — И что ж это было?

— Трактор! — торжествующе произнес Тимофей, вытирая руки о полотенце. — Представляешь, трактор нам из города прислали. Грузовик притащил на веревке. И никто не знает, как к нему подойти даже. Все только смотрят и догадки строят. И председатель стоит, репу чешет. А тут я подхожу. Смотрю, на танк наш похоже. Ну помнишь, я рассказывал про танк «Лазо»? И, пока все на это чудо техники смотрели, я подошел, залез в кабину и поехал.

— Да ты что? — на отца семейства восторженно смотрели несколько пар глаз. — Прямо сел и поехал?

— Ну да, сразу сел и поехал. Так что батька у вас теперь тракторист. Председатель задумал соревнование устроить — сравнить, за сколько на лошади поле вспашут и за сколько на тракторе. А я ему говорю: «Не-е, нет в этом никакого резона. Трактор все равно быстрее окажется, это же машина современная! За час все вспашет». Да мы с этой машиной не то, что наши поля, а все поля во всех селах окрестных обработаем.

— Ну, теперь заживем, — радостно подытожила Наталья.

После ужина прибежал Петр Сопов и начал зазывать супругов на Садовую:

— Пойдемте посмотрим, там, говорят, парк открывается! Председатель будет речь толкать. Да и вообще прогуляться не помешает. Тимофей, ты гармошку свою возьми на всякий случай.

— Вы сами идите, — ответила Наталья на немой вопрос мужа, — а я дела закончу и тоже туда приду.

Но куда пойдешь, когда трое маленьких детей в доме? То постирать срочно надо, то побежать белье развесить, то дать поесть. Незаметно пролетел час, потом второй.

Наталья и не заметила, как отворилась дверь, и кто-то вошел. Отвлеклась от забот только, когда Зоя с Любой закричали:

— Мадонна пришла! Мадонна!

— Фу ты, не можете бабушкино имя выучить, — недовольно поглядывала на девочек Матена, остановившись на пороге комнаты.

— Заходишь к нам редко, вот и не выучат, — парировала Наталья.

— А чего мне сюда заходить? — мать, по всей видимости, не собиралась надолго задерживаться. — Посмотреть, как ты тут с детьми кувыркаешься? Пока Тимофей твой с девками пляшет? Да-да, сейчас шла по Садовой, все видела! Играет твой супруг на своей балалайке, а девки толпами вокруг него скачут! Не веришь, иди сама посмотри!

Наталья вздрогнула, как от удара. Кинула в таз недостиранное бельишко. Вытерла пот со лба.

— И как вы себе представляете, чтобы я туда шла и следила за мужем? Я что, по-вашему, себя не уважаю, чтобы бегать следить? И не на балалайке он играет, а на баяне!

— Да один черт, пусть хоть на козе играет! А только стоило из-за такого из отчего дома сбегать? Должна же у тебя хоть какая-то девичья гордость быть! Эх, отца обидела, Нежинских обидела! Сегодня приходил к нам Станислав. Такой парень замечательный! Вернулся в родное село, директором школы у нас будет. А ты…слов нет!

Глаза Натальи вспыхнули гневным огнем. Она уставилась на мать, готовая высказать ей все, что думает. Но тут заплакала маленькая Наденька, и пришлось заняться ребенком.

Матена, не оглядываясь, выскользнула за дверь.

— Ну что, дети мои, — посмотрела Наталья веселыми глазами на дочерей, — а пойдемте-ка прогуляемся на Садовую, послушаем, как там наш батька на гармошке играет! Зоя, оденься в красивое платье и Любе помоги! А я себя и Надю в порядок приведу.

Летний день длинный, светло допоздна. И, выйдя из дома, Наталья сразу же увидела Станислава, стоявшего за забором. Хлопнула калиткой. Разъяренной кошкой приблизилась к парню.

— Ты чего здесь околачиваешься? Что тут забыл?

— Да вот, шнурки завязываю, — он демонстративно нагнулся к своим ботинкам, — я что, виноват, что мне понадобилось?

— А почему именно здесь? Другого места нет ботинки свои завязывать?

— Мама, а у дяди нет шнурков, — затеребила ее юбку Зоя.

И точно, на ногах Станислава красовались новомодные гамаши без всякой шнуровки.

— Слушай, Станислав, — заговорила Наталья, потеряв всякое терпение, — сделай так, чтобы я тебя никогда больше не видела, а! И мать мою нечего ко мне подсылать! И выдумывать про моего мужа не надо!

— Ну совсем не видеться не получится, — неожиданно хитро усмехнулся он, — твои дочери ведь скоро в школу пойдут, там и увидимся. И не раз.

— Ах, ты ж, пся крев! — от возмущения голос Натальи сделался хриплым. — Ты никак мне угрожаешь? Да мои дочери будут учиться лучше всех! Не придерешься, как ни старайся! Зоя, Люба, слышали? Чтоб лучше всех у меня учились! И никакой дядя-директор к вам тогда не придерется!

— Да что ты? — замахал руками Станислав. — Я совсем не это имел в виду! Я вовсе не собирался придираться к твоим детям, нужны они мне! А вот к мужу твоему, вполне возможно, и будут вопросы.

Он многозначительно взглянул на Наталью.

— Какие еще к нему вопросы? — мимо как раз проходили односельчане, и Наталья понизила голос почти до шепота. — Какие вопросы?

— А такие, — Станислав тоже перешел на шепот и приблизился, говоря ей на ухо, — я точно знаю, что Тимофей твой встречался с братом. А тот служил у белых. Так что…

— Да ты что, рехнулся? — терпению женщины пришел конец, и она, схватив валявшуюся неподалеку хворостину, стегнула его по наглой физиономии. — Да Тимофей за красных всю войну прошел! Да ты хоть знаешь, что ему пришлось испытать, рожа твоя паскудная? Только попробуй рот свой поганый открыть! Прибью!

Надя опять заплакала, а из-за угла послышались веселые звуки гармошки — Тимофей возвращался домой.

Станислав, весь красный и взлохмаченный, пустился убегать, напоследок еще раз огретый хворостиной.

— Что это тут такое? — Тимофей подошел с папиросой в зубах, снял ремень баяна с плеча. — Вы куда вырядились? Кто приходил? Ты чего, плачешь?

Наталью и правда вдруг затрясло от прорвавшихся рыданий.

— Пойдем в дом, — она открыла калитку.

— Что случилось? — опять спросил Тимофей, заходя вслед за ней в комнату.

— Что случилось? — гневно сверкая глазами, переспросила она, резко поворачиваясь лицом к мужу. — А то, что люди приходят и рассказывают мне, как ты там пляшешь с девками в парке! Развлекаешься, пока я тут с детьми кувыркаюсь!

— Так я весь день работаю! — вспылил Тимофей. — Неужели права не имею вечером отдохнуть? И тебе предлагали пойти вместе с нами! Да успокой ты Наденьку, что она все вопит?

Зоя бережно взяла сестренку из рук матери и принялась ее укачивать.

— Мама, а зачем ты дядю побила? — вдруг спросила она. — Так жалко было его, наверно, сейчас плачет где-то.

Тимофей перевел глаза на Наталью:

— Что еще за дядя?

— Так, дети, идите в свою комнату, — строго велела мать семейства. Дождавшись, пока за девочками закрылась дверь, она с тревогой принялась рассказывать об угрозах Нежинского.

— Откуда он взялся, этот Станислав? — рассвирепел Тимофей. — Сто лет его в селе не было!

— Да вот принес черт, — с досадой вторила Наталья.

— Я, конечно, встречался с братом во время войны, и некоторые могли об этом слышать. Но доказать-то нечем! Ну, он скажет, что было так, а я скажу, что такого не было, да и все.

— А что такого увидеться с братом, ты же не разделял его взгляды, правильно?

— Нет, конечно.

Взгляды белых Тимофей никогда не разделял. Но тот момент в Спасске, когда собственная рука его не послушалась, и он не смог прикончить родного брата, Тимофей предпочитал не вспоминать и не рассказывать никому, даже самым близким.

— А еще мне так не понравилось, как он хвалился, что теперь будет у нас директором школы, — продолжала жаловаться Наталья, — директор школы наверняка тесно общается с правлением колхоза.

— Ну и что? — беспечно отозвался Тимофей. — Он директор, а я первый тракторист. Без меня колхоз тоже не обойдется. Да этому Нежинскому вообще помалкивать надо, сам из зажиточных.

— Говорит, проникся коммунистическими идеями, — пожала плечами Наталья, — а иначе кто бы его в школу взял?

— Ладно, — махнул рукой Тимофей, — хватит уже о нем, много чести.

Глава 10. Восьмая серия. «Колхозное имущество»

Биробиджан, июль 2025

— Что-то мне подсказывает, что этот Станислав просто так от них не отвяжется, — Людмила потянулась к чашке и слегка нахмурилась: кофе давно остыл.

— Да сейчас принесу горячего, — спохватилась Дина, — и да, мне тоже так кажется. Куриловы люди простые, добродушные, по себе судят. А Станислав, как человек по жизни обиженный, точно выкинет какое-нибудь коленце.

Она взяла со стола чашки и пошла за новым кофе.

— Смотри там, на очередного ухажера не нарвись, — напутствовала ее Люда, — а то будем тебя тут дожидаться. У нас Дина однажды пошла в магазин, и парень по пути номер телефона у нее выпросил, — объяснила она Ирине Игоревне, — так тот до сих пор звонит время от времени.

— Ну, если еврей попадется, то я не против, — так же шутливо парировала Дина, — баба Зоя всегда говорила: «Хочешь быть счастливой — выходи за еврея».

Тем не менее, вернулась она совсем скоро — кулер с горячей и холодной водой стоял на их этаже, совсем рядом с номером.

— А я все думала, почему Куриловы из Ивановки переехали в Лондоко, а тут вон оно что, оказывается, — поделилась мыслями Ирина Игоревна, взяв с принесенного подноса чашку с дымящимся напитком и шоколадный батончик, — наверняка такие неприятности посыпались, что пришлось покинуть родные места. Ну явно не по доброй воле! Вы знаете, я пару лет назад была в Ивановке. Ой, там такое село процветающее! Вы себе не представляете! Дома новые строятся. Люди туда переезжают, у них население только растет. Я сама лично шла вместе с женщиной, которая с семьей недавно переехала. Вместе музыкальную школу искали. А какие там озера замечательные с лебедями, какие сосны!

— Ух ты, дома новые строят, — Дина приподняла брови, — даже у нас в Братске такого нет.

— А там есть, еще и цены достаточно приличные, — подтвердила Ирина Игоревна, — и вообще Амурскую область называют Дальневосточной житницей, климат там самый благоприятный для сельского хозяйства. А тут наши предки, прожив там тридцать с лишним лет, вдруг переезжают в маленькое Лондоко, где всего лишь одна улица!

— Я думаю, мы об этом узнаем в следующей серии, — согласилась Дина, — включай.

— Подождите, — вдруг остановила их Люда, — а я еще спросить хотела. Маленькие дочери Куриловых — Зоя и Люба, — это же ваши бабушки, я правильно понимаю?

— Да, — ответила Дина, — они самые старшие и обе хорошо учились в школе, а потом стали учительницами. Зоя — моя будущая бабушка. Она вышла за деда Арона в тридцать девятом, кажется. И она, и все дети стали Рысиными. В начале сороковых родились дядя Толя и тетя Мира. А после войны — тетя Люба и мой отец — Витя. Кстати, он единственный, кто пошел в Куриловых, остальные дети похожи на деда Арона. Все темноволосые.

— А Лариса из Иркутска, с которой мы на твоем дне рождения виделись, она чья дочь?

— Она дочь дяди Толи от второго брака, — пояснила Дина, — такой был бравый генерал! А от первого брака есть еще две его дочери — Таня и Оля.

— Дядя Толя старший сын Зои, получается?

— Нет, старшая Мира. Ее детей зовут Надя, Саша и Марина. Толя родился позже, в эвакуации. Потом тетя Люба, она на Братской ГЭС работала. Помню, ходили туда к ней на экскурсии. У нее дочери Вера и Наташа. Ну и самый младший Витя, у него единственная дочь — я.

— А Люба — это твоя бабушка, правильно? — Люда повернулась к Ирине Игоревне.

— Моя, — кивнула та, — у нее трое детей: мой отец Игорь, дядя Сережа и тетя Валя. Все из Владивостока.

— А их дети?

— Получается, у моего папы я одна, — принялась перечислять Ирина Игоревна. — У дяди Сережи трое детей — Маша, Надя и Кирилл. А у тети Вали дочь Наташа, она сейчас в Москве живет.

— Как же много родственников! — с восхищением заметила Люда.

— О, — протянула Ирина Игоревна, — так это мы только двух старших дочерей разобрали. А ведь еще пятеро детей было. Вот, кстати, Надя, которую показали в прошлой серии совсем малышкой. Я ее видела пару раз в юности. Такая была эмоциональная, энергичная, веселая. Никогда не могла на месте усидеть. Бывало, приедет к бабушке в гости, и вроде на несколько дней. А сама уже на второй день начинает домой собираться. Так Сергею Петровичу на хитрость приходилось идти. Да, он ехал на вокзал за билетом, а возвращался и говорил, мол, на этот день не было, только на послезавтра. И приходилось ей побыть еще немного.

— А жила где?

— Да здесь же, в Биробиджане, — голос Ирины Игоревны вдруг осекся. — А мы с вами где? Тоже в Биробиджане.

— Так тут же где-то ее дети живут! — воскликнула Дина. — А мы до сих пор в гости к ним не наведались! А я давно хочу с ними повидаться, ведь баба Зоя сколько раз меня сюда в детстве привозила!

— Хорошо, спрошу у тети Вали адреса, — Ирина Игоревна взяла со столика свой телефон, — но здесь только двое детей тети Нади. Старшая дочь Эмма в Бикине жила, мы туда часто с папой ездили в гости. Еще одна дочь, Лида, жила в Амурске. А здесь остались только Марина и Гена.

— И у них всех тоже есть дети? — не отставала с расспросами Люда. — Они же наверняка близки нам по возрасту.

— Да, думаю, примерно нашего поколения. У Эммы двое сыновей, Вова и Леша, они так и живут в Бикине. У Марины Вася, Ира и Дима. Вася вроде в Хабаровске, а Ира в Америку давно уехала. Дима тоже за границей, где-то в Германии. А вот кто дети остальных, даже не знаю.

— Лариса Рысина составляла древо семьи, — вспомнила Дина, — там все перечислены.

— Да тут впору таблицу особенную придумать, и графу отдельную — кто где живет, ведь потомков Куриловых знатно разбросало по свету, — задумалась Ирина Игоревна. — Ладно, потом поговорим, а пока давайте начнем новую серию.

Привычным движением она вставила в приемник очередную фотографию. Теперь, когда на экране шли серии о тридцатых годах, не было нужды использовать рисунки. В те времена Куриловы ходили в фотоателье, а то и кто-то из односельчан имел собственный фотоаппарат.

И да, с первых же кадров путешественницы поняли, что Станислав отступать не собирался.

Ивановка, октябрь 1936 года

— Нет, ну ты посмотри на него! — Наталья яростно комкала полотенце, об которое вытирала руки, словно собиралась его изорвать в мелкие клочки. — Опять он у нашего забора отирается!

— Тише, ты чего разбушевалась? — осунувшаяся за последний год Матена, с трудом поднялась с лавки и тоже посмотрела в окно. — Кто там? Ах, Станислав! Что-то у него случилось, похоже. Вон что-то крутит.

— Да сколько можно крутить именно под нашим забором? — взревела Наталья.

И осеклась — из-за ее крика проснулся и заплакал в детской маленький Дима. Пятилетний Коля, игравший на полу с деревянной лошадкой, поднял голову и насупился, готовый разреветься вслед за братом.

— Люба, успокой Димочку, — Петя, восьмилетний мальчик с серьезными не по годам глазами, уже подхватывал на руки Колю.

До чего же хорошо, когда старшие приглядывают за младшими!

Матена села обратно на лавку, промокнула лоб розовым платком с золотистой вышивкой.

— Ты бы помягче с парнем, — посоветовала она дочери, — тогда и польза от него будет.

— Да какая польза, вы о чем? — не поняла Наталья.

— Ну как, увидела его возле забора, да и попросила с огородом помочь. Прополоть, к примеру. А почему нет-то? Или воды пусть из колодца натаскает. Или дров наколет.

— Вы издеваетесь?

— Пусти козла в огород, — фыркнула Зоя, прибежавшая на крики из спальни, — сами справимся.

Девочка в свои пятнадцать лет прекрасно понимала, что Станислав Янович чем-то сильно раздражает маму. И она вечно ругает его на польском "пся крев". Впрочем, сам виноват. При виде мамы строгий директор школы становится непохожим на самого себя. Вроде бы широко улыбается, но в глазах остается неизбывная грусть. Пытается шутить, но голос неумолимо срывается на тоненькое козлиное блеяние. И даже она, обыкновенная ученица, эту неестественность чувствует. И как-то стыдно становится за взрослого человека.

Но, по правде сказать, непростые отношения родителей с всемогущим директором никак не влияют на учебу. Зоя и Люба учатся прекрасно. Обе девочки послушные, учиться любят, старших уважают и всегда к ним прислушиваются, как будто хотят вынести жизненную мудрость.

Зоя — воплощение прилежности, кротости, женственности и спокойствия. Люба тоже обожает учиться, выводить буквы и складывать числа. Но она не по-девичьи боевая, настойчивая, резвая. И умеет за себя постоять без всяких драк, одними словами поставит любого на место. Обе девочки участвуют в программе ликбеза — учат тех, кто вырос при царском режиме и не овладел элементарной грамотой.

Вот Надя — та непоседа. Науки ей интересны, конечно, но высидеть над учебниками пару часов выше ее понимания. Ей куда ближе физкультура, пение. Летом обожает скакать на лошади — зимой кататься на санях. В школьной самодеятельности участвует. И так танцует зажигательно — поневоле сам в пляс пустишься. А стенгазету начнут к празднику оформлять, так и тут она первая. Статью нужную напишет, рисунок красивый сделает. Удалая девочка. За что ни возьмется, все у нее в руках горит. Одним словом, Надежда — огонь, ветер и водопад одновременно. Вечно куда-то рвется, иногда даже туда, куда и не надо.

Счастливые родители не переставали удивляться и восхищаться своими детьми. Вроде все живут в одном доме, в одинаковых условиях. Вроде такие еще маленькие. А какие же разные! У каждого своя особенность, свой характер.

Но больше всех удивил родных Петя. Очень приятный внешне, он оказался склонным… к предсказаниям. Правда, выявились его необычные способности при весьма драматических обстоятельствах.

— Мама, вы бы посидели спокойно, а? — попросила Наталья Матену. — Незачем из-за всяких волноваться.

Последний год Матена действительно сдала — мучила одышка, пожилая женщина все чаще хваталась за сердце, и вообще редко выходила из дома. Наталья с досадой подумала, как же невовремя все совпало. В кои-то веки мать зашла к ним в гости, а тут этот пся крев — Станислав.

— А сама что же, пойдешь Станислава прогонять? — Матена уселась на лавку и опять утерла лицо своим платочком. — Эх, зря человека обижаешь.

— Да не волнуйся, просто попрошу чинить велосипед у другого забора.

— Ох, дочка! С таким норовом тяжело тебе в жизни придется, вот вспомнишь меня…

Но Наталья, не слушая, решительно пошла к калитке.

— Послушай, Станислав!

— А? — Нежинский состроил невинную гримасу. — Ой, Натальюшка, а ты здесь откуда? А я ехал, и вдруг колесо заскрипело. Дай, думаю, посмотрю, пока не развалилось. Так это что же, я аккурат возле вашего забора остановился? Вот же совпадение!

С центральной площади ветер доносил обрывки музыки из репродуктора: «У самовара я и моя Маша», — некстати разливался артист Утесов.

— Послушай, ты меня жутко утомил своими велосипедами и прочими совпадениями, — сурово сдвинув брови, продолжала чеканить Наталья, — ты не смотри, что Тимофей такой добрый. Если его разозлить, то куда бежать будешь!

На нее уставился обиженный взгляд бледно-голубых, будто выцветших, глаз под длинными ресницами. Показалось Наталье или нет, но промелькнуло в них и что-то другое. Не жалкое, а вроде холодное и насмешливое.

— Да что ж такое-то? Говорю же, колесо заскрипело! — произнес Станислав тонким голоском. — А вдруг…

Что именно «вдруг», он не успел договорить. Потому что случилось другое «вдруг» — из дома до них донеслись истошные крики детей. На крыльце появилась перепуганная Люба:

— Мамочка, там Мадонне плохо!

— Да что ж такое! — всплеснула руками Наталья. Все ее тело будто обожгло изнутри, подкашивая ноги.

— Может, помощь какая нужна? — взволнованно вскрикнул Станислав.

— Беги за Тимофеем, — не оборачиваясь, скомандовала Наталья и бросилась к дому.

Матена лежала на лавке с совершенно отсутствующим видом, бледная, почти белая, как скатерть на столе. Над ней стояли встревоженные Зоя с Петей и обмахивали бабушку самодельными веерами, скрученными из газеты. Коля плакал, размазывая слезы по щекам. Маленький Дима захлебывался в крике.

— Мам, Вы как? — Наталья опустилась возле лавки на колени.

— Да уберите вы эти газеты, — еле слышно прохрипела Матена, губы ее тронуло подобие улыбки, — как же вы мне все... надоели...

Когда в дом вбежал Тимофей, голова Матены уже безжизненно склонилась набок. Наталья, продолжая сжимать материнский платочек, с отчаянием взглянула на мужа. Тот на мгновение зажмурился и медленно стянул с головы кепку.

Дети жались друг к другу. Надя первая разрыдалась, уткнувшись в плечо старшей сестры. Маленький Коля замер, глотая слезы.

— Да, ушло старшее поколение Романовских, — тяжело вздохнув, произнес Тимофей.

Наталья закусила губу — навеки оборвались родные нити. Бабушки Беаты давно уже нет в живых, отец тоже умер, теперь вот мать. Слава Богу, остались братья и сестры, племянники. И теперь самое главное, что есть в ее жизни — это собственная семья — муж и дети.

...После поминок она долго сидела за столом, глядя в одну точку. Дети затихли в своей комнате. Тимофей возился в сенях. И надо было вставать и продолжать бесконечные дела — стирку, готовку, штопку никто ведь не отменял.

В один из ближайших вечеров Зоя подошла к матери и сказала:

— Мам, а Петя говорит, что скоро появится корова.

— Какая еще корова? — Наталья как раз вдевала нитку в иголку, зашивая одежду ребятишек. — Не будет у нас никакой коровы, ты что? Все коровы давно в колхозе, сама знаешь.

— Да я знаю, но не у нас появится. Он говорит о корове как о какой-то беде.

Наталья только плечами пожала. О какой беде? Мало ли что ребенок неразумный скажет. Но на всякий случай надо провести с детьми беседу — рассказать им, как обращаться с коровами и лошадьми, чтобы ненароком не лягнули.

А жизнь шла, тридцать шестой год подошел к концу. В начале ноября уже ударили первые морозы, дороги покрылись наледью. По утрам деревянные настилы во дворе дома мерцали белым инеем. Да и темнеть стало раньше.

В клубе уже готовились к Новому году — наряжали елку, развешивали флажки. С улицы через окно можно было увидеть украшенный нарядный зал для танцев. За клубом залили каток, повесили лампочки на столбах, по вечерам оттуда доносилась музыка и смех молодежи. Со дня на день ожидали приезда бригады с киномехаником, который будет показывать фильм «Веселые ребята».

«Колхоз «Победим» уверенно шагает в счастливое будущее», — твердили буквы с плакатов.

— Как же нам повезло, что живем в такое время и в такой стране, — не уставали повторять на собраниях и на уроках в школе.

Ощущение приближающегося праздника витало в воздухе, кружилось над крышами домов, оседало на широких мостовых.

Тимофей давно уже ездил не на тракторе, а на автомобиле ЗИС-5, а его товарищ Петр — на АМО. По вечерам после работы они часто задерживались в гараже, ремонтируя своих железных коней. Но это не было в тягость, наоборот, интересно самим во всем разобраться.

Вот и в тот вечер несколько часов они провозились, пытаясь отремонтировать фары, которые иногда на ходу барахлили и переставали включаться.

— Мне ж завтра в город ехать, в горком, — поделился с другом Тимофей, — за подарками для колхозных ребятишек. А вдруг что в дороге?

— Давай еще раз цепь проверим, — Петр копался в моторе, чихая от бензина.

Внезапно скрипнула дверь. В огромном помещении гаража гулко раздались чьи-то осторожные шаги.

— Кого там черт носит? — высунулся Петр из-под капота.

На пороге стоял Нежинский. Бледный, с каким-то странным блеском в глазах. В руках трепыхалась папка с бумагами.

— Добрый вечер, — голос у него был ровный, деловитый, — а я отчет хотел показать.

— Какой отчет, кому? — Тимофей выпрямился, вытирая руки ветошью. — В гараже?

— Да я вообще-то искал... — замялся директор школы и вдруг сделал шаг вперед, заглядывая в кабину. — А что, машину починили? Вы проверьте потом обязательно, по селу прокатитесь. Как раз темно, сразу будет видно...

— Чего? — Петр озадаченно взъерошил волосы на затылке. Учитель дает советы им, шоферам? Но вслух ответил: — Проверим, конечно.

— Ну-ну, — Нежинский величественно кивнул и вышел такими же осторожными шагами.

— Странный он сегодня, — пожал плечами Петр.

Через полчаса машина была готова. Тимофей сел за руль, Петр рядом.

— Поехали, проверим.

Они выехали из гаража, миновали центр, вырулили на проселочную дорогу, что шла вдоль колхозных полей. Фары светили ярко, ровно. Тимофей выдохнул — все работает.

Но в ту же секунду свет, струящийся по дороге, погас.

— Твою мать, — Тимофей вцепился в руль, — я по тормозам, а то...

Он хотел сказать, что лучше сбавить скорость, а потом сделать полную остановку. Но не успел. Под грохот металлической подвески радиатор налетел на что-то огромное и твердое.

— Что это было? — Петр побелел.

— Ты что же творишь? — услышал Тимофей чей-то очень знакомый голос, который продолжал надрываться: — Колхозное имущество!.. Уби-ил!

Ни слова не говоря, он выпрыгнул из кабины. Ноги подкосились, когда он увидел в свете единственного фонаря на столбе бездыханную корову прямо перед капотом.

Откуда-то из темноты выступил орущий Нежинский, потрясая папкой с бумагами. Рядом появился Петр. Но Тимофей не слышал ни того, что они говорили, ни обрывков музыки, доносившихся из клуба. В голове молотками стучали мысли о жене и семье. Что теперь с ними со всеми будет?

Глава 11. Девятая серия. «Прощание с Ивановкой»

Февраль 1937 года

Низкое небо — ровного, белесого цвета, — тяжело легло на потемневшие крыши изб и кроны тополей. Воздух, сырой и колючий, въедливо пробирался под душегрейку, морозил до костей.

По утрамбованному до каменной твердости серому снегу, навстречу Наталье бежали гурьбой румяные соседские девчушки в ватных фуфайках, ярких платках, сбитых набок ушанках. Они заразительно хохотали и притоптывали в такт, напевая песню из нового лучезарного фильма:

— Тюх-тюх-тюх-тюх! Разгорелся наш утюх!

Молодая звонкая жизнь, чья-то новая юность не признавала хмурого неба, все им казалось веселым и радостным.

Но Наталья и не слышала — ни их, ни дикторского голоса из репродуктора на столбе. В голове молотком стучала одна мысль: «Как там Тимофей? Что с ним теперь будет?». И все мысли ее были такими же мрачными и тяжелыми, как этот день. Душа который уж день до краев наполнена неизбывной тревогой.

Она обогнула озеро и вышла на улицу Партизанскую, стремительно шагая к большой усадьбе с многочисленными хозяйственными постройками.

Вера открыла дверь, и Наталья бросилась в объятия сестры, содрогаясь от безутешных рыданий.

— Да что ж ты все ревешь-то? Я сама сейчас заплачу, — Вера успокаивающе похлопала ее по плечу. — Проходи, проходи. Давай я тебя накормлю, с собой дам еды. Как там ребятишки-то?

— Да ребятишки слава Богу, не болеют, — Наталья села за стол, взяла чашку с горячим чаем. Взглянула на свои руки — замерзшие, красные, с потрескавшейся кожей. Как же быстро они огрубели! А ей и тридцати четырех еще нет.

Поймав ее взгляд, Вера ласково погладила младшую сестренку по голове.

— Не грусти, все хорошо будет. Что там твой Тимофей, что слышно?

— Сидит, — судорожно вздохнула Наталья, — пока новостей никаких.

— Странно, что его так долго держат. Сейчас дела быстро делаются, сегодня приговорили, завтра…

Она осеклась, наткнувшись на затравленный сестринский взгляд.

— Прокурор новый из Москвы приехал, — объяснила Наталья, — вот и задержка вышла, пока его ждали. Прежнего вроде как самого посадили.

— Ох, и времена настали, — покачала головой Вера, — все уже сидят, и прокуроры в том числе!

— Тише ты, — поднесла палец к губам Наталья и огляделась, — никого дома нет?

— Нет.

— Главное, чтобы новый прокурор не расценил дело как политическое. А то по политическому, — Наталья всхлипнула, — расстрелять могут.

Вера сокрушенно взглянула на сестру и села на стул напротив.

— Радуйся, что тройкой не засудили. Там вообще, говорят, трое начальников приговор выносят. Без всякого суда причем. Просто собрались, решили, протокол подписали и все! Все! И почти все их приговоры — расстрельные. А тут хоть прокурор! Стало быть, суд будет, как положено. Хотя что толку, сейчас любая мелочь идет под политическую, — подняла она сочувствующий взгляд, — за колоски и то расстреливают. За отказ вступать в колхоз расстреливают. А тут целая корова! Такой урон колхозу! Вредительство! А вредительство, сама понимаешь…

Наталья тяжело вздохнула, собираясь с духом. Просить ей всегда было трудно, однако, сейчас другого выбора нет. Нет!

— Вера, так я о чем и хотела у тебя спросить, — начала она, словно прыгая в ледяной омут, — Бричеев говорит, урон колхозу нужно возместить. И тогда либо дело закроют… ну, это в лучшем случае. Либо осудят, но хотя бы не расстреляют. У меня есть немного денег, но их ведь не хватит. Корова, оказывается, еще и породистой была. Самое малое — тысячу рублей надо. У кого просить? У всех ведь дети, свои заботы.

— А я-то чем могу помочь? У меня откуда такие деньги? — округлила глаза сестра. — Ты же знаешь, я с Гражданской войны вдовствую. Как мужа моего белочехи убили на станции, так и нет кормильца. Много ли я сама заработаю? А у детей свои семьи, нет у них лишнего.

— Да знаю я, — Наталья от смущения опустила голову, — но у тебя же остались драгоценности от родителей…

Вера резко отпрянула. Покраснев, как алые знамена за окнами, вскочила со стула.

— Натазя, пойми меня правильно, — заговорила она твердым, не терпящим возражений, голосом, — я не могу отдать тебе эти драгоценности! Пойми меня правильно — я не могу нарушить волю наших покойных родителей! Они так захотели, понимаешь? Не я! И не нам с тобой нарушать их наказы. Ты ведь тоже не особо о них думала! Ты хоть знаешь, сколько им пришлось глазами хлопать перед Нежинскими? У них ведь договоренность с ними была, что ты пойдешь за Станислава. Но нет же — ты хвостом вильнула и убежала к своему Тимофею. И ни стыда, ни совести! И ведь знала прекрасно, что лишат наследства, отец предупреждал!

— Да знала, знала, — простонала Наталья, прикрывая глаза от обиды и унижения, — но я же не деревянная чурка, понимаешь? Я выбрала Тимофея, да! И не жалею об этом ни капельки!

— Ну и зря! — выпалила сестра. — А со Станиславом по сей день бы горя не знала!

— Но и счастлива бы не была, — вздохнула Наталья, рассматривая свои руки.

— А чем не счастье быть женой директора школы? Фу ты, непутевая! Тебе родители правильно все говорили. Послушалась бы — сейчас бы на мягких перинах каталась и конфетами объедалась. Вон, Станиславу прямо на дом родители учеников мешки приносят, и все у него есть! По селу на велосипеде катается, в город на автомобиле ездит. Неглупый парень, понимаешь? Даже при новой власти в струю попал, не растерялся. И ты могла бы рядом с ним фифой разнаряженной ходить. Неужели не пожалела ни разу?

— Нет, — отрезала Наталья, — ни разу. Ладно, пойду я, дома дети ждут.

У горла ее что-то предательски булькнуло, вызвав спазм рыданий. Как она посмотрит детям в глаза, что им скажет? Где их батька, когда он домой вернется? И почему, сколько печь не топи, а в доме холодно и пусто?

В небольшом прокуренном кабинете с окрашенными стенами сидел Михаил Яковлевич Асев — новый прокурор Амурской области. Массивный деревянный стол с суконным покрытием весь был завален делами. И первоочередная задача этого худого невысокого человека в костюме и круглых очках была в том, чтобы как можно скорее все эти дела разгрести. И он с самого утра развязывал тесемки, просматривал бумаги. Доносы, протоколы, докладные.

Очередное дело. Шофер колхоза «Победим» Тимофей Иванович Курилов, тридцати пяти лет от роду, наехал на колхозную корову. Да, — Михаил Яковлевич поскреб затылок, — провинность серьезная, за такое по головке не погладят.

Просмотрев бумаги, он вышел в приемную.

— Полина Андреевна, — обратился к секретарь-машинистке, — вызовите мне Курилова на допрос.

— Так вот же, — кивнула девушка на двух людей, сидящих на стульях, — товарищи как раз по этому делу приехали.

— Как же кстати! Ну, пусть проходят, — Асев распахнул дверь своего кабинета.

Один из вошедших, пожилой мужчина в фуфайке с обветренным лицом, протянул руку для приветствия и представился:

— Председатель колхоза Бричеев.

Второй, молодой и франтоватый парень в шляпе и длинном пальто, наоборот, дожидался, когда прокурор сам протянет ему руку. Тогда только сунул свою папку под мышку и снисходительно ответил на рукопожатие:

— Нежинский Станислав Янович, директор Ивановской школы.

— Прошу вас, — прокурор пригласил сесть на стулья. Сел сам, положив руки на стол, проницательно заблестел на посетителей стеклами очков. — Расскажите подробно, что у вас там случилось? Как вы характеризуете этого Курилова? Давно он в колхозе работает?

— Да как с Гражданской вернулся, — поторопился ответить председатель колхоза.

Но молодой спутник мигом его одернул, уточнив:

— Не совсем так. Работает он всего-то со времени открытия колхоза.

Оба посетителя как-то странно друг на друга взглянули, но Асев не на этом заострил внимание.

— С Гражданской, говорите, вернулся? На чьей стороне воевал?

Бричеев на этот раз рта не открывал, уставился в пол. Заговорил Нежинский:

— Да кто ж его знает, что там было в действительности? Неразбериха в те годы наблюдалась, сами знаете! Мы такую ответственность на себя не возьмем, понимаете ли, чтобы утверждать. Может, с красными был, а может, и с белыми.

— Но в личном деле значится, что всю войну за красных, — Асев снова открыл папку, — в составе Народно-революционной армии вошел во Владивосток. О белых ни слова.

— Да я то же самое хотел сказать, — встрепенулся Бричеев, — он-то сразу после революции в партизанских отрядах числился. А потом вошел в состав нашей армии. Так что вроде всегда за красных.

— Однако, брат его с белыми воевал, — счел нужным дополнить директор школы, — я почему и подумал…

— Брат? — нахмурился прокурор. — И где сейчас этот брат?

— Да был такой брат, Осипом звали, — нехотя откликнулся Бричеев, — но он с войны не вернулся. Где пропал, никто и не знает. Может, убили, а может, и сбежал с другими белыми.

— То есть Курилов Осип Иванович, — прокурор что-то записал на отдельном листочке, — попробуем навести справки.

— Обязательно наведите, товарищ Асев, — кивнул Нежинский, — это вопрос серьезный. И я думаю, наезд на колхозную корову следует квалифицировать как контрреволюционное вредительство, не иначе.

— Но вы же понимаете, что придется вменять политическую статью, которая повлечет за собой расстрел, — Асев опять зашуршал листами дела.

Нежинский переменил позу на стуле, переложил свои бумаги из одной руки в другую. И стало заметно, как картонная папка трясется в холеных белых пальцах.

— Насколько я знаю, за такие провинности бывают расстрелы, — проблеял он.

— А вот свидетель, проходивший по делу, Петр Сопов, указывает на то, что вы, Станислав Янович, вели себя в тот вечер более, чем странно, — Асев нашел нужную бумагу, — в частности, он говорит, что вы зачем-то заходили к ним в гараж непосредственно перед происшествием, и папка у вас в руках дрожала. Прямо как сейчас.

— Что вы хотите сказать? — возмущенно уставился на прокурора Нежинский. — Вы что, меня в чем-то подозреваете?

— Нет, но трясущиеся руки указывают на то, что вы нервничаете.

— А как ему не нервничать? — Бричеев недовольно пожал плечами. — Сколько учителей в подчинении, сколько ребятишек в школе! Такая работа ответственная! Вы зачем это на заслуженного человека наговариваете? Лучше думайте о том, кто имущество колхоза испортил!

— Но в допросе Сопова не только трясущиеся руки фигурируют, — ровным голосом отметил Асев, — говорится еще и о том, что вслед за коровой из темноты появился как раз-таки Станислав Янович. С фонариком в руках.

Бричеев перевел затравленный взгляд с прокурора на директора школы. Он был далек от юридических дел, и сам бы на такие тонкости не обратил никакого внимания.

— Вы чего ж на него бочку катите? — глухо произнес он. — Да я без Станислава как без рук. Он мне и со счетами в правлении помогает, и в школе сколько предметов ведет. Ну мало ли, руки затряслись. Уработался человек, устал, всякое бывает.

Сам Станислав сидел, стиснув зубы до скрежета. Он понимал, что прокурору стоит копнуть поглубже, и тогда неизвестно, кто окажется виноват.

— Никаких бочек я не качу, — прокурор продолжал перебирать листы дела, — просто хочу добраться до истины и вынести справедливое решение. По закону. Расстрелять человека — дело двух минут. Но я изучаю материалы и понимаю, что имеет место быть обыкновенная неосторожность. Человек весь день отработал в колхозе, потом еще весь вечер занимался ремонтом. Поехал по темноте проверить фары, и они, как назло, потухли. Все, и выдумывать тут больше нечего!

— Да и я так же думаю! — согласно кивнул Бричеев. — С самого начала так думал.

— Вам бы о другом надо подумать, — продолжал Асев, — почему ваша колхозная корова оказалась поздно вечером без пригляда, да еще и на дороге? Кто за это ответственный, кто не уследил?

У Станислава вдруг выпала из рук злополучная папка, бумаги разлетелись по полу. Неловко наклонившись, он принялся собирать документы.

— Извините, — запыхавшийся, с ворохом бумаг, уселся он обратно на стул.

— Обязательно разберемся, — заверил прокурора Бричеев, — только нам бы обсудить этот вопрос на собрании.

— Да, конечно, обсудите, — разрешил Асев.

— А что же с нашим Куриловым делать? Ущерб колхозу-то он нанес. Вы можете по суду его обязать заплатить за корову?

— Конечно, — подтвердил прокурор, — назначим суд, вынесем решение. Не волнуйтесь, товарищи, мы все учтем. Во сколько вы оцениваете корову? Ах да, в деле есть справка о стоимости. В любом случае Курилов вам все возместит.

— Вот это хорошая новость, — обрадовался председатель и даже решил проявить гуманность. — Он все-таки за красных воевал, — да и шестеро детей как-никак поднимает. И в работе нареканий никогда не было.

— То есть вы его положительно характеризуете?

— Да.

— Тогда сейчас Полина Андреевна характеристику напечатает, а вы подпишете, — распорядился Асев, — и можете быть свободны.

Отправив детей спать, Наталья сидела неподвижно у окна. В полной темноте, не зажигая света. Почему-то в последнее время ей требовалась эта темнота под настроение. В жизни темно, в душе темно, так пусть и в доме так же будет.

Выйти, что ли, прогуляться до магазина? Или просто побродить по родному селу? Да, она так и сделает. Сходит в последний раз к реке, где они когда-то встретились с Тимофеем после ее побега. Постоит там, вспомнит, как все было. Потому что совсем скоро она уедет, и, может быть, больше никогда не увидит этих мест.

Неожиданно у калитки появилась чья-то тень, залаял Атаман. Кого там принесло? Неужели опять Нежинский? Ведь только вчера приходил, окаянный. И, конечно, получил коромыслом поперек спины. Бежал без оглядки. Но нет, фигура вроде худенькая, женственная.

Наталья медленно поднялась со стула, узнав в неожиданной гостье сестру. Хотя нет, нету у нее больше сестры! Не помогла, и не надо.

— Натазя, открой, — прозвучал за дверью знакомый с рождения голос.

— Открыто, — ответила Наталья.

Слышно было, как Вера топала ногами, сбивая снег с валенок, как толкала тяжелую дверь.

— Привет, сестренка, — вошла она в комнату, — а ты чего в темноте сидишь?

— Свет с улицы падает, мне хватает, — сквозь зубы ответила хозяйка дома.

Вера, словно не замечая ее хмурого взгляда, скинула валенки, повесила на крючок свою телогрейку, подошла поближе и вдруг обняла сестру, виновато зашептала:

— Ты прости меня, пожалуйста! Не могу я нарушить волю родителей, понимаешь? Но я вот что нашла в шкатулке, смотри.

Она протянула Наталье старинное кольцо с красным камнем, и та принялась разглядывать его в синеватом свете луны, падающем через стекла.

— Это же кольцо бабушки Беаты! — пораженно всхлипнула женщина, узнав драгоценность.

— Да, это оно и есть, — кивнула Вера, — бабушка вроде не говорила, что чего-то тебя лишает. Я и решила тебе отдать. Мало ли, вдруг поможет. Оно старинное, его бабушке Беате отдала ее бабушка. Не знаю, много ли за него дадут, но кто знает? А что Тимофей? Суд был?

Скрипнула дверь, и из комнаты детей вышел босой заспанный Петя. Поздоровался с теткой и прошлепал к баку с водой, зачерпнул ковшиком. Попил воды и вдруг резко повернулся, пристально глядя на кольцо в руках матери.

— Чего тебе? — спросила Наталья. — Иди спать.

Мальчик подошел поближе, не сводя глаз с кольца. Восемь лет всего, а взгляд уже взрослый, отцовский — одновременно уверенный, сильный, спокойный и в то же время веселый.

— Мама, так это же волшебное кольцо, — пробормотал он, нахмурившись.

— Чего? — оторопела Наталья. — А, так ты же у нас предсказатель! Представляешь, Вера, он эту корову предвидел! Петя, — наклонилась она к сыну, — ты только никому про это не говори, понял? Нельзя! Все эти гадания, предсказания — суеверия чистой воды! Если кто узнает, проблем не оберешься!

Мальчик серьезно на нее посмотрел и кивнул:

— Не скажу.

Тихонько, чтобы не разбудить братьев и сестер, отворил дверь в спальню. Еще раз оглянулся на мать и исчез в темноте.

— Так что там с судом? — повторила свой вопрос Вера. — Что-нибудь удалось узнать?

— Конечно, я вчера ездила в город, все узнала. Прокурор говорит, Тимофей на суде сказал, что у него шесть детей, и он единственный кормилец. А они сказали — ну тогда шесть лет тебе!

— Вот как? — подняла брови Вера. — За шестерых детей такое снисхождение — шесть лет всего? А ты знаешь, это очень даже неплохо по нынешним временам. Главное, не расстрел. И все-таки не двадцать пять лет.

— Да, у меня тоже от сердца отлегло. Но я отсюда уеду, Вер. Уеду. Тимофея в Шимановск отправляют, на лесозаготовки. Туда и поеду. Устроимся как-нибудь.

— Да ты что? — ахнула сестра. — Одна, без никого? Да как так, ты же всю жизнь здесь прожила! И дом бросишь, и хозяйство?

— Ничего, люди живут, и мы проживем. Да и что мне тут оставаться? Станислав покоя не дает, чуть ли не каждый день приходит. Вчера так и вовсе на колени встал перед забором: «Выходи за меня замуж, а то пропадешь». Еле как прогнала. А дети-то уже не маленькие, все видят. Позор такой!

— Да, покоя он не даст вам. Совсем парень сбрендил. Пора бы уже успокоиться да свою жизнь устраивать.

— Старшие девочки все равно собираются в Благовещенск поступать, — продолжала Наталья, — Надя пока со мной останется, с братьями помогать и по хозяйству. А родственники? Ты извини, но я по правде скажу. Никто мне ничем не помог. А за кольцо тебе спасибо, конечно. Я этого не забуду.

— Сестренка! — Вера залилась слезами. — В Шимановске же родня моего мужа покойного. Они помогут. Я им письмо напишу.

— Спасибо тебе, — глаза Натальи засверкали в темноте благодарностью, — прокурор говорит, первые год-два мы с Тимофеем не увидимся. А потом начнут его домой отпускать ненадолго. Так он хоть к нам придет, дома с семьей побудет. А если мы здесь останемся, тогда как он там один? В общем, обязаны мы туда переехать.

— Все хорошо будет, — сестра опять крепко ее обняла.

Глава 12. Десятая серия. «Не останусь в Шимановске!»

Биробиджан, июль 2025 года

Какое-то время после просмотра путешественницы сидели не шелохнувшись.

