Курьер из Зоотерики

Глава 1. Беги, Пол, беги!

ПЯТЬ СУМАСШЕДШИХ ДНЕЙ В МИРЕ ТВЕРДИ

Попаданцы. Ха!

Следующая остановка моя — я нажатием на кнопку погасил смартфон, так и не дочитав первую главу книжки, названия которой не запомнил.

Вот что меня всегда в таких книжках бесит — равнодушное отношение героя к своему попаданчеству. Ну типа, тебя грузовик сшиб, ты осознал себя в ином мире — поднялся, отряхнулся и пошел вопросики решать. Да еще эдак эффективно решать! До самосвала был полный лузер, а потом смотри-ка, Джеки Чан и Макиавелли в одном флаконе.

Это вот что такое, а? Если бы мне довелось оказаться попаданцем — у! Я бы полмесяца только рефлексировал тот факт, что у меня, выходит, душа есть? И она, значит, переселилась? И это, выходит, неслучайно? И мироздание, стало быть, чего-то от меня хочет? А точно, чтобы СССР спас — может, чего-то в другой плоскости? Уникальная ведь произошла ситуация!

Ладно. Я поднял с пола короб — ну да, тот самый, курьерский.

Двери с шипением разъехались. Проклиная людей, которые стоят у выхода и не выходят; а также людей, которые сразу, блин, заходят; а также вообще всех людей, потому что бесят — в общем, я вместе с коробом вывалился из вагона наружу, поезд тронулся, и, чтобы не цеплять люд углами кузова, я не стал ввинчиваться в толпу, а направился быстрым шагом в обход нее — вдоль края платформы.

Когда я вынырнул из-за квадратной колонны, наперерез вынырнуло чьё-то пузо.

Мы столкнулись с громадным, массивным дядькой, который тоже спешил хрен знает куда — и поскольку он был сильно больше, я сделал полтора шага вбок, к краю, к рельсам.

А потом нога поехала.

Какая-то Аннушка бросила тут какую-то кожуру от банана, или черт знает, что это было — я так и не увидел, потому что начал падать. Кузов потянул на рельсы.

— Стой! — заорал пузатый мужик и с пыхтением устремился вслед за мной — ухватить за куртку.

Не успел.

Я падал… падал… и в падении я успел вспомнить, что сейчас надо будет лечь между рельсов, головой к поезду, и ни в коем случае не пытаться самому выбраться на платформу, потому что как раз тогда много шансов задеть какой-то опасный провод… но сперва нужно будет снять и вышвырнуть наружу коробку…

А потом я этот провод задел.

Наверное.

Я толком так и не понял.

В голове что-то взорвалось, откуда-то полетели искры, и я мешком свалился на рельсы — кажется, уже мертвый.

***

Понедельник, середина дня

— Н-на, блин! Ведро с болтами! Полежи! Это тебе за Пола!

На моих глазах здоровенный мужик — не тот, который меня столкнул на рельсы, другой, — хорошенько врезал еще какому-то джентльмену, уронив того на асфальт. Звук от падения и вправду вышел металлический, словно рыцарь в доспехах брякнулся.

— Х-ха! — нападающий подпрыгнул и красиво врезал лежащему ногой.

Ногой с копытом.

С копытом, я клянусь! У него были мощные такие, будто у коня, ноги с копытами! Ноги торчали из самых обычных джинсовых шортов, и выше шортов этот мужик тоже был абсолютно нормальный.

Но копыта!!!

Снова раздался звук, как будто по железу ударили, а потом легкое электрическое потрескивание.

Мужик с копытами развернулся ко мне. На нем была красная футболка с надписью ZOOtop4ik, и рожа — исключительно свирепая.

…Я вскочил. За спиной у меня была стена — куда делись рельсы?! платформа? — и мне было откровенно хреново. Меня мутило, шатало. Но блин! Копыто, удар по лежачему и этот дикий, налитый кровью взгляд — достаточные основания для того, чтобы я, опираясь на стену, поднялся!