— Да-а, — произнесла, наконец, Дина, — оказывается, вот почему они навсегда покинули Ивановку. Теперь все понятно.

— А ты знаешь, я помню эту фразу из детства, — сказала Ирина Игоревна, — «Ах, шестеро детей у тебя? Тогда на тебе шесть лет!». Папа рассказывал, как прадеду не повезло сбить колхозную корову. Но эти воспоминания были без всякого трагизма, ведь столько лет прошло, как говорится, быльем поросло. И уж, конечно, всех подробностей никто уже не знал или не помнил. Для меня лично, как для несведущего ребенка, это прозвучало, как анекдот — за шестерых детей шесть лет.

— Ну да, а тут вон сколько подробностей! — заметила Люда. — И теперь мы знаем, что история эта весьма трагическая. И даже фамилия прокурора названа. Интересно, это настоящая фамилия настоящего прокурора или КСОНТ выдумывает по ходу пьесы?

— Если бы мы смотрели у Дины дома, она бы спросила Алису, и та дала исчерпывающий ответ, — Ирина Игоревна вспомнила, как ее сестренка при каждом удобном случае пользовалась системой «умный дом».

— О, так я у Алисы через телефон спрошу, — Люда взяла со стола свой смартфон и задала вопрос: — Алиса, кто был прокурором Амурской области в 1937 году?

В гостиничном номере зазвучал мелодичный автоматический голос робота:

— Михаил Яковлевич Асев занимал должность прокурора Амурской области в самый разгар сталинских репрессий. Рожденный в 1889 году, по национальности еврей, Асев был профессиональным юристом и стремился следовать букве закона. Даже пытался противостоять произволу карательных органов. В том числе, отказывался осуждать невинных людей по указанию НКВД. Что послужило причиной ареста его самого. В 1938 году Михаил Асев был осужден военной коллегией Верховного суда. Дело рассматривалось всего пятнадцать минут и закончилось вынесением приговора — расстрел. Приговор был приведен в исполнение на следующий день. Реабилитирован Асев Михаил Яковлевич в 1957 году.

Прослушав ответ, путешественницы переглянулись друг с другом округлившимися глазами.

— Обалдеть! — пораженно произнесла Ирина Игоревна. — Не устаю удивляться. Оказывается, в те годы были и такие юристы? Которые не боялись идти против системы? И даже отказывались арестовывать кого-то по наводке карательных органов? Бывает же такое!

— Да, жалко Асева, — вздохнула Дина, — получается, он нашего прадеда спас, и многих других людей. При этом собой пожертвовав.

— Да, и мы должны быть ему благодарны, — согласилась Ирина Игоревна.

— Принципиальный был человек, — восхитилась и Людмила, — на мой взгляд, это настоящий героизм. Рискуя собой, спасать других! И все-таки КСОНТ — умная машина, восстанавливает события с исторической точностью. Даже прокурора настоящего нам показал.

— Так, конечно, у него в память встроены все исторические материалы, — скорее догадалась, чем была уверена, Ирина Игоревна.

— Ладно, давайте дальше смотреть, — предложила Дина.

В приемник была уже вложена следующая фотография, но тут спохватилась Люда:

— Ой, подождите, а в прошлых сериях появились новые дети Куриловых — Петя, Коля и Дима. Расскажите об их потомках, а то о старших детях был разбор, а о младших еще нет.

— Точно! — согласилась Ирина Игоревна. — Ну что сказать. Старший из мальчиков, Петя, работал водителем, имел пять дочерей и одного сына. Однако сын его, Володя, умер совсем маленьким. Я видела фотографию — милый, улыбающийся мальчик, которого все любили. И на могиле его мы были в Лондоко, с папой и тетей Людой Реснянской. Очень жаль, конечно, что так получилось. Годика три ему было, когда простыл и заболел менингитом. Отец успел привезти малыша в больницу, но только переступил порог, как ребенок умер у него на руках.

— Господи, какое горе, — пробормотала Дина, — как же страшно детей терять!

— Да. И младшая дочь Лена недавно умерла, уже будучи взрослой. А остальные так и живут здесь, в Биробиджане — Люда, та самая, Реснянская, Надя, Галя и Света. И вдова дяди Пети, тетя Нина, жива. Потом идет следующий сын Куриловых, Коля. У него была жена тетя Лида и трое детей — Витя, Юра и Наташа. Витя и Юра тоже живут в Биробиджане, а Наташа с мужем на Камчатке.

— Мы обязательно к ним всем сходим в гости, — опять воодушевилась Дина, — раз здесь находимся.

— Да, — кивнула Ирина Игоревна, — ну, а Дима…

— Ой, к дяде Диме и тете Анфисе, его жене, мы ездили с родителями в Солнечногорск, когда я была подростком, — радостно улыбнулась Дина своим воспоминаниям, — а их дочери, Ира и Галя, жили тогда со своими семьями на Камчатке.

— Да, а после выхода в отставку их мужей тетя Ира поселилась в Подмосковье, в Солнечногорске, а тетя Галя живет в Новороссийске, — добавила Ирина Игоревна. — Кстати, мы тоже были с родителями в Солнечногорске у дяди Димы и тети Анфисы. Интересные оказались люди — интеллигентные, доброжелательные. Помню, подходим к их дому, а они как раз вышли в магазин сходить. Ну, папа сразу дядю Диму узнал, подошел, поздоровался, заговорил. А тот сначала не понял, кто перед ним. А потом присмотрелся и спрашивает: «Игорь, что ли?». Помню, он в шляпе был, в летнем светлом костюме. И так похож на мою бабушку — тоже голубоглазый, симпатичный, добрый.

— А как они оказались так далеко от дома? Аж в Подмосковье, — поинтересовалась Люда.

— Дядя Дима был военным, — объяснила Ирина Игоревна, — служил сначала в Лондоко, там часть была. Потом его перевели в Подмосковье. Потом на Камчатку. Ну а вышел в отставку и вернулся с тетей Анфисой в Солнечногорск. Кстати, тетя Анфиса тоже была учительницей, как Зоя и Люба. Но они в начальной школе преподавали, а она русский язык и литературу.

— В общем, все достойными людьми выросли, — резюмировала Дина, — ладно, давайте дальше смотреть.

— Давайте, — Ирина Игоревна включила проигрывание.

Шимановск, Август 1939 года

Глотая раскаленный пыльный воздух, Тимофей шел домой. Хоть и трудно назвать домом две маленькие комнатки, в которых они ютились у одной местной семьи. Но все же это неказистое пристанище заменило родной очаг, и послужит еще — до самого дня освобождения. Вот только жутко стало туда приходить.

Вот и сейчас, войдя внутрь, он невольно поморщился. На улице августовское пекло — не продохнуть, — а в комнате окна закрыты наглухо. И шторы опущены. Может, и правильно, так жар с улицы не попадет в дом. Но ведь это круглыми сутками так. И Наталья неподвижно сидит, отвернувшись к окну. Сейчас он подойдет, обнимет жену, а она лишь плечом дернет. И не повернется, ни одного слова не вымолвит.

— Наташ, — присел Тимофей за стол рядом с ней, — у нас ведь у всех горе, не у тебя одной. Может, хватит уже сидеть в темноте сутками?

Она не ответила, только руки судорожно затрепетали на столешнице. Неделю назад умер в младенчестве самый младший сынок, Валерик. И Наталья винила детей, а больше всех — себя. Недоглядели, не уберегли. Она не понимала, как жить с этим дальше. И сутками сидела в ступоре.

В дверях появилась Зоя.

— Папа, здравствуй! — шагнула она к столу, с опаской и тоской глядя на мать. — Слушай, надо ее в больницу отвезти. Знаешь, мне сегодня люди на работе рассказывали. Жила тут женщина, и вот то же самое у нее случилось. Так же сидела целыми днями, только еще полено в одеяльце укачивала. А потом под поезд кинулась, представляешь?

— Да в какую больницу? — вскочил со стула Тимофей и отчаянно махнул рукой. — У нее же душа болит! Разве доктора такое лечат? Что они сделают?

— Они все лечат, — дочь тоже повысила голос, — ругают их многие, это да. Но все же они людей спасают! Главное, вовремя обратиться.

— Так это ж надо с ней ехать! — продолжал нетерпеливо выкрикивать Тимофей. — А куда ехать-то? Вдруг больница где-то далеко? А мне утром опять на лесоповал! Сама знаешь, как с этим строго.

Родственники погибшего мужа Веры помогли Куриловым на первых порах. Устроили им жилье, помогли с обустройством. И даже, как выяснилось, хороших знакомых имели в лагерном пункте. Так что Тимофей уже через год стал ночевать не в бараке, а со своей семьей.

— И мне на работу, — спокойно ответила Зоя.

Она устроилась на время каникул на железнодорожную станцию учетчицей.

— А где дети? — Тимофей с беспокойством оглядел комнату.

— Да на речке купаются, видела их сейчас.

— Ох, на речке! Как бы и с ними чего не случилось.

— А что ж им, дома в такую погоду сидеть? — возразила дочь.

Отец семейства опять сел за стол, с тревогой взглянул на жену. За все время перебранки она даже не пошевелилась. Сидела с безучастным видом, как будто все происходящее ее не касалось вовсе.

— Да, — тяжело вздохнул Тимофей, — если есть хоть какая-то надежда на больницу, то надо туда ехать.

Выйдя из дома, он с наслаждением вдохнул вечерний воздух, хоть и пыльный, и горячий, но все же не тот запах горя, что поселился в их комнатах. Невдалеке ухали железнодорожные составы, увозя куда-то далеко грузы, людей. Если ехать на поезде, то куда? Знать бы еще, в какую больницу лучше наведаться. Ладно, сейчас он пройдется до поселкового фельдшера, у него и спросит.

По дороге, громыхая в клубах пыли и мягких лучах вечернего солнца, катился ГАЗ-4. За рулем сидел коротко стриженный темноволосый молодой паренек. Кажется, тоже на железной дороге работает.

Тимофей решил его тормознуть.

— Товарищ, — обратился он к водителю, — ты случайно не знаешь, где ближайшая больница, а? Жену надо к доктору отвезти.

Молодой человек без всяких раздумий кивнул, сочувственно глядя на Тимофея.

— Давайте отвезу.

— Ага, тогда сейчас ее приведем.

Тимофей метнулся в дом, без лишних разговоров взял Наталью за руку и повел к дверям.

— Ой, вы что, уже едете? — кинулась за ними Зоя.

— Да, парень на ГАЗике отвезти согласился.

— Такой темненький, да? — дочь непонятно от чего вдруг зарделась. — Арон, наверное.

Не теряя драгоценного времени, Тимофей усадил жену на жесткое деревянное сиденье рядом с водителем, сам залез в кузов. Через час они остановились возле старинного красивого здания больницы.

— Спасибо тебе, — Тимофей пожал руку вышедшему из машины парню.

— Я подожду вас здесь, — сказал тот, — обратно отвезу.

— Благодарю! Тебя же Арон звать?

— Да, — улыбнулся парень.

— Мне дочка сказала, — подмигнул Тимофей, — она тоже у вас на железной дороге работает. А ты молодец, что машину водишь. Я тоже, как освобожусь, за руль сяду. Скучаю уже по технике!

Приемное отделение встретило резким запахом карболки и еще чего-то тоскливого. Высокие потолки, окрашенные белой масляной краской стены, длинный широкий коридор, заканчивающийся распахнутыми дверями где-то вдалеке. Казалось, никого уже не было, так гулко отдавались в тишине их собственные шаги.

Буркнула, проходя мимо, санитарка с ведром:

— Вам кого?

— Доктору бы показаться, — ответил Тимофей.

— Не знаю, если дежурный примет…

Вскоре вышел пожилой врач в белом халате, с уставшими глазами.

— Пойдемте, — указал он рукой на ближайшую дверь.

— Ребенок у нас погиб, — объяснил Тимофей неожиданно севшим голосом, — случайно. Жена, похоже, с ума сходит.

Доктор с минуту внимательно смотрел на Наталью, потом сказал Тимофею:

— Вы выйдите, мы тут сами побеседуем.

— Но она… поправится? — осторожно спросил он.

— Постепенно выздоровеет. Не волнуйтесь, дадим с собой порошки успокоительные, выпишем рекомендации. Чаи, настойки специальные. Побольше спать. Хороший сон — светлая голова, знаете ли. Побольше физической нагрузки. А главная рекомендация — это, конечно, нового ребенка родить.

Кровь бросилась Тимофею в голову. Как это нового родить? А Валерика забыть, что ли? Будто его и не было вовсе? А как же та маленькая ладошка, гладившая его по небритой щеке? Как же тот заливистый смех? Скажут тоже. Круто развернувшись, он вышел в коридор и долго слонялся там из угла в угол.

Но Наталья вышла из кабинета другой. Не то, чтобы она стала вдруг посвежевшей и радостной, нет. Но она выглядела ожившей. Исчезла хотя бы мертвая темнота в ее глазах. А в следующую секунду произошло немыслимое — она подошла и крепко обняла Тимофея. Обрадованный, он погладил ее по волосам:

— Не переживай, родим мы нового… — он хотел сказать «Валерика», но имя застряло где-то в горле.

— Родим, — прошептала Наталья, — и назовем в честь врача Александром. Кстати, он сказал мне к нему еще приезжать на консультации.

— Ну, так приедем. Не волнуйся, — Тимофей смотрел на жену так ласково, как только мог.

— Но знаешь что, — метнула она суровый взгляд из-под ресниц, — я не останусь в этом Шимановске! Не останусь, не хочу! Уедем отсюда!

Тимофей оторопело заморгал. Она говорит так, словно ее муж совершенно свободный человек! Как будто он может сейчас прийти домой, собрать семью и уехать.

— Родная моя, любимая! Да я все сделаю для того, чтобы мы могли уехать! — произнес он вслух. — В конце концов, у нас в Амурлаге много всяких пунктов. Я подумаю, как попроситься в другой поселок.

— Хорошо, подумай, — кивнула Наталья, — не останусь в Шимановске! Ни за что!

Как и предсказывал доктор, Наталья постепенно стала оттаивать. Только вот черная полоса никак не прекращалась. Что уж было тому виной — то ли проклятый Шимановск, то ли еще какая напасть. Но утраты продолжали преследовать Куриловых.

Осенью 1939 года в дверь неожиданно постучались две худые девушки с настороженными взглядами, в которых Наталья узнала младших сестер Тимофея — Екатерину и Марию.

— О, а вы какими судьбами? — округлившимися глазами смотрела на них хозяйка дома.

— Надо, — сквозь зубы сказала Екатерина, — мы Тимофея подождем.

— Ждите, — так же неприветливо ответила Наталья и загремела посудой.

Тимофей вечером пришел со смены окрыленный и уже открыл рот, чтобы рассказать жене о долгожданном переводе в другой пункт Амурлага, как вдруг застыл, увидев сестер.

— Что-то случилось? — испуганно спросил он девушек.

Екатерина тяжело вздохнула:

— Да, братец, случилось самое страшное, что могло случиться. Осипа расстреляли. И мы теперь все под ударом. Как другие наши будут выкручиваться, не знаю. А мы с Марией решили бежать, чтобы нас не нашли.

Тимофею почудилось, будто в грудь ему воткнули штык, и дышать стало нечем. В глазах потемнело. Он тяжело опустился на лавку. Перед глазами встала та последняя встреча в Спасской вечерней пыли. "Даст Бог, свидимся", но не сбылось.

— Как Осипа расстреляли? А где они его нашли? Он что, не сбежал с другими белыми?

— Мы этого уже не узнаем, — Мария промокнула глаза платочком, — как мы поняли, он скрывался в другом селе под чужим именем. А потом его разоблачили и арестовали.

И ведь брат ни разу не попытался найти его, Тимофея! Не хотел подставлять, видимо. И от этой простой мысли стало еще горше. По небритой щеке покатилась скупая мужская слеза.

Наталья слушала этот кошмар, не веря своим ушам.

— Подождите, — вдруг сказал Тимофей, — а вы что же, решили у меня прятаться? Так за мной же тоже, получается, придут.

— Не придут, — огорошила ответом Екатерина, — ты у них числишься уже расстрелянным.

— Как это?

— Ну, потребовали о тебе справку, а у них есть запись о каком-то другом Курилове, и тот тоже был Тимофеем Ивановичем. Полный твой тезка получается, только год рождения другой, и уже расстрелян. Так что тебя искать не будут.

— Ничего не понимаю, — вмешалась Наталья, — по одной справке Тимофей якобы расстрелян, а по другой-то он здесь числится.

— Бюрократия, — развела руками Мария, — там у них тоже полно безграмотных. А у нас фамилия не такая уж редкая, вот и…

— Так, может, и расстреляли они не нашего Осипа? — вскинулся Тимофей. — Вот же бардак! Ну что ж, сестренки, оставайтесь у нас. Только мы совсем скоро переезжаем в Лондоко. Если хотите, езжайте с нами.

— Это где ж такое — Лондоко?

— А это еще дальше от Ивановки, только в другую сторону. По железной дороге поедем.

— Ух ты! — восхитилась Мария. — Решено, мы с вами!

У Куриловых всегда места хватало для всех. И сестры Тимофея расположились в одной комнате со старшими детьми, а он с женой и младшими детьми — в другой.

Полночи Тимофей ворочался, не в состоянии уснуть. Неужели прав был Дуэнте-Эдени, дух тайги, когда предрекал ему долгую жизнь? Десятки раз его могли убить на войне, но не убили. Могли расстрелять за колхозную корову, но не расстреляли. Могли арестовать за брата-белогвардейца, но каким-то непостижимым образом проглядели. Что ж, он и дальше будет повторять волшебное заклинание — «эди вакцайне» — «только бы не убили!».

Глава 13. Одиннадцатая серия. «Зоя»

Октябрь 1939 года

Осень в Шимановске выдалась такая же, как и вся жизнь в этом бесцветном то ли городке, то ли поселке, то ли просто железнодорожной станции. Недолго покружившись в полупрозрачном сером воздухе, желтые и красные листья превращались в коричневые, а затем и вовсе безжалостно втаптывались в грязь проходящими людьми, проезжающими телегами и машинами с лесом.

Ветер усиливался и все чаще дул со стороны станции, обрушивая на серые улицы грязь, мусор, запах мазута и паровозной гари. Иногда этот ветер пригонял тяжелые тучи, начинался хлесткий колючий дождь. И тогда, несмотря на небольшие расстояния до школы или магазина, на ботинки налипала грязь, а волосы и одежда успевали промокнуть.

Но и детям, и взрослым все это отнюдь не портило настроения. С каждым очередным шуршащим падением листьев на мокрую глину, с каждым порывом промозглого ветра, для Куриловых приближался такой желанный и радостный день отъезда из ненавистного Шимановска.

Любы в то время дома не было, она уехала в Благовещенск учиться в педагогическом училище. Надя, Петя и Коля ходили каждое утро в местную школу. Четырехлетний Дима оставался дома с мамой. А вот Зоя…

Закончив два курса в том же педучилище, что и младшая сестра, Зоя вдруг решила прервать учебу и остаться работать на станции. Родители сначала недоумевали, потом принялись ругать дочь, выпроваживая доучиваться. Но та отчего-то не слушалась. Отчаянно твердила, как ей нравится работать на железной дороге, в какой трепет ее приводят звуки составов и паровозные гудки. Решительно отказывалась увольняться и возвращаться к учебе.

— Ты понимаешь, что учеба тебе и на железной дороге пригодится? — встревоженно спрашивала ее Наталья в спокойные часы после вечернего чая. — Получишь диплом и будешь не простой учетчицей, а кем-то повыше.

— Нет, мама, — неизменно отвечала Зоя, — по правилам, я должна буду отрабатывать в школе, а мне этого хочется меньше всего.

— Неужели не нравится педагогика? Такая ведь специальность хорошая — сиди себе в тепле, детишками занимайся.

К вечеру в доме набиралась целая корзина для работы — что-то погладить, что-то постирать, где-то зашить. Мать со старшей дочерью всем этим и занимались за разговорами.

— Как по мне, так это не работа в полном смысле слова, а так, продолжение детства, — продолжала отстаивать свою точку зрения Зоя. — Я сама недавно в школу ходила, чего я там не видела? Мне жизни хочется взрослой, понимаешь? Я обожаю все эти собрания, политинформации, беседы о стахановском движении, планы. Да, а чему ты удивляешься? Ты знаешь, что мы взяли обязательство выполнить план пятилетки за четыре года? И вот как товарищи обойдутся без меня? Не-ет, я их так не подведу!

— А в школах разве нет собраний? — удивленно приподнимала брови Наталья. — Сиди себе за столом и про стахановское движение детям плети, и про коммунизм. Сколько душе угодно! Да и пятилетки…

— Но участвовать во всем самой, находиться в гуще событий — это ведь совсем не то, что учить других, — горячо возражала Зоя и резонно разводила руками. — Нет, решено! Я лучше поработаю на станции, а потом поступлю в железнодорожный техникум. Может быть.

— Может быть? — не понимала Наталья. Но не могла добиться вразумительного ответа.

В общем, родители перестали узнавать свою такую послушную и покладистую дочь. И хотелось ведь, чтобы она выучилась — времена наступили такие, что без образования никуда. И все возможности для этого были. Но…

Прозорливая Наталья однажды поделилась с Тимофеем своими догадками:

— Знаешь, почему она так полюбила все эти собрания и пятилетки?

— Почему?

— Да нравится ей там кто-то. Опять же, изменилась она в последнее время. То новое платье сошьет, то помаду пойдет купит. Вечно что-то напевает, такая радостная стала. Ох, — грустно вздохнула она, — что ж тут удивительного? Ведь и пора уже, семнадцать лет — самый такой возраст.

— Пора, — с хитрой улыбкой согласился Тимофей и понизил голос, чтобы дети не услышали, — а знаешь, я ведь раньше тебя об этом додумался. И, кажется, даже знаю, кто именно Зойке нравится.

— И кто? — глаза Натальи загорелись нескрываемым любопытством. — Хороший хоть парень?

— Очень, — кивнул Тимофей.

— Ах, ты! — Наталья шутливо замахнулась на мужа полотенцем. — Знал и ничего мне не сказал! И Зоя хоть бы словечко проронила! А мать сиди гадай, что да как! Так ты его видел?

— Да что ты завелась, как полуторка? Будешь теперь меня вопросами изводить!

— А как же? — Наталья дрожащими руками принялась переставлять посуду на столе. — Я же мать, почему мне должно быть все равно? Да я у нее самой спрошу. Как придет с работы…

— Тише ты, — цыкнул Тимофей, — не лезь к человеку, если не просят. А жениха этого ты сама скоро увидишь.

— Да я уж думаю, — Наталья поправила скатерть на столе, — если и правда человек хороший, так придет.

— Тебе когда к доктору?

— Да вроде в этот четверг надо ехать.

— Ну вот и увидишь, — пообещал Тимофей, — попрошу его, чтобы свозил нас.

— Ой, что делается, — Наталья опустилась на лавку и задумчиво прикоснулась пальцами к губам, — уже и дети наши женятся, вот дожили! А давно ли сами-то поженились? Помнишь, как я прибежала в тот вечер к реке?

— Помню, — улыбнулся Тимофей, обнимая жену, — дрожала вся от холода.

— Ага, а ты на меня шинель свою надел! А потом поехали записываться. Как будто вчера было!

Но, как ни старались они беседовать потише, а дети все же уловили обрывки разговоров. Почувствовали нечто радостное. И в доме установилась непостижимая атмосфера ожидания приближающегося праздника.

Пока Наталья была на приеме у доктора, Тимофей с Ароном курили в небольшом палисаднике у входа в больницу.

— Ну как лечение? — поинтересовался парень. — Помогает?

— Да, — Тимофей стряхнул с рукава слетевший с дерева желтый листок, — я бы в жизни не подумал, что какие-то порошки и настойки могут так помогать! Казалось бы, ну что эти порошки, просто белая пыль. Да еще в таком состоянии, когда не что-то болит, а душа ноет.

— Конечно, помогают, — согласился молодой человек, — а вы сами разве не лечились никогда? Почему не имеете понятия о лекарствах?

— Да меня вот это лечит, — Тимофей покрутил в пальцах папиросу, — да еще выпить могу, чтобы напряжение снять. Кстати, а давай после больницы к нам зайдем. Жена стол накроет, выпьем, поговорим.

— Да я со всем своим удовольствием, — вспыхнул Арон, — зайдем. Только по пути в магазин заедем, ладно?

— Да зачем, у нас же все есть.

— А я хочу еще кое-что купить, — вежливо, но непреклонно ответил Арон.

На обратной дороге Наталья исподтишка разглядывала парня. И невольно улыбалась. Интересный такой, культурный. Волнистые густые волосы старательно причесаны, видимо, носит маленькую расческу в кармане пиджака. Огромные продолговатые темные глаза. Слегка опущенные уголки придают их выражению одновременно озорство и кротость. С ним, должно быть, на многие темы можно поговорить. И тогда в юношеском взгляде обязательно проснется предупредительность и понимание. Но сам он разговор не заводит, ждет, когда старшие начнут.

А какой высокий, здоровый! Даже под плотными рукавами пиджака чувствуется силища богатырская. За таким Зоя точно не пропадет.

Войдя в дом, Наталья сделала знак Наде:

— Помоги на стол накрыть, — сама в это время расправляя на столешнице чистую скатерть.

Надя принялась хлопотать, позвякивая посудой в буфете.

Во время всеобщей суеты некстати вышла из комнаты Екатерина, мешая всем в небольшом пространстве. Наталья молча поджала губы, а Тимофей дал сестре незаметный знак скрыться.

Арон протянул хозяйке дома большую красивую коробку конфет.

— Вот, возьмите, пожалуйста.

Петя, остановившись рядом, с интересом разглядывал цветастую картонную коробку, перевязанную атласным бантиком. Стоявшие рядом Коля и Дима тоже заблестели глазами, не сводя глаз с подарка.

— Ой, да что вы, зачем, — смутилась Наталья, но все же взяла коробку. — Так, дети, берите конфеты и идите в ту комнату. И дверь закройте. Нечего тут во взрослые разговоры встревать. Надя, ты все сделала? Иди тоже с братьями.

— Да я лучше на улицу, белье надо развесить, — весело ответила та.

— Смотри, будешь долго ходить, конфет не останется, — подмигнул сестре Петя и со скрипом затворил дверь.

— Ага, — беспечно махнула рукой Надя. Так она и поверила, что братья ей ничего не оставят.

Взрослые тем временем уселись за стол, чокнулись рюмками с малиновой настойкой.

— За встречу, — произнес Тимофей.

— Я так рад нашей дружбе, — сквозь смуглую кожу Арона проступил румянец.

— Давай я тебе еще огурчиков положу, — Наталья потянулась к его тарелке, — они у нас так хорошо получились. Надя, как всегда, постаралась.

— Какая молодец ваша Надя, — похвалил Арон, насаживая соленый огурец на вилку.

После нескольких рюмок и сытного ужина Тимофей пришел в благодушное настроение и заметно повеселел.

— Вижу, ты парень такой хороший, — обратился к Арону, — а у меня, представляешь, пять девок на выданье! Выбирай любую!

— Какие пять? — чуть не поперхнулась Наталья. — Забыл, что ли, сколько дочек у нас?

— Да дочек-то три, уж это я помню. А про сестер моих ты забыла? Раз уж прибились они к нашему семейству, то должен же я, как старший брат, о них позаботиться!

Наталья испытующе на него посмотрела, но от слов, застрявших в горле, губы ее сжались и стали тоньше обычного. Не заладились у нее отношения с этими сестрами с первого дня, и ничего тут не поделаешь. Мало того, что свалились, как снег на голову, так еще и вели себя дерзко. Наталья резонно полагала, что, раз уж терпит она их в собственном доме, так хотя бы пусть пытаются наладить отношения с ней, хозяюшкой. Пусть стремятся чем-то помочь, расположить. Но нет, девицы отчего-то считали, что они никому ничего не должны, и само по себе их нахождение здесь должно считаться подарком.

— Тимофей Иванович, я так рад, что вы этот разговор начали, — ответил Арон, опустив на стол пустую рюмку, в которую ему тут же подлили еще настойки, — я уж и сам хотел с вами поговорить. В общем, мне очень нравится ваша дочь Зоя…

— Да какая Зоя? Зачем тебе эта Зоя? — Тимофей с шумом отодвинул стул и подошел к стене, на которой висели семейные фотографии и портреты членов семьи по отдельности. — Смотри, Люба какая красавица! И учится сейчас в Благовещенске, учителем будет в начальной школе. Это ж вам не хухры-мухры! А Надя? Такая хозяйка знатная, сам же видел! И сварить, и постирать, и спеть, и сплясать! И вообще…

— Да ты что, сдурел? — Наталья резко повернулась к мужу. — Наде же всего тринадцать лет!

— А ничего! — Тимофея все больше охватывало веселое настроение. — Вырастет! Подумаешь, пару лет подождать. Ну, или года четыре…

В широко распахнутых глазах Арона отразилось смятение и отчаяние, уголки губ скорбно опустились.

— Я… я не хотел на Наде, — пробормотал парень, краснея, — я хочу жениться на Зое!

— Эх, ну, не хочешь на Наде, понимаю — ждать долго, — подмигнул смущенному парню Тимофей, — тогда женись на Любе! Ты посмотри только, посмотри! — ткнул он пальцем в фотографию дочери. — Вылитая же Любовь Орлова, только моложе и краше. Лицо белое, волос темный, глаза голубые — ну вся в меня! А ты еще думаешь!

В отличие от Арона, сидевшего с вытянутым лицом, Наталья уже поняла, что отец семейства шутит. И Надя, стоявшая с пустым тазиком из-под белья, переводила взгляд с веселого отца на расстроенного гостя и еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос. А потом села рядом с матерью и уткнулась ей в плечо.

— Я рассмотрел фотографии, — послушно, но твердо произнес Арон, — и все равно собираюсь жениться на Зое.

Тут хлопнула дверь и вошла сама виновница спора, вернувшись с работы.

— Добрый вечер, — сказала Зоя, оглядев обстановку — накрытый по-праздничному стол, родителей и младшую сестру. Задержала взгляд на Ароне и улыбнулась.

— Садись, дочка, — Наталья поставила чистую тарелку, — будем продолжать ужин и обсуждать вашу свадьбу.

Надя побежала в соседнюю комнату — рассказывать братикам новость. А родители принялись расспрашивать будущего зятя о его планах.

— Здесь останетесь или с нами в Лондоко переедете? — поинтересовался Тимофей.

— Честно говоря, мы с Зоей решили уехать к моим родителям в Минск, — огорошил новостью Арон.

— Это ж так далеко! — всплеснула руками Наталья.

— Ну а что? Я положенное здесь отработал и, честно скажу, домой очень тянет. Да и родители давно зовут. Я у них единственный ребенок. А они люди обеспеченные, хотят свои возможности мне передать. Но первое, о чем я думаю — конечно, чтобы Зое было хорошо. Я ведь еврей по национальности. А у нас положено любить жену и уважать даже больше, чем себя самого. И свято следить, чтобы ненароком ее не обидеть.

— А что за возможности тебе хотят передать? — заинтересовался Тимофей.

— Ну как же? Связи прежде всего. Там много родственников, знакомых, и все они помогут. У нас так заведено — если кто-то чего-то добился, то он и своих будет продвигать. И все-таки там город, а не просто станция. Зоя, если захочет, сможет и выучиться, и на работу выйти.

— Ехать больно уж далеко, — покачала головой Наталья. — Через всю страну, получается. А как же вы будете к нам в гости ездить? Мы бы очень хотели, чтобы вы приезжали почаще, детишек своих привозили.

— Приедут, мать, не переживай, — Тимофей разлил по рюмкам остатки рубиновой наливки, — на поезд сядут, да и приедут.

Но как же не переживать, когда родная дочь уезжает за тридевять земель?

— А большой город Минск? — продолжала допытываться Наталья. — Сколько там человек живет?

— Да человек двести, — подумав, ответил Арон, — может, даже двести пятьдесят.

— Двести человек! Даже с Благовещенском не сравнить!

— А будет еще больше, — с энтузиазмом произнес будущий зять, — город замечательный, и люди новые приезжают. Там столько всего! Театр оперы и балета есть, стадион «Динамо», гостиницы, здания, библиотеки. Центр города весь уже асфальтированный. Мы с Зоей каждые выходные будем на трамвае добираться до центра и гулять там по улицам и площадям. А еще на лодке будем кататься по реке Свислочь.

— Названия такие странные, — заметила Наталья.

— Конечно, это же другая республика, рядом с Европой.

— Ой, непривычно Зое, наверное, там будет!

— Ничего, быстро привыкнет, она же не одна. Я рядом. И родители мои люди хорошие, культурные, не обидят. А в городе еще столько всего планируется! И парадную магистраль скоро построят, и огромные башни, и университетский городок. Знаете, как интересно будет там жить! Кстати, всегда ждем вас в гости.

— Ой, скажешь тоже, — рассмеялась Наталья, — туда добираться, наверное, месяц придется.

— Почему? До Москвы двенадцать суток, а оттуда всего двенадцать часов на поезде.

— Ладно, — Тимофей поднял свою рюмку, — давайте вздрогнем за наши скорые переезды. Вот ведь как жизнь повернула. Мы в Лондоко переезжаем, а Зоя вообще на другой конец страны.

Осушив рюмку, он взял свою гармошку и заиграл любимую мелодию песни «Славное море священный Байкал». Немедленно отворилась дверь соседней комнаты, и оттуда показались любопытные лица детей.

— Ладно уже, выходите, — махнула им Наталья, — садитесь за стол ужинать.

— Зоя, а ты нам будешь писать? — подошел Петя к старшей сестре. — И фотографии пришлешь?

— Все-то вы знаете, — вздохнула Наталья.

— Конечно, буду, — ласково потрепала мальчика по голове Зоя. Она давно уже сидела рядом с Ароном, светясь от счастья, — и вы мне пишите, хорошо? И тоже фотографии присылайте.

Глава 14. Двенадцатая серия. «Казус в Благовещенске»

Биробиджан, июль 2025 года

Закончив просмотр, Ирина Игоревна переглянулась с остальными зрительницами. На их лицах блуждали теплые задумчивые улыбки, и стало понятно, что мысли каждой еще витали где-то там, среди счастливой семьи, выдающей старшую дочь замуж.

— До чего ж это круто — увидеть свою бабушку такой молодой! — восхищенно пробормотала Дина.

— И такой счастливой, — добавила Люда, — ты только представь, по тем временам уехать с мужем в Минск из захудалого Шимановска — это ж, наверное, как в наше время из какой-нибудь глубинки вырваться в Дубай!

— Да, в этом ей повезло, — согласилась Дина, — но главное везение все же в том, что своего человека встретила. Теперь я понимаю, почему она всегда говорила: «Хочешь быть счастливой, выходи за еврея». У них, получается, заведено так — носить своих жен на руках?

— Да, я тоже про это слышала, — подтвердила Ирина Игоревна, — вплоть до того, что муж должен угадывать желания своей половинки, пока она не пришла в дурное настроение.

— Ой, Ира, — вдруг воскликнула Дина, — а как же так получается — мы, значит, смотрим сериал, а как же остальные родственники? Я представляю, как бы Лариса Рысина из Иркутска хотела такое посмотреть. Да и другие тоже. Ты не знаешь, КСОНТ сохраняет где-нибудь все эти серии?

— Ой, — спохватилась Ирина Игоревна, — и правда! Как это я не подумала? Конечно же, все захотят посмотреть. Сейчас попробую разобраться. Может, где-то и сохраняется. Все-таки умная техника.

Пока она разбиралась в настройках, в дверь осторожно постучали.

— Войдите! — слегка повысила голос Люда.

В номер вошел молодой человек в белоснежной рубашке и летних брюках, с блокнотом в одной руке и разноцветными глянцевыми листами в другой. Темные густые волосы подчеркивали бледность тонкого лица. Приветливость и доброжелательность, сквозившие во взгляде больших темных глаз, выглядели не дежурной маской, а самыми что ни на есть искренними. Нос с горбинкой отнюдь не портил общее впечатление, а наоборот, добавлял молодому человеку изысканности.

— Добрый день! Меня зовут Вячеслав Златопольский, и я администратор гостиницы.

— А мы вроде уже знакомы, — взгляд Дины вдруг заискрился.

— Да, вы часто приходите к нам за кофе, так что успели познакомиться, — кивнул парень и почему-то заметно смутился, — кроме того, мы хотели поблагодарить вас за выбор нашей гостиницы.

— Мы вас тоже благодарим за хороший прием, — вежливо сказала Ирина Игоревна, ненадолго оторвавшись от КСОНТа.

— То есть, у вас нет никаких замечаний или жалоб? — уточнил администратор, почему-то при этом продолжая смотреть на Дину.

— Нет-нет, — почти одновременно поспешили заверить его девушки.

— Так вот, — продолжал парень, — мы хотим не просто поблагодарить на словах, а сделать ваше пребывание здесь максимально приятным. Дело в том, что наша гостиница заключила договор с новым туристическим бюро. И в качестве подарка они предоставили несколько бесплатных экскурсий на выбор. И мы решили предоставить этот приятный бонус именно вам.

— Ух ты, как интересно, — Дина встала со своего места и подошла поближе к Вячеславу, разглядывая буклеты в его руке.

Тот принялся перечислять:

— Есть сезонные экскурсии, на сейчас. Они удобны именно в летнюю погоду. Вот, например, эко-тур на сопку «Гнездо орлана». Нас ждет подъем на сопку, которая является частью древнего палеовулкана. А с вершины откроется панорамный вид на весь Биробиджан.

— Нас? — придралась к слову Дина. — То есть вы тоже с нами туда пойдете?

— Да, — глядя прямо ей в глаза, ответил парень, — я очень хотел бы пойти с вами.

Ирина Игоревна с Людой обменялись многозначительными улыбками.

— Так, а еще какие экскурсии? — Дина вытянула из его рук ворох проспектов и стала читать: — «Навстречу солнцу по реке Бира», «Заповедник оленей «Юные рога», «Кульдур — источники здоровья», «Долина амурских тигров», обзорная экскурсия по городу с посещением кошерного кафе…

— Экскурсии на природу, как видите, будут на неделе, — объяснил Вячеслав, — а обзорная по городу состоится сегодня вечером. Я как раз в восемь часов сдаю смену и могу присоединиться. Как вы на это смотрите? Если положительно, то я уточню детали и буду ждать вас возле ворот.

— В принципе, — Дина кинула задумчивый взгляд на КСОНТ, — мы смотрим на это положительно. До восьми времени достаточно, как раз успеем посмотреть еще одну серию.

— А вы какие фильмы предпочитаете? — заботливо уточнил молодой человек. — Я бы мог подобрать для вас…

— Нет-нет, пока не надо, — поспешно отказалась Дина, — мы смотрим сериал, и там еще много серий, так что пока не надо.

— Хорошо, но, если что, скажите мне, я организую.

— Спасибо, — Дина закрыла дверь за администратором и прислонилась к двери.

Девушки негромко рассмеялись.

— Динка, да он же к тебе клеится! — воскликнула Люда. — Он же с тебя глаз не сводил!

— Ага, экскурсии как лучшим клиентам, — поддержала ее Ирина Игоревна, — да это способ поближе с тобой познакомиться! Ты кофе постоянно у него брала, вот он тебя и заприметил! А, кстати! Мы где находимся — в Биробиджане! Стало быть, Вячеслав — еврей?

Все трое многозначительно переглянулись.

— Ну ладно, давайте новую серию смотреть, — поторопила Дина, — а то засмущали меня совсем. Ира, ты разобралась с аппаратом?

— Да, все нормально, — откликнулась Ирина Игоревна, — все серии сохраняются в памяти КСОНТа. Я их уже перекинула себе на телефон через блютуз. А потом отправлю всем желающим.

— О, вот это радует, — кивнула Дина, — только отправим, когда сериал полностью будет.

И путешественницы опять уселись перед экраном.

Благовещенск, май 1940 года

Люба бросила тоскливый взгляд через стеклянные двери. Там, в столовой царила самая обычная суета — студенты продвигали по металлическим полозьям свои подносы, переговаривались. Потом ставили полные подносы на шаткие столы с железными ножками, лязгающими по половой плитке и принимались обедать.

Взрывы беззаботного смеха то и дело оглашали огромное помещение, вырываясь в вестибюль через стекло. А еще оттуда просачивался резкий столовский запах. Каким же он раньше казался противным! Каким же он сейчас кажется притягательным. Ох, и почему человек так остро ценит лишь то, что становится недоступным?

Люба вздохнула и отвернулась. Пошла по ступенькам к выходу из училища. Обычный обед в столовой для нее, такой нарядной и изысканной, сегодня стал невозможным.

Она вышла на крыльцо и вдохнула одуряющий аромат своей шестнадцатой весны. Запах цветущих лип. Осыпанные нежно-розовыми цветочками кусты багульника на той стороне дороги. Свисающие гроздья сирени на углу. Свежий ветерок со стороны Амура. И где-то там, за его величественной гладью, лежит огромный сверкающий мир, который ждет ее во всем своем великолепии…

— Ты что, обедать не идешь? — окликнул ее тонкий, почти детский голосок первокурсника Миши. Они немного общались — оба приехали учиться из Шимановска.

— Нет, мне по делам надо, — гордо ответила Люба. Еще не хватало, чтобы он узнал о ее проблемах и рассказал родителям. Ага, а те расскажут ее родителям. И вот как она станет смотреть в глаза порядочным людям после этого?

Как она дошла до жизни такой, что обычный обед в студенческой столовой за тридцать копеек ей вдруг стал недоступен? Как она посмела так оступиться?

Ее родители сейчас переживают непростой период. Отец не скрывает, что носит одни сапоги десять лет, а мать каждый день бьется, чтобы прокормить многочисленное семейство. Зато ей, неоперившейся студентке, понадобилось пожить «на широкую ногу». Ага, почувствовать себя, так сказать, хозяйкой положения.

Она взглянула на закругленные лакированные мыски своих новых туфель и в который раз тяжело вздохнула. Если бы только туфли! Сколько их было, этих нелепых, расточительных трат?

А началось все с того, что Люба вдруг подружилась с однокурсницей Анькой Степцовой. Та была в группе на высоте, выглядела всегда сногсшибательно и вообще — не приехала из деревни, как большинство, а проживала в городе и при случае любила прихвастнуть, что ее мама занимает должность в обкоме.

Анька со знанием дела занялась внешностью новой подруги:

— Сейчас столько продается косметики! Как же можно ходить с обыкновенным лицом? Губы должны быть яркие, четко очерченные, бантиком. Но ничего, мы вот тебе помаду купим, все отлично станет. А бровями почему не занимаешься?

— А как ими заниматься? — заинтересовалась Люба.

— Их надо выщипывать. Разве не видела, как у современных женщин? А лицо надо чтоб было белое.

— А как это сделать?

— Так пудра для чего? — снисходительно пожимала плечами новая подружка. — Если хочешь, давай сходим в «ТЭЖЭ», я тебя научу косметику выбирать. Ты хочешь выглядеть, как человек?

— Хочу, — смущенно отвечала Люба.

Дух захватывало от перемен, ворвавшихся в ее жизнь с появлением Аньки. С одной стороны — все понятно, кому же не хочется в шестнадцать лет выглядеть, как человек? А с другой стороны — страшно как-то все менять. Как перед прыжком в воду — вроде страшно, и в то же время неизведанное так манит!

— Хочешь — так идем в магазин!

— Подожди, — вдруг засомневалась Люба, — а как же? У нас на курсе все девочки так ходят. А то будешь… крашенной!

— Ну, понятно, никто на учебу крашенной и не придет. Краситься надо вечером, когда идешь в театр или на танцы, к примеру.

— Но я не хожу в театр, а вообще хочется, — призналась Люба.

— Значит, решено, покупаешь косметику, и я тебя всему научу. Да, и одевайся, пожалуйста, поразнообразнее.

Сама Анька казалась Любе воплощением моды и красоты. Хотелось быть такой, как она. Хотелось «выглядеть», быть «изысканной», привлекательной. Ходить в разные интересные места. Конечно, девушка помнила, что в ее распоряжении всего лишь стипендия — сорок рублей. Но она сэкономила в прошлые месяцы, и, хоть денег немного, но они есть. Почему бы не купить что-нибудь из косметики?

В тот же день они сходили в магазин, где приобрели подходящую помаду, пудру и даже тушь в картонной коробочке. А когда Люба накрасилась по всем правилам и взглянула на себя в зеркало, она обомлела.

И соседки по комнате в общежитии тоже:

— Любка, да тебе в кино сниматься надо!

— Ну не знаю, как в кино, а на танцы мы точно пойдем! — словно художник, картину которого похвалили, обрадовалась Анька.

Оказалось, умело нанесенная косметика способна творить настоящие чудеса! Лицо Любы вдруг стало не просто ярким и привлекательным. Что-то неуловимо изменилось в выражении глаз. Черты лица вдруг получили благородство, изящество, блеск.

На следующий день Анька предложила посетить магазин модной одежды. А как тут не сходишь? Столько красоты и великолепия Люба еще никогда не видела. Скрипя зубами, она раскошелилась на крепдешиновое синее платье и лаковые туфли-лодочки.

«Ладно, — успокаивала она себя, — на чем-нибудь другом потом сэкономлю». И тут же спрашивала себя с тревогой: «Но на чем?».

Зато какое веселье ожидало новоиспеченных подруг на танцах! Вход в парк при Дворце культуры стоил всего пять копеек, чего ж не заплатить? Зато пройти на танцплощадку стоило подороже, но туда, как заметила Люба, стремились попасть все люди вокруг. Так отчего же не пойти?

— Кавалеры приглашают дам! — объявил распорядитель, и зазвучала мелодия популярного фокстрота.

— Давай здесь встанем, у колонны, — предложила Анька, — может, кто пригласит танцевать…

Анька еще не успела договорить, а к Любе уже подошел курсант военного училища. И счастливая девушка лишь мельком успела заметить острый, полный зависти, взгляд подруги.

Ее старались приглашать и другие молодые люди — все такие предупредительные, воспитанные, галантные. А потом опять в их рой вклинивался тот самый курсант.

— Марианна, а давайте каждые выходные будем здесь встречаться!

Когда он так её называл, Люба едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Они с Анькой ещё в парке условились, что будут представляться ухажерам диковинными именами: Марианна и Агата. А что, зато весело!

— Что ж, давайте, — мило улыбалась девушка, — почему бы и нет?

Парень был такой улыбчивый, симпатичный, военная форма так ему шла! Все проблемы и переживания улетучились из Любиной головы, как пар от горячей чашки.

Потом Сергей — так звали парня, — провожал ее до общежития. Всю дорогу читал стихи Блока о прекрасной даме, о море. И продолжал стоять на крыльце, пока она, стуча каблучками, поднималась по лестнице ко входу.

— Ой, — только в комнате она вспомнила о подруге, — а Анька куда делась?

— Да уж дошла как-нибудь до дома, не переживай, — успокоили ее соседки.

А на следующий день, придя на занятия, она увидела, что Анька пересела от нее за другую парту.

— Ань, ты чего?

— Ничего, — сквозь зубы отвечала подруга и поспешно уходила.

Любе это было непонятно и неприятно, однако, что поделаешь. Не бегать же за ней. Пусть обижается, а у Любы и другие подруги найдутся. Вот только, когда обнаружилось, что деньги закончились, а до стипендии еще целая долгая неделя, никто из деревенских подруг выручить не смог. Одолжить немного денег могла бы обеспеченная Анька, но та, как назло, продолжала дуться и сторониться.

…И вот теперь Люба идет по залитой полуденным солнцем нарядной весенней улице, совершенно не представляя, что делать. Живот сводило от голода так, что иногда хотелось согнуться пополам. Пройдя через перекресток, она очутилась на площади. Оттуда прошла еще немного, мимо старинных зданий.

Голод все усиливался, казалось, кто-то грызет ее изнутри.

Как вдруг Люба увидела смутно знакомый кирпичный дом с массивным крыльцом. Сквозь стекло были видны те самые уютные занавески, герань на подоконнике. Она сразу вспомнила — именно сюда они однажды в детстве заходили с мамой. Но к кому именно? То ли здесь жил мамин брат, то ли сестра, то ли кто еще из родственников.

Ноги сами понесли ее к крыльцу. Да, она сейчас зайдет к этим людям, пусть и не знает их толком. Будет сидеть и что-нибудь бесконечно рассказывать — до тех пор, пока не предложат чаю или не начнут обедать. Да что угодно будет делать, лишь бы не остаться голодной.

Войдя в первую же большую комнату, Люба увидела знакомые напольные часы с кукушкой, дорогой патефон, буфет с фарфоровой посудой. И длинный обеденный стол, за которым сидели несколько человек.

— Здравствуйте, — произнесла девушка. — Приятного аппетита!

Люди — женщина и мужчина средних лет и двое подростков, — подняли головы от своих тарелок и с недоумением на нее посмотрели. Но Люба с самым будничным видом уселась за стол, взяла тарелку, положила туда еды и принялась есть.

«Получила прививку? — мрачно спросила она саму себя, с наслаждением пережевывая кусок мяса из борща. — Вот чтоб больше! Никогда в жизни! Так не делала! Поняла, Любовь Тимофеевна?».

За чаем женщина с мужчиной делились какими-то своими новостями, что-то деловито обсуждали.

— Ты ведь дочка Натальи? — наконец, обратилась к девушке хозяйка дома. — Ты как здесь?

— Учусь в педучилище, — ответила Люба, допивая чай, — вот решила зайти вас проведать.

— Но у тебя все хорошо? Мне показалось, ты чем-то была расстроена, когда вошла. Тебе мама дала наш адрес?

— Нет, шла мимо и вспомнила, как мы сюда приходили. Только, к сожалению, не помню, как вас зовут.

Собеседники залились смехом. Женщина, утираясь салфеткой, показала на мужчину:

— Это дядя Владислав, брат твоей мамы. А я его жена, Анна Брониславовна. Надеюсь, ты теперь будешь почаще к нам заходить?

— Да, буду заходить, — сказала растроганная Люба, — спасибо.

Признаться, что оказалась в затруднительном положении? Или не надо? Чего доброго, обидятся, скажут, мол, прибежала только когда помощь понадобилась? Но тут хозяйка дома сама помогла.

— Ты в общежитии живешь? Стипендия, должно быть, маленькая? А приходи-ка ты к нам каждый день обедать. Все-таки домашняя еда привычнее. Будем рады. А из-за трудностей не расстраивайся. Знаешь, как люди говорят — за одного битого двух небитых дают.

Глава 15. Тринадцатая серия. «Марсельские волны в Минске»

Минск, август 1940 года

— Чего ревешь? — в комнату, залитую мягким вечерним светом, в мягких тапочках и домашнем халате вошел свекор, Абрам Рысин.

Зоя поспешно отвернулась и постаралась незаметно промокнуть лицо ярким цветастым платочком.

— Ничего, — еле слышно пробормотала она, но плечи продолжали предательски вздрагивать.

— Таки ничего, — Абрам потряс руками в воздухе, — что ж это делается? Который вечер я прихожу домой и что я вижу? Ты ревешь, а Арона и вовсе нет дома! Где он шляется, интересно мне знать?

Заплакала в своей кроватке маленькая Мирочка. Зоя вскочила и бросилась к дочери. При этом она, как могла, отворачивалась от свекра, чтобы он не заметил ее красного распухшего лица. Хорошо, хоть свекровь еще не вернулась с работы, не то родители мужа вдвоем бы принялись пытать, что случилось.

— Выйдите, пожалуйста, — тихо попросила Зоя, — мне дочь покормить надо.

— Хорошо, — свекор деликатно прикрыл дверь и пошел готовить ужин — обычное его занятие после работы.

Зое не мешало бы умыться, но она лишь обмахнула лицо газеткой, как веером, пытаясь прийти в нормальное состояние.

Покормив дочь, она бережно положила малышку в кроватку. Постояла пару минут перед зеркалом, припудрила щеки и нос. Решительно вздохнула и решила выйти из комнаты. Лучше объяснить все сразу, чтобы потом не возникло недоразумений.

— О! — обрадовался ее появлению Абрам. — А я как раз чаю согрел. Садись за стол, чаевничать будем. Смотри, какие коржики я взял по пути в булочной.

— Да, — Зоя рассеянно взглянула на чашку с ароматным вьющимся паром, взяла коржик.

— Что «да»? Рассказывай, что у вас случилось?

— Да повадился Арон на эти джаз-концерты ходить, — горестно вздохнула девушка.

— Да ты что? — искренне удивился свекор. — А почему тебя с собой не берет?

— Да что вы? — Зоя строго на него взглянула. — Чтобы я? Да пошла на эту буржуазную музыку? Вот уж не понимаю Арона. Да что там, я просто не узнаю своего мужа! Он раньше так был увлечен идеями марксизма, на собраниях выступал, а теперь что? Как в Минск приехали, да как он со своими друзьями встретился, так заманили они его на музыку толстых! И я не могу его переубедить, представляете?

Абрам поперхнулся коржиком.

— Да с чего ты взяла, что это такая уж буржуазная музыка? Раз ее у нас играют, значит, не запрещено! Мы вот недавно ходили с Гольдманами в кино, так и там перед сеансом джаз играли. А кинотеатр, между прочим, называется «Красная звезда»! Неужели в таком кинотеатре стали бы играть плохую музыку?

— Удивляюсь я вашей публике, — не сдавалась Зоя, — у нас так везде это ругали, а у вас почему по-другому? И Арон под это настроение попал, только и твердит: «Ах, какой замечательный Эдди Рознер!», «Ах, как же они здорово играют!».

— Не знаю, — задумался Абрам, — я как-то слышал, люди говорили, что к нам из Европы приехали музыканты. Спасались от нацистского режима, да и решили у нас задержаться. А что, их музыка руководству города нравится, людям нравится. Ну, вот и разрешили им играть. Зачем же их запрещать? А ты пошла бы и сама послушала, вдруг тоже понравится? Эй, ты чего? — испуганно воскликнул он, опять заметив Зоины слезы.

— Да чего, — она промокнула глаза салфеткой, — он же видит, что я туда не иду. И остался бы дома тогда! Но нет, идет без меня! Так обидно. Ведь там наверняка и девушки есть. Получается, ему там лучше, чем дома с нами?

Свекор несколько минут сочувственно смотрел на нее, о чем-то раздумывая, а потом решительно поднялся.

— Зоя, мы сейчас же идем в магазин и выбираем тебе новое модное платье!

— Зачем? — улыбнулась девушка сквозь слезы. — У меня и так этих платьев полно. Да и не в них дело.

— Не зачем, а почему! — подняв палец вверх, настаивал свекор. — Есть у тебя, а мы купим еще лучше! И украшения подберем подходящие! И еще прическу сделаем — самую что ни на есть красивую!

— Да вы что? — продолжала сопротивляться Зоя, сама не заметив, как куда-то пропало слезливое настроение. — А Миру мы как одну оставим?

— Ничего, пока собираться будешь, уже и мать с работы придет, побудет с ней. Давай, собирайся! Как придешь в филармонию, да как затмишь там всех, и пусть Арон увидит, какая у него жена! И пусть испугается, что уведут, пока он джаз слушает! Тогда ни на какие концерты больше не пойдет, будет рядом с тобой сидеть! Я тебе точно говорю!

Проехав пару остановок на трамвае, они оказались в старинном квартале Минска — брусчатка, двухэтажные домики, утопающие в кудрявой россыпи цветущих акаций. Спокойная гладь широкой Свислочи. Перешли по мостику реку и оказались в самом центре города. В ярких лучах закатного солнца вовсю кипела жизнь. Туда-сюда сновали прохожие, гуляли компании, со всех сторон слышались разговоры и смех. И было ясно, что вся эта веселая сутолока продолжится и после того, как стемнеет.

Звуки новомодного танго «Утомленное солнце» разносились по всему центральному проспекту. Откуда-то изнутри слышны были восторженные крики молодежи, аплодисменты, а снаружи танцевали смеющиеся молодые люди, не сумевшие пробиться внутрь. Народ вокруг только и твердил: «Ой, джазовый оркестр», «Опять все билеты раскупили!», «Ой, а Эдди Рознер в таком костюме!», «А Ежи Петерсбурский, слышали?». Проскальзывали и вовсе непонятные словечки — «биг-бэнд», «аншлаг», «теа-джаз».

Свекор протащил Зою за руку сквозь толпу в фойе. Там они и нашли Арона, стоящего у стенки со своими друзьями. Белая рубашка парня была свободно заправлена в широкие брюки, на ногах модные черные с белыми пуговицами ботинки. На губах его блуждала задумчивая полуулыбка. Здесь люди не разговаривали — все восторженно внимали звукам удивительной музыки.

Почувствовав на себе взгляды пришедших, Арон повернулся к отцу и жене. Широко раскрыл глаза, с восторгом разглядывая ее новую прическу «Марсельские волны», бежевое кримпленовое платье, стройные ноги, обтянутые шелковыми чулками и обутые в светлые туфли.

— Ух ты, Зоя! Пришла все-таки? — в его темных глазах горел настоящий восторг.

— А чего ж мне, дома сидеть? Тоже, знаешь ли, тянет повеселиться. Там во дворе столько танцующих! Пойду, пожалуй, и я потанцую.

— И я с тобой! — забыв про друзей, Арон устремился вслед за женой.

А там, на улице, они и не заметили, как очутились возле городского парка. Всю дорогу болтали о чем-то, держась за руки. И остановились перед ажурным забором, за которым в тени раскидистых деревьев кружились карусели, лодочки, поблескивали пруды с лебедями.

— А где твой папа? — ойкнула испуганно Зоя. — Отстал, что ли?

— Может, встретил кого-то из знакомых, — предположил Арон, оглядевшись. — Хочешь мороженого?

— Да, обожаю пломбир!

И молодые люди помчались в парк к уличному лотку.

Лондоко, сентябрь 1940 года

Люба в нетерпении прижалась носом к вагонному стеклу. Ну, где же их новый дом — станция с удивительным названием Лондоко?

— Девушка, не прижимайтесь к дверям, — приостановился проводник, бегущий в соседний вагон по делам, — Лондоко совсем скоро, стоянка четыре минуты.

Быстро обернувшись, Люба изобразила виноватый вид. Но мысли ее были уже не здесь, а сердце дрожало и билось в такт перестуку колес. Оказывается, истинное счастье — это так просто! Всего-то и надо выпасть из привычной жизни, а потом опять к ней вернуться. Неужели совсем скоро она увидит своих родных? И маму, и папу, и Надю, и милых братиков! Мимо продолжали проплывать бесконечные деревья и кусты. Ну и пусть проплывают, все равно утомительный путь скоро закончится.

Небольшой, но увесистый чемоданчик стоял рядом, а Люба, в цветастом летнем платье с оборками, в нетерпении притоптывала ногой по деревянному полу тамбура. Внутри опять все радостно вздрогнуло — поезд начал сбрасывать скорость. Вот он продолжает ехать совсем медленно. Вот, наконец, с пыхтением дернулся и остановился, как вкопанный.

Мама писала в письме, что дом, выстроенный отцом, стоит совсем недалеко от станции. Сейчас, сейчас Люба выбежит из вагона и заявится к родным — прямо как снег на голову. Она ведь специально написала лишь примерное время своего прибытия, чтобы был сюрприз. Чтобы они все ахнули при виде нее, заволновались, забегали.

Но стоило Любе спрыгнуть на насыпь из утрамбованного щебня, как к ней с ликующими криками подбежали четверо мальчишек — один выше другого.

— Мать моя, Петя! — ахнула девушка и кинулась обнимать братика. — Коля, Димочка!

— А это наш новый друг Вася, — кивнул Коля на мальчугана в белой майке и белых шортах, — мы вместе на речку бегаем, купаемся. А еще в лес ходим за грибами. Тут так хорошо!

Сзади послышался окрик проводника:

— Девушка, чемодан забыли!

Чемодан был успешно сброшен, а Петя ловко его поймал.

— Тяжелый какой! — удивился братишка.

— Ну конечно, — погладила его по мягким вихрам Люба, — там же пряники и конфеты из Благовещенска. А еще ткани разные для Нади. Пусть она нам обновок нашьет. Как баре будем ходить!

— Нашьет! — уверенно ответил Петя. — Уж такая Надя мастерица, все умеет!

— А я ей причёски разные буду делать, даже "Марсельские волны" постараюсь соорудить. Все ахнут!

— Сестренка! — огласил округу счастливый крик.

К платформе бежала Надя в легком сарафанчике, с кокетливо повязанной косынкой на светлых волосах.

— Надя! — взвизгнула Люба.

Сестры обнялись и закружились, весело хохоча и что-то спрашивая друг у друга на своем девичьем языке.

— Ой, а вы откуда узнали, что я сейчас приезжаю? — поинтересовалась Люба по дороге домой. — Я же не писала время прибытия.

— А нам мама как сказала, что ты пъиезжаешь, так мы и начали к каждому поезду бегать, — поднял светловолосую головку маленький Дима.

— Димочка, ты уже так хорошо разговариваешь, — обрадовалась Люба, — молодец какой! Только вот «р» не выговариваешь. Но ничего, я с тобой позанимаюсь. Я ведь все это время на практике работала, в школе. Знаете, сколько всего теперь умею, о-о!

У калитки стояла мама. В простом синем платье, с заколкой в светлых коротких волосах. Как всегда, без отблеска улыбки на тонких губах. Но стоило ей вскинуть на дочь прищуренные от полуденного солнца светло-голубые глаза, как Любу обдало таким бездонным морем любви и нежности! Она не удержалась на ногах и упала в теплые родные объятия.

Глотая слезы, Люба крепко обнимала мать и знала точно, что когда-нибудь она станет настоящей учительницей, уважаемой и успешной. И тогда будет привозить маме и всем родным не один чемоданчик, а целые горы подарков. Да она готова от себя оторвать что угодно, лишь бы они все были счастливы!

— Ты надолго? — спросила мама, открывая калитку и пропуская во двор детей. — Почему осенью? Разве сейчас нет занятий?

— Так мы же на практике были полгода, теперь каникулы до октября. Потом опять поеду учиться.

Откуда-то издалека, нарушая тишину пыльного деревенского полудня, послышалось урчание мотора. Громыхая, подъехал огромный грузовик. К ароматам трав и цветов добавился запах мазута. Открылась дверь кабины, и на землю спрыгнул высокий мужчина в клетчатой рубашке и серых штанах.

— О, батя приехал! — обгоняя друг друга и перебивая, мальчишки выбежали со двора и помчались к машине.

— Папа! — подскочила к нему Люба. — Ну, как вам тут живется, нормально?

— Да отлично, доченька! — улыбнулся Тимофей. — Ты надолго приехала?

— Да, побуду на каникулах.

— А мы рады! — он достал папиросу и закурил, ласково поглядывая на своих домочадцев. — Все теперь в сборе, только Зои не хватает.

— А где твои сестры? — поинтересовалась Люба. — С вами так и живут?

— Нет, они в свой дом перебрались, — ответил отец, — мы им там, за путями, построили.

— Почему за путями? Это ж далеко, наверное.

— Ну, сами так захотели, — не стал распространяться на эту тему отец.

— Ой, а Зоя письмо прислала с фотографиями, — начал рассказывать Петя.

— Пойдемте уже все в дом, хватит болтать! — с нетерпением крикнула Надя. — Я уже стол накрыла!

— Да когда ж ты успела? — покачала головой Люба.

— Да огонь девка, — одобрительно махнула рукой мать, — все успевает!

«Я тебя пораньше выйду встречать, улыбнешься ты в ответ…» — в прохладе дома хозяев встретили звуки радио.

В центре стола стояло огромное блюдо с запеченной уткой в яблоках. Рядом — большая кастрюля с мятой картошкой. Салат из огурцов и помидоров. Плоское блюдо с горкой блинов. Пирожки с разными начинками. Ягоды в аккуратных тазиках — малина и смородина. Два жестяных бидона — в одном компот, в другом квас.

— Нам с матерью можно и настойки, — подмигнул Тимофей жене.

Тут же появилась пузатая бутыль с красноватой жидкостью.

После того, как все наелись и напились, Петя принес письмо от Зои, стал показывать фотографии, попутно объясняя, где кто.

— Повезло нам со свекрами, — вздохнула мать, — всегда на Зоину сторону встают, вот всегда! Я им так благодарна, что они хорошо мою дочь приняли.

— Будущим летом Зоя с Ароном поедут в Ленинград, — сообщил Петя с таким хвастливым видом, будто сам собрался туда ехать, — обойдут все дворцы и набережные, прогуляются по всем мостам. Счастливые!

— А чего не съездить, — поддакнула мать, — там все рядом, и Москва, и Ленинград, и много чего еще. Да у них и свой город интересный.

— Они в июне поедут, — добавил Петя, — там в это время белые ночи, представляете, почти всю ночь светло, как днем! По Неве покатаются!

— Я так рада за свою сестренку, — Люба с улыбкой рассматривала черно-белые снимки, — хорошо, что фотографию Миры прислала, я хоть племянницу свою увидела. Такая хорошенькая, темноволосая.

— А тебе нравится в Благовещенске? — спрашивал Петя. — Я, наверное, туда на службу попаду. А там со мной произойдет чудесная история, я чувствую.

— Какая служба? — рассмеялась Люба. — Рано тебе еще!

— Ничего, время знаешь, как быстро пролетает, — с самым серьезным видом ответил братик, — оглянуться не успеешь. И почему мне рано думать о службе?

— Ну, что б понимали…

— Казак, — одобрительно посмотрел на сына Тимофей Иванович.

Утром Люба специально встала раньше всех. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ненароком домочадцев, принесла воды и занялась уборкой. Вытряхнула половики, подмела, затем тщательно промыла все полы в доме. Протерла подоконники и все остальные поверхности. Дождавшись, когда деревянные половицы высохнут, принесла чистые циновки и положила их на пол крест-накрест. Аккуратно расправила, поднялась и увидела стоящую перед собой маму.

— Моя ж ты рыбонька, — чуть дрогнувшим голосом произнесла мама, — доченька! Да какая ж ты молодец, да как же хорошо в доме стало!

Биробиджан, июль 2025 года

Очередная серия закончилась. Время приближалось к восьми часам — как раз к вечерней обзорной экскурсии. А за окном вдруг потемнело и начал накрапывать серый дождик.

— Да, приходилось слышать, что до войны люди только начали хорошо жить, — поделилась своими впечатлениями Ирина Игоревна, — теперь вот увидели своими глазами.

— Я тоже про это слышала, — поддержала Люда, — а потом бац, и все. Одни воспоминания остались. Кстати, нам же собираться пора!

Дина рассеянно выглянула в окно и пожала плечами:

— Может, отменят экскурсию из-за непогоды?

Словно в ответ на ее слова, в дверь осторожно постучали, и на пороге появился улыбающийся Вячеслав. Парень, видимо, уже сдал смену, потому что одет был не в униформу, а в черную футболку-поло и серые брюки, отчего выглядел еще интереснее.

— О, а давайте лучше мы с Людой здесь останемся, может, приготовим что-нибудь к ужину, — предложила Ирина Игоревна.

— Еще чего, — решительно тряхнула Дина своей замысловатой прической, — все вместе поедем, там же будет ужин в кошерном кафе.

— Конечно, — еще шире улыбнулся парень, — едем! И дождь нам нисколько не помешает, мы же в автобусе!

Глава 16. Четырнадцатая серия. "Война!"

Биробиджан, июль 2025 года

Дождю не удалось испортить автобусную прогулку по вечернему городу. Было даже что-то романтичное и таинственное в блестящем от фонарей асфальте, покачивающихся в сером небе кронах деревьев. Особенно Ирине Игоревне понравилось, что народу в автобусе оказалось совсем немного, и каждый путешественник мог занять комфортное место у окна. Только Дина с Вячеславом устроились вдвоем на местах сразу позади гида.

И возвращались они в гостиницу все вместе — Вячеслав выразил желание проводить Дину до самого крыльца, поэтому отказался выходить у своего дома на проспекте Шалом Алейхема.

— Мы с Людой пойдем, — указала на огни вестибюля Ирина Игоревна.

И они деликатно удалились в номер, оставив молодых людей поговорить на крыльце.

Впрочем, Дина не заставила себя долго ждать. В номер, где они смотрели сериал, она явилась не так уж поздно. Поставила на столик поднос с чашками ароматного кофе и сделала знак Ирине Игоревне:

— Включай, будем дальше смотреть.

— Да, сейчас продолжим просмотр. Кстати, знаете, о чем я стала переживать? Как у вас с работой? Ничего страшного, что мы здесь задержались? А то Люда говорила, что там какой-то завал, помните…

— Не переживай, — беспечно махнула рукой Дина, — это ж не твои проблемы, а наши.

— Да все нормально, — подтвердила Люда, — мы уже позвонили, договорились. Включай.

Минск, июнь 1941 года

— Зайдем? — показал Арон на вывеску «Кафе-мороженое».

— Давай! — обрадовалась Зоя. С самого начала второй беременности ей постоянно хотелось чего-нибудь особенного, а в такой невыносимо жаркий день мороженое подойдет весьма кстати. — А мы успеем на открытие Комсомольского озера?

— Так мы же недолго, — успокоил ее супруг, — еще как успеем.

Молодые люди перешли дорогу и вскоре оказались внутри небольшого помещения с занавешенными от яркого солнца высокими окнами и уютными столиками.

Подошла официантка с блокнотиком:

— Какое мороженое будете, товарищи? Сегодня особенно удалось с клубникой и грецкими орехами.

— Давайте его, — согласился Арон.

Со звоном колокольчика вошли знакомые — Матвей Райцын с женой Лидой.

— О! — обрадовался Арон. — Тоже погулять вышли?

— Привет, и погулять, и на открытие съездить. А тут вас увидели, ну и тоже решили зайти, — застрекотала Лида, миловидная молодая девушка с еврейскими чертами лица.

— Будьте добры, — подозвал официантку Матвей, — нам тоже мороженое с клубникой.

— Столько интересного сейчас в городе, — улыбнулась друзьям Зоя, — а вы уже ходили в театр на мхатовскую постановку?

— Да, вчера были, такой восторг! А вы же вроде собирались в Ленинград этим летом? Не поехали?

— Да куда ехать, — развела руками Зоя, — восьмой месяц уже.

— Слушай, а ты говорила, у тебя на Дальнем Востоке братики и сестренки подрастают, — продолжала весело щебетать Лида, — знаешь, что я подумала? Тебе надо сюда их перевезти! Говорят, у нас скоро еще десять предприятий откроют.

— Часовой завод новый будет, фабрика электроприборов, — кивнул Матвей, — и все на новом оборудовании, представляете?

— Так и город раза в два станет больше, — предположил Арон.

— Ну конечно! — подтвердил Матвей. — Все расширят! И улицы станут больше, и дороги. Машин-то все больше, и люди новые приезжают. Я вот в утренней газете читал, даже ТЭЦ собираются строить.

Тут как раз принесли мороженое, и молодые люди принялись наслаждаться сливочно-клубничным вкусом.

— Успеваем вроде на открытие? — сверился со своими часами Арон.

На открытие Комсомольского озера они приехали даже немного раньше. Из всех приемников неслась задорная музыка о том, как "нас утро встречает прохладой". По дорожкам парка в нетерпении прогуливался нарядный народ. Все ждали выступления руководителей города.

На одной из дорожек встретились другие приятели — семейная пара Беркович.

— А мы, как видите, без детей, — сообщили те, — вчера отправили их в пионерский лагерь! Пусть отдохнут, окунутся в новую, так сказать, сознательную, жизнь. Я Евочке говорю, не переживай, там наших оболтусов всему научат, там за ними присмотрят. А мы тут спокойно будем выполнять трудовой план. Ой, а вы слышали, в следующие выходные будет парад физкультурников?

— Да вы что? А давайте пойдем все вместе! А потом куда-нибудь на природу прокатимся. Матвей нас отвезет.

«Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью…».

Неожиданно музыка, лившаяся из репродукторов, оборвалась.

Следующие пару минут раздавался лишь еле различимый шорох и треск. Но люди продолжали болтать и хихикать, думая, что на линии странные временные неполадки.

«Говорит Москва! Говорит Москва!» — вдруг раскатом грома загремел суровый мужской голос.

Теперь уже все замолчали — стало понятно, что передают нечто очень важное, но что? Люди, затаив дыхание, ловили каждое слово. Каждое слово имело свой смысл, склеивалось с другими словами. И постепенно вырисовывалась жуткая картина хищного оскала смертельной опасности.

«Сегодня, двадцать второго июня, без объявления войны, фашистская Германия напала на нашу Родину… Враг будет разбит, победа будет за нами!».

Зоя и Арон озадаченно переглянулись. На лицах остальных тоже не было видно страха или паники, только недоумение и шок.

В гробовой тишине на помост, построенный для выступления руководства, поднялось несколько человек в летних пиджаках и кепках. Один из них взял рупор и прокричал:

— Товарищи! Сегодня открытия озера не будет! Немецкие самолеты уже пытались прорваться к нашему городу, но были отбиты! Поэтому все сейчас идите на свои рабочие места!

— Зачем? — выкрикнул кто-то из толпы. — Воскресенье ведь!

— На всех предприятиях будут проведены собрания и митинги против войны, — ответил выступающий. — Ваше место сейчас там!

Толпа, еще совсем недавно веселая и беззаботная, понуро потянулась к выходу из парка. Кое-кто переговаривался, правда, не совсем уверенно:

— Говорят, отбили атаку. Ну, значит, полностью их отбросят, да и все. Будем спокойно дальше жить.

— Да, только жаль, праздника не получилось…

Зоя вернулась домой с тяжело колотящимся сердцем. Отпустила соседку, согласившуюся посидеть с Мирочкой в выходной. Машинально взяла дочь на руки и застыла, вслушиваясь в звуки радио.

А там опять передавали выступление товарища Молотова из Москвы. Потом пошли репортажи с антивоенных митингов, шедших по всей стране. Указы об объявлении военного положения. И камнем на душу упал указ о мобилизации:

— Мужчины 1905–1918 годов рождения должны отправиться в военкоматы по месту жительства.

Ведь это значит, что ее муж пойдет на фронт в первых рядах! Может, уже завтра! Завтра! А если и правда завтра?

Зоя закрыла рукой лицо и сидела, раскачиваясь на стуле. Что же будет? Может, все еще обойдется? Говорят же, первые атаки отбили, значит, и другие отобьют. Может, все еще хорошо будет? Ее родители пережили же как-то Гражданскую. Отец воевал, и мама его дождалась. Да, но какие ужасы они про это рассказывали! Сколько людей тогда погибло! А предводителя красных партизан Сергея Лазо и вовсе сожгли в паровозной топке.

Вдруг Зоя встрепенулась. А ведь надо, наверное, сделать какие-то запасы! Война началась! Снабжение теперь плохое будет. Надо бы набрать продуктов и чего-нибудь аптечного. С Мирой на руках она немедленно выскочила из дома и поспешила к ближайшему магазину.

Навстречу ей шла какая-то взлохмаченная раздраженная женщина.

— Уж и купить нельзя! — в сердцах повторяла незнакомка.

— Извините, — окликнула ее Зоя, — что купить нельзя?

— Ничего! — зло отчеканила женщина, остановившись и пронзая ее паническим взглядом. — Магазины закрыли, представляете? Якобы из-за воздушной тревоги! А где эта тревога, ну где? Ни одного самолета в небе!

Обе женщины интуитивно подняли головы. Абсолютно чистое голубое небо. И вдруг Зоя увидела вдалеке черную точку. Эта точка увеличивалась на глазах, и через считанные секунды можно было уже разобрать очертания небольшого военного самолета. Гул мотора пронзил воздух.

Женщина закричала, люди вокруг кинулись кто куда. Зоя рванула назад в дом, захлопнула за собой дверь. Ее трясло как никогда в жизни. Гул между тем приближался, и, казалось, дом заходил ходуном.

Несколько томительных минут — и гул начал стихать, по-видимому, самолет пролетел мимо. И вдруг откуда-то издалека донесся страшный грохот. Зою качнуло вместе с домом, с потолка ей на голову посыпалась штукатурка.

— Боже мой, Боже мой, спаси и сохрани! — прижимала Зоя к груди плачущую дочь. И пыталась креститься. Она, ярая комсомолка и любительница коммунистических собраний, откуда-то знала, как это делается!

Она поверить не могла в происходящее. Неужели все это происходит на самом деле, всерьез? Неужели и на ее долю выпало такое ужасное испытание — война?

Ближе к вечеру, когда девушка начала потихоньку приходить в себя, вернулись со своих собраний Арон и его родители.

— А я тебе говорю, тикать надо! — кипятился свекор. — Ты же знаешь, как фашисты ненавидят евреев! Что, если они уже через несколько дней здесь будут? А они будут! Или ты веришь в сказки, что их отбросят?

Арон подавленно молчал, растерянно вглядывался в лица родных.

— С нашего депо пятьдесят человек уходят добровольцами, — наконец, сказал он, — а я так и так завтра должен идти.

Арон скользнул виноватым взглядом в сторону Зои, а у нее вырвался тяжелый вздох.

— Ну, а я что говорю? — продолжал настаивать его отец. — Ты просто обязан отправить свою семью в эвакуацию. Неужели тебе, железнодорожнику, откажут в выдаче билетов?

— Арон, иди сейчас же и бери билеты на поезд, — поддержала мать, — сейчас же! Незачем думать, что все обойдется. Я слышала, сегодня на площадь Свободы приехало много автомобилей с беженцами. Все грязные, в рваной одежде, с полоумными взглядами. Говорят, сбежали из приграничных городов. Вот так!

— А у нас над домом самолет пролетал, — вымолвила Зоя, — так страшно было. А потом где-то бомбу сбросил, но даже здесь было слышно. А еще магазины закрыли, ничего купить теперь нельзя.

— Вот-вот. А что будет завтра? — Абрам выразительно посмотрел на сына. — А я тебе скажу! Первым делом они разбомбят пути, и тогда отсюда уже не выберешься! Закроют магазины, перестанет работать электричество и водоснабжение. А потом они повесят всех евреев, и нас в том числе!

Арон, не говоря ни слова, выскочил из дома. Вернулся с билетами на поезд, идущий в глубокий тыл, на Дальний Восток.

— Ну, предположим, на Дальний Восток нам не надо, — Абрам деловито осмотрел билетные карточки, — мы выйдем в Перми, там мои хорошие знакомые проживают.

— А мы с Мирой поедем на Дальний Восток, — сказала тихо Зоя, — к моим родным.

Она с тоской подняла глаза на Арона. Пронзительные голубые глаза встретились с печальными задумчивыми карими. В обоих взглядах читалась такая любовь — до отчаяния! Неужели им предстоит расстаться? И не когда-нибудь, а прямо сейчас, сию минуту?

— Во сколько отходит поезд? — Абрам всматривался в карточки сквозь очки. — В девять вечера. Пойдет! Меньше внимания привлечем. Тихо-мирно сядем и уедем.

— Подождите, — дрогнул голос свекрови, — наверное, надо предупредить друзей? Предложить им тоже уехать?

— Посеем панику, — возразил свекор, — весь город рванет, а мы виноваты останемся. Да и зачем говорить? Знаешь, дорогая, среди наших знакомых дураков нет. Сами додумаются. Сами спасутся.

Как же он оказался прав! Приехав к девяти вечера на вокзал, члены семейства попали в такую давку, какой никогда в жизни не видели! Казалось, весь город сюда сбежался. Люди со всех сторон осаждали поезд. Толпа пыталась вломиться внутрь вагонов, но охранники и проводники пускали исключительно по билетам. Самые безрассудные обходили вагоны и пытались забраться через окна с другой стороны. Но с ругательствами вынуждены были отступить — окна оказались закрытыми наглухо изнутри.

Гомон, крики, еврейские маты, паровозные свистки вселяли безотчетный страх и беспокойство.

Арон — высокий, здоровый, — еле как проторил дорогу для беременной жены с дочерью и родителей. Помог Зое и Мире забраться по ступенькам в вагон, нашел их места, устроил вещи. Сел рядом с женой, обнял ее.

Зоя повернулась, и их глаза снова сошлись в долгой беседе без слов. Все, что хотели сказать друг другу, они прекрасно поняли.

Неужели им предстоит расстаться? И не когда-нибудь, а прямо сейчас, сию минуту?

— Ты когда в военкомат пойдешь, завтра? — спросил Абрам.

— Да, утром сбегаю в депо, все объясню. Хотя чего там объяснять? Скажу, мол, ухожу на фронт. А потом в военкомат.

— Сынок, береги себя! — всхлипнула свекровь. — Один ты у нас!

Засновали по вагону проводники, выкрикивая, будто смертный приговор, — слова, от которых трудно стало дышать:

— Провожающим покинуть вагон! Через три минуты трогаемся!

Арон нехотя поднялся, чуть не задев головой верхнюю полку. Обнялся с отцом, с матерью. Потом бережно обнял беременную Зою, погладил дочь на ее руках. Припал губами к Зоиным губам и, не оглядываясь, вышел.

Зоя разглядела через окно его крепкую фигуру в белой рубашке и широких брюках, и не сводила отчаянных глаз с мужа, пока он не скрылся из вида.

Что-то прокричали у дверей проводники. Поезд дернулся и медленно покатился по рельсам, перестукивая колесами. Среди людей, заполонивших платформу, Зоя различила знакомое лицо Евы Беркович. Видимо, не смогла попасть на поезд. Господи, что ее ждет? Они же евреи. Еще и дети в пионерский лагерь уехали. Кто и когда теперь увидит своих родных?

А Матвей с Лидой? Что с ними всеми станет? А ведь только сегодня утром вместе ели мороженое, мчались на открытие озера!

Проплывал мимо город, который так замечательно ее встретил. Город, в котором она была так счастлива. Не покидало чувство вины — будто она предает что-то близкое и родное. Чего-то важного навеки лишается.

— Чего ревешь? — хмуро спросил свекор, заметив дорожки слез на щеках невестки. — Думаешь, нам легко уезжать с насиженного места?

— Ох! — вздохнула свекровь, промокая глаза платочком.

Поезд разгонялся все быстрее и быстрее. Вот уже и скрылись последние дома на окраине. Вот и остался Минск позади. Зоя поверить не могла в произошедшее. Как мог один день изменить всю ее жизнь? Перевернуть буквально все с ног на голову? Перечеркнуть все, что было так дорого?

Благовещенск, сентябрь 1941 года

Актовый зал педучилища, как всегда, выглядел нарядно и торжественно. Растянутый плакат над сценой с надписью «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!». На сцене — бюст Владимира Ильича, длинный стол, покрытый зеленым сукном, за которым заседает руководство училища.

Люба с остальными студентами сидела в огромном зрительном зале и слушала, о чем говорит директор.

— Товарищи! Как вы понимаете, в расписании нашего учебного заведения произошли изменения. Долго говорить я не буду, время дорого. Итак, младшие курсы продолжают учиться. А для студентов третьего и четвертого курсов учеба приостанавливается на неопределенное время. Точнее, до окончания войны. Сейчас вы нужны стране. Юноши на фронте, девушки в тылу. Поэтому девушки сейчас проходят на свои отделения и получают направления для работы в школах.

После собрания все обступили немногочисленных мальчиков:

— Мы вас проводим в военкомат! Сейчас направления свои получим и проводим!

— Нет! — вдруг воскликнула самая храбрая из них. — Мы тоже пойдем в военкомат и попросимся на фронт! Комсомолки мы или нет, в конце концов?

Так они и сделали — отправились в военкомат всей гурьбой. А там народу было! Много кто хотел записаться добровольцем. Но очередь шла быстро, сотрудники работали в авральном режиме. Нескольких девушек взяли, а Любе, как и многим другим, велели уходить.

— Вам только в октябре восемнадцать исполнится, — заглянув в ее паспорт, сделали знак отойти от стола.

Как же быстро все закончилось — учеба, студенческая жизнь, первая помада, обеды у родственников, — все теперь осталось в прошлом. Девушки переговаривались по пути на отделение, гадая, кого куда распределят, обмениваясь адресами.

На отделении Любу спросили:

— Адрес вашего постоянного проживания?

— Станция Лондоко, — ответила она, — у меня там родители.

Методист быстро просмотрела свой список.

— Да, в Лондоко есть школа. И там нужен учитель начальных классов.

Не веря своей удаче, Люба взяла лист с печатью. Она-то думала, ее зашлют куда-нибудь далеко, но нет! Она будет жить дома. Хоть что-то хорошее.

Но как же быстро закончилась беззаботная юность!

Глава 17. Пятнадцатая серия. "Педсовет"

Нижнеудинск, декабрь 1941 года

Грузовик, скрипнув колодками тормозов, остановился возле старинного, заваленного сугробами, двухэтажного здания неподалеку от главной площади города. Водитель, открывая дверь, крикнул:

— Сейчас помогу вам выйти, подождите!

Обойдя кабину, открыл пассажирскую дверь, бережно взял из рук Зои маленького Толю, укутанного в теплое верблюжье одеялко, потом годовалую Миру.

— Спасибо вам! — с трудом удерживаясь на ногах на льду и прикрывая лицо под шквалом мелкого колючего снега, выговорила Зоя.

— Чего уж там, не за что, — ответил мужчина, — зима в этом году уж больно холодная. Говорят, по всему Союзу так, не только у нас. Вы сразу внутрь заходите, не стойте на улице! А за сына не переживайте, закалится на всю оставшуюся жизнь!

— До свидания!

— Бывайте!

Мотор за спиной взревел, и машина уехала.

Не мешкая, Зоя с детьми на руках открыла тяжелую деревянную дверь. Краем глаза заметила у входа красную доску с надписью: «Районный отдел народного образования города Нижнеудинска».

Внутри было сыро, промозгло и неуютно. Качалась лампочка, отбрасывая блики на серо-голубые стены, скрипели под ногами обшарпанные доски, пахло пылью и плесенью. Попади сюда Зоя до войны, ее первой мыслью стало бы: «Куда меня занесло?». Но теперь все виделось по-другому. Спасительная Сибирь, глубокий тыл. Да, холодно. Да, далеко от центра. Но ведь относительно безопасно!

Здесь не ревут сирены, не разрываются бомбы, не летят с жутким визгом вражеские самолеты. Да и она уже не та покладистая добродушная девчонка. Испытания прошедших месяцев каленым железом выжгли остатки девической наивности. Тяготы приучили к философскому взгляду на жизнь и несгибаемой твердости. Самое главное, что она научилась называть вещи своими именами и без ненужного стеснения просить то, что требуется ей и детям.

Зоя прошла по коридору первого этажа и никого не встретила. Что ж, неудивительно, на время войны жизнь везде приостановилась. Тем более, городок совсем небольшой.

Открыла первую попавшуюся дверь и заглянула внутрь. Три массивных письменных стола с печатными машинками, шкафы с документами и амбарными книгами, в углу печка и умывальник. За одним из столов сидела сотрудница с усталыми покрасневшими глазами — немолодая женщина в накинутом на плечи пуховом платке.

— Вы к кому? — удивленно взглянула она, разогнувшись над листами бумаги.

— Мне в Новосибирске сказали, у вас педагоги требуются, — с замиранием сердца произнесла Зоя.

Как же было страшно, что сейчас скажут, мол, вы ошиблись, никто у нас не требуется. Сами видите, война, жизнь приостановилась. И идите-ка вы подобру-поздорову.

А идти уже просто некуда. Край. Все припасы, взятые с собой из дома, давно закончились. Все более-менее ценное, что можно было выменять на еду, тоже. Надеяться на добрых людей, которые и сами находились в плачевном положении, надоело до тошноты. Бесконечный перестук вагонных колес до сих пор отдавался в голове молоточками. Хотелось просто уже хоть где-то приткнуться. Хоть где-то присесть, прилечь. Обрести хотя бы временный кров.

Неожиданно проснулся и заплакал маленький Толя. Мира заныла вслед за ним. Зоя испуганно принялась успокаивать детей, ринулась обратно за дверь. Но тут женщина ее остановила:

— Куда вы? Идите же сюда! Давайте ребенка. Хорошо хоть кипяток есть. Вас как зовут? Зоя? Меня — Анна Кузьминична, будем знакомы.

У Зои будто гора с плеч упала. Неужели повезло, и она наконец нарвалась на людей, способных помочь? А может, и правда — хватит ей уже страдать? Настрадалась? Точно, ведь уже на станции началась белая полоса, когда абсолютно незнакомый водитель грузовика, увидев ее, вышедшую из поезда с двумя ребятишками, сам вызвался отвезти до районо! А может, этот Нижнеудинск — именно ее место, ее город?

— Спасибо, — пролепетала она, глядя, как сынок успокаивается в умелых руках женщины.

— Да ладно вам, — отозвалась та и опять склонилась над малышом, — какой миленький мальчик у нас стал, да? Какой хорошенький!

И тут Зою ждало новое потрясение — она впервые увидела, как ее сын улыбается.

— Может, пригожусь я в вашем городе, — решила она заговорить о деле, — у меня два законченных курса педучилища. И еще я работала на железной дороге до войны. Умею заполнять документы, печатать на машинке. А вообще от любой работы не откажусь.

— Да куда тебе сейчас на железную дорогу? Дети-погодки. Нет, мы тебя в детский сад оформим, в ясельную группу. Поработаешь там, заодно и свои будут пристроены. А потом, как подрастут, можно и учительствовать начинать. Курсы тебе организуем, чтобы знания освежить. Документы какие-нибудь есть при себе?

— Только паспорт.

— Ничего, сделаем запрос в твое педучилище. Кстати, в каком оно городе?

— В Благовещенске.

— Так ты оттуда приехала?

— Нет, — вздохнула Зоя, разматывая грубый шерстяной платок и расстегивая телогрейку, в помещении было жарко натоплено, — из Минска. Мы там жили с родителями мужа. А в начале войны эвакуировались.

— О, — на лицо женщины набежала тень, — приходилось читать в газетах про эти города. Там такие зверства фашисты вытворяют. Как же тебе так повезло, как удалось вырваться?

— Да вот повезло, муж буквально нас в поезд впихнул, а сам на фронт уехал, — лицо Зои тоже помрачнело, — а когда в поезде ехали, узнали, что в городе случилось. Люди говорили, всех евреев согнали к оврагу и закопали живыми. Потом земля еще долго шевелилась.

— А ты разве еврейка? — Анна Кузьминична перевела взгляд с собеседницы на ее детей. — Или муж еврей? Дети совсем на тебя не похожи.

— Муж еврей чистокровный, — ответила Зоя, и голос ее вдруг дрогнул, — знакомых много было евреев, родственников. Что с ними сейчас, кто знает? Мы-то поехали со свекрами вместе. А потом пришлось по разным поездам болтаться. Первый поезд уже в Кирове разбомбили. Как бомбить начали, мы все побежали кто куда — в лесу места много. Там и потерялись со свекрами. Где они, что с ними, ничего не знаю. Миру-то я из рук не выпускала. Так мы с ней дальше и отправились.

— И так до нас и доехали?

— Нет, что вы? — горько усмехнулась Зоя. — Второй поезд тоже разбомбили, и мы то пешком, то на попутках добирались. Сколько ж я всего натерпелась! Я и не знала, что такая упрямая, оказывается! Сказала себе, что доберусь до родителей, и все тут.