“Я в аду, что ли?!” — мелькнула идиотская мысль.

Вокруг громоздился лабиринт прямоугольных построек, к которым крепились ржавые внешние лесенки. Задворки промзоны.

— Живой, Пол? Сумку можешь тащить? Мне показалось, этот урод тебе максимальный заряд влепил!

— Э-э… — протянул я; а что было говорить — “я не Пол”?

Вряд ли.

Тот, который “влепил заряд”, валялся под лесенкой, явно в отрубе. Но хотя бы крови не было — башку копытом ему этот агрессивный сатир не пробил.

Был лежавший похож на байкера-металлиста в клепаной косухе, только вот из правого кожаного рукава торчали какие-то металлические шланги, а из левого — приспособление, похожее на чапельник для сковородки. Между рожками чапельника змеилась синяя молния — это ж электрошокер!

— Сумку можешь тащить, алё?

Сумку…

Та висела у меня через плечо — спортивная, туго набитая сумка, красная; с надписью GOSUDARSTVO и схематичным двуглавым орлом. А родного короба не было.

— Да блин блинский! Пол! Ты в порядке ваще? Крепко он тебя шандарахнул…

Откуда-то из соседнего переулка, потому что здесь все пространство состояло из переулков, послышался рев мотоциклов.

И крики:

— Туда, туда они побежали! Гони, братва!

— А-а, паскудство! — не хуже, чем мотоциклетный мотор, прорычал копытный. — Валим! Подбери пушку!

Тут я обнаружил, что прямо рядом со мной валяется пистолет Макарова.

— Эм-м…

— Пол, не тупи!

Я бы, может, и не стал поднимать с земли пистолет по указанию какого-то чёрта парнокопытного. Но, во-первых, всё указывало на то, что я этот ПМ и выронил. Во-вторых, когда такие дела творятся, с пистолетом гораздо лучше, чем без него. В-третьих…

В конце нашего переулка появилась фигура на байке.

— Здесь они! — заорал он, и, откуда-то что-то выхватив, пальнул в меня.

Ну, по крайней мере, ударила пуля в стену рядом с моей головой, может, в дециметре. Кирпичная крошка секанула по уху.

— Пасись! — крикнул мужик на копытах, и у него в руках тоже возникло оружие — какой-то короткоствол.

Бах! Бах!

Байкер в конце переулка немедля вильнул рулем и скрылся за углом, но оттуда уже слышался шум моторов других мотоциклов.

— Валим, Пол! По крышам!

Могучий сатир рванул меня за руку и потащил вверх — на ближайшую ржавую лесенку, которая жалобно заскрипела под его весом.

— Давай-давай, братан! Шевели копытами!

Ну я и дал! В смысле, полез за ним, а чо делать. А перед этим — специально посмотрел на свои ноги, потому что слегка напрягся после такой команды. Ну в смысле, я вообще охренеть как напрягся от всего происходящего! Но от “шевели копытами” — дополнительно.

Впрочем, у меня ноги оказались самые обычные, человеческие, обутые в черные кроссовки. Не мои.

В смысле, кроссовки не мои! Наверно.

— Резче, резче, камрад!

Бабах! — грохнуло за спиной.

Когда сзади выстрелы — это, знаете ли, очень мотивирует бежать “резче”. Не заморачиваясь пока что вопросами “а как я тут оказался вообще”.

— На крышу! — рявкнул мой копытный камрад. — Хотя… Нет!

Вместо этого, оказавшись перед какой-то дверью на втором ярусе, он вышиб ее плечом.

— Пол, сюда!

…Да почему Пол-то?! Я ж Никита!

За дверью оказалась типография. Ну такая, мелкая частная. Несколько монструозных станков, за которыми возятся пара девушек, пара мужиков, и одна тетка. Именно это слово, ведь та оказалась очень и очень решительной, громогласной дамой. И вообще, она мне напомнила гнома Гимли из известного фильма, только без бороды.