— А родители где?

— Недалеко от Хабаровска живут, в леспромхозе.

— А ты что, останешься у нас?

— Да, — решительно сказала Зоя, — если здесь примете, так здесь и останусь. Нет больше сил ездить. Я эти поезда ненавижу теперь! В жизни больше в них не сяду! Даже близко не подойду!

— О, не зарекайся, — женщина разлила горячий чай по кружкам, зашуршала коробкой, доставая такие соблазнительные куски сахара, — понадобится куда поехать, так сядешь и поедешь.

— Не-а, — помотала головой Зоя, — лучше на самолете полечу.

Мира устроилась на коленях у доброй Анны Кузьминичны и пила из блюдца чай. Маленького Толю Зоя взяла на руки.

— Да, долго же вы ехали, — задумчиво произнесла женщина, — считай, летом выехали, к зиме приехали.

— Да, и Толю я родила в товарном вагоне на станции Новосибирск, — со вздохом сообщила Зоя, — тут-то нас оттуда и выгнали. Сказали, дальше не поедете, идите в город и там устраивайтесь. И вот вынесли меня с сыном, положили прямо на платформу, а люди ходят мимо и через нас переступают. Потом кто-то помог подняться, все ж мир не без добрых людей. Приютили в домике железнодорожников. Все-таки и муж мой железнодорожник. А как мне получше стало, побежала искать работу. Вспомнила про свои два курса педучилища. А там, в районо мне сказали, что у вас в Нижнеудинске рабочих рук не хватает.

Анна Кузьминична смотрела на Зою с ласковым сочувствием.

— Поработаешь пока у нас, а потом? — спросила она. — Через год-другой уедешь, наверное?

— Пока даже не думаю. Мне бы уголок какой-то, хоть самый маленький. Чтобы поспать было где, поесть, умыться. И работу, хоть какую бы.

— Не переживай, все у тебя будет, — пообещала женщина, — а пока поживете у меня. Я одна, сыновья на фронте. Главное, войну пережить. А там видно будет. Может, в Минск вернешься.

— Нет, — отрезала Зоя, — туда точно больше ни ногой. Город хороший, красивый, но так близко от границы жить не хочу. Мало ли, вдруг опять заваруха, и опять беги куда глаза глядят. Здесь, в Сибири, как-то спокойнее.

— Да, — произнесла женщина, разглаживая свой платок, — хоть и не так у нас весело, зато спокойно. Тут ты абсолютно права. Ладно, давай так сделаем. Сейчас идем ко мне, и вы устраиваетесь. А завтра утром отведу вас в садик, на твое рабочее место. Думаю, до завтра удастся все оформить. Где твой паспорт?

И потекли дни, полные хлопот. Но хлопоты были счастливыми — уход за собой и детьми, работа в яслях, — совсем не то, что скитаться по поездам и трястись от страха.

В первые же дни своей жизни на новом месте Зоя написала письмо в Лондоко. Сообщила, что жива, теперь у нее двое детей, работает в образовании, и попросила писать ей пока на адрес Анны Кузьминичны.

Почта работала с перебоями, и ответного письма пришлось ждать долгие месяцы.

И вот однажды, когда Зоя с детьми вернулись из яслей, Анна Кузьминична вдруг протянула ей треугольный конверт с почтовыми штемпелями.

— Ох! — Зоя скинула туфли и, подбежав, выхватила долгожданное письмо. Да, оно было из Лондоко!

Лондоко, март 1942 года

Люба сидела в небольшом помещении учительской вместе с другими учителями. Все ждали появления директора школы.

— Виктор Илларионович уходит на фронт, — вдруг произнесла маленькая, худенькая учительница с редкими бесцветными волосами, — сама слышала сегодня.

Серенькую, как мышь, учительницу звали Еленой Ивановной. Она была из семьи Сухоруковых. Почему-то родители Любы не любили этих людей, называли презрительно «белогвардейцами».

— Как? — испуганно вскинулись другие учителя. — У него же бронь! Елена Ивановна, вы ничего не путаете?

Тут стремительными шагами вошел сам директор — тоже болезненно-худой, с впалыми щеками и в круглых очках на носу. Всем сразу кинулось в глаза, что вместо привычного пиджака с брюками он одет в военную форму.

— Уважаемые коллеги, не будем терять времени, — он говорил тихим унылым голосом, но его всегда слышали все. — Как вы понимаете, я ухожу на фронт. Конечно, добровольцем, так как имею бронь и мог бы не идти. Но не могу оставаться в стороне, как вы понимаете…

— Да как так? — не сдержалась Инна Яковлевна, средних лет учительница математики. — Вы же здесь нужны! Как мы теперь без вас, как?

— Стоп! — поднял ладонь Виктор Илларионович. — Чтобы больше таких разговоров никто никогда от вас не слышал! Страна находится в тяжелом положении. Ко всему, даже к разговорам, относятся очень строго. Слышали, наверное, как в соседнем районе арестовали учительницу за то, что опоздала на уроки? Да, теперь это приравнивается к дезертирству. Давайте еще раз вспомним, чего делать нельзя ни в коем случае.

— Самовольное оставление поста приравнивается к дезертирству, — принялась подсказывать Елена Ивановна, — в том числе по классному руководству. Нельзя критиковать условия жизни или работы.

— Нельзя распространять всякие слухи, — подхватил кто-то из других учителей.

— Верно, — кивнул директор, — повторяйте это себе каждый день. Прежде, чем что-то сказать, сначала думайте. Взвешивайте каждое слово. Ни в коем случае не опаздывайте и не уходите из школы пораньше. Да, пока не все у нас гладко. Но все же, в наших Дальневосточных краях условия почти идеальные. Бомбежек нет, сражений поблизости нет.

— А еще нельзя, чтобы была низкая успеваемость, — опять подала голос Елена Ивановна, — это будет считаться вредительством.

По учительской пронесся гул сдерживаемых вздохов. Все знали, что работать надо на совесть. В лепешку расшибись, но научи!

— А кто теперь будет директором? — задала вопрос Инна Яковлевна.

— А директором на время моего отсутствия назначена Курилова Любовь Тимофеевна, — эти слова прозвучали для Любы, как гром среди ясного неба.

На нее разом все посмотрели — кто с плохо скрываемой завистью, кто с сочувствием.

— Как я? — с недоумением уставилась Люба на директора. — Я же каждый месяц в разъездах! То в один поселок приезжаю детей учить, то в другой. Сами же знаете, «Закон о всеобуче»!

— И у меня так же! — хмуро взглянула на нее Елена Ивановна. — Не Вы одна выполняете указ правительства. Абсолютно все дети во всех деревнях должны быть обученными. И я, так же приезжаю в очередную деревню, а там, бывает, вообще учителя нет с первого по четвертый класс.

— Ну да, все мы так выполняем приказ, — согласился директор, — и я в том числе. Приезжаешь в деревню, всех с первого по четвертый класс приводишь в один класс, и всем выдаешь разные задания, это понятно. Я все это совмещал, и Любовь Тимофеевна сможет. Приказ о ее назначении подписан в районо и обсуждению не подлежит.

После педсовета Люба догнала в коридоре стремительно уходящего директора.

— Виктор Илларионович, Вы считаете, что я справлюсь?

— Обязаны! И почему Вы вдруг не уверены? Сколько Вы мне помогали с документами! И сколько проделывали работы по школе! Да, вот поэтому я и рекомендовал в районо именно Вас.

— Да, я справлюсь, — подумав, пообещала девушка, — но как-то удивительно, в восемнадцать лет уже директор школы!

— Ничего удивительного, война! — глаза директора мягко смотрели сквозь очки. — Кстати, у Вас теперь и паек будет побольше. Я знаю, что Вы весь свой паек отдавали младшим братикам.

— Да, мама каждый день их собирает и ко мне приводит, — на душе у Любы стало тепло. — Между прочим, это хорошо, что теперь увеличат. А вечерами мы все вместе — мама, я и братики, — ходим на станцию смотреть на проезжающие поезда. Вдруг нашего батьку увидим. Или хотя бы он нас, из окна вагона.

— И маленького Сашу с собой берете? — улыбнулся мужчина.

Люба тоже невольно улыбнулась. Саша, самый младший братик, родился в сентябре сорок первого, когда отец был еще дома. Умный, хороший мальчик, с самыми светлыми из всей семьи, практически белыми волосами.

— Тимофей Иванович тоже на фронт отправляется? — уточнил директор.

— Да, — нахмурилась Люба, — он в Гражданскую воевал, теперь вот опять. Ой, а может, Вы его увидите на сборном пункте?

— Может, и увижу, — с готовностью ответил Виктор Илларионович, — расскажу ему, что семья все поезда провожает, пусть смотрит в окно повнимательнее. Хотя, я думаю, мы и так все будем смотреть оттуда на родные места. Куда нас забросят, где будем воевать, пока никто не знает. Подождите, а у Вас же еще сестренка была, Надя! Что-то я давно ее не видел.

— Надя училась в железнодорожном техникуме до войны, в Биробиджане. А война началась, решила домой пока не возвращаться. Устроилась нянькой в семье генерала.

— Вот оно что! — протянул Виктор Илларионович.

— Да я уверена, было бы ей восемнадцать, уже бы побежала в военкомат, проситься на фронт. Она у нас такая, — Люба с теплом подумала о сестренке. Съездить бы к ней, повидаться, но некогда. А теперь, с новыми обязанностями директора школы, и вовсе не вырвешься.

— Хорошая она девушка, правильная.

Мимо них процокала каблуками бледная Елена Ивановна, опять завистливым взглядом скользнула по Любе.

— Виктор Илларионович, Вы не беспокойтесь, в школе все в порядке будет, — опять поспешила заверить Люба теперь уже бывшего директора. — Я справлюсь, обещаю! И по школам буду успевать детишек учить, и в своей школе за всем присмотрю. Вы еще отцу моему там скажите, что мы все любим его и ждем. Пусть воюет и скорей возвращается домой с победой!

— Хорошо, Люба, все передам.

Глава 18. Шестнадцатая серия. "Люба"

Биробиджан, май 1944 года

Люба в нетерпении переступала с ноги на ногу, стоя в тамбуре. Остальной народ не спешил покидать вагонные места, ведь на станции Биробиджан поезд стоит долго, и можно спокойно выйти. Но молодая девушка не смогла утерпеть и давно уже стояла у самой двери, чтобы выскочить в числе первых.

Надо же, ей наконец удалось вырваться в город, впервые за столько времени! Работала, совершенно не покладая рук, весь учебный год! Даже на каникулах и то вечно чем-то занималась — то в школе ремонт, то матери с маленькими братиками надо помочь, то еще что-нибудь.

А тут выдался свободный день в кои-то веки. Да и мать сама попросила съездить, навестить Надю. Что-то тревожно всем было от ее последних писем.

Через вагонное стекло мелькали весенние пейзажи. Часто с гулом проезжали в обратном направлении составы. На запад по-прежнему шли эшелоны на фронт. Видно было, как у перекладин теплушек стоят солдаты. Переговариваются друг с другом, улыбаются, курят.

Зимой ехали в добротных белых полушубках — спасибо Монголии, помогла. Снабдила нашу армию и одеждой теплой, и провизией.

Сейчас едут уже в летней форме.

На каждой станции собирался народ — женщины с детьми, подростки, старики и старухи. Они прикладывали руку козырьком, махали вслед стремительно проходившему эшелону, старались разглядеть среди уезжавших своих родных.

Люба смахнула с ресниц невольно набежавшие слезы. Вспомнила, как они с матерью и братьями так же каждый вечер ходили на станцию, надеясь увидеть уезжавшего на фронт отца.

Изначально дальневосточников не отправляли в центр страны. Потому что армия готовилась отразить нападение с востока. Но потом, благодаря нашим разведчикам, стало известно, что Япония пока нападать не собирается. И эшелоны непрерывным потоком пошли на запад.

Они и теперь шли, эти эшелоны с солдатами.

— Вы выходите? — сзади уже толпился народ.

— Да-да, я выхожу, — не оборачиваясь, ответила Люба, разглядывая через стекло незнакомый доселе город.

У Любы в потрепанном саквояжике были домашние пирожки для Нади, заботливо завернутые мамой в холщовую тряпицу. Хотя разве удивишь Надю какими-то пирожками? Она и сама готовить любит и умеет. И стоит надеяться, уж наверняка не голодает, живя в няньках в генеральской-то семье. Но вот это ее письмо…

Городки и поселки военного времени часто пахли дымом, прелой листвой, бензином, чем-то еще унылым.

Но сейчас, замешкавшись на секунду перед распахнутыми дверьми вагона, Люба потянула носом воздух — он был таким живым! Просто до неприличия живым!

— Господи, что это? — пробормотала она, спрыгивая на платформу прямо в это живое море.

Целое море — бело-серое, — гомонило, гоготало и копошилось вдоль путей, занимая чуть ли не всю станцию. Гуси! И не только гуси. Тут же были и куры, и утки, и даже козы с козлятами.

— Отойдите, я сказал! Не видите, пассажиры идут! — ругал пернатую дивизию один из сопровождающих красноармейцев. — Сейчас наш состав подадут и поедем!

Другой в помощь ему отгонял от людей, выходящих из вагонов, гогочущих хулиганов — с такими же отборными ругательствами и так же безуспешно.

Взгляд Любы вдруг привлек молодой красивый лейтенант, руководивший погрузкой гусей. Да и как он мог не привлечь внимание? Удивительно красивый, с правильными чертами лица и военной выправкой. Из-под фуражки видны были коротко стриженные темные волосы. Темные миндалевидные глаза сверкали сообразительностью и прямотой. На кителе пестрели военные награды.

Люба заметила, что молодой человек тоже пристально на нее смотрит. Однако отводит глаза в ответ на ее взгляд.

Что ж, теперь этот гусиный хаос даже обрадовал девушку. Не надо специально замедлять шаг, все выглядит вполне естественно. Она сжала в руке саквояжик, гордо выпрямилась, кокетливо тряхнула своими завитыми длинными волосами, сложила победным бантиком накрашенные губы и, чуть покачивая бедрами, застучала каблуками лаковых туфелек по платформе.

Шаг. Другой. И тут один из проворных гусей подло схватил ее за лодыжку.

— Ай! — вскрикнула девушка от неожиданности.

Платформа будто покачнулась. Саквояжик вылетел из рук, предательски открыв замочек. Оттуда вывалилась тряпица с пирожками и прямо в воздухе развязалась.

На секунду гуси замерли, хищно раскрыв клювы и наблюдая за полетом корма. И как только румяные пирожки, пахнущие луком и яйцами, приземлились на твердую поверхность платформы, передовой отряд счастливых победителей серой волной тут же накрыл добычу.

Подумать только, — широко раскрытыми глазами смотрела Люба на невероятную сцену, — гуси оказались существами безжалостными и проворными. Клювы щелкали, перья летели.

Один особенно наглый экземпляр выхватил пирожок из-под клюва конкурента. Другой выхватил у него. А третий от злости, что ему не досталось, повернул длинную шею к Любе и нацелился ей прямо в коленку.

— Ну-ка, брысь! — пискнула она, пятясь. И вдруг почувствовала, как каблук увяз в чем-то вязком и липком. Неужели гусиный помет? Вообще тогда отлично!

— Кыш! — скомандовал один из красноармейцев, храбро бросаясь на агрессивного гуся. — Кыш, я сказал!

Но другие гуси решили, что сейчас будет продолжение банкета, и им спешат выдать еще порцию пирожков. Они радостно окружили его широкими крыльями, загоготали и даже клюнули в бедро.

Красноармеец неловко взмахнул руками и тоже поскользнулся на гусином помете. Под истерический хохот пассажиров боец рухнул прямо в ворох растрепанных перьев, взметнувшихся вокруг, как конфетти на неудачной свадьбе.

Согнувшись, чуть не рыдали от смеха какие-то подростки, стоявшие немного поодаль, у здания вокзала. Заливалась смехом женщина с бидоном.

Люба рассерженно смотрела на них. Повезло, что не на них напали гуси. А вот она и не знает, смеяться ей или плакать.

И тут из общего хаоса вынырнул он, тот самый красавец лейтенант.

— Держитесь! — услышала Люба молодой голос с прокуренным хрипловатым надрывом.

В следующую секунду она увидела его руки — холеные, но сильные, с аккуратными, но хваткими ладонями. Офицер бесцеремонно расшвырял особенно агрессивных гусей в разные стороны. Помог подняться своему бойцу. Повернулся к Любе.

— Вы как, девушка, в порядке?

— Д-да, — медленно кивнула Люба.

И вдруг заметила, как к ним с ошалелыми глазами несется пестрый козел, скучавший до этого в сторонке. Его воинственные рога были направлены прямо на лейтенанта.

— Сзади! — успела выдохнуть Люба.

Парень обернулся, но было поздно. Козел, привлеченный волшебным сиянием бляхи на форменном ремне, мертвой хваткой вцепился зубами в кожаный пояс и, упрямо отталкиваясь копытами от земли, потащил офицера в сторону реки, которая угадывалась по ленивому плеску и запаху сырости.

— Ах ты, подлый зверь! — взревел лейтенант. — Стоять! Стой, кому говорю! Ах ты, тяжелый какой!

Люба, в перепачканном платье и с гусиными перьями в волосах, побежала следом. Рядом, пыхтя, возник тот самый сопровождающий солдат, и тоже весь в перьях.

— Козлина, фашист проклятый! Сейчас же отдай ремень товарища лейтенанта! В расход пущу! — возмущался он, перемежая речь ругательствами.

У реки сапоги военных заскользили по глине. Лейтенант балансировал на грани падения прямо на козла. Солдат опять чуть не упал. А Люба воспользовалась моментом и быстро очистила свои туфли и платье. Когда она повернулась, красноармеец уже привязывал козла на веревку, чтобы увести к станции.

А они с офицером взглянули друг на друга и счастливо рассмеялись.

— Михаил! — протянул парень руку.

— Люба, — девушка смотрела на него во все глаза, — спасибо, что спасли меня… да еще такой ценой.

— Ничего, ремень в порядке, — в доказательство он расстегнул и снова защелкнул бляху. — Слушайте, а Вы сильно заняты? Давайте я своим бойцам дам указания и сходим в кино, а? Я видел сегодня афишу. Фильм «В шесть часов вечера после войны».

— Ой, обожаю кино! — всплеснула Люба руками. — Сто лет там не была!

Она смутно вспоминала по дороге, что приехала вообще-то по делу. И то, еле вырвавшись из круговорота неотложных задач. А еще ей надо передать пирожки. Но пирожков-то больше нет. И можно смело идти на просмотр фильма. А еще ей надо…

— Ой, — вдруг остановилась она прямо у входа в кинотеатр, — мне же с сестрой надо увидеться! Вы знаете, она у нас такая отчаянная! Ей восемнадцать исполнилось, и сразу записалась на фронт!

Михаил обеспокоенно обернулся и тоже остановился.

— На какой фронт? Куда она записалась?

— Она училась в железнодорожном техникуме до войны, — затараторила Люба взволнованно, — а теперь у них объявили набор в отряд для перевозки наших солдат куда-то в Манчжурию. И вот мне надо с ней повидаться.

Лейтенант взглянул на часы, что-то подсчитывая в уме.

— Так, вечерний поезд отходит в полдесятого. Фильм будет идти часа полтора. — Глаза его радостно блеснули. — Так мы все успеем! Биробиджан — город небольшой, вы знаете, наша часть здесь базируется, и я все улицы давно знаю. А еще я завтра тоже улетаю на фронт.

Люба вскинула на него трепещущие ресницы.

Перед сеансом Михаил купил два металлических стаканчика со сливочным мороженым, к которому прилагалась маленькая ложечка.

— Спасибо, — сказала Люба. От мороженого пахло свежестью и надеждой. И еще той прекрасной мирной жизнью, которая когда-то была и скоро опять наступит.

Ее мягкие пальцы на стаканчике вдруг нечаянно прикоснулись к железной твердости его пальцев.

— А кстати, я знаю, где купить пирожки для вашей сестренки, — тихо сказал Михаил, пронзая ее своими горячими искрящимися глазами, — тогда точно все будет в порядке. И… может, перейдем на «ты»?

— Да, давай, — неожиданно севшим голосом ответила она.

Потом они прошли в зал, где постепенно выключили свет. И на большом экране загорелась картинка, такая далекая от их реальности. Заиграла бодрая музыка, зазвенела песня: «До встречи, до встречи, до полной Победы, до вечера после войны!».

Люди в зале не отрываясь смотрели на экран. И как-то неуловимо чувствовалось, что все верят в скорую Победу, в полный разгром врага.

Любу несказанно волновала близость этого крепкого парня в военной форме. Он вдруг взял ее руку в свою, блеснул в темноте глазами — так, что у нее дыхание перехватило. Неужели так бывает? Случайно встретился человек, а ты уже знаешь, что он для тебя?

Выйдя из кинотеатра, молодые люди пошли по улице под ручку, оба едва дыша от нежности. Ажурные солнечные блики лежали на серых стенах кирпичных домов, слабый ветерок гонял с тихим шорохом листву на деревьях.

— Люба, знаешь, о чем я подумал…

— Знаю.

— Откуда? — вскинул Михаил свои темные, ровно очерченные, брови.

— Да я о том же самом подумала, — засмеялась Люба.

— Хорошо, тогда ты говори, а я потом скажу.

— Нет, сначала ты! — притопнула она ножкой, обутой в лаковую туфельку.

— Хорошо. Я подумал — а давай тоже договоримся встретиться после войны. Как в фильме.

— Давай, — не задумываясь, согласилась Люба, — и я о том же самом подумала. Только как-то странно — в шесть часов вечера после войны. А где конкретно? Я ведь учительница и люблю точность.

— Ты учительница? И какой предмет преподаешь подрастающему поколению?

— Веду начальные классы. А еще, случается, заведую школой.

— Как это — случается?

— Ну, я ведь в разных школах работала, особенно в начале войны. Учителей не хватало, и меня то в один район отправят, то в другой. Вот и бывало такое, что я одновременно и учительница, и директор школы. Чего только не было!

— А сейчас?

— Сейчас в Лондоко работаю, с утра до ночи. Еле как вырвалась к сестре съездить.

— А встретила меня, — закончил он за нее фразу. — Знаешь, что удивительно? У нас в авиации есть такая примета. Если знакомство началось с чего-то смешного, то это судьба. Я вот что думаю. А давай, как только Победу объявят, так мы каждую пятницу будем приходить в шесть вечера к этому кинотеатру. Давай? — с радостным ожиданием смотрел на нее Михаил.

— Давай, — с готовностью кивнула Люба.

Они пошли дальше в поисках нужного дома.

— Так ты говоришь, твой отец уехал на войну, — продолжали они начатое знакомство, — есть какие-то вести?

— Да, приходило письмо из госпиталя. Отец же возит на машине боеприпасы на передовую. И однажды снаряд где-то совсем рядом разорвался. Контузия. Но ничего, вылечился и опять в строй.

— А дома мать с маленькими братиками? Тяжело, наверное, сейчас выживать в деревне?

— Тяжело, — вздохнула Люба, — но я им помогаю, как могу. Маленьких так жалко! Растущие организмы все-таки, им столько всего надо.

Михаил вдруг встал, как вкопанный, хлопнул себя по лбу:

— Вот же елки-палки! И как я забыл? А ты не напомнила!

— О чем?

— Да пирожки купить вместо утерянных!

— Да ладно, — Люба опять взяла его под руку, — думаешь, Надя пирожков себе не напечет? В другой раз купишь.

— Нет-нет, — соображал парень, — слушай, а давай так сделаем. Ты сейчас пойдешь к сестре, а я схожу в часть. Возьму свой паек, там и шоколад есть, и тушенка. А потом вернусь к дому твоей сестры. Должен же я проводить тебя до вечернего поезда. А то вдруг опять какие-нибудь куры-гуси?

— Да неудобно, — промямлила Люба, имея в виду паек.

Хотя что здесь неудобного? Стоило ей только представить, как она привезет домой самый настоящий шоколад. Да как обрадуются малыши!

— Что здесь неудобного? — повторил Михаил ее мысли. — Мне еще выдадут, не проблема. Все, договорились!

— Договорились!

И от этих слов снова повеяло такой желанной и скорой Победой. И пусть в мире еще гремит война, но в душе у Любы уже поет мир! Такой желанный мир!

И еще больше захотелось жить, любить, надеяться. Носить красивые платья, покупать косметику, ходить в кино! Каждый день видеть дома счастливые лица родных. И пусть все так и будет! Пусть она приедет сюда в шесть часов вечера после войны, зная, что дома живой и невредимый отец. Что мама и братья и сестры — все здоровы. А ее возле кинотеатра ждет Михаил — этот замечательный великодушный парень с горящими глазами.

Биробиджан, июль 2025 года

— Господи, неужели я его увидела? Наконец-то, своими глазами! — Ирина Игоревна счастливо выдохнула, откинувшись в гостиничном кресле.

— Так это был твой дедушка? — догадалась Дина.

— Ну конечно! Первый муж бабушки и отец моего папы. А у нас даже фотографии его не было, представляете? Бабушка папе в детстве говорила, что он был военным летчиком и погиб после войны, испытывая самолет.

— Говорила? — переспросила сестренка. — А на самом деле было не так?

— Ой, — отмахнулась Ирина Игоревна, — я только знаю, что вовсе он не погиб, а просто расстался с бабушкой. Почему, не знаю. Давайте лучше будем дальше смотреть и постепенно все узнавать. А то не интересно потом будет. А еще, знаете, что я увидела в небе, когда мы вышли из крематория после смерти папы? В небе пролетал зеленый самолет! И я тогда подумала, что родной отец за ним прилетел.

— Зато сейчас всю правду узнаешь, — вступила в разговор Люда.

— Даже не знаю, надо ли мне это знать, — задумчиво проговорила Ирина Игоревна, — а вдруг мой дед повел себя как-то неприглядно? И поэтому они разошлись?

— Ну мало ли, кто себя как вел, — резонно возразила Дина, — всякое в жизни бывает.

У нее вдруг пропел телефон, извещая о пришедшем сообщении.

— Кто там, небось, Вячеслав? — с лукавой улыбкой поинтересовалась Люда.

— Да, — угрюмо буркнула Дина, — зовет прогуляться. Но я откажусь. Давай, включай новую серию.

Но Ирина Игоревна не торопилась.

— Может, все же пойдешь погуляешь? — спросила она. — Успеем посмотреть.

Дина посмотрела прямо перед собой, раздумывая.

— А помните, мы хотели сходить к родственникам, которые здесь живут? — сказал она, наконец. — Так почему бы не сегодня и не сейчас? Тебе тетя Валя адреса прислала?

— Ну да, адрес тети Марины имеется, — ответила Ирина Игоревна.

Через полчаса путешественницы втроем вышли на крыльцо гостиницы. Там уже ждал Вячеслав.

— Можем на такси прокатиться, — сообщил он, — а можно и пешком. Вы бы сначала позвонили своей родственнице, а то свалимся, как снег на голову.

— Вообще да, лучше позвонить, — согласилась Ирина Игоревна, — может, ей удобнее будет встретиться где-нибудь в кафе или на улице. Или она вообще сегодня не может.

Но тетя Марина в ответ на предложение сходить в кафе рассмеялась и велела приходить к ней на Пионерскую. И да, она готова их встретить всех. Потому что она давно уже ждет. С того самого момента, как дала адрес и телефон.

— Она же дочь Нади, правильно? — уточнила Люда.

— Да, — ответили ей одновременно Ирина Игоревна и Дина.

Вскоре компания уже сидела в гостиной у тети Марины. Пили ароматный чай с принесенным тортом, рассматривали старые фотографии, делились впечатлениями. Тетя Марина жила одна. Ее старшая дочь Ира давным-давно вышла замуж за американца и жила теперь в США. Сын Вася проживал в Хабаровске. А самый младший сын Дима, проведя много лет у своего отца заграницей, недавно вернулся в Биробиджан и теперь обустраивался в своей собственной квартире.

— А я слышала от папы, что тетя Надя в войне участвовала, — начала беседу Ирина Игоревна, — он еще говорил, что она жутко не любила фильмы о войне.

— Да, она всегда возмущалась, что там показывают всех таких красивых, в новеньких гимнастерках, таких жизнерадостных, — задумчиво наклонив голову, ответила тетя Марина, — а на самом-то деле… сами понимаете, что такое война. И вспоминать об этом она не любила. Никогда ничего не рассказывала. А еще мама тогда получила травму головы, очень серьезную, ее потом всю жизнь головные боли мучили.

— Ох, — помрачнела Дина, — как же это случилось?

— Поезд тронулся, а она за что-то зацепилась, и на ходу головой о рельсы ударилась. Они еще долго после войны приводили составы с солдатами. Вывозили их после Победы над Японией. Сначала сюда, на Дальний Восток, а потом кто куда уезжал, по своим адресам. А после войны работала на Камчатке, там у нее Эмма родилась от первого мужа. Но он погиб, не знаю при каких обстоятельствах, и мать вышла за моего отца.

— У тети Нади, оказывается, было два мужа, — удивленно произнесла Ирина Игоревна, — я и не знала, что у тети Эммы был другой отец.

Девушки переглянулись. Сколько же тайн они уже узнали! И узнают еще из фильма!

Глава 19. Семнадцатая серия. "Надя"

Транссибирская магистраль, май 1945 года

Надя не заметила, как задремала, прислонившись к холодной стене в кондукторской будке. И снова ей снились Романовские луга в Ивановке — просторные, до самого бездонного неба. Желтые пушистые одуванчики. Подружки плетут венки, пытаются и ей на голову водрузить. Но Надя со смехом уворачивается, бежит к лошадкам. А рядом с лошадками стоит папа — молодой, красивый, добрый. Надя уже подпрыгивает на бегу, хочет крикнуть…

— Курилова! Надежда! — хриплый голос разорвал тишину, как гнилую тряпку.

Надя вздрогнула, открыла глаза. Стальной иглой пульсировало в виске. Перед ней стояла Моисеевна — высокая, худая, вечно хмурая начальница поезда. И трясла за плечо.

— На станции Селенга есть выходящие?

— Нет, — Надя еще не проснулась до конца.

— М-да, — Моисеевна скрипнула сапогами, — вода в баках кончилась. И угля мало.

— Остановимся?

— Остановимся. Ненадолго.

Сапоги скрипнули снова, и начальница ушла. Надя тяжело вздохнула, на секунду зажмурилась. Поспать теперь не удастся. Она быстро ополоснула лицо из ковшика — вода теплая, пахнет железом, — и посмотрела в окно.

Эшелон — один из многих, привозивших солдат с фронта после великой Победы, — медленно тянулся по всей Транссибирской магистрали. Прямо как в песне: «От Москвы до самых до окраин».

Почти на каждой станции победителей встречали шумные толпы людей — с цветами, улыбками, слезами. Приходили руководители городов, журналисты, фотографы. Гремели из репродукторов марши и песни — про «Катюшу», про синенький скромный платочек, про артиллеристов, которым "Сталин дал приказ". И люди веселились, пели, плясали.

И никто не задумывался, каких трудов стоило отряду молоденьких девушек, вчерашних студенток железнодорожного техникума, вести состав. Наде иногда казалось, что никто на свете не перекидал столько угля в паровозную топку, сколько она. Въевшиеся черные угольные точки, наверное, никогда уже не отмоются. Мозоли и волдыри на когда-то нежных девичьих руках уже никогда не сойдут.

А их необычные пассажиры? Основная масса солдат-победителей — веселые балагуры, которые играли на трофейных гармошках, спокойно ели, курили, спали. Как праздника, ждали прибытия домой и встречи с родными. Но были и люди, сломавшиеся в огненном аду передовой. Хорошо, если сразу видно искалеченного душой безумца. Но встречались и такие, кто с виду вроде нормальный, а потом как выкинет коленце!

Однажды, где-то в районе Тулы, одноглазый солдат из пятого вагона принял Надю за немку. Да-да, так и заорал, показывая на нее пальцем:

— Немка, держи ее!

Беднягу успокоили его же товарищи, но Надю долго трясло, обдавая жарким ужасом. Ну да, она красивая белокурая девушка, да еще наполовину полька. Но не немка же! Трясущимися руками она тогда вшила себе в манжету осколок от эмалированной кружки. Глупость, конечно. Кого она им зарежет? Но с этим незаметным оружием дышать стало легче. Морально она теперь чувствовала себя куда увереннее и защищеннее. Ведь на весь эшелон — всего один патруль: офицер и с ним двое солдат.

Поезд уже начал с шипением замедлять ход. В темноте смутно вырисовывались силуэты деревьев. Потом показались огни станции, отражаясь на мокрой после ночного дождя платформе. И, конечно, в серой дымке маячила одинокая потерянная фигура. Очередной солдат, потерявший рассудок.

Сколько Надя уже перевидала этих фигур за время пути, пока они везут с фронта искалеченных душой и телом! Кто-то без ног ездит на тележке и побирается среди пассажиров. Кто-то просто бродит вокруг станций, выкрикивая что-то несуразное. Встречались и здоровые. Чего бродишь? Езжай домой, война закончилась. Но нет, человек вбил себе в голову, что домой нельзя. Почему нельзя, непонятно. Чудно устроен человек.

Сколько она будет все это помнить? Переживать и жалеть несчастных людей, угодивших в страшные жернова войны? Да всю жизнь, наверное. Но она никогда никому об этом не расскажет.

А кто-то смог сохранить разум, и вроде бы совершенно здоров. Но вдруг начинается что-то страшное. То сердце взбунтуется, то желудок взорвется, то ноги отнимутся. Пока воевали, организм держался. Как только напряжение войны ушло, — все, пиши пропало.

Однажды стало трудно дышать молодому парню. Пока доехали до ближайшей станции, он уже скончался. Передали тело лишь для того, чтобы похоронить.

И сколько таких случаев по пути — не счесть. И сколько таких могилок останется по дороге? А сколько родственников будут их разыскивать долгие годы после войны?

Паровозный гудок затих где-то в начале состава. Поезд дернулся и встал, как вкопанный. Надя, не мешкая, поспешила на перрон. Зина-проводница едва успела закрепить распахнутые двери — вся громкоголосая публика уже вывалилась из вагона. Шум не утихал никогда. Почти круглосуточно — песни под гармошку, пляски. А иногда и пьяный разгул, временами переходящий в драки.

Бедная эта Зина, из числа вольнонаемных, с самого начала решила одеться мальчиком. Мол, чтобы солдатня не приставала. Коротко стриглась, щеголяла в мужских брюках. Но разве в переполненном поезде возможно что-то от кого-то скрыть?

— Зинка, мать твою, — надрывались неугомонные пассажиры, — где вода?

Та, не оглядываясь, уже бежала к ветхому деревянному зданию — договариваться.

На станции Надя показала дежурной удостоверение помощника машиниста.

— Эх, — не удержалась от вздоха пожилая сгорбленная женщина, — война! Девчонки поезда водят.

— А что делать, — пожала плечами девушка, — мужики все на фронте были. Сейчас вот по домам их развезем, и будет, как раньше.

— Да много ли их там осталось? — дежурная с сомнением поджала губы. — А те, что остались, прежними уж не станут. Вон, в нашей деревне! Ты бы видела, что творят!

— В вашу деревню уже вернулись? — Надя подалась вперед.

— Да кого там? — дежурная аккуратно выводила буквы в накладной на уголь. — Не наши ж вернулись. Чужие какие-то. То ли из Хабаровска, то ли еще откуда. Отстали от поезда, а наши бабы их приютили. А они на шею сели и ноги свесили. Пьют, как лошади. Делать ничего не хотят, только баб менять. Сегодня у одной поживет, завтра у другой, представляешь? Бабы тоже заполошные стали, ага. Грызутся друг с дружкой.

— У нас в поезде тоже чудят, — тихо сказала Надя, — да и в других составах. Люди спать не могут! Только заснут и тут же с криками просыпаются.

— Ох-х! — просипела женщина, шлепая печати на бумаги. — Лечить их надо, соколиков.

— Да кто их лечить-то будет? Ждем санитарный поезд — а им и принять некуда. Ненормальные и вовсе никому не сдались. Раненых девать некуда.

Дежурная вдруг вытянула шею, беспокойно глянула в окно:

— Что это у вас там? Вроде переполох…

Надя резко повернулась.

— Ой, побегу я! Что-то неладное.

— Бумаги-то возьми!

У поезда и впрямь бесновались незнакомые солдаты.

— Слышь, дура! Я сказал, прямо сейчас поедешь! — самый ершистый из них навел винтовку на Моисеевну.

С виду буяны выглядели вполне прилично — чисто выстиранные гимнастерки, до блеска начищенные сапоги. У каждого за плечами туго набитый мешок. И откуда вывалились?

— Ребята, мест нет, — просительно сложив ладони, увещевала их Зина-проводница, — вагоны все переполнены. Ну правда, под завязку! Ну, что ты будешь делать?

— Ничего, на крыше доедем! — рявкнул один. — Не баре! Мы вон Берлин взяли! А тут что?

Он первый закинул мешок наверх, полез по перекладинам. Остальные двинулись за ним.

— Тебе уголь выписали? — тихо спросила Моисеевна у Нади.

— Да.

— Грузим и едем. Быстро, — она опасливо подняла глаза на крышу.

Впрочем, новенькие были заняты устройством и не обращали на начальницу поезда никакого внимания.

Наконец поезд выдохнул клубы белого пара, зарычал. Станция Селенга медленно поплыла назад. В этот момент уровень воды в стекле котла резко качнулся. Надя, напряженно смотревшая за приборами, приоткрыла клапан, пуская в раскаленные недра живительную струю воды. Теперь главное было смотреть на манометр — не допустить перебора или недобора. В эти минуты она даже дышала в такт котлу.

И вдруг сверху послышались грубые крики. В самом поезде — беготня и странные звуки, похожие на истерику.

— Иди глянь, — не оборачиваясь, сказала машинист Кондратьева.

Надя метнулась в первый вагон. А там все сгрудились около распахнутых дверей и окон. Ядовитые ухмылки бродили по лицам. Кто-то откровенно посмеивался, кто-то отпускал сальные шуточки. С крыши летела брань и улюлюканье:

— Разгонись да не убейся!

— Давай-давай, может, похудеешь!

За вагоном бежала толпа деревенских женщин. Платки сбились набок, серые халаты, душегрейки нараспашку.

— Гриша, вернись! — кричала молоденькая краснолицая селянка.

— Степочка, ты же там замерзнешь! — чуть не плакала женщина постарше.

— Ты куда, мой милый? — голосила полная тетка, задыхаясь от бега.

— А нечего нас работать заставлять! — заревел кто-то с крыши.

Та, что бежала последней, вдруг переменилась в лице:

— Да как же не работать? Тебе трудодни-то нужны?

— А зачем? Я победитель! Военный! И нечего на мне ездить!

— Да! — заволновались мужики в вагоне. — Они отдых заслужили! Еще чего — работать! Придумали тоже! А если опять война, а?

Поезд начал набирать ход. Женщины бежали все медленнее. Одна споткнулась, упала, вскочила и снова побежала. Другая рвала на себе платок.

— Бабоньки! — бегущая толпа вдруг разом повернулась к той самой, последней. — Да это ж она, председательша, во всем виновата!

Последнее, что увидели пассажиры — как женщины надвигаются на виновницу разлуки с солдатами. И та бежит, но уже не за поездом, а от своих.

Надя закусила губу и отвернулась.

Она поспешила в будку машиниста — следить за манометром и помогать Кондратьевой переключать рычаги. Пока не пройдены первые три версты, они с ней полностью погружены в управление. Потому что одно неверное движение, и состав может попятиться назад, лечь на бок, застыть на подъеме. А за это, как говорится, по законам военного времени...

— Чего было? — не отрываясь от дороги, поинтересовалась Кондратьева.

— Да… — Надя коротко рассказала.

— Да уж, тяжело им придется, — хмыкнула Кондратьева, — работы сейчас непочатый край.

— Привыкнут со временем.

— Привыкнут. Только прежними уже не станут. Знаешь, я в детстве думала, что все люди — люди. А тут, как насмотрелась на их выкрутасы… какие они на самом деле жестокие.

— Нин, да они не всегда же такими были, — возразила Надя.

— Да, на войне по-другому не выживешь, — прищурилась машинист, вглядываясь в полотно.

— Мне тут один объяснил: если бы люди такими не стали — не победили бы. Помнишь парнишку в Свердловске? Он еще украл что-то у Моисеевны?

— А, помню, — отозвалась Кондратьева, — Моисеевна тогда так ругалась! А солдаты проснулись, взяли вора за шкирку и прямо на ходу из поезда выбросили. И опять спать легли, как ни в чем не бывало.

— Ой, у меня тогда волосы дыбом встали, — призналась Надя. — Вот тогда мне и сказал один из них: «Другие люди бы не победили».

На станции Карымская их паровоз, украшенный портретом вождя и красными флагами, встречала целая восторженная толпа, преимущественно из женщин.

Солдаты оживились, многие перед выходом прихорашивались — где форму поправят, где сапоги почистят.

Из репродукторов полилась бодрая мелодия «Прощания Славянки». Бойцов обнимали, дарили цветы, благодарили за Победу. Приглашенные фотографы щелкали счастливую встречу не переставая.

— Моя ты красотулечка! — растрогался одноглазый солдат из пятого вагона, когда одна из встречающих вручила ему небольшой подарок. — Давай и с тобой сфотографируемся на карточку!

— Давайте, — радостно улыбнулась девушка, — а потом милости просим к нам в гости!

— Ой, да мы бы с удовольствием, — загалдели солдаты, — только бы от поезда не отстать!

— Мы здесь несколько часов стоим, успеете, — сказала Надя, проходя мимо.

— Добро! — радостно блеснул на нее уцелевшим глазом солдат. Он уже позабыл, что когда-то обозвал белокурую девушку «немкой».

Назад к поезду она решила пройти другим путем, через последний вагон, чтобы не протискиваться сквозь толпу. Многие ушли в гости к местным. Но многие остались здесь — отплясывали, играли на гармошке. Кто-то уже принял самогонки, принесенной встречающими. Кто-то до кого-то уже пытался докопаться — вот-вот начнут кулаками махать.

Эх, сейчас бы надеть новое яркое платье, да нацепить блестящие бусы на шею, туфельки на каблуках. Да побежать на танцы в парк или клуб, как до войны было. И чтобы крутили "Рио-Риту" или "Я возвращаю Ваш портрет". Но на ней военная форма, которая уже не отстирывается от угольной пыли. Кирзовые сапоги не по размеру. И вечное напряжение во всем теле.

У последнего вагона Надя споткнулась. Буквально — зацепилась сапогом за рельс, едва не упала.

Потому что увидела руки.

Знакомые руки — с длинными пальцами. С табачными пятнами на указательном и среднем. Они сворачивали самокрутку из газеты. Тем самым жестом — приминая кончик тремя пальцами. Надя смотрела на эти руки и не могла поднять глаза выше.

А когда подняла — не узнала.

Высокий, худой, темные волосы с серебристыми нитями на висках зачесаны назад. И лицо… лицо усталое, жесткое, с морщинами, которых раньше не было. И только глаза — голубые, прищуренные от табака и бессонницы, смотрели так же, как тогда, на Романовских лугах в Ивановке, когда она маленькая бежала к нему.

— Папа, — выдохнула Надя, не узнавая собственный голос.

Перед ней стоял Тимофей Иванович Курилов — родной и любимый с детства человек!

Он молчал. Смотрел на нее — на выцветшую гимнастерку, на сапоги, на осунувшееся лицо. И не верил. И видно было, что тоже не узнавал.

Сколько раз за этот год она сама себя не узнавала в зеркале!

— Доченька? Надя? — голос вышел чужой, не свой. — Ты… как здесь?

Она шагнула вперед и уткнулась лбом ему в грудь. Потому что ноги вдруг перестали держать. Он обхватил ее за плечи. Грубыми крепкими пальцами впился в гимнастерку. Надя вдохнула — махорка, пот, железо. И чужой запах войны.

— Жива, здорова, — пробормотал отец, похлопывая ее по плечу, — это самое главное.

Надя всхлипнула, отстраняясь и сжимая его руку — оказывается, она давно забыла, какая теплая у отца рука!

И уж этот момент — встречи с отцом в переполненном поезде, идущем с фронта, — она точно расскажет своим детям и внукам!

— Тебе разве мама не писала? Нас от техникума направили в отряд. Я уже год как на поездах служу.

Она достала удостоверение. Он взял, посмотрел, поднял глаза:

— Да как же? Когда ж ты успела…

— Стать взрослой? — поняла Надя. — Сама не заметила, как…

Ей вдруг вспомнился недавний сон, где она бежала через луг с одуванчиками — прямо к отцу, стоявшему у лошадки. Да, еще так недавно она была маленькой девочкой!

— А письма, сама знаешь, как в войну ходят… ходили, — поправил себя отец, — но скоро все по-другому будет, война ведь закончилась. Да нам еще повезло, на Дальнем Востоке войны не было. А сколько разрухи по всей России. Да что тебе представлять? Сама все видела.

— Да, — тихо сказала Надя, — следующая станция Шимановская, представляешь? А оттуда рукой подать до дома. Ты ведь домой едешь? Демобилизовался?

— Да пока не знаю, — отец нахмурился, — говорят, могут дальше отправить. Добивать японцев. Надо же и с той стороны войну заканчивать.

— Ох, и нам так говорят. Будем еще возить солдат в Манчжурию. А потом оттуда — домой. Та война ведь недолго продлится. Как думаешь?

— Кто ж знает? — отец достал кисет, высыпал на ладонь махорку. — Знаешь что-нибудь про наших?

Надя кивнула.

— Зоя где-то в Сибири живет. Эвакуировалась из Минска, с двумя детьми вышла в сибирском городке, да там и осталась. Люба по школам мотается. Помогает матери с мальчиками.

— А маленький Саша? Он же такой еще… — отец прищурился от выдыхаемого дыма. — Он же такой маленький еще.

— Не знаю, папа. Я сама его пару раз всего видела.

Рядом замедлили шаг двое солдат.

— Тимофей, пойдешь с нами? — кивнул один на толпу. — Там самогонки море!

— Да я попозже. Идите сами.

Второй усмехнулся, подмигнул — решил, что товарищ флиртует с молоденькой фронтовичкой.

А Надя смотрела на отца и понимала, он хочет другой встречи после войны — в уютном доме, в кругу родных. Не нужны ему пляски на станциях. Для него центр мира там, где жена и дети.

— Может, попробовать перевести тебя в первый вагон? — робко спросила она. — Ко мне поближе?

— Нет, что ты? Я тут со своими однополчанами, привыкли уже, — в глазах Тимофей Ивановича заискрилась улыбка.

— У тебя есть еда? Ты не голодный?

— Да все нормально, не переживай, — опять обнял ее отец.

Тут как раз вернулись те двое.

— Тимофей, держи, — один из солдат протянул товарищу кусок каравая, — местные угостили.

Отец разломил каравай пополам, протянул дочери. И они еще долго стояли разговаривали, до самого отхода поезда.

Состав тронулся, когда над весенней землей сгущались сумерки. Следующая станция ожидалась Шимановская, а оттуда до дома — рукой подать.

Глава 20. Восемнадцатая серия. "Тигренок на приборной панели"

Владивосток, май 1946 года

Солнце – удивительно яркое – слепило сквозь неплотную шторку купе, превращая пыль в воздухе в золотое марево. Люба сидела у окна, слегка отодвинув край грубой ткани, и с опаской смотрела на новый для нее город. Владивосток! Сколько приходилось слышать об этом портовом, полукриминальном логове.

Даже в Китае, в городе Дальнем, где она жила с мужем – военным летчиком, и то судачили. Якобы наводнен этот город всяким портовым отребьем, бывшими контрабандистами. Огромный, шумный, хриплый город. Везде темные переулки и ветер. Всегда ветер.

Люба поежилась. В коридоре сидят, охраняя, четверо адъютантов. Эти молчаливые фигуры в гимнастерках служили ее тенью. Лишь изредка кто-то один из них мог выйти по своим делам.

Поезд мирно стоял у перрона. Грохот колес давно стих, сменившись многоголосым гулом толпы. Стоянка целых два часа. Потом состав медленно тронется на север, в сторону Хабаровска. И так хочется выскочить наружу, что-то рассмотреть, что-то купить. Да и вообще прогуляться. На любой другой станции именно так она и поступала. А сколько их было, этих станций, за неделю пути!

Но не здесь! Лучше она будет сидеть, будто приклеившись к сиденью…

— Любовь Тимофеевна, простите, — прервал ее мысли один из сопровождающих, — приказ изменился. Нам только что передали сообщение от Михаила Самуиловича…

От Миши? Люба вскочила.

— Что передали? Что случилось? Какой приказ изменился? Я же еду к родителям в Лондоко! Совсем немного осталось.

— Михаил Самуилович на двое суток прилетел во Владивосток, — ответил адъютант, — велел доставить Вас на аэродром.

Сердце ухнуло. Скоро она увидит Мишу!

— Вот так новость! А где здесь аэродром? — растерянно оглянулась она на окно. — Далеко?

— Да, придется ловить попутку.

— Но прямо сейчас я не могу! — голос Любы стал тонким от волнения. — Мне надо одеться, привести себя в порядок!

Она уже неделю в поезде! Вся в дорожной пыли! Нет-нет, перед мужем она предстанет при полном параде!

— Хорошо, приводите, — смущенно улыбнулся солдат и хотел выйти.

— Подождите! — скомандовала Люба. — Давайте так сделаем. Пусть один из вас принесет мне тазик с теплой водой. Другой остается у двери. И двое идут искать машину. И чтобы она стояла совсем недалеко отсюда. Как вам план? Годится?

— Так точно, — козырнул адъютант и побежал исполнять.

Так — Люба уперла руки в бока, моментально составляя в уме ход реализации. Первым делом вымыть голову. Затем высушить и уложить. Дальнейшие действия предельно ясны.

Приподнятое настроение овладело ею полностью. И уже через полчаса она напевала «Капитан-капитан, улыбнитесь» и довольно рассматривала себя в зеркале. «Коки» — валики надо лбом — спереди, остальная масса волос начесана у корней для объема. Брови аккуратно выщипаны с легким изломом. Ресницы накрашены тушью.

Люба достала из сумочки металлический тюбик, пахнущий розами, и умелым движением провела по губам алой помадой.

Поглядывая на часы — не хватало еще уехать вместе с этим поездом, не повидавшись с Мишей, — она натянула шелковые чулки и обулась в свои лодочки на устойчивом каблуке. Так, теперь осталось надеть модное платье в горошек с отложным накрахмаленным воротничком. Да, и еще короткий жакет-«болеро» с приподнятыми плечами. Во Владивостоке ведь постоянно дуют ветра. А простывать в ее планы как-то не входит.

Натянув трикотажные перчатки и застегнув на шее тонкую нить искусственного жемчуга, Люба вышла из купе. Впереди шел адъютант, показывающий дорогу. Те, что сзади, тащили ее багаж.

Прямо у выхода из вокзала стоял «Виллис» с помятым крылом. Водитель — сухопарый парень с полными губами и карими цепкими глазами — взглянул на Любу с понимающим любопытством.

Они обменялись приветствиями, и Люба забралась на сиденье рядом с ним — жесткое, обтянутое брезентом. Внутри пахло бензином, пылью и почему-то сухими пайками.

— О, а тут только вдвоем можно, — услышала Люба голоса сзади, — ладно, тогда вы на другой попутке! Давайте, там увидимся!

Мотор рявкнул — и город рванул навстречу. Центральные улицы мелькали вывесками, старыми особняками с облупленной штукатуркой. Редкие прохожие при виде военной машины отворачивались или, наоборот, любопытно тянули шеи.

Поворот — и вот уже в лицо дохнуло морем. Не южным ласковым. А суровым и серым, колотившемся о пустынную набережную.

Парень за рулем молчал, глядя на дорогу. И Люба лихорадочно стала придумывать, как бы его разговорить. Ведь так хотелось узнать подробности об этом новом для нее городе!

Тут она случайно перевела взгляд на приборную панель. Там, на резиновом коврике, у переключателя привода, сидела маленькая деревянная фигурка. Тигренок. Полосатый хищник, вырезанный с удивительным мастерством: уши чуткие, спина упругая. Она узнала этот почерк мгновенно! Такие же точеные лапы, такая же хитрая усмешка на морде были и у ее детских игрушек. И изготавливал их ее отец, Тимофей Иванович!

— Леонид! — перекрикивая грохот мотора, крикнула она. — Откуда это?

Водитель мельком глянул на игрушку, и взгляд его потеплел.

— А, это мой талисман. Моя первая игрушка. Мне его один солдат подарил. В детстве. В двадцать втором году.

— В двадцать втором? — Люба не поверила ушам.

— Ну да. Когда отсюда белогвардейскую шушеру прогнали. Маме стало плохо на улице, двое солдат ее домой принесли. А один солдат…

— Подождите, а как он выглядел?

— Ну, я конкретно не вспомню. Мне три года было. Помню только, как хороший дядя в шинели протянул мне этого зверька. Сестренка моя, может, и больше помнит. Но она закончила институт и уехала.

Люба взглянула на Леонида, на тигра. Город, который только что казался огромным и враждебным, вдруг сузился до размеров этой игрушки.

— Как тесен мир, — пробормотала она, — Вы знаете, почему-то мне кажется, тот солдат — это был мой папа.

— А что, все может быть! Мир еще как тесен, — хмыкнул водитель, ловко объезжая выбоину, — особенно у нас здесь. Народу-то мало. Раз в десять лет увидишь всех и каждого. Говорят, на этом месте люди никогда не жили. Это их земля была, тигров.

— Да?

— Да, тут тайга была, и тигры бродили — огромные полосатые кошки. А городу еще ста лет нет. А Вы что же, ни разу здесь не были?

— Нет.

Они выехали на шоссе, вдоль которого тянулись серые, приземистые строения. Аэродром, видимо, был уже близко. Люба слышала, как пролетают в воздухе самолеты, как воют их моторы.

Любу больше потряхивало не от ухабов на дороге. А от волнения, что совсем скоро она увидится с Мишей.

— А Вы как войну пережили, Леонид? — спросила она. — Тут, говорят, спокойно было?

Парень помолчал. Дорога была разбитой, машину подбрасывало. Пальцы его на металлическом руле побелели.

— Почему, угроза-то была, тут Япония рядом совсем. Все ходили окопы рыть. Даже в городе. Даже там, где Покровский храм стоял.

— Стоял? Сейчас его нет?

— Нет, конечно. Я мальчишкой был, когда его взорвали. Даже у нас на Эгершельде слышно было. Отец у меня надорвался на рытье окопов. В сорок втором не стало его. А в сорок третьем брат младший, Володя, под суд попал. Он сапожником работал, ну и повздорил с бабой одной. Ударил ее «лапой» железной. На заседании ему судья говорит: «Ну, что скажешь?». А он встал, руки по швам: «Отправьте меня на фронт, товарищ судья». Отправили. В Ленинград. Через месяц — похоронка.

Люба вскрикнула.

— Что ж, не он один такой, — голос Леонида был ровный, страшным своей обыденностью, — да только мать вынесла во двор все иконы и топором порубила.

— А Вы до сих пор не демобилизовались? — Люба имела в виду «Виллис» и военную форму собеседника.

— Пока нет. Служу водителем полковника СМЕРШа.

— Как же Вы туда попали?

— Случайно. Тогда смершевцы по частям ездили, людей искали. А нас в строю человек двести. Полковник прошел вдоль строя, возле меня остановился. «Пойдешь ко мне». Потом, в штабе, мне сказали, что я паренек неглупый. И самое главное — язык за зубами умею держать. Да это понятно. «Болтун — находка для шпиона» — это каждый с детства знает.

— Интересно в таких войсках служить?

— Конечно. В сорок пятом в Китай ездили. Атамана Семенова брать. Того самого, чьи банды в Гражданскую разгромили. Когда сюда его везли, он все нам твердил, что не сбежит. Старый лис. «Куда же я сбегу, сынки? Здесь моя родина». Но мы ответили, что никакие не сынки ему. И родина его не здесь. А там, у кого он холуем был.

— Да уж, эту погань не жалко, — согласилась Люба, — сдали его куда надо?

— Конечно. В НКВД и сдали, как положено. И поехали дальше. Я тогда, — Леонид неожиданно улыбнулся, и лицо его из каменного сделалось мальчишеским, — заехал на станцию Первая речка. Машенька там работала. Всю войну на санитарном поезде проводницей. Раненых возила. Я посмотрел на нее, — голос его вдруг стал хриплым, — и пропал.

«Интересно, о чем он вдруг так задумался?» — с любопытством рассматривала Люба просветлевшее лицо водителя.

А у него опять плыла перед глазами та незабываемая сцена. Он будто снова видел, как зашел в управление станции с бумагами. И вдруг увидел склоненную в углу над раковиной девичью фигурку в простом платьице. Девушка с упоением мыла волосы, что-то напевая негромко. Плескалась вода. Да, в походных условиях любой возможностью пользовались, чтобы помыться. Он уже собирался отвести взгляд от ее стройных ножек, но тут она сама вдруг резко выпрямилась, тряхнула мокрыми волосами. И в лучах, падающих из окна, русые блестящие волосы легкой волной рассыпались по плечам. Ослепительные брызги разлетелись по всему помещению. Потом она повернулась, и Леонид застыл. Большие голубые глаза смотрели прямо на него. А он стоял, пораженный. В памяти всплыли рассказы учителей об античных богинях красоты, которые выходили из пенящихся волн…

— Так Вы женаты? — уточнила Люба.

— Больше года уже. Сын у нас.

— Ну, и хорошо, что все хорошо.

— Поначалу трудно было, — признался Леонид, — мать моя не приняла невестку. То спать нам не давала ночами. То ругала ее почем зря. То как-то табуреткой в Машу запустила.

— Боже мой…

— Да, голову рассекла. Маша мне и говорит: «Уедем ко мне на родину, в Ленинградскую область». Собрались уже. Так мать пошла к моему полковнику и сказала, как отрезала: «Если отпустите их, я на рельсы лягу. У меня сын один остался».

— И он не отпустил? Послушал ее?

— Не отпустил, — покачал головой Леонид, — а потом мать взяла и сама уехала. К сестре моей. А мы остались. Что поделать?

«Виллис» резко свернул, и Люба увидела странную колонну людей. Полосатые робы, бритые затылки. В машину проник запах немытых тел и горелой земли. А вот и конвоиры с овчарками.

Люба вжалась в сиденье, хотя люди брели молча. И смотрели себе под ноги, в пыль майской дороги.

— У нас тут пересыльная тюрьма, — пояснил Леонид, заметив ее испуганный взгляд, — вон их управление. А там бараки. У станции еще психушка для них есть. Но мы туда не поедем. Вам ведь на аэродром?

— Да.

Вскоре Люба увидела широкую ровную улицу. И небо над ней показалось таким чистым, огромным, прозрачным. Продутым майским ветром.

На бетонном поле аэродрома — серебристые тени истребителей, похожие на акул. И человек, бегущий прямо к ним — Миша в летном плаще.

Он распахнул дверцу, схватил Любу за руку, притянул к себе, не стесняясь чужих взглядов. А потом повернулся к водителю.

— Спасибо, брат! Выручил! Слушай, а отвези нас в город. В ресторан «Челюскин». Заплачу, сколько скажешь!

— Ну вы даете, — хохотнул Леонид, — туда-сюда катаетесь. Ладно, поехали!

Адъютантов с багажом оставили на Второй речке. Здесь, возле военного аэродрома, стояло и здание управления, и домики для летчиков. Разместятся.

Леонид лихо развернул машину. Летчик и его жена, сцепив пальцы, сидели сзади, а «Виллис» снова летел к бухте.

— Мы его «Челюскиным» не называем, — сообщил Леонид, дымя папиросой на ходу, — мы по-старому говорим — «Версаль». Его еще до революции один купец для своей дочки построил, чтобы она как во Франции жила. Там и кабаре было, и хрусталь, и музыка. Кстати, справа — Амурский залив. Эх, все мое детство на его берегах прошло! А на набережной какая красота! Обязательно туда сходите. Возле стадиона, увидите. Там и кипарисы высоченные стоят. И наверху беседки каменные, полукруглые с колоннами.

Люба с мужем смотрели через окно на залив. Вода сейчас была свинцовой, а горизонт дрожал в мареве.

Наконец, машина остановилась у ресторана. Здание с лепниной, с колоннами, с огромными окнами. Казалось, оно пахнет историей и старыми деньгами.

Михаил помог Любе выйти. И, уже стоя на крыльце, она вдруг порывисто обернулась и сказала Леониду, задумчиво глядящему им вслед:

— Спасибо Вам! И берегите свой талисман, — она кивнула на фигурку тигренка, уютно примостившегося на приборной панели.

Потом Михаил увлек ее вовнутрь. Там, под высокими сводами, пахло духами и дорогим табаком. Граненые бокалы отражали огни люстр. Негромкая джазовая музыка текла меж нарядных столиков.

Они устроились за столиком у окна. Люба разглядывала открывшийся невероятный вид на бухту, носившихся над волнами чаек, пришвартованные суда. И одновременно любовалась сильными руками мужа, ловко разливающими вино в бокалы.

— Нет, я не буду, — с загадочной улыбкой сказала Люба, выставляя ладонь.

— За встречу, — подбодрил ее Миша, — ведь это счастье, что мы сейчас смогли увидеться! Кто знал, что удастся вырваться?

В его глазах, усталых, но веселых, Люба читала все: и счастье, и боль, и силу любви, и страх разлуки.

— Не буду я пить, — с улыбкой повторила она, хитро взглянула на него, — я жду маленького.

— Что? — Михаил замер. — У нас будет сын?

— Не знаю, — пожала Люба плечами, — может, дочь.

— Боже! — счастливо выдохнул он. — Люба, за это же точно надо выпить!

И осушил свой бокал.

— М-м, как вкусно, — похвалила Люба салат из крабов, — попробуй.

Проходивший мимо официант вклинился в их разговор:

— У нас в городе этого добра навалом, — он даже выпрямился от гордости, — пойдете гулять по городу, обратите внимание.

— Что вы говорите? — у Любы в голове уже складывалась картинка, как она привезет гостинцы родным в Лондоко, и как там все придут в восторг от деликатесов. — И купить можно?

— Конечно, — официант поставил поднос с посудой на соседний пустующий столик, — в Чуринском. На Светланской, рядом с кинотеатром. Сходите! Там и лотки стоят с красной икрой — разные виды по разной цене. И консервы с крабами — пирамидкой на витрине выложены. А если хотите набрать свежих крабов, подымайтесь на Суйфунскую, там базарчик увидите. И грузовые с откинутыми бортами, полные свежих крабов. Да, люди подходят, берут и тащут их прямо за клешни домой. А еще там продаются мелкие вареные яблочки, мы их называем райскими. Откуда-то привозят их, то ли из Николаевки, то ли еще откуда. И бабушки продают в стаканчиках. Сладкие, вкусные!

"И яблочек с собой набрать!» — мысленно потирала руки Люба.

— Спасибо, сходим обязательно, — кивнул Михаил и опять повернулся к жене, — слушай, а тебе танцевать-то хоть можно?

— Ну, я же не хрустальная ваза, — усмехнулась Люба, — мне все можно. Но не все!

— Да уж, женская логика.

Молодые люди посмотрели друг на друга и поняли, что думают об одном и том же. О том, что пролетят эти два дня, как истребитель над Приморьем. А потом Миша улетит. Люба поедет дальше на север, в сторону Лондоко. А потом она вернется в Дальний. И уже там будет ждать мужа из полетов. И отдыхать мыслями, разбирая, смазывая и вновь собирая его табельный пистолет. Все удивлялись этой необычной привычке. Никто из офицерских жен так не делал. А для Любы возиться с пистолетом почему-то было любимейшим занятием.

Биробиджан, июль 2025 года

— Получается, твои предки по маминой линии опять встретились с Куриловыми? — обернулась Дина на Ирину Игоревну.

— Получается, так, — ответила она, не сводя глаз с экрана, по которому бежали документальные кадры послевоенного Владивостока, — вот уж не думала!

— А они когда-нибудь говорили, что были раньше знакомы?

— Нет.

Людмила вмешалась в разговор:

— Девочки, ну вы сами подумайте. Столько лет прошло. То они виделись в двадцать втором с Тимофеем Ивановичем. Теперь в сорок шестом с Любой. А потом опять через много лет. Забыли просто, да и все.

— Разве такое можно забыть? — пожала плечами Ирина Игоревна. — Но я согласна с тем, что мир тесен. А у нас на Дальнем Востоке тем более. Территория большая, людей мало. Правильно мой дед сказал — раз в десять лет все со всеми встречаются.

Разговор плавно перетек в другое русло. Путешественницы принялись обсуждать, какой наряд был на Любе, какую прическу на этот раз она себе соорудила.

— А у вас в городе так до сих пор и продаются крабы? — поинтересовалась Люда. — В таком же изобилии?

— Что ты? — рассмеялась Ирина Игоревна. — Сама удивляюсь. Оказывается, после войны было крабов навалом. Но такого давно уже нет. Крабы, в основном, идут на экспорт — за границу. У нас они, конечно, тоже продаются, но по бешеным ценам.

Глава 21. Девятнадцатая серия. "Часы в вате"

Лондоко, июнь 1946 года

Для Натальи особенным удовольствием было в эти дни — встать раньше всех. Первым делом вымыть полы, стараясь не шуметь и никого не разбудить. Потом во двор, по мокрой траве пробежаться в огород. Набрать свежей зелени и ягод. В эти часы темнота отступала, небо начинало светлеть. Но вокруг еще стояла абсолютная тишина, ни единого звука. Будто самого времени больше не существует.

Прям как будто провалились куда-то в вату все часы. И не тикают больше. И весь мир еще спит. И никто не проснулся. Только она одна наслаждается началом очередного счастливого дня.

Наталья возвращалась в дом, аккуратно поправляла скатерть на столе. Если хоть что-то не устраивало, стелила свежую. Выкладывала в миску вымытые овощи и зелень. А еще — банку консервов с крабами, привезенными Любой из далекого города. Сердце замирало от счастья — все дети под одной крышей! Бывает же такое!

И Зоя здесь гостит. Да не одна, а с маленькими Мирой и Толей. И франтиха Люба приехала из Дальнего. И у Нади так получилось, что между рейсами смогла побыть дома. И даже Петя, которому в этом году исполнилось восемнадцать, не ушел в армию. Про остальных мальчиков и говорить нечего.

Подросток Коля закончил семилетку и уже вовсю работал шофером в леспромхозе. В прошлые года, когда он только начинал ездить, приходилось что-нибудь подкладывать под ноги и на сиденье. Но теперь вроде ноги до педалей достают.

Дима пойдет осенью в шестой класс, а Саша в первый…

— Жимолости всем хватит? — вывел ее из блаженной задумчивости хриплый спросонья голос.

У двери стоял Тимофей в исподнем.

— Да хватит, хватит. Если что, у соседей спрошу, — ответила Наталья и вдруг привычно нахмурилась, — а ты чего это, куда намылился, не одевшись? Опять за махоркой своей? Куришь, как не знаю, кто! Мог бы уже и поменьше дымить! Все же не молоденький козлик!

— А… — начал было Тимофей.

Но тут откуда-то из глубины дома послышались звонкие, радостные, будто умытые утренней росой, девичьи голоса.

— Кто, папа? — Надя повисла у отца на шее. — Да он же самый молодой и красивый!

— Мамочка! — Люба прильнула к Наталье. — Ты чего, опять полы вымыла? Ну, я же так хотела тебе помочь, и опять проспала!

— Ладно, успеешь еще, — материнская душа опять расцвела от счастья, даже петь захотелось.

Загремели по дощатому полу мальчишечьи босые ноги.

— Ой, завтрак! — потянулся Саша к миске с ягодой.

Наталья легонько хлопнула его полотенцем:

— Сначала иди умойся, потом за стол, понял?

За завтраком было шумно, весело — как обычно. Не сразу и заметили, что дверь отворилась.

— Доброго дня вам всем, — на пороге стояла соседка, девушка лет тридцати, не больше. Она смущенно переминалась с ноги на ногу. Теребила в руках снятый с головы старенький серый платочек.

— Я сказал, не поеду, — быстро стрельнув в нее глазами, отрезал Тимофей, — у меня дети в кои-то веки дома! Я ж тебе еще утром сказал!

— Ох, и противный с годами стал, — тихонько вздохнула Наталья, — а ты проходи, Катя, садись с нами за стол. Видишь, у нас все дома сегодня.

— Да, — подхватила Люба, — проходите, садитесь с нами.

Но девушка продолжала топтаться на пороге. И за столом повисла неловкая тишина. Все смущенно молчали, заметив в глазах соседки выступившие слезы.

На окнах колыхнулись занавески — это опять открылась дверь. Рядом с Катей появился пожилой щуплый мужичонка в робе, кирзовых сапогах и кепке.

— Тимофей, я вот тебе махорки принес…

— Да что, у меня своего самосаду нету, что ли? — рявкнул хозяин дома.

— А газетки для самокрутки? — с видом змея-искусителя протянул сосед целый ворох. — Всегда ж надо!

Тимофей недовольно поморщился:

— Да ты знаешь, сколько езды до города? Да по такому бездорожью! Вчера вон дожди какие прошли! Ты хочешь, чтоб мы там застряли на полдороге, да? И ночевали прям там же?

— Ну, ты ж опытный шофер, не застрянешь, — робко вставил сосед, — а ей так надо, так надо в город! Бабы говорят…

— Да слышал я, что бабы говорят! — Тимофей вскочил со стула и загремел так, что дети невольно заткнули уши. — Этой они одно говорят, а другим другое! А, может, специально выдумывают! А я думаю, что не он это! Не Иван! На Ивана похоронка пришла еще в сорок первом! Ну, ты, что ли, это не понимаешь? Кто-то что-то ляпнул, не пойми что, а мне машину гонять в такую даль?

— Ладно, я пешком пойду! — со слезами в голосе воскликнула девушка и повернулась уходить.

— Да подожди, может, еще уговорим, — пожилой сосед ухватил ее за рукав и опять повернулся к Тимофею. — Я тоже думаю, что это никакой не Иван. Но люди видели в городе очень похожего человека. Все ж может быть! А вдруг и правда Иван? Просто не хочет домой возвращаться? Может, контузию какую получил да ничего не помнит. А может, — сосед опасливо покосился на Катерину, — семью другую завел.

— Что-то маловероятно, — засомневалась Наталья, — если бы Иван остался жив, неужели бы не захотел родных повидать? Ну, а если и правда каким-то чудом выжил, но живет теперь с другой семьей в городе, то на черта он такой нужен? Ехать еще разыскивать…

Зоя вдруг резко отвернулась и беззвучно зарыдала. Только плечи ходуном заходили. Люба кинулась к ней:

— Ну, что ты, сестренка? Вернется Арон, вот увидишь, вернется!

— Ага, уже год как война закончилась, а его все нет, — судорожно выдохнула Зоя, поднеся к заплаканным глазам платочек.

Надя вынула из кармана папиросу. Привычно помяла в пальцах. Прищурившись, чиркнула спичкой, закурила.

— Ну, ты еще давай выдумывай! — прикрикнула на нее Наталья. — У нас в семье женщины вон никто не курит!

— Ладно тебе, мать, — урезонил ее Тимофей, — она, может, потом бросит. А сейчас ей надо. На войне все же побывала.

— А ты! — весь гнев Натальи переметнулся на мужа. — Моду взял психовать, ругаться! А я сиди, нервничай!

— А чего тебе нервничать-то? — перешел Тимофей на миролюбивый тон и сел на свой резной стул. С недавних пор завел он такую моду, что на этом стуле во главе стола сидит только он.

— А зачем ты вчера той девчонке сказал, что не воевал? Представляете, вчера девчонка приходила в управление, спрашивала. А он ей и отвечает: «Да, конечно, не воевал!». Не мог ответить, как человек? Что да, мол, воевал?

— А чего она такие вещи спрашивает? — Тимофей сидел весь пунцовый. — Как может быть, чтобы казак и не воевал?

Петя резко встал из-за стола.

— Бать, давай я отвезу Катерину в город. А то люди стоят, ждут, — мотнул он головой на топчущихся соседей.

— А чего это ты? — ревниво взглянул на него Коля. — Я тоже могу!

— Ладно, втроем тогда поедем, — согласился, наконец, Тимофей, — машину толкать будете, если застрянет. Только не прямо сейчас, поесть хоть дайте.

Через открытые двери в комнату властно заглядывало солнце, щедро бившее в окна спален. В золотистых лучах танцевали пылинки. И воздух становился густым и сладким, как разогретый мед. Из открытых форточек доносились звуки кузнечиков, мирно воркующих голубей.

Петя с тревогой поглядывал на Зою, которая сидела с распухшим от слез лицом и обнимала притихших детей. Дождавшись, когда соседи ушли — договорились, что Катерина будет ждать возле своей калитки, — он пересел к старшей сестре поближе и сказал:

— Сестренка, ты больше не плачь, хорошо? Вернется твой Арон!

— Да откуда ж нам знать? — грустно посмотрела на него Зоя, однако, лицо ее неуловимо просветлело. — Война эта поганая закончилась, а сколько таких историй, как у соседки вашей. Женщины ждут и ждут, и надеются. А кто вернется, кто нет — кто знает?

— А ты послушай своего любимого братика, — улыбнулся Петя.

— Так, Петр, — недовольно покосилась на сына Наталья, — ты чего это, опять своими видениями занялся? Говорю же, не смей!

— Да я же только своим самым близким предсказываю, — Петя опять повернулся к Зое, — вы обязательно встретитесь. Когда оба уже всякую надежду потеряете.

— Потеряем надежду? — ахнула Зоя. На глаза ее опять набежали слезы. — Так, значит, не скоро это случится?

Петя открыл было рот. Но тут в разговор вмешалась бойкая Люба:

— А что, разве нет каких-нибудь бюро по поиску? Сделай запрос, напиши в Минск! А то сидишь сиднем, ждешь у моря погоды!

Зоя вскинула на нее недоумевающие глаза:

— Какой Минск, если там все разгромлено? Я бы написала, но кому там писать? Всех евреев уничтожили. И где искать эти бюро, даже если они есть?

— Но откуда же Арону знать, что ты с детьми в Нижнеудинске? Он и города такого не знает. Определенно что-то надо делать. В военкомат хотя бы сходи.

— Так, ладно! — поднялся Петя. — Ехать пора! Батя, я пошел машину заводить!

И Наталья невольно залюбовалась своим старшим мальчиком. Высокий, стройный, статный. Волосы темные, почти черные, а глаза голубые — в Куриловых. Весь его облик на первый взгляд — совершенно невозмутимый и хладнокровный. Но мать-то знает, какая сила, какая доброта скрывается за этим фасадом. Ох, будут за ним девки толпами бегать. Но ничего, вот в армию сходит, а заботливая мама за это время подберет ему подходящую невесту. И не будь она Романовской, если отдаст свою драгоценность кому попало.

— Петя, все забываю спросить, — вдруг воскликнула Люба, — а почему тебя в армию-то не взяли? Ты же так хотел!

— Да призыва нет, — раздраженно ответил отец за него, — много народу после войны не демобилизовалось. Твой летчик же тоже еще служит?

— Ну да.

— Ну и вот, армия пока укомплектована.

— Да и ладно, — приостановился Петя перед выходом, — успею еще послужить, ничего страшного. Как раз вовремя туда попаду.

… Скошенные травы у крыльца пахли клевером и дикой мятой. Закат отполыхал, но лавочки во дворе оставались горячими от щедрого июньского солнца. Тимофей с наслаждением дымил своей самокруткой. Наталья присела рядом. Из окон дома вырывались звуки патефона и смех молодежи.

Коля взахлеб рассказывал, как они привезли Катерину в город. Как приехали на станцию. Как опрашивали людей, показывая фотокарточку, а потом колесили по улицам. И в конце концов нашли человека, похожего на погибшего мужа Катерины.

— Мать моя! Нашли? — послышался вскрик Любы.

— Не он? — зазвучал голос Зои. — Просто похож, да?

— Да, но самое интересное, что он никакой не контуженый оказался. И не женатый. И даже память не потерял. В войну не успел жениться, на фронт ушел. А Катерина смотрит на него во все глаза. Ну, похож человек на ее Ивана, понимаете?

— Вот, если бы она ему тоже понравилась! — донесся через окна мечтательный голос Нади.

— Да понравилась, еще как понравилась! — обрадовал Петя. — Она же целую корзину гостинцев приволокла! И приоделась по-праздничному. В общем, привезли мы их обоих!

— Да ты что? — ахнула Люба. — И они прямо к ней пошли? Вдвоем?

— Ну конечно, теперь долго соседку на улице не увидим!

Оконные рамы задрожали от взрыва смеха. А потом резко стих патефон, и Люба звонко отчеканила:

— А давайте споем «Пора в путь-дорогу»!

— Давайте-давайте! — радостно захлопала в ладоши Надя.

«Над милым порогом качну серебряным тебе крылом!» — выводила свои рулады энергичная молодежь.

— Ну вот, сейчас опять свечи погаснут от их пения, — ворчливо покосилась на окна Наталья, — здесь им не Ивановка, электричества нет.

— Зато луна светит, посмотри, как, — Тимофей кивнул на раскидистый тополь у забора, весь залитый серебристым лунным светом.

Где-то высоко в кронах заливались соловьи, как будто спорили с поющими людьми, как будто хотели рассказать волшебную сказку о тех, кто сейчас живет в доме, и о тех, кто появится в этих стенах чуть позже.

— Завтра опять хороший день будет, — счастливо произнесла Наталья, прислоняясь к плечу мужа, — а знаешь, я все смотрю на этот тополь и думаю. Мы ведь тоже с тобой такое дерево посадили и вырастили. Вот эта ветка — Зоя, а та — Люба. А от них маленькие веточки расходятся.

— Да, — ответил Тимофей, обнимая супругу, — как хорошо, что такими молодыми поженились! Слегка за сорок, вся жизнь впереди. А уже такие дети взрослые. И такие все замечательные.

На крыльцо выскочила взъерошенная Надя:

— Пап, ну ты где? Иди, подыграй нам на гармошке!

Тимофей заспешил в дом. И долго еще распевали «Пора в путь-дорогу, дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем! Над милым порогом качну серебряным тебе крылом!». Любимую песню спели и во второй раз, и в третий. И свечи гасли, и снова Наталья их зажигала. А где-то за окнами, в синеве ночи, на самой верхушке тополя, заливались своими волшебными трелями соловьи.

Иркутск, октябрь 1947 года

Арон завороженно смотрел из окна поезда на огромный старый мост, перекинувшийся через крупную Сибирскую реку. Было в этом нечто величественное, мощное, отдававшее вековым суровым холодом. Но, стоило ему выйти из здания вокзала, как он вдруг оказался на какой-то грязной безлюдной улице. И снова на душе стало мрачно и тревожно.

Сколько он еще будет искать свою семью? Увидит ли когда-нибудь любимую Зою, маленькую Миру? И сыночка, рождения которого не увидел, уйдя на фронт. Какой он сейчас? Подумать только, ему уже шесть лет! На кого, интересно, похож? На него — такой же темненький здоровяк? Или пошел в Зоину породу? А может быть, это не сын, а дочка?

Да кто бы ни был. Важно лишь одно — Арон и Зоя должны встретиться. Достойны они, в конце концов, счастья после пережитого ада войны?

И Арон шел и шел, печатая шаг, по этим незнакомым улицам, сквозь пронзительный сибирский ветер и осеннюю хмарь. Шуршали под ногами осенние листья, в воздухе витало ожидание чуда. Чем его встретит этот город? Удастся здесь что-то выяснить или ехать дальше?

Сначала его задержали в армии. Для кого-то война закончилась девятого мая сорок пятого, для кого-то позже. Демобилизовавшись, Арон поехал в родной Минск. Куда ж еще? А там… Лучше бы он этого не видел и никогда не знал. Никого из коллег по депо найти не удалось. Никого из знакомых. Ни одного лица из той счастливой довоенной жизни. Родного дома тоже на месте не оказалось.

Но он ведь солдат, победитель. Смысл стоять на пепелище? Надо искать семью, Зою. Он помнил, что поезд, увозивший родных в эвакуацию, шел на восток, в глубь страны. И Зоя говорила, что постарается добраться до своих родителей. Но где они сейчас живут? С Шимановска уехали, это он знал, но где обосновались?

Вокруг было множество людей, потерявших родных в страшные военные годы. И все искали. Кто как. Кто-то писал запросы в Центральный розыскной центр, там были данные по эвакуированным. Кто-то писал письма с пометкой: «Передать такому-то, эвакуированному оттуда-то» — вдруг повезет, и люди знают такого человека, передадут. Кто-то давал объявления по радио.

Арон первым делом написал запрос в розыскной центр. Оттуда ответили, что состав по дороге разбомбили, и Зоя пересела в другой поезд. Однако, в Новосибирске сошла с двумя маленькими детьми.

Окрыленный, он помчался в Новосибирск. Всю дорогу под перестук колес представлял, как они встретятся. Как потом найдут его родителей. Как счастливо заживут.

Но в Новосибирске следы обрывались. Арон прожил там несколько месяцев. Обошел все предприятия, все управления, все конторы. Не могла же Зоя с двумя детьми не найти работу! Наверняка куда-то устроилась. Но нет, как заковало. Нигде такую не знали и не видели.

Отчаявшись, он пошел на вокзал и купил билеты до Шимановска. Попробует там узнать, куда переехала семья Куриловых. А если и на новом месте не найдет, то поедет в Благовещенск, там тоже есть родственники. Авось, кто-то что-то да знает.

Пока ждал поезд, пока нервно расхаживал по просторному вестибюлю, познакомился с одним машинистом. Тот, признав в парне коллегу-железнодорожника, зазвал его к себе на ужин. И там, в семейной обстановке, люди разговорились, поведали о том, как пережили войну, обо всех тяготах.

— Ой, а я помню одну девушку из Минска, которую ссадили с поезда, — вдруг сказала жена машиниста, — да-да, ее вынесли из товарного вагона с младенцем на руках, а рядом была маленькая темноволосая девочка. Мы их забрали к себе, обогрели первое время. А потом…

— Как выглядела эта девушка? — чуть не подпрыгнул на стуле Арон.

— Да такая… — женщина, как могла, описала людей.

— Это и есть мои! — понял Арон. — Не знаете, куда они поехали?

— Да она пошла искать… ой, точно, теперь вспомнила! Точно, Зоей ее звали, да! Она сказала, что до войны училась в педучилище. А с двумя малышами на руках — самое то в школе где-нибудь работать. Потом она вернулась и сказала, что в городе работы не нашлось, но кто-то посоветовал поискать в Иркутске.

— И что, она поехала в Иркутск?

— Ну да.

— Спасибо! Спасибо вам, дорогие друзья! — Арон уже подскочил со стула, благодарно потряс за руку своего новосибирского коллегу и, в секунду одевшись, побежал на вокзал.

И вот он в Иркутске. И знает, что надо идти в местное районо. Вот только ждет ли там его удача? Или очередное разочарование?

— Ой, опоздали вы, товарищ! — развели руками в районо. — Год назад старое здание сгорело, и все бумаги, все документы погибли. Ничем вам помочь не сможем! Нам, конечно, очень жаль…

Арон не стал дослушивать сочувственные слова и побрел к выходу. Что ж, теперь запасной план. Ехать в Шимановск и искать там.

Взгляд его выхватил очертания того самого старого моста, который он видел из поезда. Что-то неумолимо тянуло его туда. Как будто чья-то властная рука толкала. Ну что ж, перед очередной тряской в очередном поезде он познакомится с этой Иркутской достопримечательностью.

Интересно, есть у этого моста название? Один из прохожих удовлетворил его любопытство:

— Это? Это старый Ангарский мост, товарищ.

Зоя к этому времени уже прошла специальную подготовку, и работала не в садике, а учительницей в школе Нижнеудинска. В тот день за учебниками в Иркутск должен был отправиться на машине директор, но его отвлекли другими важными делами.

— Ничего страшного, потом привезу, — ответил он на вопросы Зои.

— Нет уж, сама съезжу, — ей не терпелось привезти своим ученикам новые, еще пахнущие типографской краской, книжки в переплете.

— Да как же? — беспокоились за нее коллеги-учителя. — Учебники тяжелые, и сколько ехать придется!

— Ничего, — Зоя всегда была легкая на подъем, — как-нибудь справлюсь.

Она вышла из книжного магазина с неудобными тяжелыми стопками, перевязанными бечевками. Поправила теплый шарф, подняла воротник пальто. Посмотрела в сторону вокзала. Потом на очертания старого Ангарского моста. Сколько она уже в Иркутской области, а на этом мосту еще не была! Да, но тяжелые книги… А, ладно! Она сделает всего несколько шагов по мосту. Да. А потом сразу повернет на вокзал.

Осенняя хмарь постепенно сгущалась, окутывая холодным туманом перила моста. Под ногами шуршали влажные коричневые листья.

Шаг, другой. Надо же, какой видный мужчина идет ей навстречу. В длинной серой шинели, в форменной шапке. Она не отводила от него глаз. А он, поравнявшись, вдруг остановился, как вкопанный. Пронзительные черные миндалевидные глаза остановились на ней. Как когда-то, в их первую встречу.

— Зоя? — хриплым голосом произнес мужчина.

— Арон! — перевязанные бечевкой учебники выскользнули из рук, медленно полетели куда-то прямо в ворох шуршащих листьев.

Но они уже не видели разлетевшихся книг, не слышали хлопка о покрытие моста. Шагнув навстречу, Зоя с Ароном утонули в крепких объятиях друг друга. И часы больше не тикали, будто провалились в вату. И не было больше страшных лет разлуки. И не будет впредь.

Глава 22. Двадцатая серия. "Петя"

Биробиджан, июль 2025 года

— Ой, времени уже нет, — спохватилась Дина, — надо идти к дяди Петиным девочкам, они ждут. Я тете Люде Реснянской позвонила. Но они же знаете какие гостеприимные! Все собрались у тети Нины, стол накрыли. И тетя Нина там, и все сестры, и их мужья, и дети. И нас ждут, заждались уже.

— Да, — заторопилась Люда, — уже и выходить пора.

— И я давно готова, — развела руками Ирина Игоревна, — идемте прямо сейчас.

В номер учтиво постучались. Вошел Вячеслав:

— Девочки, вы на такси поедете? Вызвать вам?

— Нет-нет, — категорически отказалась Дина, — лучше пешком прогуляемся. Тем более, тут недалеко.

— Ну хорошо, — улыбнулся Вячеслав, — потом расскажете, как сходили. Я сегодня дежурю, так что увидимся в вестибюле.

Благовещенск, сентябрь 1951 года

Чем дальше Петя шел вглубь леса, тем больше сгущалась тьма. С каждым шагом деревьев и кустарников становилось все больше. Высились они все чаще. Да и выглядели гораздо массивнее. Где-то очень высоко верхушки, с которых даже не долетал шелест листьев, переплетались между собой, закрывая дневной свет. Зеленые, желтые, красные, сухие коричневые листья трепыхались и опадали в такт Петиным солдатским чеканящим шагам.

Осенний лес! Слева, за оврагом, вдруг застучал дятел. Петя невольно пригнулся — настолько барабанная сухая дробь была похожа на пулеметную очередь.

Усмехнувшись, он выпрямился во весь рост и вздохнул полной грудью. Здесь пахло чем-то родным, еще довоенным — грибами, прелыми листьями, сырой свежестью. Поэтому он и любил выполнять такие задания, когда требовалось идти в лес. Запахи города отбивали всякое желание там находиться — вечно несло какой-то рыбой, угольной пылью с пристани Амура.

По листьям вдруг застучали холодные сизые капли осеннего дождя, и парень поднял воротник шинели. Машинально проверил небольшой пакет за пазухой. Там, поближе к сердцу, он носил с собой письма от мамы. Не все, конечно, а только самые дорогие. Те, где она писала о сестрах и братиках. А еще о юной соседке по Лондоко, Нине Чурилиной.

Зоя с Ароном так и жили в Нижнеудинске. Только уже с тремя ребятишками — недавно родилась дочь Люба. Зоя стала заведующей детским домом, Арон — машинистом поездов.

Откуда-то издалека донеслись глухие раскаты грома.

Таким же громом докатилась весть о том, что сестренка Люба развелась со своим мужем-летчиком, вернулась в Лондоко с маленьким сыном Игорем.

Но самое главное, она стала другая. Взрослая. Скрытная. Сначала мама пыталась выведать у дочери, что да как, и почему с мужем не заладилось. Но дочь лишь пожимала плечами и вздыхала:

— Да кто ж его знает?

Потом Надя решила затеять доверительный разговор. Но и с ней Люба не стала откровенничать, сказала только:

— Знаешь, есть темы, которые лучше не затрагивать. Ты же тоже никому про войну не рассказываешь.

И в каждом письме мама делилась тревогами по поводу младших дочерей. Если у Зои была стабильность и благополучие, то у Любы и Нади — сплошные ухабы и выбоины на их жизненном пути.

Не успев вернуться из Дальнего, Люба сразу же уехала в Сибирь в поселение для немцев, учить немецких детей. Маленький Игорь остался в Лондоко у бабушки и дедушки. Однако, не прошло и полгода, как Люба поспешно вернулась, но только для того, чтобы забрать сына. Не могла без него, скучала.

Надя завербовалась работать на Камчатку. Там сошлась с мужчиной и родила дочь Эмму.

«Почему такое странное имя?» — недоумевал Петя в ответных письмах.

«Отец тоже ругается, — досада сквозила сквозь строчки материнского письма, — как мы поняли, Люба рассказывала о своих немецких учениках. И есть там среди них Ганс, Охатэ, Эмма. Вот и понравилось Наде это имя».

Но были и приятные моменты. В конце каждого письма обязательно передавался привет от той самой Нины Чурилиной. И не только привет. Мама любила подчеркнуть, какая она замечательная девушка — спокойная, добродушная, хозяйственная.

И всякий раз, прижимая руку к груди, — к тому самому месту, где хранились письма, — Петина рука согревалась от исходящей теплоты.

Откуда-то со стороны Амура тянуло ветром, и верхушки лиственниц шелестели с металлическим переливом. Что-то зашуршало в зарослях Иван-чая. Барсук — старый, с седой полоской на морде. Даже не взглянув на солдата, зверь проковылял куда-то по своим барсучьим делам.

Дождь стучал по листьям все сильнее. Что ж, похоже, сегодня набрать хворосту для казармы ему не удастся. Очень жаль. По вечерам уже холодно. Но они солдаты, не какие-нибудь неженки.

Петя повернулся и пошел в обратную сторону. Скоро, совсем скоро срок его службы подходит к концу. Совсем скоро он увидит родителей, братиков, маленького племянника и…ее, Ниночку…

— А-айй! — неожиданный женский вскрик, раскатившийся эхом по всему лесу, заставил его замереть на месте.

Послышалось? Откуда тут женщина?

Но крик продолжился мучительным стоном. И Петя, стремительно раздвигая ветки и уворачиваясь от мокрой лещины, хлеставшей по щекам, ринулся на звук.