И вот, когда мы вломились, девицы, ойкнув, спрятались за станками, парни, слегка побледнев, их загородили, а тетка, схватив молоток, — зачем в типографии молоток? я не знаю! — тетка загородила парней и начала надвигаться на нас с криком:

— А ну пошли отсюда, шпана блохастая! Здесь уже считается земщина, а не сервитут ваш драный! У меня на сигнализации все! Сейчас милиция должна будет приехать!

Отличная формулировка — “должна будет приехать”. Говорящая.

— Спокуха всем, мы уходим! — заорал мой спутник, потрясая оружием; впрочем, стволом к потолку. — Пардон за разрушения, Зоттерика все компенсирует!

— Еще как компенсируете мне! — согласилась тетка-Гимли. — А ну, тебя как звать?

— Спроси Тубуса! — рявкнул сатир, выволакивая меня за дверь. По лесенке снаружи, кажется, уже кто-то поднимался.

За дверью была комната с надписью Poligraficheskie uslugi, и еще с кучей надписей, которые там повсюду висели на стенах. Плакаты, таблички, календари, портреты на могилки, вот это всё.

В углу на фоне белого зонтика, на стуле с высокой спинкой сидела женщина, которую фотографировали на документы. Лицо у нее было нервное, а на коленях стояла черная сумочка, которую дама сжимала очень крепко. В момент, когда сатир Тубус распахнул дверь и вывалился в фотоателье, фотоаппарат щелкнул — а дама неуловимым движением достала из сумочки пистолет, нацелила на сатира и взвизгнула:

— Не подходи!

…Крутой, наверное, вышел кадр! Но почему тут все стволы носят?

— Плохие парни — за нами, — сообщил Тубус этой амазонке, ткнув себе за спину, и мы с ним метнулись дальше — в коридор.

По пути я едва не сшиб сумкой выводок кружек с надписями Lucschemy dedu, Nikodim, Anjela и Ya lublu Rostov, а также успел приметить календарь на стене: год на нем был тот же, что и за окошком утром.

Тяжелая сумка, зараза! Там вообще что?

Но бросать ее было не время: и из лямки долго выпутываться, и Тубус этого от меня явно не ждет. А он мою шкуру спасает — прямо сейчас.

Коридор! Узкий, с двумя рядами белых пластиковых дверей, с вытертым линолеумом.

— Пол, братишка, поднажми, ну!

— Я бегу…

Мимо мелькают таблички, и снова все почему-то на латинице: “ИП Карасюк — безопасные туры в Аномалию”, “Кхазaдское адвокатское бюро”, “Организация праздников и чаепитий”. Какое бюро? Куда туры? Что происходит вообще?

Едва добежали до поворота — бах, бах, опять выстрелы! Откуда-то сзади, со стороны фотоателье.

— Вот сюда, — пропыхтел сатир, толкая меня в дверь с надписью “Независимый молодежный современный театр “Воздух””. И ниже: “Staff only! Вход в зрительный зал — дальше по коридору”. Замок на двери Тубус просто выломал.

И действительно, оказались мы не в зрительном зале, а в какой-то подсобке. Сундуки, вешалки, огромная фигура лошади. Сверху свисают маскировочные сети.

Но отсюда вели еще две двери — без табличек.

— Во! Эта!

Не знаю, по какому наитию Тубус выбрал дверь, однако…

Оказались мы за кулисами. Тут толпились несколько человек — актеры, — наряженных в дикую помесь средневековых и современных шмоток. При нашем появлении они обмерли, но не все.

— Вы чо, твари позорные, охренели?! — шепотом возопил тип в бумажной короне из бистро и безразмерном малиновом пиджаке, под которым у него была спортивная футболка с номером 14. — Куда лезете, у нас тут пиэса!

И потряс огромным медным тромбоном, который держал в руках.

В ответ Тубус сунул ему в рожу ствол:

— Слыш, артист, тихо себя веди, и все будет хорошо!

— В каком смысле тихо? У нас сейчас финальный выход!

— А-а-а, пей свой яд, убийца окаянный! Скуф! — донеслось сбоку, видимо со сцены.

И в ответ гулким басом:

— Ах!

Мужика с тромбоном сопровождала миленькая брюнетка, у которой из-под каре торчали огромные эльфийские уши — пластиковые, — да и сама она была обряжена в костюм из зеленого полиэтилена и скотча; а также трое актеров-мужчин — в полицейской форме и фуражках, но с алебардами из папье-маше на черенках от лопат.

— Э-э, чо за беспредел, в натуре, мы же чётко за аренду платим! — проблеял один из них.

В это время та дверца, через которую мы пришли, попыталась распахнуться еще раз.

Тубус врезал по ней копытом, так что дверь ударила по лбу какого-то громилу в металлическом облачении, словно он робот из фильмов 80-х. Робот покачнулся и отступил. Сатир от бедра пальнул прямо в дверь — полетели фанерные щепки, раздались крики.

Девушка в полиэтилене в ужасе округлила глаза. Зеленые.

— Что за бранный шум?! — пустив петуха, завопил голос на сцене.

— То герцог Фортинбрас дает салют в честь авалонских эльфов! — ответил ему другой, и тут же мы с Тубусом рванули от двери прочь, и вместе с нами рванулась вся эта толпа артистов.

…И оказались на сцене.

Прожектора лупили в глаза, и не было видно, сколько конкретно народу в зрительном зале, но он явно был полон! А на сцене стояли два трона, с которых живописно свешивались два трупа, старик и старуха в одинаковых косматых париках и коронах; еще два мертвых тела раскинулись прямо посредине сцены — пацаны в одинаковых полукедах и белых рубахах с кружевами; а за троном Гертруды — ну ладно, как будто уже всё понятно! — прятался еще какой-то хлыщ с бородкой и в синей джинсовке.

Тубус, вылетев первым, наступил копытом на руку лежавшему; парень в белой рубахе — не знаю, Лаэрт это был, или Гамлет! — взвыл и уселся, выпучив глаза, а сатир случайно лягнул его в лоб.

Кажется, несильно.

Актер вырубился — теперь уже по настоящему.

В зале затаили дыхание.

— Где тут был замес??? — возгласил толстяк с цифрой 14 на футболке и дунул в тромбон.

Из-за трона высунулся Горацио в джинсовке.

— Смотря какой! — крикнул он Фортинбрасу. — Здесь ты увидишь скорбь и тильтанёшь, как все сложилось!

Толстяк в футболке пихнул локтем в бок девушку в полиэтиэлене. В это время за кулисами сбоку, невидимый зрителям, но хорошо видимый нам, появился мужик, похожий на робота. И у него — да, прямо из рукава — торчало оружейное дуло, которым он недвусмысленно тряс, однако шмалять в толпу на сцене не решался. Второй рукой — металлической — мужик тыкал в сторону красной сумки у меня на плече, а потом провел железным пальцем по горлу, показывая, что он нас с сатиром зарежет. За спиной у него маячили еще две фигуры, и мы с Тубусом решительно двинулись через сцену — на другую ее сторону.

Но и там торчал какой-то бронированный хрен с пушкой!

— Здесь всё, всё вопиет о бойне! — рявкнул в зрительный зал Фортинбрас. — А наипаче печально видеть тело принца! — и он пихнул ногой парня, которого ненароком вырубил Тубус. — Он так и не узнает, что эльфами был выполнен приказ! И это значит…

Мы с Тубусом, стоя в центре сцены, судорожно вертели головами.

— В зал? — шепотом спросил тот меня.

— Нельзя, там люди!

— Говно на блюде, — хмыкнул сатир, однако согласно кивнул.

— Это значит… — поставленным голосом протянул № 14 и опять пихнул локтем девушку с эльфийскими ушами.

Но та явно впала во фрустрацию и ничего сказать не могла, только хлопала ресницами.

— Это значит… — в третий раз проскрипел Фортинбрас, а полуроботы с автоматами и волынами продолжали нам делать страшные знаки из-за кулис.

Я шагнул вперед. Отвел с макара предохранитель, дернул затвор.