Выбежав на небольшую поляну, он сразу увидел сидящую на старом пне растрепанную бледную женщину. Охватил взглядом округу — ни диких зверей, ни поваленных деревьев, ни ям, ни капканов. Впрочем, под ворохом опавших листьев многого могло быть не видно.

— Здравствуйте, — Петя подошел поближе к незнакомке.

— Здравствуй, — ответила та и подняла на него бездонные зеленовато-карие глаза.

У парня перехватило дыхание. Женщина не так уж молода — лет тридцать, наверное. Круглое лицо, загадочный взгляд, мелкие кудри надо лбом. Ей бы, наверное, очень подошла одежда в дореволюционном стиле. Хотя даже под обычным темным пальто угадывалась соблазнительная фигура. Высокая грудь, тонкая талия, широкие бедра.

— Это Вы сейчас кричали? — зачем-то спросил Петя, хотя ему и так было ясно, что она.

— Да, решила за грибами сходить, — она говорила медленно, покусывая губы. Голос был низкий, хриплый, как у повидавшей жизнь женщины.

— За грибами? Осенью? В такую промозглую погоду?

Петя смотрел недоверчиво, и женщина вдруг усмехнулась.

— Дай мне руку, Петр, — их ладони крепко сцепились, — я, знаешь ли, ушиблась.

— Вы знаете мое имя?

— Ну, конечно. А ты меня не узнал? Я медиком служу в вашей части. Айй! — поморщилась женщина, наступив на ногу.

Петя старался крепко держать пострадавшую за руку, но она все же неловко оступилась и потеряла равновесие. И он, чтобы не дать ей упасть, второй рукой обхватил женщину сзади. И тут же смутился. Получилось так странно. Они стояли одни в глухом лесу в обнимку. И слышали дыхание друг друга.

Петя вдохнул запах духов, шедший от ее волос и пальто, и почувствовал себя как будто не в сыром осеннем лесу, а в одной из сказок, которые в детстве читали ему старшие сестры.

— Медик? — глухо повторил он. — Нет, не узнал.

— Меня зовут Анна Григорьевна.

— Понятно, — Петя участливо рассматривал ее лицо, оказавшееся совсем близко. Так близко, что стали заметны следы от оспы на левой щеке. — Пойдем в часть?

— Нет, — между бровей женщины появились две тонкие вертикальные морщинки, — далеко слишком. Тут дом есть заброшенный неподалеку. Может, туда попробуем? Вдруг там что-нибудь найдется для лечения?

Петя видел раньше старинный особняк между деревьями. Но вид странного дома казался ему холодным и таким мрачным, что даже близко подходить не хотелось.

— Можно и туда, — неуверенно сказал он, — но нас же в части хватятся. Мы до ночи вернемся?

— Вернемся. И никто тебя не накажет. Ты ведь мне помогал.

— Тоже верно, — согласился Петя. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, подхватил Анну Григорьевну на руки.

Женщина охнула, но лицо ее смягчилось, порозовело, а глаза блаженно заблестели.

— Спасибо тебе, — она обхватила теплыми мягкими руками Петю за шею.

— Да ладно, — как он и ожидал, ноша легкой не была, но он ведь солдат, а значит, справится с трудностями. — А Вы не знаете, что это за дом вообще? Кому понадобилось отгрохать посреди леса двухэтажный каменный особняк?

— Точно не могу сказать, — отозвалась Анна Григорьевна, — люди разное говорят. Да и построили его давно, еще до революции.

— Но что все-таки говорят?

Женщина наморщила брови, припоминая.

— Кто говорит, какой-то купец построил, чтобы с любовницей встречаться. Вдали, так сказать, от людских глаз. Кто-то рассказывал, вроде партизаны там скрывались в Гражданскую. Ну, я надеюсь, у нас получится печь растопить и согреться?

— Получится, — заверил Петя.

Вскоре они оказались возле странного дома.

— Хорошо сохранился, — Петя с удивлением разглядывал крепкий фундамент, массивное крыльцо с навесом, выбитые на фронтоне цифры «1913» — очевидно, год постройки.

— Да, я тоже сколько раз мимо проходила, и всегда удивлялась.

Петя осторожно усадил Анну Григорьевну на лавочку под окнами.

— Вы посидите пока здесь, ладно? Мне надо там все проверить.

Женщина дернулась было пойти вместе с ним, но потом кивнула и послушно осталась ждать.

Петя открыл скрипучую тяжелую дверь и осторожно вошел внутрь. Понятно, что с раненой сюда идти пока нельзя. Мало ли что.

Как ни странно, никаких неприятных запахов он не ощутил — ни пыли, ни сырости. Наоборот, приятно пахло увядшими цветами и старыми книгами. Умели же строить.

Он обошел просторные комнаты на первом этаже. Большая изразцовая печь, а возле нее поленница дров. Так кстати! Можно будет согреться и, главное, согреть Анну Григорьевну. Большой круглый стол без скатерти был окружен несколькими старинными стульями. Старый рояль. Старинное устройство для прослушивания музыки — граммофон, наверное. Высокие полукруглые окна. Ой, а это что? Велосипед! Покататься бы на нем вместе с этой фигуристой дамочкой!

Ну, на первом этаже все в порядке. А вот и лестница на второй этаж. Надо проверить, не сгнила ли. Но нет, деревянные ступеньки прекрасно выдерживали тяжелый солдатский шаг.

Петя поднялся в спальню, где стояла огромная кровать и шкаф с позолоченными ручками.

И вдруг все увидел.

Он видел картины из далекого прошлого как будто через полупрозрачную ткань.

По этой лестнице когда-то поднимался улыбающийся молодой парень. Судя по одежде, он был простым служащим. Может, приказчик в лавке, или вообще продавец. На рабочего с фабрики вроде не похож. Кожаная кепка, белая рубаха, черные штаны и жилетка.

Сверху ему навстречу бежала девушка в длинном белом платье. Она хваталась за перила, чтобы не упасть на бегу. Широко улыбалась, смеялась. Темные глаза сверкали любовным жаром. Волнистые волосы, украшенные голубой атласной ленточкой, трепетали. Серебристые туфельки стучали по ступенькам. Явно дочь какого-то купца или вообще дворянина.

От молодых людей веяло такой любовью, таким задором и счастьем! А как весело они проводили время! Катались на том самом велосипеде, читали стихи, играли на рояле, слушали музыку. Но однажды…

Петя понял, что этот дом построила для тайных встреч с возлюбленным как раз-таки эта девушка, дочь богатых родителей. Скорее всего, парень был ей не ровня. И встречаться с ним открыто она не могла. Но очень хотела — до дрожи в ногах, до головокружения.

Но однажды все кончилось. Куда-то исчезло музицирование на рояле, поездки на велосипеде, страсть в спальне на втором этаже.

Что именно произошло, Петя не понял. Пелена, похожая на полупрозрачную ткань, куда-то пропала.

Все опять стало реальным и осязаемым. Даже старая шторка, трепещущая от ветра из щелей в окне. И даже маленькая книжечка в тканевом переплете, лежащая на подоконнике. «Алексей Апухтин. Стихи. Москва, 1915 год», — прочел Петя на обложке.

Он поспешно спустился на первый этаж и растопил печь. Пусть разгорится к приходу Анны Григорьевны, пусть она согреется.

Но тут он вдруг явственно ощутил, что если они с ней проведут здесь ночь, то все это плохо кончится. Даже дрожь по плечам пробежала.

Нет, плохо не в том смысле, что…

— Петя, ну ты где? — услышал он с улицы ее голос.

Он вышел на крыльцо и сел с ней рядом на лавочке.

— Давайте туда не пойдем, — смотрел парень на нее, осторожно проверяя, не обидят ли ее эти слова. — Давайте лучше в часть вернемся.

— Ну конечно! — всплеснула руками Анна Григорьевна. — Сам, значит, побывал в интересном месте, а мне нельзя! А что там, кстати? Совсем развалины?

— Да нет, но… — пробормотал Петя.

— Идем! — она решительно взяла его за руку.

Петя продолжал ее поддерживать, но женщина больше не морщилась, как раньше. Казалось, нога ее больше не беспокоила. С живым интересом она принялась перебирать старинные ноты, книги.

— Тут даже велосипед есть, — с улыбкой смотрел на нее Петя.

— А какие книги со стихами, — воскликнула она, снимая пальто — от печи вовсю шло желанное тепло. — Петя, ты только послушай!

Но он не слышал стихов. Он был ослеплен ее видом — после того, как она сняла пальто. До чего удивительно, что он никогда не замечал ее в части. За столько лет службы. А ведь она восхитительна, эта женщина. И прекрасна!

— Пойдемте наверх, — он посмотрел ей прямо в глаза.

Длинные ресницы затрепетали. Она тоже не сводила с него своих огромных удивительных глаз.

— Там что-то интересное, да? — прошептала Анна Григорьевна.

— Да, очень, — севшим голосом ответил Петя…

Когда они оторвались друг от друга? Через час, через два? Да и то лишь потому, что услышали голоса с улицы.

Петя резко подскочил и принялся натягивать на себя форму. Анна Григорьевна испуганно заметалась в поисках своего платья.

— Конечно, хватились меня! — Петя узнал голоса своих сослуживцев. — А может, и тебя тоже. И вот что мы им сейчас скажем?

Женщина уже натягивала шелковые чулки, надевала через голову платье.

— Ничего страшного, не переживай. Так и скажем, что я подвернула ногу, а ты принес меня сюда.

— А заодно и дрова здесь нашли, — добавил Петя, — будет чем казарму обогреть.

— Нет, дрова не надо уносить, — сияющие глаза умоляюще смотрели на него, — мы ведь и дальше будем здесь встречаться! Петечка, я ведь не подворачивала ногу.

— Да я понял, — спокойно ответил парень, — и не за грибами в лес пошла.

— Ну конечно, — Анна Григорьевна крепко прижалась к нему, — я давно тебя приметила. И все не знала, как отношения завязать…

Голоса внизу звучали все громче.

Петя, уже полностью одетый, сбежал вниз и на крыльце наткнулся на своих сослуживцев, нескольких солдат из части.

— Петро, ты чего здесь, дождь пережидал? — шагнул к нему один из них, щуплый солдат Аверкин. — А мы смотрим, тебя нет и нет. И командир сказал идти на поиски. Мало ли что в лесу могло случиться! Ой, — вдруг осекся он, увидев вышедшую Анну Григорьевну. Растерянно посмотрел на нее, потом опять на Петю. Переглянулся с другими товарищами.

— Я ушибла ногу в лесу, — спокойным строгим тоном заявила женщина, — хорошо, что Курилов оказался поблизости.

— Ну да, ну да, — понимающе потупился Аверкин.

— Пойдемте быстрее уже, — сказал старшина Панфилов, — а то стемнеет скоро.

— Вы идите, я сейчас, — Петя вернулся в дом, проверил печь, погасил огонь, старательно запер дверь.

Что ж, женщина хочет продолжать встречи в этом домишке. А желание женщины надо выполнять. Он солдат, и много без чего обойдется. Но ее мечты во что бы то ни стало исполнит.

Глава 23. Двадцать первая серия. "Весна в ноябре"

Благовещенск, ноябрь 1951 года

Петя шел по территории части, чеканя шаг. Под тяжелыми солдатскими сапогами хрустели остатки листвы. Сколько не подметали плац, а каждое утро сюда наносило новые горы мусора. Наступивший ноябрь сразу показал себя мрачным и серым. Бесконечные ветра, унылые дожди, сырой прозрачный воздух.

— Курилов, здорово! — вынырнул откуда-то сослуживец Игнатьев. — Ты куда, в казарму?

— Ну да.

— Закурить не найдется?

Петя протянул товарищу папиросу, и тот, чиркнув спичкой, жадно вдохнул ароматный дым.

Следом за штабом — старинным двухэтажным зданием, располагался медицинский пункт. По стеклу изнутри постучали, и Петя увидел в окне фигуру в белом халате — Анна Григорьевна!

— О!.. — начал было Игнатьев, но осекся и стремительно ушел вперед, ни разу не оглянувшись.

Все уже в части знали, что за любые шуточки на эту тему последует суровая кара. Особенно после того, как одного балагура отправили на гауптвахту, любые насмешки были исключены. Командиры ценили Анну Григорьевну и в обиду никому не давали. Так что даже на Петю солдаты теперь смотрели уважительно и подшучивать не пытались.

С порога ноздри парня вздрогнули, а губы невольно поджались. Ему жуть как не нравился больничный запах и вид белого халата. Хорошо, что женщина приходит на свидания в обычных платьях, вся овеянная запахом роз из маленького цветастого флакончика.

— Не бойся, долго не задержу, — взгляд Анны Григорьевны излучал полное понимание, — вот, бери мешок и тащи его в дом. А я после смены тоже туда приду, жди.

Она указала пальчиком на огромный мешок в углу.

Петино лицо просияло. Перед тем, как схватить мешок, он не удержался, обнял женщину за плечи и крепко поцеловал. Ее тихий счастливый смех, запах духов, нежные объятия — вскружили ему голову, наполнили теплотой.

— Жду, — сказал он и побежал в сторону леса.

Кому-то докладывать о своем отсутствии нужды не было. Анна Григорьевна всегда сама заботилась, чтобы Курилова никто в части не хватился.

Он шел по лесу быстро, но крайне осторожно, стараясь наступать на ветки так, чтобы не было слышно. Тишину вечерней чащи нарушал только клекот птиц да шуршание мелких зверей.

В домике на поляне Петя скинул мешок и первым делом отправился растапливать печь, чтобы к приходу любимой здесь стало тепло, уютно. Потом начал доставать из мешка то, что там находилось. Верблюжье одеяло. Очень даже кстати. А то укрывались вечно его шинелью. Какие-то холщовые мешочки, а в них — сушеные травы с божественным ароматом.

Вдруг в углу ожили старинные часы. Что-то в них вздохнуло, открывая створки маленького балкончика. И из полутьмы, как утро из ночи, появилась хорошенькая кукушка, очевидно, вырезанная из липы. Птичка почтительно поклонилась и принялась отсчитывать время — голосом чистым, как горный ручей:

— Ку-ку! Ку-ку! — под торжественный бой она словно напоминала: «Ты любим, ты любишь! Ты такой счастливый!». На стрелках стояла именно та цифра, сколько и было времени на данный момент.

Петя замер. Так вот почему этот старинный дом не показался ему заброшенным в первый раз. Тогда тут пахло такими же сушеными цветами. А это значит, что Анна Григорьевна продумала и подготовила заранее всю обстановку. Старинные часы наладила, пыль протерла, о приятном запахе позаботилась. То есть, она заранее знала, что придет сюда вместе с ним. Прибралась, создала уют. Оставалось только выследить его в лесу и заманить в укромное место. Ай да Анна Григорьевна! Какая же милая женщина. И как же ему повезло с нею встретиться.

В буфете с резными листьями парень нашел самовар и натаскал воды из колодца, чтобы они с возлюбленной могли выпить горячего чаю. Застелил постель бельем, найденным в мешке. Потом пошел встречать Анну Григорьевну, чтобы той не страшно было идти одной по лесу.

Через час они уже сидели в гостиной, наслаждаясь чаем из липовых листьев и стихами Надсона из затертой коричневой книжки.

— Ты только послушай! — восторгалась Анна Григорьевна. — «Кругом легли ночные тени, глубокой мглой окутан сад, кусты душистые сирени в весенней неге мирно спят».

— Да, только не весна же сейчас, — безмятежно смотрел на нее Петя, — и сирень не цветет.

— А у меня такое чувство, будто на улице весна, и стоит выйти, а там везде и сирень, и черемуха, — женщина мечтательно откинула голову на спинку кресла.

Петя подошел и сел на деревянный подлокотник. Взял ее за руку. Потянулся к губам.

— Милая…

— Пойдем наверх? — прошептала она, не открывая глаз.

Петя, конечно, был привыкшим ко всему солдатом. Но спать на мягких подушках и чистых простынях, обнимая любимую женщину, оказалось куда приятнее, чем укрываться колючей шинелью. Как в раю!

Бессонную ночь сменил рассвет, мягким голубым сиянием заглядывая в окно через прозрачную занавеску.

— А расскажи, что с тобой было до меня, — Петя смотрел на женщину, опираясь на локоть, — ты ведь была замужем?

— Да, — тяжело вздохнула Анна Григорьевна, — но это было так давно! В сорок третьем пришла похоронка. И я решила сама пойти на фронт. Мне хотелось отомстить за мужа, за друзей. В общем, взяла сына и повезла к родителям, в Орел.

— У тебя сын есть? — удивленно приподнялся на локте Петя.

— Да, Иннокентием зовут, — Анна Григорьевна нашарила на тумбочке пепельницу и пачку папирос, закурила.

— А сколько ему лет? И где он сейчас?

— Одиннадцать лет. Он в Орле живет, в семье моей сестренки.

— Как так?

— А вот так. Приехала родителям его пристроить, а, оказалось, их дом… разбомбили. И родителей больше нет. А у сестры своих трое, и мой не помешает. Потом война закончилась, а меня так и не демобилизовали.

— Подожди, — Петя тоже взял папиросу, — но ты с ним видишься?

— Конечно, раз в год в отпуск туда приезжаю. Видимся.

Петя смотрел на женщину во все глаза. Потом принялся неистово целовать ее плечи.

— Мы же будем с тобой вместе?

— Конечно, — улыбнулась Анна Григорьевна, — я этого хочу больше всего на свете!

— И я этого так хочу! Только давай навсегда вместе! И сына твоего заберем. Я его буду любить, как родного. И у нас еще будут дети.

— Конечно, — женщина ласково погладила Петю по голове.

— А где мы будем жить? Здесь, в Благовещенске? Или, если хочешь, поедем ко мне в Лондоко. Там, знаешь, как нам хорошо будет?..

Спать совершенно не хотелось. До полудня они катались на велосипеде, найденном на первом этаже. Теперь и Пете казалось, что на дворе весна. И, несмотря на ноябрьскую хмарь, ему даже холодно не было. Потом вернулись в дом, читали стихи, пили чай. Даже обедали — в мешке нашлась тушенка и картошка.

При первой же возможности Петя написал домой, что нашел себе невесту. Представляя, как родные за него обрадуются, заклеил и разгладил конверт. Мечтательно посмотрел перед собой. Хоть бы так все и получилось, как он задумал! Пусть они с Анной Григорьевной заберут ее сынишку, приедут в Лондоко. Построят дом недалеко от родительского. Да, такую же шикарную усадьбу. Она станет работать в местном фельдшерском пункте. А он — вместе с отцом и братьями в леспромхозе. Любовь, счастливая жизнь. Мечта.

В части уже вовсю шли приготовления к празднованию Нового года. Солдаты украшали казарму — вешали фонарики, приклеивали к стенам гирлянды, раскладывали вату на полу, имитируя снег. Конечно, хохотали и дурачились в предвкушении праздника.

Как вдруг с суровым видом вошел сам командир. И почему-то с сочувствием посмотрел на Петю.

— Курилов, тебе срочная телеграмма, — протянул он лист бумаги с яркой полосой и похлопал солдата по плечу, — крепись, сынок.

Петю будто кипятком ошпарило с головы до ног. Срочная телеграмма — это же всегда какая-то беда! Из Лондоко! «Срочно приезжай тчк», — прыгали слова на желтоватой плотной бумаге.

Сослуживцы подошли поближе, уныло глядя на дрожащий лист в Петиных пальцах, растерянно молчали.

— Может, съездить на переговорный пункт да позвонить? — наконец робко вымолвил Астафьев.

— Да нет там телефонов, — хрипло уронил Петя, — надо собираться и ехать.

Быстро собравшись под тягостное напряженное молчание в казарме, он поехал на вокзал, попросив ротного подбросить. Не мешкая, протянул в окошечко телеграмму и проездной. Кассирша, молодая девушка в затейливом беретике, охнула и испуганно взглянула на солдата. Забрала проездной и выдала билет на ближайший поезд до Биробиджана.

Всю дорогу в голове метались отчаянные мысли, одна страшнее другой. Долгая стоянка в Белогорске чуть не вывела Петю из себя.

Как он будет добираться из Биробиджана до дома? Придется ловить попутный грузовик или лесовоз. Потом трястись в пыльном кузове.

Не в силах усидеть на месте, он вышел из купе в коридор и увидел расписание, висевшее между окон. К счастью, поезд останавливался на станции Лондоко. Стоянка одна минута. Ну, хоть одной проблемой меньше.

И все-таки, что же случилось дома? Неужели что-то с родителями? Он и думать про это не хотел, гнал прочь страшные мысли. А если с сестренками? Вдруг что-то с Зоей случилось? Вдруг пришло известие из Нижнеудинска? Будь прокляты все эти неожиданные известия!

А если что-то с Любой? Любочка, сестренка милая! Та самая, благодаря которой они в войну имели тарелку супа каждый день.

Ей, как учительнице, в военные годы, полагался паек. И мать каждый день собирала младших ребятишек и вела их к Любе на работу. И все знали, что там всегда накормят. И он, Петя, мечтал, как проживет жизнь, состарится, но никогда этого не забудет. И детям Любиным обязательно эту историю поведает.

Ой, а если беда приключилась с кем-то из младших братиков? Петя заскрежетал зубами и откинул голову к холодной стенке.

— Ты чего, солдатик? — участливо спросила проходившая мимо проводница. — Плохо тебе чего-то? Давай чайку принесу.

— Нет, — еле выдавил Петя. Он и представить себе не мог, чтобы в такую минуту что-то съесть или выпить.

Но вот, наконец, и станция Лондоко. Что его ждет в родном доме? Отчего так срочно понадобилось приехать? Каждый тяжелый солдатский шаг через белоснежные искрящиеся сугробы отдавался уханьем где-то в животе и перестуком в сердце.

Вот и родительский дом. Калитка оказалась не заперта, да и тяжелая входная дверь легко поддалась под легким нажатием руки.

Петя вошел внутрь и огляделся. В глубине комнаты поднялся со своего высокого венского стула отец и с радостной улыбкой заспешил ему навстречу.

— Петр, приехал! — последовало теплое рукопожатие. — Давай, снимай свою шинель, проходи! Мать сейчас стол накроет!

— А…а братики где? — растерянно спросил Петя, вешая шинель в прихожей.

— Да где им быть? На улице где-то бегают.

— В такой мороз?

— Так они же одетые бегают.

— А-а-а…

В зале уже стояла мать — ни улыбки на лице, ни приветливого взгляда. Только и спросила:

— Приехал?

— Ну да, — опять растерялся Петя, — а что случилось-то? Почему меня срочной телеграммой вызвали?

— Садись, ужинай, — был ответ сквозь зубы, — потом поговорим.

У Пети в голове просветлело. В доме ведь, похоже, все в порядке. Никто не плачет, руки не заламывает. Да и отец произнес самым что ни на есть будничным тоном:

— Мать, ты бы хоть бутылочку на стол поставила, сын все-таки с армии приехал.

— Ага, сейчас, разбежалась, — стальным голосом ответила мама, — ешьте давайте, пока не остыло.

Вдруг заскрипела входная дверь, с улицы повеяло холодом и особенно праздничным хвойным запахом. В дом ворвалась веселая молодежь. Одиннадцатилетний Саша и незнакомый темноглазый мальчик лет пяти-шести с красными от мороза щеками были одинаково одеты — шапки-ушанки, ватники, подпоясанные армейскими ремнями, высокие сапоги. Семнадцатилетний Дима выглядел по-другому — каракулевая шапка набекрень, двубортное пальто с цигейковым воротником.

— Петя! — раскрыл объятия Дима. — Ты что, отслужил? Все, домой?

— Да нет, на побывку, — Петя встал и крепко обнял брата.

Он хотел было спросить, а где же Коля, и как поживают сестренки. Но неожиданно темноглазый мальчик стремительно подбежал к нему и протянул ручонки:

— Анхэл Петя!

— Как ты меня назвал? — Петя, улыбаясь, поднял мальчонку на руки, и тот незамедлительно обхватил его шею и засверкал своими темными глазенками. — Ангел?

— Да нет, он просто по-немецки еще не отучился, — объяснил Саша, — это Игорь, сын Любы нашей. Они с немцами в Сибири жили, вот и… Да мы его учим потихоньку по-русски говорить, а то люди уже «бутером» стали называть. Представляешь, у них там этим немцам полагался кусок масла к пайку, по-ихнему «бутер». И Игорь привык, и здесь постоянно спрашивает: «Бутер, бутер».

— Да, Люба его как привезла из Сибири, — включилась мама в разговор, — так он первым делом на дерево залез и начал меня обзывать по-немецки. А я ему говорю: «Ах ты, фашист маленький!».

— Но он вместе с Любой приехал? — решил уточнить Петя.

— А как же? Она здесь пока работает, а Игорек целыми днями у нас крутится.

Значит, с Любой тоже все в порядке!

— А где Коля?

— Как это где? — подал голос отец из своего угла. — В армии служит!

— Точно, у него же тоже призывной возраст, — покачал головой Петя.

Небо за окнами постепенно становилось пронзительно-синим. Опять хлопнула дверь, и появилась Люба — в пуховом белом платке, в фасонистом пальтишке, с белой сумочкой в руках.

— Вы что, елку из леса притащили? — спросила она с порога.

— Да! — ответили ей Саша и Игорь.

— Мать моя! — вспеснула она руками при виде Пети. — Братик мой родненький, ты уже вернулся?

— Проходи, Люба, поужинай с нами, — запричитала мама.

Тут Петя не выдержал и резко встал.

— Так, а мне никто не хочет объяснить, зачем мне прислали в армию срочную телеграмму?

— Сейчас, сынок, только форточки закрою, — ответила мама, — а то еще люди с улицы услышат такой позор…

В доме резко установилась тишина. Что такое? Кому сейчас попадет?

— Что за телеграмма? — Люба уже разделась в прихожей и вошла без платка, с красивыми завитыми волосами, в строгом коричневом платье.

Но Наталья Степановна смотрела не на нее, а на своего старшего сына.

— А объясни-ка нам, Петя, что за невесту ты себе нашел в Благовещенске?

— А-а, так вы про это захотели услышать? — улыбнулся Петя, держа на коленях маленького Игоря. — И стоило переживать? Мы же скоро приедем сюда жить. Да, насовсем, и дом построим недалеко от вас…

— Кто «мы»? — ледяным голосом уточнила мама.

— Ну, я, Анна Григорьевна и ее сынишка.

— У нее есть сынишка? И сколько же ему лет?

— Одиннадцать.

— А ей сколько? — мама заметно напряглась, губы вытянулись тонкой ниточкой.

— Ну, она… — Петя почувствовал трясущееся в воздухе напряжение и решил слегка приврать. Хотя бы уменьшить их разницу в возрасте на несколько лет. — На... на шесть лет старше меня. Она и в войне участвовала, и вообще такая взрослая, такая сильная. А какие духи у нее, а папиросы какие! С мундштуком, это такая штука...

— Так она курит? — зачем-то поинтересовался Саша.

— Ну, в общем, да...

Опять воцарилась напряженная тишина. Со всех сторон Петю будто прожигали любопытные взгляды.

— О, матка бозка! — Наталья Степановна без сил рухнула на стул. — Да это что ж за жена-то такая будет, сынок?

Петя растерянно оглянулся на отца. В глазах Тимофея Ивановича явственно читалось, что он понимает сына, но спорить с матерью отнюдь не советует.

— Между прочим, я тоже одно время чуть курить не начала, — сообщила Люба, поправляя воротник на своем платье, — когда жила в Сибири без Игоря. Так скучала по нему. А потом как представила, что у меня станут желтые зубы, коричневая кожа и тяжелое дыхание! И каждый вечер стала ходить по снегу через все село, чтобы тяги к этой заразе больше не возникало! Все вечера! А потом поехала и забрала сына. И все нормально! Задумайся об этом, братик. Если женщина курит, как она будет выглядеть?

— Она, может, тоже бросит, — пробормотал Петя смущенно, — главное, что мы любим друг друга. И сынишка ее никому не помешает. А потом у нас еще появятся…

— Хватит! — мама хлопнула ладонью по столу. — Ты как мог забыть, что я тебе писала про Нину Чурилину?

Петя резко откинул назад голову. А он и правда только сейчас вспомнил.

— А что про нее? — неловко промямлил он. — Она, поди, и не знает, кто я такой…

— Да это ты про нее не знаешь, потому что она младше. А она прекрасно знает. Я сказала — возьмем Чурилину! Ты разве не читал этого в письмах? И, между прочим, ее ты еще больше полюбишь, как только увидишь! Девушка хоть куда!

Братики сидели притихшие и, похоже, боялись пошевелиться. Зато Люба принялась заливаться соловьем:

— Ниночка — очень хорошая девушка. И действительно ждет тебя, Петя. Надо бы тебе с ней встретиться. Сейчас, конечно, поздно уже, а завтра в самый раз. Сходим к ней в гости. Сходим? И она, наоборот, младше тебя. А это, поверь, куда лучше, особенно с возрастом...

Как будто не слыша ее, Наталья Степановна тихо припечатала:

— А с этой… курякой на шесть лет старше, можешь сюда не приезжать даже.

— Ты что, мать? — испуганно ахнул Тимофей Иванович. — Пусть приезжает, когда захочет и с кем захочет! Разве можно?

— Можно! — отрезала мама.

Маленький Игорь опять обнял своего «анхэл Петю» так крепко, как только мог. Как будто хотел сказать, что никуда и никогда не отпустит. И всегда будет любить и восхищаться.

А Петя смотрел на племянника, с которым только познакомился, и думал, как же он ему нужен. Мальчонка ведь безотцовщина, так уж вышло. Кто, кроме родных, поможет ему человеком вырасти? И как он, Петя, проживет без Лондоко и родных людей рядом?

Глава 24. Двадцать вторая серия. "В чем заключается жизнь"

Благовещенск, январь 1952 года

За окном поезда мелькали посыпанные белоснежным пушком еловые лапы, заваленные снежным покровом откосы. И стоило только подобраться вечернему времени, как снег весело заискрился в сумеречной синеве. Как будто новогодняя сказка продолжалась, кружилась и сверкала под беззаботный перестук колес.

Поезд уже давно пронесся мимо Белогорска, а Петя так и стоял у окна в общем коридоре. В полном смятении чувств. Не в силах отвести взгляд от загадочных мистических зимних пейзажей. Желтоватый свет ламп с потолка тускло освещал коридор. В стекле отражались освещенные двери, фигуры снующих пассажиров и проводников. Белая шторка мерно покачивалась в такт движения поезда.

С грохотом открылась дверь купе, и в коридор выглянул коротко стриженный мужчина лет сорока, в майке и штанах-галифе.

— Чего стоишь, как приклеенный? — широко улыбнулся сосед и многозначительно кивнул вглубь купе. — Давай, заходи. Стоять-то, небось, надоело? Я — Николай, а тебя как звать?

Петя постоял бы еще, но ему, действительно, надоело каждый раз удерживаться на ногах, когда поезд резко куда-то сворачивал. Да и пора было расстилать свою постель, устраиваться на короткий дорожный ночлег.

Стоило ему войти, как сосед со стуком поставил на столик бутылку «Столичной» и взглянул с радостной ухмылочкой.

— О-ох, — только и вымолвил Петя, загоревшимся взглядом окинув спиртное, — а я вообще-то на службу еду. Завтра утром в часть, к командиру докладываться.

— Ой, да разве ж беда? — развел руками попутчик. — Мы понемногу. Я уж и рюмки у проводницы добыл. Что нам с таких крохотных рюмочек сделается?

Мужчины выпили, закусили солеными огурцами, которые так кстати нашлись у Пети в сумке, собранной родными в дорогу.

— А мы что ж, вдвоем едем? — решил уточнить Петя. — Больше никого в купе не будет?

— Да кому тут быть? — отозвался сосед. — Сейчас не лето, люди реже ездят. Если только по важным делам, как ты да я. А ты же в Лондоко сел, да?

— Да, я сам оттуда, — у Пети в голове уже приятно затуманилось, обстановка стала казаться уютной, а сосед — замечательнейшим человеком.

— Да видел, как тебя провожали. А эта дамочка в шляпке, — мужчина сделал выразительный финт рукой вокруг своей головы, показывая замысловатость головного убора, — она кто тебе? Невеста?

— Сестренка старшая, учительница, — с гордостью промолвил Петя. И неожиданно для самого себя добавил: — А невеста — другая. Та, которая в каракулевой серой шапочке была. Ниночка.

— Хорошенькая, — одобрительно подмигнул Николай и опять разлил водку по рюмкам.

Петя с улыбкой кивнул, дожевывая огурец.

— И главное, спокойная такая, улыбчивая, добрая, — поддакнул он.

— Да, невеста хоть куда, — поддержал сосед, — милая, нежная, как майская заря. Уж я, брат, в женщинах разбираюсь. Сам шестой раз женат. А очередь ко мне стоит такая, что до Москвы не переставишь. Сейчас, после войны, наше главное мужское дело какое?

— Какое?

— Правильный выбор сделать! Женщин много, а нас мало! Вроде бы так легко на первый взгляд — выбирай самую красивую. Ан нет! Красивая может оказаться склочной. Эх, была у меня как-то такая, пришлось помахать ей ручкой. И вообще, так это сложно все!

В дверь купе осторожно постучали, и заглянула проводница, небольшого роста женщина с цепким взглядом.

— У вас все в порядке? Что-нибудь нужно?

— Нет-нет, ничего, — отмахнулся Николай и повернулся к Пете, стоило проводнице уйти. Начал в красках рассказывать о красивых, но склочных, о послушных и не очень.

А Петя слушал вполуха. Он чувствовал, как все тело охватывает приятная дрожь при одной мысли о Ниночке. Все его мысли были заполнены этим свежим девичьим образом, с того самого момента, как они впервые увиделись. От нее веяло домашним уютом и теплом. Он уже с удовольствием представлял, как они будут проводить семейные вечера вместе. И с изумлением понимал, что уж Ниночку никогда бы не повел в домик на опушке. Потому что уже видел в ней свою будущую жену и мать своих детей. С ней нельзя так.

— Да, вот только в Благовещенске меня другая ждет, — сорвалось с его хмельных губ.

— О-о-о, брат, понимаю, — крякнул Николай и опять разлил по рюмкам спиртное, — эта беда знаешь, как называется? «Ум раскорячивается», да. Я знаешь, как тебя понимаю! Вроде одна такая бедовая — и подруга, и любовница, и в огонь, и в воду с тобой. И в тюрьму, и на войну, и в бой ее взять можно. А другая тихая, домашняя, и вся такая хорошая. И не поймешь, какую и выбрать.

— Да нет, я уже понял, кого выбрать, — признался Петя, — только как сказать об этом той, другой? Обещано-то многое. Но я же не знал, что встречу…

— А знаешь, что я тебе, как более старший, посоветую? Раз сам решить не можешь, то пусть бабы решают! В конце концов, каждой из них нужен именно ты! Вот у меня фронтовой товарищ недавно развелся. Представляешь, супруга его пилила за пьянку. Да, вечно у нее физиономия была наперекосяк, даже в гости нас не пускала. А потом раз — и пришла подруга жены в гости. А она одинокая. И говорит, мол, я бы такому мужчине сама за бутылками бегала!

— И чем закончилось?

— Ну, жена чуть в глотку ей не вцепилась, понятное дело, — сосед привычно потянулся за бутылкой, — ну, подрались бабы, полаялись. А потом договорились как-то. И перешел он к той подруге.

— И она, как обещала, бегает ему за бутылками?

— Да. А не будет бегать, так он обратно уйдет. У него с бабами разговор короткий.

«Ну нет, — думал Петя, засыпая на своей полке, — мне так не надо, от одной к другой метаться. Я лучше с одной на всю жизнь, как батя. И у нас тоже будет много детей. И никакой ум не раскорячивается».

Если с Анной Григорьевной метался огонь во внутренностях, то с Ниночкой просто душа вставала на место. Как у себя дома.

Вот и вокзал Благовещенска, а вот и та самая часть, из которой совсем скоро он выйдет гражданским человеком. И поедет в Лондоко мирно работать на лесовозах, наслаждаться счастливой семейной жизнью…

А вот и Анна Григорьевна идет навстречу.

— Приехал? — шепнула женщина, поравнявшись с ним. — Сегодня в восемь.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Ну вот и все. Сегодня в восемь и состоится этот мучительный разговор.

Анна Григорьевна с шумом отряхнула от снега сапоги на крыльце и вошла в дом — румяная, с торчащими завитками волос из-под шапки.

— О, успел уже печку растопить? — звонко воскликнула она. — Совсем тепло здесь, даже жарко.

Петя вышел из глубины комнаты:

— Я рад, что ты согреешься.

— Ну что стоишь, как истукан? — женщина бросилась ему на шею. — Мы столько не виделись! Соскучился? Да, соскучился? Ты какой-то странный сегодня. А я ужасно соскучилась.

Она с жаром прильнула к его губам, одновременно скидывая телогрейку. И у Пети перед глазами все закружилось — старинное зеркало, часы с кукушкой, свечи в канделябрах.

Лежа в кровати на втором этаже, он потянулся за папиросой. Анна Григорьевна тряхнула растрепанными волосами:

— А знаешь, что у нас есть? Вино!

— Да ты что?

— Да, я заранее принесла и на подоконник поставила. Чтобы прохладным оставалось. Выпьем?

— Давай.

— Сейчас принесу.

Они пили вино, читали стихи, потом просто отдыхали.

— Ты знаешь, — решился, наконец, начать разговор Петя, — мои родные категорически не хотят, чтобы я на тебе женился. Я пытался им все объяснить, но они слышать ничего не хотят. Сестра против. А мама так и вовсе сказала, чтобы домой не возвращался. Но я же не вправе решать этот вопрос один, понимаешь. Милая, я не знаю, что делать.

Анна Григорьевна медленно поднялась на локте. Тревожно заглянула ему в глаза.

— Так вот почему ты такой странный, — и замолчала.

— Ну, что ты молчишь, — легонько толкнул ее Петя, — скажи, что мы делать будем.

— А что тут делать? — она тяжело вздохнула, села на кровати, потянулась за бокалом вина. — Можно, конечно, остаться здесь. Но ты все равно будешь ездить к родным. И всегда один, без меня. И они каждый раз будут высказывать тебе о неверном выборе. О том, что я старше.

— Ну что ты! — Петины брови смущенно дрогнули.

Он попытался обнять женщину, но она дернула плечом и одним махом допила свое вино.

— Можно, конечно, уехать к моей сестре в Орел, — медленно растягивая фразы, продолжала Анна Григорьевна, — забрать моего сына. Но это так далеко! Ты можешь не увидеть своих родных до конца жизни. А что такое терять родных, я знаю. Сама… родителей на войне потеряла. И я слишком люблю тебя, чтобы допустить такое. Знаешь, какой вывод я сделала из всего опыта моей жизни? А то, что наши родные и близкие - это и есть наша жизнь. Именно в них она и заключается. И без них не имеет смысла. И лишить тебя этой жизни? Нет, я не смогу...

Она упала лицом в подушку и глухо зарыдала.

У Пети по щеке сама собой побежала слеза.

— Прости, — только и вымолвил он.

Откуда-то снизу донесся бой часов и звонкий, как ручей, голос кукушки. Время любви. «Ку-ку» — любовь навсегда. «Ку-ку» — время любви пришло. «Ку-ку» — время любви ушло.

В комнате было темно, только неровный огонек свечи метался в углу на комоде. Но Петя вдруг увидел, как закончилась в этом доме любовь богатой купеческой дочки и простого парня.

Нет, не приехал ее папа с револьвером. И не было кровавых пятен на стенах и коврах. И вовсе никто здесь от горя не повесился и не вскрыл себе вены. И даже неудачного аборта у девицы не случилось.

Все оказалось вполне заурядно и грустно. Просто парень ей надоел со временем. И она перестала сюда приезжать на тайные встречи. Что там дальше происходило с богатой наследницей — замуж за ровню вышла или заграницу уехала, — в любом случае, с ней все было хорошо. А парень от тоски занялся революционной деятельностью, а потом погиб в Гражданскую. Вот так и закончилось в этом доме музицирование, чтение стихов, поездки на велосипеде. И эта вечная весна посреди осеннего леса.

Вот так и Анна Григорьевна без него проживет. Найдет офицера себе под стать, может, переедет с ним в другой город. И когда-нибудь, через много лет, они будут благодарны себе нынешним, что смогли отпустить друг друга.

Биробиджан, июль 2025 года

В квартире тети Нины на пятом этаже было шумно. Здесь, как всегда, любили и умели принимать гостей. Длинный стол в зале ломился от всевозможных блюд и напитков. Сквозь причудливые переливы хрустальных ваз разного калибра проглядывали очертания и привычных салатов по советским рецептам, и необычных новомодных. В центре стола в высокой вазе стояли свежие цветы.

Во главе стола сидела тетя Нина — вдова дяди Пети, — пожилая, но такая спокойная и улыбчивая женщина. От нее так и веяло домашним теплом и доброжелательством.

Была здесь и тетя Люда Реснянская, старшая дочь дяди Пети — яркая, красивая, всегда энергичная и эффектная. При этом очень открытая и добрая. Ее старший сын Владимир давно живет в Москве. А дочь Татьяна со своей семьей в Биробиджане и вот-вот должна приехать. Она всегда занята, все-таки генеральный директор крупной логистической фирмы.

Были здесь и другие дочери дяди Пети — Галя, Надя, Света — и их мужья. Только Лены не было.

— Нас пять дочерей, — рассказывала тетя Люда, — а отец, конечно, мечтал о сыне. И вот, когда родилась пятая сестра, Лена, мама даже боялась, что отец не станет ее из роддома забирать. Но нет, утром он надел выходной костюм и отправился встречать своих девочек.

— Конечно, это же был дядя Петя, а не кто-нибудь, — пробормотала Ирина Игоревна, — но сын же был, насколько я знаю, только умер маленьким.

— Да, — тяжело вздохнула тетя Люда, — маленький Вова всегда так и улыбается на старых фотографиях. Его так все любили. Ему три годика всего было, когда он сильно простыл. Отец повез его в больницу, и, только переступил порог, как малыш на его руках и умер.

Все помолчали.

— Давайте помянем вашего братика, — предложил муж Нади и разлил водку по рюмкам.

Все выпили, закусили.

— А что ж вы не взяли с собой Ларису Рысину? — поинтересовалась тетя Надя. — Я помню, она приезжала к нам, и так же за столом сидели, общались.

— Да вот не додумались в Иркутск за ней заехать, — Дина огорченно встряхнула своей стильной прической.

— А надо было, — сказала Ирина Игоревна, — я ее до сих пор не видела.

— Как-то спонтанно собрались, поехали, — объяснила Дина. — Мы же решили посмотреть сериал по старым фотографиям…

— Что за сериал? — подняла брови тетя Люда. — Почему мы ничего не знаем?

Ирина Игоревна, Дина и Людмила принялись наперебой делиться впечатлениями от того, что они успели увидеть.

— Ну нет, ждать, пока весь сериал будет пройден, мы не хотим! — отчаянно покачала головой тетя Люда. — Ну хоть первые серии посмотреть бы! Ну правда!

За столом поднялся неровный и крайне взволнованный хор голосов. Все хотели хоть одним глазком, хоть пару серий.

— Ладно, — Ирина Игоревна встала из-за стола, — сейчас вызову такси и сгоняю, привезу сюда КСОНТ, покажу.

Тем более, что ехать тут недолго, Биробиджан город небольшой.

Через пару минут она уже входила в свой гостиничный номер.

А, войдя, женщина остановилась, как вкопанная. От КСОНТа отскочила непонятная в темноте фигура. Ирина Игоревна привычным движением включила свет.

Она смотрела на Вячеслава — да-да, того самого горячего поклонника ее сестренки Дины. А тот смотрел на нее.

— Ты…ты что здесь делаешь? — Ирина Игоревна встревоженно оглядела аппарат и фотографии, лежащие возле него. Вроде все было на месте и лежало в том же порядке. Но почему сюда прокрался этот администратор? И почему у него такой испуганный вид, и глаза бегают?

— Н-ничего, — хрипло произнес Вячеслав и каким-то странным умоляющим взглядом посмотрел на вошедшую.

— В смысле ничего? Ты зачем-то проник в мой номер без спроса, подошел к моему устройству, стоял в темноте над фотографиями? И теперь говоришь «ничего»?

Она умела разговаривать спокойно, но в то же время сурово и требовательно — преподавательская привычка.

Еще пара шагов по направлению к Вячеславу, и тот упал в кресло, вытирая вспотевший лоб бумажной салфеткой.

— Пойми меня правильно, — тихо заговорил он, — я много раз проходил мимо вашей двери и не мог не услышать того, о чем говорилось в этих фильмах. Тем более, вы часто смотрели глубокой ночью, и я…

— Что ты? Если тебе стало интересно, то почему просто не попросил показать тебе серии? Рассказать про сериал? Но нет, ты зачем-то дождался, когда мы уедем и пришел сюда в темноте, как вор.

— Да не вор я! — взвился парень. — Не смей меня так называть! Еще не хватало! Я просто не тот, кого вы представляли!

— А кто ты? — Ирина Игоревна почувствовала неприятный холодок, пробежавший по спине.

— Вообще-то я правнук того самого Станислава Нежинского, — сквозь зубы пробормотал парень и уставился в стену, готовый услышать любые проклятия и ругань.

— Как? — оторопела Ирина Игоревна. — Тот же был светловолосый, а ты…

Хотя что тут странного, — опомнилась она. Через два поколения многое могло измениться. Кто-то из предков вышел за еврея, и вуаля.

— И вот, когда я услышал, какую некрасивую роль сыграл мой предок во всей этой истории, я стал думать, что же мне делать. Такой позор… А тут Дина бегала за кофе, вот я и постарался познакомиться с ней поближе.

— О-ох! — воскликнула Ирина Игоревна, как коршун, надвигаясь над Вячеславом. — Так ты с ней из-за этого?

Она уже готова была вцепиться в глотку из-за обиды.

— Да нет, — парень поднял голову и опасливо сверкнул своими темными глазами, — не переживай… то есть… сначала, конечно, из-за этого. Но потом я влюбился в нее по-настоящему. Поверь, Дина мне нужна не на один день! Я думаю, мы с ней будем вместе! А сюда я зашел просто в раздумьях.

— В каких еще раздумьях? А если я сообщу руководству гостиницы, что в мой номер…

— Да все равно уже, — отмахнулся Вячеслав, — я сейчас смотрел на этот аппарат, на ваши фотографии. И понял, что прошлого не вернуть. И не переписать. Да, мой прадед был неправ. Сильно неправ. Но это никак не изменишь. Послушай, не рассказывай про это Дине! Прошу тебя!

Ирина Игоревна задумчиво смотрела на парня. Ее спутницы тоже имеют право знать правду…

— Что ж я стою? — вдруг опомнилась она. — Там люди ждут. Ну-ка помоги мне, надо отвезти аппарат дяде Пете, вернее, его семье! Они же тоже хотят посмотреть.

Глава 25. Двадцать третья серия. "Коля"

Биробиджан, июль 2025 года

— А это наш Биробиджанский друг — Вячеслав, знакомьтесь! — сообщила Ирина Игоревна под одобрительные возгласы и взгляды хозяев дома.

Парень бережно поставил КСОНТ на маленький столик у окна и повернулся к столу. Затем подошел к каждому из присутствующих мужчин и обменялся рукопожатием.

— А мы уже чай пьем, такие пироги у тети Нины вкусные! — улыбнулась Людмила и кивнула Вячеславу. — Садись вон рядом с Диной, как раз место свободное.

Вячеслав отодвинул стул, собираясь сесть, как вдруг замешкался. Смущенно оглядел всех присутствующих.

— Ты что-то хотел сказать? — окинула его приветливым взглядом тетя Люда Реснянская.

— Нет…то есть да. Я хотел, — парень вытащил из кармана своих брюк маленькую коробочку из красного бархата, сделанную в виде изящного сердечка, — я давно уже хотел сделать Дине предложение. И вот…подумал, может, лучше всего это сделать в компании ее родных?

Все радостно ахнули. Женщины заулыбались, по-видимому, каждая вспомнила, как ей самой когда-то делали предложение.

Дина сначала окаменела. Потом медленно поднялась.

— А я вот даже не ожидала, — призналась она.

— Ой, так ты теперь здесь будешь жить, в Биробиджане? — всплеснула руками тетя Галя.

— Нет-нет, — поспешно ответила Дина, — я, знаете ли, вросла в свой Братск. И точно никуда не перееду.

— Ну почему же так категорично? — подала голос тетя Света. — Всякое бывает.

— Да я уже знаю, что Дина из Братска ни ногой, — улыбнулся Вячеслав, — и сам готов туда переехать.

— Да, чего только не бывает, — сказала тетя Люда Реснянская, — я вот осталась вдовой после второго брака. А отец мне сказал: «Ты выйдешь замуж в третий раз, но твой муж будет нерусский». Так и вышло, Миша был кавказской национальности.

— А мы уже знаем, что дядя Петя умел предсказывать, — кивнула Ирина Игоревна, — только скрывал это, предсказывал самым близким.

— Да что вы разговор не в ту степь сворачиваете? — опять вступила в разговор тетя Галя. — Тут люди жениться собираются, а вы…

Дина и Вячеслав посмотрели в глаза друг другу. И вдруг порывисто обнялись.

— Конечно, я согласна, — объявила Дина, широко улыбаясь.

Все с радостными улыбками захлопали.

— Какой замечательный вечер получился, — переговаривались за столом.

Ирина Игоревна и Вячеслав переглянулись. И прекрасно поняли друг друга. Конечно, она сохранит его тайну. А может, и нет, ведь не обещала. Да и что тут такого? Не должен же потомок отвечать за великий грех своего предка. Не одобряет его поступок, и достаточно.

Конечно, в первые минуты Ирине Игоревне хотелось придушить потомка Нежинского — за то, что по вине его прадеда Тимофей Иванович провел годы на лесоповале. И за то, что Наталья Степановна столько слез пролила. И за то, что семья вынуждена была уехать из родной Ивановки.

Но ведь теперь Вячеслав сделает счастливой Дину, устроит ее жизнь. Кто знает, может, историческая справедливость так и восстанавливается?

Может быть, добро именно так и побеждает зло?

— Ой, а я тут подумала, — вдруг вскинулась тетя Люда Реснянская, — надо же к дяди Колиным детям съездить!

— Обязательно надо, — согласилась Ирина Игоревна, — тем более, нам уезжать скоро. Девочкам на работу надо возвращаться.

— Я позвоню Вите. Прямо сейчас.

Лондоко, февраль 1955 года

Рано утром в учительской никого еще не было. За окном стояла темень — такая же непроглядная, как ночью. Только слабый свет фонаря над крыльцом да белый снег позволял хоть что-то разглядеть через стекла.

Молодая учительница русского и литературы Анфиса Кирилловна подошла к деревянным полкам, вынула стопку тетрадей своих учеников и положила на стол. Затем подошла к зеркалу и принялась придирчиво себя рассматривать.

Юное, немного бледное лицо, обрамляли весело вьющиеся волосы, забранные в тугие косы. Ласковые темные глаза с задорной искоркой, вечно приподнятые уголки губ — выражение лица было такое, словно она вот-вот рассмеется.

И действительно, девушка сама не заметила, как рассмеялась. Почему? Да просто, настроение хорошее. В школе все хорошо, ученики ее любят, старшие коллеги подбадривают. А вечером на танцы пойдет, так там от женихов отбоя нету. Танцуй — не хочу, что называется. Она даже покрутилась перед зеркалом. Платье красивое, по новой моде, с широкой юбкой, и так потрясающе шуршит при ходьбе. Но от местных морозов не спасает, поэтому на плечи всегда накинут пуховый белый платочек.

Анфиса старательно красила губы, когда за окном показалась темная худая фигура, заскрипел снег, хлопнула дверь. Через минуту в учительскую вошла Сухорукова Елена Ивановна.

Сразу запахло нафталином из старых сундуков и чем-то непонятно кислым.

— Э-эх, — неодобрительно покачала головой женщина, — и кто ж это научил тебя губы-то красить? Небось, Любовь Тимофеевна?

Анфиса удивленно оглянулась на старшую коллегу, которая, повесив пальтишко на крючок у входа, достала деревянный гребень и принялась водить им по редким серым волосенкам.

— А зачем меня учить? — девушка закрыла помаду и положила на место в сумочку. — Я сама знаю, как это делается. Из города сюда приехала, не откуда-то. Да и здесь в магазине косметика продается.

— О-ох, — скривила губы Елена Ивановна, — слова всякие понапридумывали — косме-етика… Так и разит иноземщиной! Ты смотри, не больно-то с Любкой дружи. Сама знаешь, какая у нас профессия. Всем все можно, а тебе ничего нельзя.

— Да знаю, — решила не спорить Анфиса, — а почему с Любовь Тимофеевной дружить-то нельзя? Как это может профессии помешать?

— Неправильно ведет себя. Люди все огородами занимаются, шитьем, а она, как выходные, все бросает и в город едет. Развлекаться, небось. Да и ветреная она. Пила, курила…

— Да что вы такое говорите? — вспыхнула молодая учительница. — Ни разу ее ни с чем таким не видела! И люди не видели…

— А что тебе про людей-то знать? — Елена Ивановна достала с полки свою стопку тетрадей и уселась за старый скрипучий стол. — Тебя тут не было, когда она сына младшего нагуляла. Да-да, не удивляйся, Сережа у нее незаконный.

— У нас при Советской власти нет незаконных детей, — быстро возразила Анфиса.

— Ну, незаконнорожденный, велика разница. А только это такой позор, что люди до сих пор плюются. Вот тогда она и запила, Любка-то…

— Нехорошо так про людей говорить, — Анфиса не могла успокоиться и по-прежнему не садилась за свои тетради, — а уж кому стыдно должно быть, так это вашему брату! Да, я слышала про эту историю. Смалодушничал он, не признал собственного ребенка, а ведь так похож…

Елена Ивановна медленно подняла на нее глаза:

— Он мужик, — припечатала, — ему не зазорно. А тебе, дорогая, не мешало бы помнить, что у меня комнату снимаешь, а не у кого-то…

Анфиса уже приподняла каблук, чтобы топнуть им по крашеным половицам и крикнуть что-нибудь запальчивое.

Но тут под окнами опять заскрипел снег — кто-то направлялся к крыльцу.

— Ой, генеральша что ли, идет? — близоруко прищурилась Елена Ивановна. — Странно, а почему одна, без ребенка?

— Да это не генеральша, это Любовь Тимофеевна, — улыбнулась Анфиса, приглядевшись.

Вскоре Люба впорхнула в учительскую собственной персоной. Небольшое помещение сразу наполнилось морозной свежестью и «изящной теплотой» духов «Красная Москва».

— Доброе утро, коллеги, — сказала вошедшая хорошо поставленным голосом.

Затем сняла платок. Люба специально носила платки, а не шапки — чтобы не помять прическу. Повесила на крючок свое модное приталенное пальто с огромным воротником.

— Ух ты, какое платье! — восторженно оглядела ее Анфиса. — Опять в выходные в город ездила?

— Да, — просияла Люба, — нравится?

— Еще как!

Анфиса уже хотела попросить Любу покружиться. Но тут опять открылась дверь, и вошел директор школы, тот самый Виктор Илларионович. Только теперь он ходил с пустым рукавом — лишился правой руки на войне.

— Уважаемые коллеги, доброе утро! — произнес он. — Не забываем про подготовку к школьному спектаклю. Анфиса Кирилловна, вам нужна какая-нибудь помощь?

— Да нет, мы с ребятами вроде нашли подходящие сценарии.

— Ну хорошо, готовьтесь.

Братья Коля и Дима Куриловы спешили на танцы в клуб. Бесконечная свинцовая чернота морозного неба кое-где приобретала тускло-желтые расцветки от фонарей на столбах и мягкие, синеватые — от светящихся прямоугольников окон. Снег скрипел под их тяжелыми шагами. Изредка лаяли проснувшиеся за заборами собаки, всхрапывали кони. Мельчайшие ледяные иглы вихрем носились в воздухе, обжигая дыхание. Хорошо, идти оставалось недолго — святящаяся вывеска клуба уже была видна. С крыльца неслись звуки танцевальных мелодий, веселый смех молодежи.

Внутри помещения братья продолжили разговор, начатый еще дома.

— Ну, так ты согласен? — с надеждой спрашивал Дима. — А то я уже пообещал Анфисе, что ты участвуешь. Понимаешь, ей до зарезу нужно школьный спектакль организовать!

— А чего сам не участвуешь? — равнодушным от усталости после рабочего дня отвечал Коля.

— Она говорит, ты фактурой больше подходишь.

Если посмотреть на братьев со стороны свежим взглядом, то первая мысль про них была — красавцы хоть куда. Хоть и не очень похожи. Коля — высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица, взгляд голубых глаз как бы свысока и с незыблемым спокойствием. Дима — тоже статный, но более подвижный, эмоциональный, с проницательным орлиным взглядом.

— Фактурой, — насмешливо фыркнул Коля, — думаешь, мне так охота после работы время на это тратить? А вдруг это Лиде не понравится?

— Лиду я беру на себя, — заверил Дима, — я ей все объясню.

Сегодня администратором в клубе был Виктор Илларионович. Завидев новых пришедших, он поспешил к ним.

— Раздевайтесь, вот сюда одежду, пожалуйста, — скомандовал он, — сейчас как раз новый танец начнется. Выбирайте себе пару.

— Да я уже выбрал, — твердо сказал Дима, поправляя свитер.

— А моя избранница еще на работе, у них в воинской части все строго, — Коля отряхнул пальто от снега, прежде чем повесить на вешалку, — я так, за компанию с братом.

Пока пробирались сквозь толпу к Анфисе — Дима издалека заметил ее красивое клетчатое платье с широким поясом в виде банта, — заиграла музыка.

Люди начали приглашать друг друга, первые пары уже закружились, и пройти стало еще труднее.

— Ты смотри, Сухоруков Анфису на танец уламывает! — вдруг вскрикнул Коля. — По-моему, опять нетрезвый.

— Ах же, он морда белогвардейская! — скрипнул зубами Дима. — Губошлеп проклятый!

— Замучается приглашать!

Еще секунда, и Коля раньше брата прорвался к девушкам. Вырвал Анфису из цепких лап Кости Сухорукова и закружил в танце.

Дима подоспел, когда остались лишь две свободные девушки — Тонька, которой еще шестнадцати не исполнилось, да Елена Ивановна, весьма перезрелая учительница. Елена Ивановна просияла при виде Димы, даже подняла руки, чтобы положить ему на плечи. Но он, не взглянув на нее, пригласил Тоньку.

Брат и сестра Сухоруковы остались топтаться одни, обмениваясь унылыми обескураженными взглядами.

А все остальные кружились под модную танцевальную мелодию. Зал кипел от широких юбок, выглаженных рубашек, счастливых улыбок. И восторженно ревел при виде конфетти и празднично переливавшихся огней.

— Вы согласны участвовать в нашем спектакле, согласны? — улыбалась Анфиса Коле.

— Д-да, согласен, — решил согласиться парень ради брата, — а чего на «Вы»? Глядишь, скоро родственниками станем. Тебе же нравится Дима?

— Да, очень, — призналась девушка.

Елена Ивановна, в своем побитом молью пальтишке и валенках, в шапке-ушанке, бежала по улице, тяжело дыша. Два раза она чуть не упала. Наконец, добралась до центрального магазина — кто-то ей по пути сказал, что Лиду видели именно здесь.

— Лида! — вцепилась она в рукав девушки, выходившей из магазина. — Всё!

— Что всё? — Худенькая симпатичная девушка в зеленом пальто озадаченно смотрела на Сухорукову. — Что случилось?

— Всё, — тяжело дыша, повторяла Елена Ивановна, — всё вверх тормашками! Коля твой женится на Анфисе!

— Что? — переспросила Лида, остановив глаза на Сухоруковой.

— Да женится твой Коля на этой вертихвостке, представляешь, так и сказал! Ой, Лидка, гнать надо эту Анфису из поселка! Гнать грязной метлой! Но я тебе помогу, так и быть…

— Что? — Лида выронила авоську прямо на снег. Лицо ее медленно, но верно, стало приобретать цвет, близкий к сугробам на улице. Глаза стали огромными и потерянными. Потом она медленно сомкнула ресницы и начала оседать.

— Ой, ты чего? — пыталась удержать ее Елена Ивановна. — Люди, люди!

На крики выбежали двое мужчин и женщина из магазина.

— Да что случилось? — мужчины не давали Лиде упасть, а женщины с тревожными криками начали приводить девушку в чувство.

— Да вот, жениха уводят, — пробормотала учительница.

— У кого, у тебя? — раздраженно повернулся к ней один из мужчин. — У тебя его отродясь не было. А Коля не такой дурак…

— Коля… где он? — начала приходить в себя Лида.

— С ним все в порядке, — уговаривали ее окружающие.

— Коля в клубе, — назидательно произнесла Елена Ивановна, — танцует. Не верите, пойдемте, сами увидите.

Благо, до клуба идти было недалеко, и всей компанией направились туда, ругаясь по дороге на жуткий мороз и вьюгу, норовившую сбить с ног.

Вот показалась светящаяся вывеска. Слышались какие-то непонятные выкрики, но музыка почему-то была выключена.

На крыльце появился Виктор Илларионович, тащивший за шкирку, как нашкодившего котенка, Костю Сухорукова.

— Пшел вон отсюда, пьянь!

За его спиной толпились люди, вышедшие из клуба.

— Пинка ему надо для ускорения! — галдели они.

— Штрафовать таких надо!

— В участок его сдать!

— Не пускать больше в клуб! Надоел!

Костя на непослушных ногах начал спускаться по ступенькам. Не удержался и полетел прямо в руки сестры.

— А почему? Что он натворил? — выкрикнула Елена Ивановна, с трудом удерживая худое, но тяжелое и непослушное тело брата.

— Да нажрался и драться полез к Диме Курилову из-за Анфисы, — объяснил кто-то из толпы.

— Совесть бы имел! — прогудел Виктор Илларионович. — Протрезвеет, так и скажите ему, чтобы к клубу больше близко не подходил!

— Ладно, — проскрипела Елена Ивановна и, взяв брата под руку, потянула его прочь. Вдруг резко остановилась. — А Анфисе передайте, чтобы съезжала от меня!

Люди возмущенно ахнули.

— Да найдет она, где поселиться, не переживай!

С крыльца к Лиде сбежал Коля.

— Милая, ты тоже здесь? — улыбнулся невесте.

— Да, — просияла Лида, — а ты что тут делал?

Они взялись за руки и пошли по тропинке между заснеженных елей.

— Да брату надо было помочь, — принялся рассказывать Коля. — Понимаешь, в школе устраивается спектакль. А Дима же за Анфисой ухаживает…

Он вдруг остановился. Молодые люди повернулись друг к другу и порывисто обнялись.

«Что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну, о любви немало песен сложено…», — донеслась до них песня из клуба. Это была песня из нового кинофильма, который они не раз смотрели вместе.

— Лидочка, чего ж мы все тянем? — Коля смотрел на нее влюбленными глазами, и она тонула в этом взгляде. — Давай прямо завтра утром пойдем и распишемся. Давай?

— Давай, — прошептала Лида, стянула рукавицу и погладила любимого по лицу.

Они еще много прекрасных слов сказали друг другу по пути, пока дошли до ее дома. И оба понимали, что этот вечер — один из самых прекрасных в их жизни. И оба хотели верить, что впереди у них — нескончаемое количество вечеров, проведенных вместе.

Дима и Анфиса прямо из клуба пошли забирать ее вещи у Сухоруковой.

— Поживешь пока у Любы, — Дима привел ее к дому сестры.

— Удобно ли? Все же у нее двое детей.

Но в доме уже зажегся свет в окнах. А вскоре и сама Люба появилась на крыльце:

— Заходите, гости дорогие!

— Дядя Дима пришел! — радостно завопил маленький Игорь. — И тетя Фиса!

Глава 26. Двадцать четвертая серия. "Дима"

Лондоко, февраль 1955 года

— И чего эта Елена Ивановна злая такая? — Анфиса уже постелила себе в комнате Любы и сидела в домашнем вязаном платьице, расчесывая свои густые непослушные волосы. — А главное, почему тебя так ненавидит? Да и меня тоже, ну я же вижу. За что?

— Да кто ее знает? — вздохнула Люба. — Может, профессия отпечаток наложила. У нас по психологии такая преподавательница интересная была, все старалась примеры из жизни приводить. И вот она говорила, что есть профессии, ломающие психику. И наша профессия — одна из таких. Но надо уметь противостоять…

— Да что там уметь? — Анфиса отложила расческу. — Я вот никогда такой не стану, это просто ниже моего достоинства!

— И я тоже, — кивнула Люба, — но не все же…

В комнату вихрем ворвался восьмилетний Игорь:

— А вы что, уже спать собрались? — возмущенно крикнул он.

— А что нам еще делать? — Люба улыбнулась и крепко обняла подбежавшего сына. — И ты ложись, Игорек. Как там Сережа?

— Да спит уже, — недовольно произнес мальчик, — когда он только вырастет? Я играть с ним хочу, а он!

— Но ты же с Сашей играешь, и с Эммой, — Люба взглянула на Анфису, — Саша на пять лет его старше, а Эмма на три года младше.

— Ой, а давайте пойдем в гости к тете Наде и к Эмме! — загорелись глаза у Игоря. — Я быстро оденусь! И Сережу возьмем!

— Ты чего такой непоседа? — рассмеялась Анфиса. — Лишь бы куда-то бежать, скакать.

— Ой, мне бы сейчас лошадь, я бы так поскакал! А мама не разрешает. Я хотел Звездочку домой привести, а она не дала, — наябедничал мальчик.

— Да спать ведь пора, — Люба погладила его по темным волосам.

— Зачем спать?

— Да в школу же завтра надо.

— Не хочу в школу, там Чита Ивановна!

Женщины расхохотались. Читой Ивановной ученики называли строгую Елену Ивановну.

— Ну и что же? — возразила Люба. — Вон Саша любит в школу ходить, и учится хорошо. А потом выучится да как станет начальником! Ты разве так не хочешь?

— Нет, я хочу ездить, — упрямо и твердо сказал Игорь, — на лошадях или на машинах, как дедушка, как дядя Петя…

— Эх, а они бы по-другому хотели, — задумчиво произнесла Анфиса, — ездить в молодости интересно, а потом что?

— Я их всех учила, всех своих братьев, — сказала Люба, — самый способный из них был Коля. Ему бы дальше учиться, но не судьба, видно. Может, хоть Саша выучится? Ладно, давайте спать уже. Игорек, иди ложись. Пойдем, я тебе постелю.

Тут из темного проема окна донесся стук.

— Тетя Надя пришла! — заверещал Игорь, взобравшись по табуретке к подоконнику. — И Эмма с ней!

Дверь была не закрыта, и уже через минуту в доме завязалась веселая кутерьма, какая всегда бывает с приходом желанных гостей. Запахло блинчиками и пирожками, которые Надя принесла в кастрюльке. Забегали дети по своим неотложным делам. Проснулся в своей кроватке Сережа. Хозяйка дома взяла его на руки и, убаюкивая, побежала ставить чайник.

— Эх, пирожки с блинчиками взяла, а варенье забыла, — сокрушалась румяная с мороза, как всегда, энергичная, Надя.

— Да у меня найдется, — отозвалась Люба, — сейчас достану.

— Ну как тебе у нас, нравится? — Надя с улыбкой повернулась к Анфисе. — Нам с мужем тоже понравилось, вот и остались. Мы с ним на Камчатке вместе работали, там и поженились, он меня с Эммой взял. Решили ехать к нему на родину, в Чистополь. А я говорю, а давай по пути в Лондоко завернем, к моим. Так он мне это до сих пор припоминает, а я так не нарадуюсь, что здесь остались. Ой, а ты чего, у Любы теперь живешь? Чита Ивановна попросила? Она такая, да-а.

— И чего она такая? — развела руками Анфиса. — Ведет себя, как будто это мы ей всю жизнь испортили.

Опять повеяло крепким морозом, и клубы пара потянулись от входной двери. На пороге стоял Дима — в расстегнутом пальто, из-под шапки выглядывал светлый чуб.

— Анфисочка, — кинулся он к девушке, — а я все уснуть не могу, все думаю, как ты тут.

— Да все у нас хорошо, — слегка обиженно протянула Люба, — чего переживать-то?

Но молодые люди словно не замечали никого вокруг. Смотрели только друг на друга, то и дело заливаясь счастливым смехом.

Чай давно остыл, а Дима к нему так и не притронулся. Наконец, встал.

— Ладно, пойду я, — остановился на пороге, — завтра мне на смену, на делянку ехать.

— Ой, подожди, — подскочила Анфиса, — я с тобой ненадолго выйду.

Она запрыгнула в валенки, накинула пальтишко, надела шапку и юркнула за дверь вслед за парнем.

Игорь, игравший с Эммой у окна, выглянул им вслед и вдруг скривился:

— Они целуются! Мама, они целуются, фу! Разве можно? Я и в фильмах такое терпеть не могу! Всегда отворачиваюсь!

— Что б понимали, — покачала головой Люба, переглянулась с Надей, и обе женщины расхохотались.

— Игорек, иди сюда, — распахнула объятия Надя, — а давай в эти выходные опять с тобой в кино поедем? Я как раз на новую картину собиралась. «За витриной универмага» называется. Там точно никто целоваться не будет!

Лондоко, декабрь 1955 года

За месяцы работы в леспромхозе Дима уже знал дорогу до делянки и обратно, как свои руки в перчатках, крепко сжимавшие баранку «ЗИЛа». Каждое время года могло принести сюрпризы на дороге. Но сейчас, зимой, машина шла особенно тяжело, то и дело проваливаясь в нетронутый, глубокий снег, искрящийся на солнце так, что иногда становилось ничего не видно.

Но молодой парень, на ходу поправляя выбившийся из-под шапки светлый чуб, упрямо не сводил с дороги орлиного взгляда небесно-голубых глаз.

Вот и здание конторы. Сейчас он отдаст путевку, заберет талоны на бензин и поедет на заправку. Внутри, стоило только открыть дверь, в нос ударил запах сырой древесины и крепкой махорки. Так и есть, батя навстречу с самокруткой в пальцах.

— Привет, — Дима снял перчатки и протянул руку.

— Здорово, — Тимофей Иванович ответил на рукопожатие и тревожно взглянул на сына, — что-то там тебя Ильич к себе вызывает.

— А чего ему? — удивился Дима. — Может, опять портрет нужен на доску почета? Мы вообще-то план на пять процентов перевыполнили.

— Не знаю, — отец по-прежнему смотрел настороженно, — он чего-то злой, как собака. Сходи узнай, потом расскажешь. А я на делянку поехал.

Дима постучал в дверь с табличкой «Директор» и вошел. Петр Ильич и правда сидел с тяжелым взглядом исподлобья. При виде водителя он резко встал, так что стул скрипнул. Не здороваясь, протянул тонкий лист бумаги, прыгающий у него в руке.

Пока Дима, нахмурившись, разбирал каракули, начальник закурил папиросу и принялся недовольно ворчать:

— Эх, Курилов-Курилов, то ты план перевыполняешь, а то такие бумажонки на тебя приходят. И, главное, второй раз уже. Ладно, первый раз донос пришел, так там ты в работе больно уж отличился, не стали на анонимку внимание обращать. Но сейчас-то второй раз уже! Ты хоть понимаешь, что теперь это так не пройдет? Как пить дать, инспекция из города приедет. И вот что, скажи на милость, нам делать? Как тебя покрывать? Отец твой столько лет здесь работает, и братья, и мы их уважаем, но…

У Димы тоже невольно задрожала рука, и лист бумаги трясся, как девичьи ленты на ветру.

Строки были выведены неуклюжим, нарочито измененным почерком. Каракули, похожие на следы раздавленного комара. Самая жуткая в своей подлости — анонимка, потому что лица своего не показывает, а удар целит в самое горло.

«Водитель Курилов Никодим Тимофеевич регулярно поддерживает связь с дезертирами. Ездит к ним в тайгу, тайно привозит продукты и ведет антисоветские разговоры. Помогает им готовить побег за границу».

— Да что Вы, Петр Ильич, — выдохнул Дима, чувствуя, как под ватником взмокла рубаха, — какая тайга, какие дезертиры? Сами знаете, был один дезертир в нашей части, так его медведь там и загрыз. Сразу же. А больше никто и не сбегал. Нет там никого, да и я бы не поехал. Зачем, чтобы меня там медведи или тигры сцапали? И я в советской школе воспитывался, в жизни не стал бы таким помогать! У нас знаете, какая учительница была строгая!..

Тут Дима осекся. Глотая горький ком в горле, еще раз внимательно перечитал текст анонимки. Почерк. Его старательно меняли, выводя кривые линии. Но он узнал и нажим, и наклон. В голове зашумело, как в работающей пилораме. Ох, этот почерк, и этот менторский наклон! Сколько нормальных людей из-за него наплакались в школьные годы!

Дима резко развернулся к двери, краем глаза заметив, как директор бухнулся на свой стул, что тот скрипнул под его тяжестью.

Хорошо, что он не выключил мотор «ЗИЛа» — заводить и прогревать не нужно. Сразу вскочил в кабину и помчался в сторону школы.

Всю дорогу перед ним стояло это бледное, будто вечно мерзнущее, лицо. Эти вечно поджатые тонкие губы. И острый взгляд выцветших серых глаз, которые всегда на него смотрели слишком пристально. Во время учебы эти глаза останавливались на нем гораздо дольше положенного, но он не задумывался, почему.

И сейчас, когда он привозит к школе дрова, каждый раз чувствует на себе этот взгляд. Потому что она, она самая, которая написала анонимку, неизменно находит повод выйти, поговорить о погоде, поправить на нем шарф, невзначай дотронуться своими сухими пальцами. Дима всегда с ней вежлив, но холоден.

Он остановил машину прямо возле школьного крыльца и, сбивая на ходу с валенок снег, влетел в учительскую. Уроки уже закончились, все разошлись по домам, и Елена Ивановна сидела там одна, над своими тетрадками. Она подняла голову на стук двери и вздрогнула.

— Это Вы? — он швырнул донос на стол и понял, что не будет больше обращаться к ней на «Вы». — Это ты написала?

Она медленно поднялась. Железные ножки стула лязгнули о дощатый пол. На сколько она старше, лет на десять? А уже вся трясется, и побледнела больше обычного.

— Я, Дима, я, — прошептала женщина пересохшими губами. Налила в стакан воды из графина и жадно принялась пить.

— Но зачем? Что я тебе сделал? — орлиный взгляд смотрел твердо и требовательно.

— А ты никогда меня не замечал, — так же тихо ответила Елена Ивановна, — смотрел, как на пустое место. А чем я хуже твоей Анфиски? Да, я старше, но этим и интереснее, у меня опыт, знания. И я сгораю от страсти. А способна ли на это молоденькая ветреница?

Дима хотел сказать, что Анфиса вовсе не ветреница. Но не смог. Губы не слушались. Он впервые на себе испытал настоящий шок.

— Т-ты? Сгораешь от страсти? — наконец вымолвил он. И тоже налил себе воды. — Да ты же не знаешь, что это такое!

— С чего ты взял, что не знаю? — похоже, женщина слегка успокоилась и взяла себя в руки. Но слова по-прежнему роняла отрывисто, как постыдное признание. — Сначала я гнала от себя эти мысли…о тебе. Ведь ты был моим учеником. Потом ушел в армию. А потом, как ты понимаешь, сложные отношения между нашими семьями. Наши с Костей родители, действительно, были, так скажем, не крестьянами, и воевали на стороне Белой армии. Для Куриловых такое неприемлемо.

— Всегда удивлялся, как вас не арестовали, — хмыкнул Дима.

— Почему же, сослали сюда, на лесоповал, кстати, точно так же, как и Тимофея Ивановича. Но дело не в этом. Сложности добавлял еще и этот инцидент между Костей и твоей сестрой Любой. Не смогла я его уговорить жениться на ней. Заладил одно и то же, мол, она недавно из Сибири приехала, небось, там где-то и нагуляла.

— Да Сережа похож на него, как две капли воды, — обиженно вспыхнул Дима.

— Ну, а потом появилась Анфиса, — продолжала Елена Ивановна, — да и она ни при чем. Просто ты никогда меня не замечал. Сколько я знаков не подавала, а смотрел сквозь меня. Зато теперь ведь заметил, да? — она неожиданно улыбнулась. — Даже пришел ко мне. И смотришь на меня, глаз не отрывая.

— Ты чокнутая! — прошипел Дима, отшатнувшись. — Что ты наделала, ты под трибунал хочешь меня подвести? Хочешь, чтобы меня посадили? Страстная такая вся, начитанная, опытная! Фразу из классика вспомнила — «Так не доставайся же ты никому»?

— Нет, я вовсе не хочу, чтобы тебя посадили, — спокойно ответила она, — и уверена, что этого не будет. Я это сделала вот для этого — чтобы ты пришел. Да, чтобы пришел и посмотрел на меня.

Она вдруг приблизилась к Диме. Стол больше не стоял между ними. И резко запахло от ее одежды нафталином и чем-то кислым. Как во сне, он видел, как она схватила его за рукав ватника, как вцепилась намертво всеми пальцами. Но не чувствовал при этом ничего.

— Отцепись, — попросил Дима, стараясь, чтобы на лице не появилась брезгливая гримаса.

— Нет! — медленно покачала головой Елена Ивановна. — Я не могу больше видеть, как ты смотришь на другую, улыбаешься ей, смеешься вместе с ней. Да я же жить не могу без тебя, Дима! Я умру, если ты уйдешь. А хочешь, я еще одну анонимку напишу? А я напишу, да-да, чтобы еще раз тебя увидеть так близко…

Дима отчаянно вырвал рукав. А Елена Ивановна вдруг зарыдала с таким отчаянием и яростью, что парень остолбенел, как громом пораженный. С ужасом он смотрел на это искаженное, залитое слезами лицо. И уже понимал, что делать.

Он выскочил на крыльцо, прямо в снежную вьюгу. Сел за руль и поехал по улице к дому брата. Горький ком, стоявший в груди, постепенно растворялся, куда-то уходил. Коля точно ему поможет.

Дима остановил лесовоз возле дома брата и наконец-то заглушил мотор. Теперь точно можно спокойно идти в тепло дома, там и накормят, и обогреют, и поддержат.

И тут его ожидал новый сюрприз, на этот раз весьма приятный. В доме Коли почему-то не видно было хозяев, зато сновали туда-сюда Надя, Люба и Анфиса. Девушки что-то готовили, расстилали скатерть, накрывали на стол. Здесь же бегали дети.

— О, Дима пришел! — Анфиса увидела его первая. — Как раз вовремя, скоро все остальные придут.

— Точно! — вспомнил Дима, снимая ватник и шапку. — Коля же сегодня поехал Лиду забирать из больницы!

— Да, — подтвердила Люба, — и совсем скоро мы увидим нашего нового племянника.

Вскоре пришел Петя со своей женой Ниной и маленькой Людочкой. Игорь с Эммой тут же подхватили малышку и, радостно вскрикивая, принялись с ней носиться по всему дому.

Потом появились родители, Тимофей Иванович с Натальей Степановной и Сашей. И, наконец, возле калитки с шумом остановился грузовик, из которого вышли Коля с Лидой. Сначала в дом вошла Лида и принялась со всеми радостно обниматься. А следом под одобрительные крики и аплодисменты вошел Коля с маленьким свертком на руках.

— До чего же хорошенький! — вскрикнула Надя, взглянув на новорожденного племянника. — Ну, настоящий красавец родился! Папа, мама, вы только взгляните!

— Весь в Куриловых, — пожал плечами Тимофей Иванович. И достал перед зеркалом расческу, пригладить свои темные с проседью, но по-прежнему густые волосы.

Лида уложила малыша в заранее приготовленную кроватку, и все уселись за стол.

— Ну, давайте за нового члена семьи! — поднял первую рюмку Тимофей Иванович.

Все с улыбками чокались, наполняли рюмки снова, накладывали еду в тарелки.

— Мне уже пятьдесят два, а он только жить начинает, — сказала Наталья Степановна, — давайте ему имя выберем хорошее, чтобы жизнь была светлой. И чтобы прожил он ее не хуже нас.

— Да уж, это верно, — поддержал Тимофей Иванович, — имя как имя должно быть. А то одну уже назвали Эммкой. А почему «Эмка», а не «Студебеккер»?

— Ой, а давайте его назовем Орликом! — выкрикнул Игорь. — Так моего любимого коня зовут! Красивое же имя!

Дом грохнул хохотом.

— Да Игорек у нас коней обожает, — покачала головой Наталья Степановна, — взяла я его однажды грядку прополоть. Через минуту оглядываюсь, а его нет нигде! Куда делся, улетел, что ли? А он, оказывается, увидел пробегавший мимо дома табун лошадей, вскочил на забор, а с забора на коня запрыгнул и ускакал.

— Казак растет. — невозмутимо констатировал Тимофей Иванович. — А я вот думаю, раз в этот год десятилетие Победы, то давайте и назовем нашего нового внука в честь нашей Победы — Виктором.

— Давайте, — подхватили все, — славное имя!

Опять подняли бокалы и рюмки. Всех без исключения в эту минуту переполняло великое счастье и чувство единения с семьей. Тимофей Иванович взял гармошку и заиграл свою любимую песню: «Эх, путь дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая!». И все за столом подхватили: «А помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела!».

Дима за весь вечер никому даже не думал рассказывать о своей проблеме. Да и забыл как-то, в такие моменты улетучиваются из головы мрачные мысли.

И только, когда все уже разошлись, и они остались с братом одни за столом, поведал о том, что случилось.

Коля нахмурил брови.

— Надо думать, что делать, — сказал он, — завтра поговорю с нашим директором.

Но тут неслышно подошла Лида, участливо посмотрела на Диму.

— А у меня есть одна идея. Я же в воинской части работаю, на хорошем счету. Давай замолвлю за тебя словечко. Пойдешь к нам на сверхсрочную? А что, станешь военным. Знаешь, какой у нас там порядок, ни одна анонимка не просочится. И паек будешь получать, и зарплату не хуже водителя.

Дима переглянулся с Лидой, потом с братом.

— А что, это мысль. Пойду!

Глава 27. Двадцать пятая серия. "Саша"

Биробиджан, июль 2025 года

— А что потом стало с этой несчастной Еленой Ивановной? — протянула в наступившей тишине Люда, повернувшись к Ирине Игоревне. — Не знаешь? Она в самом деле умерла от тоски по Диме?

— Нашла о ком беспокоиться, — фыркнула Дина, почему-то не отводя задумчивого взгляда от погасшего экрана.

Путешественницы вернули КСОНТ в гостиницу и продолжали смотреть новые серии. И даже успели за эти дни съездить в гости к дяде Вите Курилову.

— Знаю, — с некоторой иронией ответила Ирина Игоревна, — она умерла не так давно, чуть не до ста лет дожила. И всю жизнь в Лондоко, и всегда в одиночестве. Ни влево, ни вправо.

— А ее брат, Костя? Ну который, как выяснилось, отец дяди Сережи?

— Почему выяснилось, мы всегда это знали. Про этого персонажа я вообще ничего нового не увидела. Ну, он потом женился, и вроде дети были. И тоже никуда из Лондоко не уезжал. Дожил до семидесяти с небольшим лет. Мы с родителями как-то были на кладбище в Лондоко, видели его могилу.

— Как же мне понравилось, как дядя Витя живет! — ловко перевела тему Дина. — Я теперь тоже так хочу.

— Да, — оживилась Люда, — и я тоже. Такая дача у него замечательная, и дом шикарный, ухоженный! И во дворе плитка выложена. А цветы какие растут изумительные!

— Да главное, что он сам ухожен и счастлив, — поддержала тему Ирина Игоревна, — повезло и супругой, и с детьми. Люди такие хорошие, так и веет от них теплом. А вы заметили, какой дядя Витя, даже в возрасте симпатичный? И выглядит прекрасно для своих лет.

— Да, — подхватила Дина, — я заметила эту отличительную черту всех Куриловых, и почти всем в личной жизни повезло. Вот только самому младшему брату, Саше, я слышала, не очень. Вернее, совсем не повезло с супругой. Уж так она его доводила! Бабушка Зоя рассказывала, как однажды Сашу из петли пришлось вытаскивать…

— Серьезно? — округлила глаза Люда.

— Ну что я от своей бабушки Любы слышала — это то, что он получил высшее образование, работал главным инженером ТЭЦ, областной теплоцентрали, и даже одно время исполнял обязанности директора, — рассказала Ирина Игоревна. — Женился поздно, в тридцать лет, жена была на десять лет моложе. А в сорок лет Саша умер от сердечного чего-то. Я тогда маленькая была, помню, как бабушка повторяла: «Хорошо, что родители до этого не дожили». И жена через десять лет погибла, переходя дорогу. В общем, да, невеселая история.

— Ой, а давайте вставим фотографию дяди Саши и посмотрим серию про него, — предложила Дина.

— Да с удовольствием, — откликнулась Люда, — тем более, время еще детское.

Ирину Игоревну не пришлось уговаривать. Она взяла со стола фотографии дяди Саши и вставила в КСОНТ.

Лондоко, май 1958 года

Люба шла вдоль улицы Лондоко в белом платье с широким поясом на талии и летящей юбкой. Несмотря на ранний час, солнечные блики весело трепетали на листьях тополей, сверкали на росистой траве, переливались в такт птичьим трелям. Особенно волшебно смотрелись на склонах сопок, усыпанных цветущим багульником, где скользящие лучи вспыхивали сиреневым, розовым и лиловым калейдоскопом.

Рядом шел Игорь, ведя за руку Сережу и то и дело запрокидывая голову от безудержного смеха:

— Мам, ты слышишь, как он это слово выговаривает? А это?

— Ну и что же? — недоуменно покосилась на сыновей Люба. — Он еще маленький, ему всего-то пять лет. Ну, заикается, а ты смеешься над ним, и он, смотри, вообще замолчал. Сейчас в садик его приведем, я поговорю с воспитательницей, чтобы проследила.

— Ой, а ты знаешь, мы вчера с ним гуляли, а этот губошлеп подошел совсем близко и смотрел-смотрел на Сережку.

— Ишь, чего удумал, — с неудовольствием отозвалась Люба.

— Договорились, в следующий раз я его так пошлю, что больше не подойдет, — Игорь пнул носком ботинка маленький камешек.

— Взрослым нельзя грубить, — Люба с улыбкой смотрела на сына, прекрасно понимая, что тот все равно сделает по-своему.

Почему-то именно со старшим сыном у нее установилось удивительное взаимопонимание и особенная любовь. Хотя чему тут удивляться? Они столько лет были с ним одни. Еще до появления Сережи…

Сзади послышалась твердая поступь, что-то брякнуло, зашуршало. С Любой поравнялся участковый Елистратов — в летней форме, в штанах-галифе, в фуражке с белым околышем. Круглые карие глаза смотрели так, будто постоянно ждали фокуса или чуда.

— Доброго утречка, Любовь Тимофеевна! — мужчина протянул ей свое ежеутреннее подношение — собственноручно собранный букет из розового багульника. — А мы сегодня с вами подходим друг другу, вам не кажется? Я в белой форме, а вы в белом платье!

Игорь деликатно отвернулся. Маленький Сережа, напротив, потянулся было любопытными ручонками и глазенками к странному дяде. Но старший брат постарался легонько повернуть малыша к забору — рассматривать диковинные деревянные узоры и украшения.

— И вас с добрым утром, Антон Петрович, — натянуто улыбнулась Люба, принимая букет.

Если честно, ее совсем не радовали эти аккуратно срезанные ветки, усыпанные маленькими розовыми круглыми цветочками. Куда лучше им цвести на своих кустах и радовать взгляды. Да и в учительской скоро не протолкнуться будет от этих бесконечных розовых знаков внимания.

Буквально вчера директор чуть не растянулся на полу, споткнувшись о ведро с ветками. И как при этом неодобрительно покачала головой Елена Ивановна, как неодобрительно цыкнула! А сегодня наверняка коллеги уже и выскажут все, что они о Любовь Тимофеевне думают.

— Может, сходим сегодня куда-нибудь? — продолжал ухажер, снимая фуражку и промокая лоб платочком. — Только, конечно, не на танцы. Скажем, если фильм привезут, пойдем?

— Н-не знаю, — пожала Люба плечами, — мне после уроков тетради надо проверить, сегодня диктант.

— Ах, это замечательно, я в школе любил диктанты, — бледное лицо Елистратова слегка порозовело, а глаза еще больше округлились, — но к вечеру-то вы освободитесь? И еще, Любочка, скажу вам по секрету. А то нам вместе идти. Вы уж обратите внимание, вам надо поправить одну деталь.

— Какую деталь? — Люба прибавила шаг.

— Колготки надо носить правильно, а у вас полосочка справа немножко неровно смотрится.

Люба сильнее прибавила шаг, мотнула головой Игорю:

— Пойдем быстрее, а то на уроки опоздаем.

— Любочка! — участковый тоже прибавил шаг. — Так как же насчет фильма?

Люба резко развернулась, так что объемная юбка модного платья стала казаться еще шире.

— Заберите-ка свой букет, Антон Петрович! И никогда больше, слышите, никогда не губите цветы!

— Что? — заморгал Елистратов, оторопело прижимая к груди врученный букет. — Вы посмотрите-ка на нее! Я, значит, к ней с самыми серьезными намерениями, а она! Да где ты еще такого найдешь? Сама с двумя детьми, и еще и ерепенится!

— Сгинь-сгинь! — решительно махнула на него рукой Люба и пошла дальше.

Игорь с победной улыбкой оглянулся на незадачливого ухажера, подхватил Сережу и зашагал вслед за мамой.

А Люба шла счастливая — оттого, что рядом с ней были ее сыновья. Ее дорогие, золотые, самые лучшие дети. И неважно, где там их отцы. И все равно на этих мужиков и вообще на всех ухажеров. Даже задумываться о них не стоит. Вон ее мамочка, Наталья Степановна — для той только собственная семья существует. Никогда даже с соседками на лавочках не сидит. Ни за кем не следит и ни о ком не сплетничает.

После второго урока Игорь увидел выходящую из соседнего кабинета Эмму Морозову.

— Привет, — кивнул он ей, — слушай, давай сбежим с этих уроков. Надоело, жуть.

— Не знаю, — светловолосая девочка теребила в руках портфельчик, — вообще-то я хорошо учусь. И учительница говорит, нельзя прогуливать. А куда пойдем?

— А я знаю, куда. За полотно. Ты когда-нибудь замечала на той стороне огни? Ну когда стемнеет?

— Д-да, вроде видела.

— Там кто-то живет, наверное. Вот и узнаем, кто да что. Ну, неужели тебе неинтересно? — паренек, припрыгивая от нетерпения, схватил двоюродную сестренку за рукав. — Бежим! Только через черный ход, чтобы училки нас не догнали.

Школьники благополучно миновали запасной выход, пробежали по улице к железнодорожной станции, никого не встретив, и перешли через пути.

— А здесь как-то холоднее, — прошептала Эмма, озираясь по сторонам. Впрочем, рассматривать было нечего, одни кусты, деревья да высоченные ели.

— И темнее, — добавил Игорь.

— Тсс, — вдруг приложила палец к губам девочка, — слышишь, корова мычит?

Игорь прислушался.

— Да, и там, по-моему, не одна корова. Куры вроде бы квохчут?

— Ой, смотри, тропинка, совсем незаметная!

Брат с сестрой пошли по еле различимой тропинке и вскоре увидели высокий забор, из-за которого и раздавались все эти звуки — плеск воды, скот, даже слышно было, как косу кто-то точит. Не было только слышно людских голосов.

— Давай подберемся к забору и между досок посмотрим, — не дожидаясь ответа сестры, Игорь рванул вперед. И вдруг… его не стало видно.

Эмма сначала обомлела, а потом догадалась, что это могло быть. Она легла на траву и поползла вперед. Заглянула в яму.

— Игорь! Давай вылезай! — но детская ручонка не дотягивалась до брата, хлопающего глазами со дна рва, в который так опрометчиво угодил. — Игорь!

— Тут так грязно, — с отвращением вымолвил мальчик, тщетно пытавшийся схватить сестру за руку, — и вылезти не получается, глубоко слишком. И скользко.

— Сейчас я ветку какую-нибудь возьму.

Эмма рванулась назад и вдруг наткнулась на чьи-то ноги в резиновых галошах. Медленно подняла голову. Прямо над ней стояли две худощавые немолодые и с виду очень злобные тетки. Они были очень похожи, обе в белых платках и белых платьях. Лица у обеих загорелые, несмотря на май месяц, и все в резких морщинах. Пальцы длинные и худые, с выступающими венами.

— Мама! — прокричала девочка, неловко повернулась и сама не заметила, как оказалась в яме вместе с Игорем, по колено в противной, дурно пахнущей, грязи.

Теперь они оба, задрав головы, с ужасом смотрели на надвинувшиеся над просветом страшные физиономии.

— Вы кто? — сурово отчеканила одна из теток.

Но неожиданно у другой широко раскрылись глаза и приподнялись брови, а губы растянулись в странной улыбке.

— Машенька! — умильно протянула она. — Ты только посмотри, как он на нашего братика в детстве похож!

— Ой, Катенька, и правда похож! Ребятки, вы случайно не родня Куриловым?

— Да, — гордо ответил Игорь, — наш дед Курилов Тимофей Иванович.

— А знаете, кто мы? Мы — родные сестры Тимофея Ивановича! Ой, да что ж мы стоим! — всплеснули руками подобревшие женщины и, чуть не толкая друг друга, побежали за подручными средствами, чтобы вытащить ребят, как они выразились, «на свет Божий».

Игорь с Эммой переглянулись. Что за странные люди им встретились?

Совсем скоро они уже были чисто вымыты, причесаны, торжественно проведены в дом и сытно накормлены.

— А что это такое? — Игорь смотрел на блестящие картины, висевшие в углу за мягким светом непонятного светильника.

— А это, Игорек, иконы, — объяснила ему Екатерина Ивановна, — они в нашем доме висели еще в те времена, когда твой дедушка был таким, как ты. Ну, расскажи нам, как вы там хоть живете?

— Да все хорошо, дед работает, на гармошке играет. А бабка Наталка вечно ругается…

Он хотел добавить, что ругается она чаще всего, когда дед наливает рюмку горячительного. Но обе сестры вдруг злорадно расхохотались.

— И правильно, бабка она и есть, — промокая глаза платочком, сказала Мария Ивановна, — ты ее так всегда и называй.

— Она недавно козу завела, — добавил мальчик, соображая, что же еще из новостей поведать, — так что козье молоко теперь пьём. Хорошая коза, бабка её Катькой называет.

— Да, коза Катька... — оживилась радостно Эмма.

Но лица сестёр вдруг побагровели. Одна из них взглянула на другую:

— В честь меня, что ли, козу назвала?

Игорю оставалось лишь пожать плечами. Он уже понял, что между сестрами деда и Натальей Степановной существует какое-то недопонимание, что ли. Может, когда-то поссорились или просто друг друга недолюбливают.

— А почему вы к нам в гости не приходите? — спросил для уточнения вопроса.

— А зачем? — ответили ему. — У нас и здесь дел полно. Видал, какие у нас коровки? А козочки? Ой, ребятки, стемнеет скоро, давайте мы вас проводим до путей. А вы потом еще приходите, рады будем. Только смотрите, никому не говорите, что у нас были, поняли?

— Не скажем, — пообещала Эмма за них обоих.

Игорь и сам чувствовал, что не стоит такое говорить.

И, когда по пути домой, они забежали к деду с бабушкой, и Наталья Степановна принялась их отчитывать, что долго где-то гуляли, он решил назвать заведомо незнакомую фамилию:

— Да не переживай, мы ходили в гости к Лисицыным.

Но бабушка вдруг охнула и стала ругаться пуще прежнего:

— К кому, к Лисицыным? Но это же так далеко! Вы что, аж до завода дошли, что ли? Еще и Эмму с собой таскал в такую даль? Ну погоди, вот дед с работы вернется, — она погрозила пальцем, — он же тебя убьет! Ты хоть думаешь, что делаешь? Дед убьет!

Игорь лишь усмехнулся. С чего бы это дед его убил? Да даже слова не скажет. Дед добрый и так любит его.

— Да Игорь правильно меня с собой взял, — осторожно пискнула Эмма, — я ему в дороге всегда помогу.

— Ох-х! — строго поджала губы бабушка. — Лучше бы брали пример с Саши. Только посмотрите, как он хочет учиться! Ведь каждое утро пешком идет до школы десять километров. А потом столько же обратно. И после уроков не домой спешит, а сидит в библиотеке! Потому что тянется к знаниям, и учится хорошо. Десятый класс закончит и в институт пойдет, ему уж и рекомендацию дали. Вот у кого поучиться!

Самое интересное, что Саша, так далеко живущий от Известкового завода, где находилась ближайшая десятилетка, всегда приходил раньше местных одноклассников. Вот и сейчас он вошел в просторный вестибюль в полной тишине, когда никого еще не было, и одна лишь техничка тетя Дуся возилась с ключами у своей каморки.

— Здравствуйте, Евдокия Андреевна, — Сашины шаги гулким эхом отдались в помещении.

— Здравствуй, Сашенька, — обернулась к нему пожилая женщина, — пойдем, я тебе класс открою.

В классе пахло тетрадями, мелом и немного пылью. Саша сел за свою парту, поставил чернильницу, достал из портфеля учебник по математике. Конец мая, последние дни школьной поры. Совсем скоро прозвенит последний звонок, потом начнутся выпускные экзамены. И получается, совсем немного ему осталось посидеть за этой партой со своей одноклассницей Леночкой.

Впрочем, это ничего не меняет. Все складывается в их пользу. Молодые люди идут в один ВУЗ, на одну специальность. В сентябре ему исполнится восемнадцать, а через две недели и она станет совершеннолетней.

И как же быстро пролетели эти два года! А какими долгими они казались вначале! Но это лишь когда смотришь вперед, кажется долго. Стоит оглянуться назад — и как один миг.

В Лондоко он закончил восьмилетку, а дальше встал вопрос. Остаться в леспромхозе и работать шофером, как отец и братья? Поехать в Биробиджан и поступить в техникум? Это были самые разумные решения, и других не предвиделось. Саша выбрал поступать в техникум. И поехал на Известковый завод в библиотеку, чтобы взять нужные для поступления учебники.

Он не спеша перебирал книги на полке и вдруг наткнулся на взгляд девушки, такой манящий и теплый, что дух захватило. Не сговариваясь, они сели за один стол в читальном зале и как-то незаметно разговорились. И так с этой новой знакомой было легко общаться, будто сто лет знакомы.

Саша не был красавцем, как его старшие братья, но тоже имел яркую внешность. Из всех Куриловых именно у него были самые светлые, практически белые волосы. И полный доброты и проницательности взгляд голубых глаз. Леночка, наоборот, была жгучей брюнеткой с темными, почти черными глазами. И он с первого дня растворялся в омуте этих волшебных глаз. А она — в его голубых озерах.

— А давай к нам в школу, в девятый класс? — предложила девушка.

С того самого дня Саша был переполнен своей новой знакомой. Чувства теснили его грудь, но он никогда их не выплескивал наружу. И даже близкие родственники в Лондоко за два года так никто ничего и не узнали. Все думали, что он проходит эти десять километров пешком исключительно ради знаний. И сидит после уроков в библиотеке до вечера тоже ради знаний.

А они с Еленой далеко не всегда сидели в библиотеке. Чаще всего шли к ней в гости — мимо кустов сирени, — в огромную квартиру на третьем этаже старого дома, пили там чай, слушали музыку. Ей очень нравился джаз, и ему он тоже понравился. Она зачитывалась Жюль Верном, и он стал читать эти книги по вечерам. Она обожала рисовать, а Саша любил чертить.

Ее родителей он никогда не видел. Они занимали какие-то серьезные должности на заводе, оба состояли в парткоме, и вечно были завалены делами. Вскоре Саша со своей избранницей уже понимали друг друга с полуслова, а потом и с полувзгляда. А потом… потом они окончательно решили, что всю жизнь будут вместе. Вот только восемнадцатилетия дождутся…

Хлопнула дверь класса. Саша поднял голову, ожидая увидеть учительницу или кого-то из одноклассников. Но вошла она, его Леночка. Только какая-то странная, не похожая на саму себя. С красным носом и зареванными глазами. Увидела Сашу и разрыдалась так горько, что его сердце сжалось.

— Леночка, ты чего? Что случилось? Кто тебя обидел?

Еле выговаривая слова, девушка поведала, что ее родителям выдали партийную путевку в далекий Казахстан, покорять целину.

Саша сидел, как громом пораженный. И странно заныло где-то под левой лопаткой.

— Но мы же собирались вместе в институт, и вообще вместе, — пробормотал он.

— Нет, — уныло покачала головой Елена, — родители сказали, что я там должна устраиваться. Раз они уезжают, то мне надо с ними.

— Но ты не рассказала им, что мы выбрали институт в Хабаровске?

— Рассказала, слышать ничего не хотят… Ладно, я побегу пока умоюсь, а то скоро ребята придут. Незачем кому-то знать.

После уроков они шли той же дорогой, что и каждый день — мимо кустов сирени, к ее старому дому с облупившейся краской на фасаде. Оба подавленно молчали.

Возле самого дома Леночка вдруг встрепенулась:

— Обещай мне, что будешь писать!

— Обещаю, — растроганно произнес Саша, лаская взглядом ее лицо, — и ты мне пиши. Давай адрес напишу. Ой, а может, мне тоже туда поехать? И там поступить?

— Нет, у тебя же рекомендация именно в этот институт, — возразила девушка, — а вдруг ты там, в Казахстане, никуда не поступишь? Или там вообще ничего нет? Я же даже не знаю, какая она, эта целина. Может, одни степи кругом? Я лучше приеду, осмотрюсь, а там уж решим, что дальше делать.

Молодые люди, как обычно, поднялись в просторную квартиру на третьем этаже и стали пить чай. Оба радовались теперь тому, что у них есть время до окончания экзаменов. Пусть хоть несколько недель, хоть считанные дни, но они проживут их друг для друга.

Биробиджан, июль 2025 года

— Интересно, а дальше-то что? — недоуменно развела руками Люда. — Получается, они так потом и не встретились, раз он на другой женился?

— Ну, получается, так, — ответила Ирина Игоревна, — все-таки расстояние слишком большое. Да часто бывает, что жизнь людей разводит. Но я что заметила — эта Леночка ведь копия жены дяди Саши! Вы только сравните!

Она достала старые фотографии.

— И точно, очень похожи, — подтвердила Дина, — а что, если это КСОНТ затупил, и Леночка и есть жена дяди Саши?

— Скажешь тоже, — возразила Ирина Игоревна, — имена разные. Та Елена, а жена была Галина. Да и характеры у девушек абсолютно разные. Я думаю, он встретил эту Галину и увидел в ней копию Леночки. Потому и женился. А потом у них родились двое детей - дочь Ира и сын Сережа.

— Да, но она копия только внешне, — продолжила мысль Дина.

— А Елена что же, получается, обманула? Не писала ему? — задумчиво повертела в руках фотографию Люда.

— Не думаю, — сказала Ирина Игоревна, — писала, но что-то не складывалось. То ли он по какой-то причине не получал письма, то ли они не доходили. Жалко, люди свои половинки встретили, но не сложилось. Значит, не было писем. Не было и встречи.

— Но институт он закончил и даже карьеру сделал? — взглянула на нее Дина.

— Ну да, тетя Валя рассказывала, очень даже стремительную карьеру, вся семья им гордилась. Даже до Владивостока слухи доходили. Знакомая тети Вали работала по распределению в Биробиджане, и при каждой встрече упоминала, какой высокий пост занимает Александр Тимофеевич. Видимо, хорошо себя показал после института, что так быстро продвинулся. Главный инженер ТЭЦ, представительный, важный, деловой, ездил на "Ниве" с водителем. По выходным, с гостями, мог и рюмочку пропустить, но моя бабушка его ругала, говорила, даже чуть-чуть нельзя со слабым сердцем.

— Значит, смолоду было слабое сердце, — ахнула Люда.

— Ребенок войны все-таки, — развела руками Ирина Игоревна, — где-то в детстве витаминов недополучил нужных, вот и все. Ну, и плюс должность слишком ответственная. Но он очень добрый был, гостеприимный, как все Куриловы. Когда ему выдали «Ниву», ездил по области и однажды привез ведро голубики. Так тетя Валя с Наташей Куриловой пришли к нему в гости, и он им сказал: «Ешьте, сколько хотите».

— Подожди, — перебила Дина, — а Наташа Курилова — это дочь дяди Коли, верно?

— Да. Ну, тетя Валя пообещала: «Вы придете с работы, ведра не будет, мы все съедим». Дядя Саша засмеялся и ушел. А голубика ягода особенная, ее много не съешь. Дядя Саша, как с работы пришел, первым делом с улыбкой спросил: «Ну что, съели все ведро?».

— Да, очень жаль, что так мало прожил, — сказала Дина, — много пользы мог бы еще принести людям.

— Согласна, — ответила Ирина Игоревна.

Глава 28. Двадцать шестая серия. "Чтобы увидеть радугу, надо пережить дождь"

Лондоко, сентябрь 1958 года

— Что-то давно веников не было от всяких поклонников, — донесся из угла учительской злорадный шепот.

Люба поняла, что это сказано специально для нее — очень уж громко шептались Елена Ивановна и техничка баба Клава. Хотела оторваться от тетрадей и возмущенно зыркнуть на них, но не стала этого делать. Лучше она сделает вид, что ничего не слышала. Или не поняла, о чем они.

Тем более, что в следующую минуту на пороге появился директор.

— Ну что, коллеги, Анфиса Кирилловна сегодня написала заявление и берет еще три месяца к декретным, — бодро начал Виктор Илларионович, — так что приготовьтесь к повышенной нагрузке…

— У нее же и так семьдесят дней было, куда еще? — гневно захлопала бесцветными ресницами Елена Ивановна. — А нам тут что, костьми лечь? Неужели стали еще три месяца давать?

— За свой счет теперь разрешается, — развел руками директор, — а у нее муж военный все-таки, хорошо обеспечивает.

— Хм, — до синевы поджала губы Елена Ивановна, а техничка нарочито старательно при директоре продолжила намывать полы.

— Я думаю, справимся, — ободряюще посмотрела на директора Люба, — работаем же мы сейчас с утра до ночи. Что нам лишние три месяца? А Анфисе нужнее: все-таки — двойня…

Да, у ее брата Димы и его супруги Анфисы в августе родились две замечательные девочки — Ира и Галя. Понятно, что времени на них уходит куда больше, чем с одним младенцем.

— Вот ты и бери себе всю ее нагрузку! — с вызовом прогремела Елена Ивановна. — А я не собираюсь из-за кого-то с ума сходить!

— Ну как, Любовь Тимофеевна, выдюжим? — выдохнул Виктор Илларионович. — Сами понимаете, просить прислать нового учителя смысла нет, ведь Анфиса Кирилловна всего на три месяца задержится…

— Выдюжим, — пообещала Люба.

— И пятый класс пусть себе берет, — не унималась Елена Ивановна, — а то нечего тут!

— Ну и возьму, — невозмутимо пожала плечами Люба и опять углубилась в проверку тетрадей.

Сейчас, в сентябре, днями и вечерами было пока что тепло. И, выйдя из школы, Люба вдохнула полной грудью теплый, пахнущий хвоей и нагретой землей, воздух. И зашагала к дому родителей. Понятно, что ее дети там — носятся с другими детьми, катаются на лошадках, помогают бабушке в огороде. Ей и самой не помешает перекусить в теплой семейной обстановке, самой-то готовить времени нет.

Навстречу ей почему-то бежала взволнованная Надя.

— Люба! — крикнула сестренка, только завидев ее. А поравнявшись, обхватила за плечи, закружила в палевой дорожной пыли. — Ну, ты чего так долго на работе? Ты знаешь, какая у нас новость?

— Да откуда мне знать?

— А ты угадай, угадай!

Люба замерла.

— Неужели Зоя приехала?

— Да-да-да! — взахлеб повторяла Надя. — С Ароном и детьми! Даже маленький Витя приехал! Бежим скорее! Там уже и фотограф пришел, мама специально вызвала, чтобы со всеми детьми и внуками сфотографироваться.

Сестры припустили по улице. И вот он, родной дом, объятия с дорогими людьми, слезы радости, счастливые голоса. Фотографирование у забора, веселое застолье.

Люба не могла нарадоваться, глядя на своих сестренок — обе так трогательно счастливы со своими мужьями.

— Надо и тебе замуж, сестренка, — заметила Зоя, — неужели ухажеров мало? У вас тут и воинская часть рядом, и леспромхоз.

— Да ухажеров хватает, — ответила Люба, — но мне кто попало не подойдет ведь. Я ж их теперь насквозь вижу.

Тут она услышала, как Эмма рассказывает бабушке:

— А Игорь сегодня на большой машине ездил.

— Игорек! — всплеснула Люба руками. — Ты что, сам ездил?

— Да, — с улыбкой подтвердил мальчик, — мне дядя Петя разрешил.

— Вот видите, — обернулась Люба к сестрам, — какие у меня дети, дорогие, золотые, самые лучшие.

— Эх, — Зоя смотрела на нее, подперев подбородок рукой, — самые золотые дети не заменят даже соломенного мужа. Будет муж, и о тебе позаботится, и о детях твоих.

— А знаете, как мы с моим Сашей познакомились, — вступила в разговор Надя, — он же поначалу стеснялся ко мне подойти. Только издалека все смотрел. А потом я прихожу домой, а он там маленькую Эмму укачивает. Услышал из коридора, что она плачет, и рванул на помощь. Ну, думаю, раз детей любит, значит, мне подойдет.

— Да смените вы уже шарманку! — прикрикнула на дочерей Наталья Степановна. — Чего вы Любу подгоняете? Надо ей будет, найдет себе мужа.

Старшие дети — Игорь с Эммой, Саша, Толя и Мира Рысины — убежали куда-то в центр села по своим делам. Младшие — Витя Рысин, Люда, Витя и Юра Куриловы, Сережа, Лида и Гена Морозовы — носились во дворе. Солнце напротив забора уже клонилось к закату, отдавая земле свои нежаркие багряные лучи.

— Пойду я, — засобиралась Люба домой, — мне пора спать ложиться, завтра чуть свет на работу вставать. Сережа, пойдем домой.

— Ну, мама, я хочу поиграть, — пригорюнился мальчик.

— Да пусть остается, у нас весело, — сказала Наталья Степановна, держа на руках двойняшек — Иру и Галю.

— Неужели так рано ложишься? — удивилась Зоя.

— Да стараюсь пораньше, мне высыпаться надо, работы много весь день.

Люба шла к себе домой, и горькие мысли переполняли, теснили ее грудь, сбивали дыхание. А ведь сестры во всем правы. Сколько лет она уже без мужа, и все идет наперекосяк. Ее избушка угрожающе заваливается. В сенях сиротливо лежит наполовину наполненный мешок полусгнившей картошки. И сварить некогда — она работает с утра до ночи. И даже ее собственные дети не спешат домой. Их тянет к бабе с дедом, к тете Наде — там всегда накормят, там интересно.

Переступив через тонкий ручей — напоминание о прошедшем недавно ливне, — она остановилась и внимательно вгляделась в заросли золотых шаров и георгинов. Что за странный шорох и непонятная тень за ней ходит?

— Ну, выходи, — потребовала она громко, — не бойся.

Послышался вздох, и из-за цветов выступил парень лет тридцати в военной форме.

— Здравствуйте, — произнес он неловко, не поднимая глаз.

— Привет! И чего ты за мной ходишь который день?

— Ну, понравилась очень.

Люба снисходительно улыбнулась.

— А ходить-то скрытно зачем?

— Хотел удостовериться, что все в порядке, что домой дойдете.

— Ишь, какой заботливый. А ты знаешь, что у меня двое ребятишек?

— Да, — военный впервые поднял на нее светлые глаза, — где они сейчас?

— Где-то бегают, — ответила Люба, разглядывая парня, — а тебя как зовут?

— Сергей.

Она вдруг вспомнила, как в юности на танцплощадке познакомилась с курсантом, которого тоже звали Сергеем. А сама назвалась чужим, редким именем. Понятно, что это был совсем другой человек. И понятно, что тогда было много опрометчивых ошибок наделано, и много лишнего и глупого, но ведь это была ее юность, а значит, прекрасная пора, о которой сохранились самые теплые воспоминания.

— Меня Любой зовут.

Сергей растерянно оглянулся на заросли.

— Я бы нарвал тебе цветов, — он смущенно пригладил коротко стриженные волосы, — если хочешь. Но я так не люблю, когда их срывают. Они растут, такие красивые.

— Нет-нет, не надо, — поспешила отказаться Люба, — я тоже считаю, пусть цветут и всех радуют.

— Может, хочешь прогуляться? В клуб, например? — военный смущенно кашлянул.

— Пойдем, — Люба подошла поближе и взяла его под руку.

Оказавшись в непосредственной близости от нее, Сергей сначала было смутился, но быстро осмелел. И даже спросил:

— Как твоя фамилия?

— Курилова.

— Ну, значит, будешь Паршинцева. Потому что мы скоро поженимся.

«Вот так, — подумала Люба, — шла себе домой, и встретила, кого надо».

Вскоре показались огни клуба. «Ты рядом, ты рядом со мной, дорогая, но все ж далека, как звезда», — донесся бархатный голос известного певца. Непостижимым, волшебным образом вмиг вся жизнь, все окружающее, поменялось в глазах Любы. Еще минуту назад она размышляла о неразрешимых проблемах, а теперь чувствовала сильное плечо, и все мысли повернулись в спокойное русло, к покою и безмятежности.

Время шло, Сергей спокойно и уверенно вписывался в ее жизнь. На второй день он уже знал всех ее родных. На третий починил забор и помог по хозяйству Наталье Степановне. Тимофей Иванович, удивленно наблюдавший за ним весь день, к вечеру вынес свой упрямый вердикт:

— Не казак!

— Ну и что же? — возразила ему жена. — Зато помощь и поддержка нашей дочери.

Сергей не обратил на фразу «не казак» никакого внимания, будто не слышал. С Любой они теперь виделись каждый день. А когда случались у него авралы на службе, он прибегал хотя бы на несколько минут, чтобы просто ее увидеть.

Потом стали подрастать маленькие двойняшки Ира и Галя, а Анфисе Кирилловне пришло время выходить на работу. Сергей и здесь не остался в стороне и все свободное время с удовольствием нянчился с малышками.

А потом нежданно-негаданно его перевели служить во Владивосток.

Лондоко, февраль 1959 года

Первое, что видела Люба, входя по утрам в школу, — была деланно-сострадательная физиономия технички тети Клавы.

— Э-эх, жених-то тю-тю, — едва скрывая злорадство, качала женщина головой, — уеха-ал и носа не кажет. Ты бы хоть кому-то угол сдала, все полегче бы стало. Или вышла бы уже за свекра моего. А что, ему всего восемьдесят, он еще хоть куда. А то смотреть жалко. Одна, как перст! Бедствуешь!

— Я не одна и не бедствую, — бросала в ответ Люба и шла в учительскую с гордо поднятой головой.

Елена Ивановна, само собой, после каждого педсовета норовила вставить шпильку:

— Ой, кажись, Любовь Тимофеевну опять жених встречает с работы. А нет, ошиблась я. Ну надо же, какая жалость! Такого хорошего человека и упустили.

Анфиса Кирилловна, вся пунцовая от возмущения, подталкивала Любу в бок:

— Ты чего молчишь? Они так и будут, как вороны, клевать тебя.

— Да и пусть, — Люба давно привыкла не обращать внимания, дабы своим возмущением никого лишний раз не радовать.

И вот однажды, тихим мартовским вечером, она вернулась домой, сокрушенно разглядывая грязные после весенней распутицы сапоги. Жаль, хотелось просто лечь и отдохнуть после тяжелого дня, а надо сначала озаботиться чисткой обуви.

Бросив сапоги в сенях, она прошла в комнату и вдруг заметила лежащее на столе письмо. Обернулась на Сережу:

— Почтальонша приходила?

Тот кивнул.

Письмо было от Сергея.

«Любочка, я ходил к командиру части, он разрешил мне привезти тебя с целью женитьбы. Так что собирайся и приезжай. Телеграфируй, какого числа и во сколько тебя встретить».

Обычный тетрадный листок с выведенными чернилами буквами затрясся в ее руке. Дальше она читала, местами не понимая смысла, не разбирая букв. Неужели ее жизнь настолько круто меняется?

Игоря, как обычно, дома не было. А Сережа, приоткрыв от удивления рот, наблюдал, как мама весь вечер ходит из угла в угол, то и дело останавливается и вновь перечитывает письмо.

— О-о, — вдруг остановилась она посреди комнаты, — а сколько времени? Я же не обувь не почистила, ни чайник не согрела! Сережа, ты голодный, наверное? И все молчишь, никогда ничего не скажешь!

Но тут распахнулась входная дверь и, как вихрь, ворвался Игорь.

— Сережа, одевайся, быстро! Мам, мы идем к тете Наде, у нее сегодня такие блинчики обалденные!..

Директор приходил в школу рано, поэтому Любе долго дожидаться его не пришлось.

— Виктор Илларионович, я к Вам, — Люба вошла в кабинет и тщательно закрыла дверь. Очень не хотелось, чтобы кто-то услышал их разговор.

— Проходи, Любовь Тимофеевна, — директор снял теплый тулуп и сел за свой стол, — что-то случилось? Ты какая-то сама не своя.

Женщина молча показала ему письмо со штемпелем воинской части Владивостока.

— Случилось, Виктор Илларионович. Я уезжаю. Навсегда.

— Что? — глаза директора округлились. Он привстал за своим столом, протягивая руку к письму. — Тебя кто-то вызывает? В другой город? В городскую школу позвали? Не пойму ничего. Объясни толком!

— Замуж я выхожу, — спокойно ответила Люба, — а жених в другом городе, вот к нему и уезжаю. Пришла предупредить. Надо срочно просить, чтобы нового учителя прислали…

Но директор, не дослушав, упал на свой стул и заливисто расхохотался.

— Замуж? Ой, ну ты насмешила, Любовь Тимофеевна! Сядь. Сядь и послушай меня.

Люба послушно села на стул.

— Слушаю, Виктор Илларионович.

— Люба, — он положил уцелевшую руку на стол, — послушай меня, я плохого тебе никогда не посоветую. Прежде всего посмотри на себя. Да-да, посмотри и вспомни, сколько тебе лет.

— Да я помню, — нахмурилась Люба, — в этом году тридцать шесть будет, и что?

— А еще вспомни, что у тебя двое ребятишек, да еще и мальчиков. Вот и подумай, кому ты нужна. Нет, я это не со зла говорю, и вовсе не для того, чтобы тебя обидеть. Просто надо смотреть на вещи трезво. И именно трезво оценивать ситуацию. Ну вот представь, приедешь ты туда, свалишься, как снег на голову этому жениху, — слово «жених» он выговорил с явной ухмылкой, — и зачем ты ему там нужна? Я тебе честно скажу, как мужчина и человек. Никому ты в таком возрасте с двумя детьми не нужна.

Люба открыла рот, чтобы что-то возразить, но директор сделал ей знак замолчать и продолжил:

— Ну вот представь, ты здесь все бросишь, и дом, и работу. Поедешь туда, а там ничего не получится. И что дальше?

— Не получится, так вернусь.

— А нам к тому времени нового учителя пришлют, — парировал Виктор Илларионович, — и я тебе скажу, что мест нет. Где тогда ты будешь работать? В леспромхозе лес рубить? И это после того, как столько лет учительствовала? А, нечего сказать? Так вот выброси это письмо и забудь. А теперь иди и работай, звонок скоро.

Тяжело вздохнув, Люба встала и вышла из директорского кабинета.

Только переступила порог учительской, как на нее уставились несколько пар любопытных глаз.

— Любовь Тимофеевна от нас в город уезжает, — не удержалась от ехидного восклицания Елена Ивановна, — аж на два дня!

— Вам-то что? — сердито глянула на нее Анфиса Кирилловна.

А вечно изображающая сочувствие тетя Клава позвала Любу в сторонку и принялась причитать:

— Ты что, Люба, мужику поверила? Уж сколько они тебя обманывали, сколько ты обжигалась, и все туда же, э-эх…

— И что же, что обманывали? — встряла Анфиса Кирилловна. — Знаете, как говорят: «Чтобы увидеть радугу, надо пережить дождь».

Но, кто бы что ни говорил, и как бы некоторые не посмеивались, а Люба верила той теплой руке, за которую она когда-то взялась, тому надежному взгляду светлых глаз.

После уроков она отправилась к родителям, и все им рассказала. О письме, о разговоре с директором.

— Ох, не нравится мне все это, — покачала головой Наталья Степановна, закрывая заслонку в печи, — когда Сергей уехал? Месяца два назад? Чего ж молчал все это время? Не знаю… что-то я боюсь, ты приедешь, а он уж и передумал…

— Да ты чего, мать? — Тимофей Иванович, сидя на своем резном стуле, внимательно перечитывал письмо. — Смотри, он тут пишет, что ходил к командиру части.

— И что?

— Как что? Вам, женщинам, не понять, вы в армии не служили. Ты хоть знаешь, что такое — пойти к командиру? Да не по службе, а по личному вопросу? А я знаю! Езжай, дочка, и не думай, все там у тебя хорошо будет. Хоть жизнь свою наладишь наконец-то.

Люба почувствовала, как ее лицо, красное от мороза, постепенно оттаивает, как губы растягиваются в улыбке.

Хлопнула входная дверь, и вбежала Надя — веселая, румяная.

— Ой, и Люба здесь, — она обняла сестру, — а чего это вы обсуждаете? Никак уезжаешь к Сергею? Знаю, знаю, уже все Лондоко гудит!

— Уезжаю, Надя, — по щекам Любы потекли горячие струйки слез.

— А чего ревешь?

— Да как представлю, что вас всех рядом не будет, — Люба нашла в кармане платочек, приложила к глазам, — как же так? Может, не ехать никуда?

— Да почему, поезжай, посмотри, как там, а вдруг понравится! А мы всегда-всегда будем видеться, обещаю! Я приезжать буду в гости!

— И я буду приезжать, — сказал Тимофей Иванович.

— Да все будут приезжать, — подытожила Наталья Степановна, — а лето наступит, так и сама с детьми сюда приедешь. У тебя каникулы — все лето! И помни, мы с отцом всегда тебя ждем. Не заладится что-то в городе — приезжай, примем. Я вот, когда за отца твоего выходила, знала, что дорога назад отрезана.

— Да, — улыбнулся Тимофей Иванович супруге, — а помнишь?..

И опять началась между ними излюбленная тема, всегда начинавшаяся со слов "А помнишь?.."

Люба с Надей, обнявшись, плакали. Обе понимали, что Любе выпал шанс устроить свою жизнь. Да и жизнь своих детей. Все-таки в большом городе — большие возможности. Игоря тянет к технике. А Сережа все что-то рисует, кораблики мастерит. И ведь в счастливом браке могут новые дети появиться.

— Надо ехать, сестренка, — сказала Надя, — не переживай, мы все время будем видеться.

Владивосток, март 1959 года

Люба вышла из вагона, держа за руку маленького Сережу. И сразу увидела Сергея. А он улыбнулся при виде нее, подбежал, выхватил чемодан.

— Ты навсегда, надеюсь? — был первый вопрос. — Уволилась? А где Игорь?

— Он попозже приедет, как учебный год закончится.

— Понял. Едем в Моргородок, в Экипаж.

Люба уже бывала во Владивостоке, но такое название, как Моргородок, слышала впервые. «Что ж, будем знакомиться с этим городом», — подумала она, устраиваясь на заднем сиденье автомобиля вместе с Сережей.

— М-мама, с-смотри, какие тут д-дяди! — мальчик с восхищением уставился в окно на проходящих курсантов в тельняшках и синих фланках.

— Заикается? — посмотрел на него военный, сидящий за рулем.

— Да, у него проблема с речью, поэтому он в основном молчит, — ответила Люба, — мало разговаривает.

— Ничего, в нашем госпитале его быстро вылечат, — заверил водитель, — не переживайте, все с ним хорошо будет!

Мотор взревел, и машина понесла своих пассажиров к новой счастливой жизни.

Биробиджан, июль 2025 года

— Неужели это последняя серия? — растерянно взглянула Люда на Ирину Игоревну.

— Пока да, — развела та руками, — да и вам ведь уезжать пора. И так сколько на работе пропустили. Дина, а Вячеслав вместе с вами в Братск поедет?

— Нет, — тряхнула Дина короткими волнистыми волосами, — он в сентябре приедет. Дела тут все доделает, уволится и сразу в Братск. Скажи, а продолжение будет? Получается, мы остановились на том моменте, когда Люба переехала во Владивосток.

— Да. Вы сейчас едете домой, я тоже поеду к себе во Владивосток. И напишу все, что мы увидели, в виде книги.

— То есть, это будет уже вторая книга про наших предков? — уточнила Дина. — А потом будет третья?

— Думаю, да. Третья книга планируется о Любе, но все ее родные тоже там будут фигурировать. Ну, а как же? Они ведь договорились, что будут видеться.

— Скажи, а как вообще возникла эта идея — написать книгу о своих праотцах? — вдруг спросила Люда.

— Ну, меня с детства впечатляли истории об их героизме во время Гражданской войны. Бабушка же рассказывала. И вообще я люблю узнавать историю через судьбы реальных людей. А потом тетя Марина Морозова задала вопрос тете Вале: «Почему у нас такие характеры? Почему мы все такие гордые?». Так зашел разговор о наших польских корнях. И тогда Наташа Тыщенко, дочь тети Вали, нашла в архивах герб Романовских. Ну, а потом я съездила в Ивановку и вдохновилась на написание первой книги.

— Да, я читала, — подтвердила Дина, — классно!

— Да много кто из родственников читал, — не без гордости добавила Ирина Игоревна, — потому что всем интересно узнать о тех, кто был до нас — кем они были, чем занимались, какие самые счастливые минуты пережили. И кстати, подрастающие поколения задают такие вопросы. К бабушке же часто приезжали, и всегда спрашивали про историю рода. И вот мы с тетей Валей пришли к выводу, что надо просто обо всем написать в книгах. Чтобы не каждому в отдельности рассказывать, а рассказать один раз, и пусть люди читают.

— Правильно решили, — кивнула Люда.

— Кстати, когда мы выдвигаемся по домам? Завтра утром?

— А давайте завтра утром опять съездим в Лондоко, — вдруг предложила Дина, — знаете, после всего увиденного так хочется снова там побывать.

— Давайте! — обрадовалась Ирина Игоревна. — А потом по домам. Дел полно!

Глава 29. От автора. Фотографии

От автора

Над книгой работали:

Ирина Игоревна Гукасова — текст;

Валентина Сергеевна Тыщенко (Паршинцева) — редактура, корректура и бета-ридинг;

Алла Робертус — дизайн обложки;

Нейросеть — иллюстрации в книге.

Мы благодарим всех за внимание и за то, что дочитали до конца. Хотим отметить специально для всех потомков Куриловых-Романовских, что обратная связь приветствуется. В случае, если заметили неточности — по хронологии, по событиям или характерам, а также поступкам героев, — мы открыты для конструктивного диалога. Всегда готовы дополнить, исправить, что-то добавить, — как в тексте, так и в разделе с фотографиями.

Пояснения к обложке

Прежде всего автор желает напомнить, что на Автор Тудей любую обложку можно увеличить на весь экран, достаточно всего лишь кликнуть ее, зайдя на страницу книги. Рассмотреть обложку именно этого произведения стоит повнимательнее. Практически все, что на ней изображено, символизирует содержание самой книги.

Если начать с названия, то можно заметить, что оно выполнено прописью и красным цветом. И это не просто так, а является отсылкой к профессии старших дочерей Куриловых, которые стали учительницами, а также невестки Анфисы Кирилловны. Ведь только учитель способен научить писать ровно и красиво, и лишь он имеет право пользоваться красными чернилами.

На фоне можно увидеть рисунок поселка Лондоко с его окрестностями – многолетними таежными елями и сопками.

Поверх рисунка расположены фотографии. Самая большая и старинная в центре – это патриархи семьи, Наталья Степановна и Тимофей Иванович. По сторонам фотографии других членов семьи. И все они несут определенную смысловую нагрузку.

Начнем снизу вверх, по часовой стрелке. Единственная цветная фотография изображает человека, приехавшего в поселок через много лет по велению «вечного зова родной земли». Это отец автора, Игорь Михайлович. И, надо сказать, практически всех людей тянет в течение жизни побывать в тех местах, где прошло счастливое детство.

Выше мы видим фотографию тети Зои, которая была прислана издалека в конверте - большинство старших детей рано уезжают из родного дома, чтобы строить свой путь.

На изображении выше две сестры в обнимку – Люба и Надя. Это символ сестринской и братской любви, которая с детства остается на всю жизнь.

На фотографии вверху посередине – семья дяди Коли. Правее – семейная фотография, на которой рядом с бабушкой сидит дядя Саша. Оба снимка символизируют особую атмосферу больших дружных семей, которых так много было когда-то.

Ниже – одна из сохранившихся фотографий поселка Лондоко времен СССР.

Еще ниже – дядя Петя с тетей Ниной – символизируют собой счастливый брачный союз.

Внизу посередине – дядя Дима с тетей Анфисой – как образ молодости и любви.

Все, что происходило с членами семьи с начала двадцатых по начало шестидесятых годов двадцатого века, мы узнали из этой книги. И, возможно, нам хоть немного удалось приблизиться к разгадке тайны, почему детей и внуков всегда так тянуло в дом Куриловых. И почему те, кто уехал оттуда, потом мечтали хотя бы еще раз пройтись по улицам Лондоко. И почему потомков так тянет через много лет в те места, где когда-то кипела жизнь этой прекрасной большой семьи.

Фотографии

Семейные

1. Лондоко, 1961 год.

1 ряд слева направо — Гена Морозов, Витя Рысин, Сережа Паршинцев, Марина Морозова, Ира и Галя Куриловы.

2 ряд слева направо — вторая Эмма Морозова, потом Лида Морозова, Люда и Надя (дочери дяди Пети), крайние справа Юра и Витя (сыновья дяди Коли).

3 ряд слева направо — Игорь Гукасов, Люба, Наталья Степановна с Галей (дочерью дяди Пети) на руках, Тимофей Иванович (на руках у него Валентина Паршинцева), Анфиса Кирилловна.

Верхний ряд — Петя, Люба Рысина, Надя и ее муж Саша Морозов, Зоя, Нина, Коля и Лида, Саша, Сергей Паршинцев и Дима.

2. Нижний ряд — Арон Рысин с сыном Витей, Тимофей Иванович, Наталья Степановна с Витей Куриловым, крайняя справа Зоя.

Верхний ряд — второй слева Дима, Анфиса Кирилловна, Саша Морозов и Надя, Лида и Коля.

3. Дети в нижнем ряду — Игорь, Эмма, Гена Морозов, племянница Нины Валя. На руках у Тимофея Ивановича Люда Реснянская, у Натальи Степановны Лида и Толик Морозовы.

Выше слева направо — Люба с Сережей, Саша Морозов, Надя, Коля, Петя и Нина.

4. На переднем плане слева направо — Коля, Петя с Ниной и детьми, Саша Морозов.

Сзади них сидит Зоя, стоит Дима, Сергей Паршинцев, Надя , Саша, Люба, Анфиса Кирилловна.

5. Проводы в армию дяди Коли. Справа стоит Люба, в центре Нина, слева Надя. Сидят слева Петя, справа Коля.

6. Внизу Саша, Наталья Степановна, выше — Надя, Лида и Люба.

7. Во втором ряду первый слева Тимофей Иванович,четвертый — родственник Романовский, пятая Наталья Степановна.

В третьем ряду справа налево Дима и Анфиса, Надя, Нина.

8. Тимофей Иванович Курилов

9. Наталья Степановна и Тимофей Иванович совсем молодые

10. 1925 год, Богуславка, Тимофей Иванович с Натальей Степановной, маленькие Зоя и Люба

11. Внизу Тимофей Иванович с Натальей Степановной с внуками Игорем, Эммой, Геной и их сын Саша.

Вверху Петя, Нина, Коля и Люба.

12. Лондоко, 1950-е годы

13. Лондоко

14. Шимановск, 1938 год. Слева направо - Коля, Дима, Люба (стоит), Наталья Степановна, Надя и Петя

15. Зоя и Арон Рысины

16. Нижнеудинск. Слева направо Тимофей Иванович, Зоя, Анфиса Кирилловна, дети - Ира и Галя Куриловы.

17. Третья слева Зоя, четвертый Арон (отмечены крестиками)

18. Зоя с учениками 19. Зоя с сыном Толей

20. Толя Рысин и Дима Курилов

21. Зоя с сыновьями Толей (сидит) и Витей (стоит)

22. Толя и Мира Рысины (старшие дети Зои) 23. Виктор Рысин, отец Дины

24. Толя Рысин с дочерью Ларисой

25. Люба, 1949 год 26. Люба в Лондоко

27. Тоже Люба

28. Коллектив учительниц. Справа сидит Люба, стоит справа Анфиса. Крайняя слева сидит Елена Ивановна Сухорукова.

29. Вверху слева стоят Люба и Анфиса

30. Люба в юности

31. Люба в Сибири с учениками — ссыльными немцами

32. Люба в Дальнем (ныне Далянь, Китай) — место службы первого мужа, — с сыном Игорем

33. Люба с сыном Игорем попозже

34. И опять с сыном Игорем примерно в то же время

35. Люба

36. Ученики-немцы. Любовь Тимофеевна до конца жизни помнила их по именам

37. Две сестренки — Надя и Люба

38. Люба в 1951 году

39. Надя в годы войны, в первом ряду посередине

40. Надя опять посередине

41. Надя с мужем Сашей Морозовым

42. Семья Нади. Дети слева направо — Гена, Марина, Лида и Эмма

43. Надя с внуком Володей на руках, дочерью Мариной и мужем Сашей Морозовым.

44. Слева направо — Надя, Марина, тетя Федора и Зоя

45. Надя в возрасте 62 лет с внуком Вовой Морозовым, сыном Эммы

46. Петя на службе в Благовещенске в 1951 году

47. Петя в подростковом возрасте

48. Петя в Благовещенске, 1951 год

49. Семья Пети — слева направо жена Нина, дети Люда (будущая Реснянская), Вова, Надя, сам Петя

50. Петя и Нина с дочерьми Светой, Галей, Надей и Леной

51. Петр Тимофеевич Курилов (Петя)

52. Коля

53. Коля в армии

54. Коля слева

55. Семья Коли и Лиды. В центре дочь Наташа, слева сын Юра, справа сын Витя.

56. Витя и Юра в детстве

57. Коля и Лида с сыном Витей (слева)

58. Коля и Лида на отдыхе

59. Их сын Витя в армии

60. Коля и Лида слева, их дети Наташа и Витя справа

61. Дима и Анфиса

62. Дима и Анфиса

63. Слева направо — Саша, Тимофей Иванович с внуком Игорем, Дима

64. Слева направо — Саша, Дима и Игорь

65. Дима на службе. На групповом фото он справа

66. Дима в центре

67. В Подмосковье. Сидят слева направо Антонина и Фёдор Ботневы (брат Анфисы с супругой), Анфиса Кирилловна, стоит Дима Курилов

68. Дима и Анфиса с дочерьми Галей и Ирой

69. Дима в Евпатории

70. Никодим Тимофеевич (Дима)

71. Дима и Анфиса

72. Дима в молодости

73. Слева направо — Дима, дочь Ира, Анфиса и дочь Галя (стоит)

74. Саша с мамой Натальей Степановной

75. Саша

76. Саша с дочерью Ирой и женой Галиной

77. Справа Саша с дочерью и супругой, слева Наталья Степановна и Лида

78. 1973 год, Александр Тимофеевич Курилов (Саша) и Сергей Сергеевич Паршинцев (Сережа), приехавший в Биробиджан после первого кругосветного плавания

79. 2002 год. Вверху — Биробиджан, Витя Курилов и Игорь. Внизу Лондоко - Игорь, Марина Морозова и Леша, сын Эммы

80. 2002 год. Игорь у дома бабушки и дедушки, Лондоко, улица Вокзальная, 49

81. 2002 год, въезд в Лондоко

82. 2016 год, опять у дома

83. Игорь и Люда Реснянская собирают малину у дома Куриловых, 2016 год

84. Посетили старых знакомых в Лондоко, 2016 год