— …Что Р-розенкранц и Гильденстер-рн мер-ртвы! — рявкнул я, и шмальнул прямо в потолок.

Ну а что? Если вокруг творится безумие, надо соответствовать!

Рык у меня вышел что надо, настоящий гроул. Я аж сам не ожидал.

…Дискошар над моей макушкой разлетелся вдребезги, а чуть поодаль от него и пониже, оказывается, красиво висела на специальных веревках еще одна актриса — босая и в белой ночнушке, видимо, труп Офелии.

Завизжав, Офелия грянулась вниз на сцену, прямо на Лаэрта.

Фортинбрас яростно дунул в тромбон и воскликнул: “Занавес!”, а Офелия мгновенно сориентировалась, схватила лежащий на полу кубок и им салютовала в зрительный зал, красиво застыв.

Зал разразился овациями!

И в этот же миг Тубус подхватил с пола рапиру и метнул ее за кулисы, в одного из противников, ну а я…

Я сделал пару шагов назад, оказавшись за тронами, шлепнулся на пузо и закатился за задник, потянув за собой и сумку.

Вскочил. Получилось слинять? Где я?!

Теперь — в узком пространстве между задником и стеной. За спиной орут, рычат, хлопают. Если побежать налево или направо, то, скорее всего, снова выскочу за кулисы с той или с другой стороны, где плохие парни с пушками. Но, к счастью, в пространстве, где я оказался, была еще просторная ниша. В этой нише стоял большой красный ящик; а еще там была дверца, ведущая…

Я немедленно сунулся внутрь и сразу понял — ведущая в гардероб, он же гримерка. И в гардеробе была еще одна дверь! — лабиринт бывших заводских помещений, где теперь уютно гнездились мелкие конторки и даже, мать моя Мельпомена, целый “молодежный современный театр”, казался бесконечным.

Но внимание мое привлекла не дверь.

В пустой комнате, освещенной только лампами слева и справа от гримерного зеркала, находились кривые стулья разных типов — от венских до офисных, — и пластиковый стол с остатками актерского перекуса. К стене приколочены были крючки, а на них висела одежда — какие-то пиджаки и куртки.

И на полу под одной из вешалок стояла красная сумка, очень похожая на мою. Такая же, спортивная с орлом.

Семь бед — один ответ. Наверно, я умер и попал… э… в ад, где людей терзают плохими спектаклями. Или это просто галлюцинации. Или…

Короче говоря, я не мог в тот момент поступить иначе, слишком уж очевидно совпали звезды. Ну то есть, орлы совпали!

Я метнулся к пожарному ящику.

Здешние театралы технику безопасности соблюдали: ящик был незакрытый, песка в нем примерно на две трети. Я стремительно начал грести. Откинул несколько горстей, утрамбовал сумку в яму, присыпал сверху. Сойдет!

Потом бросился к чужой сумке (ха, будто первая была моя!) Надел через плечо, распахнул дверь — и нос с носу столкнулся с Тубусом.

— Пол, быстрее!

Глава 2. Милиция или полиция?

Понедельник. Тогда же

В руках у сатира теперь кроме пистолета была шпага, и даже в крови. К счастью, в крови было не острие, а эфес, будто сатир не проткнул кого-то, а только хорошенько дал по носу, используя гарду как кастет. Очень на это надеюсь.

— Бежим, бежим! На крышу! Этих уродов целая толпа, кто-то сдал нас!

Черт побери, а с крыши нас что, орлы заберут?! Те самые?

Но в конце коридора, куда я выбежал, опять грохнул выстрел, опять пуля у меня перед носом продырявила табличку с надписью “Гадание на Таро. НЕ МАГИЯ!!!” — и снова приходится чесать вслед за Тубусом, не особо разбирая дорогу.

— Во! — он загрохотал копытами по узкой лесенке, ведущей к люку.

— Тубус! — не выдержал я, когда сатир за шкирку помогал мне вылезти на крышу.

— Чо?

— Может, бросим сумку? Они же за ней охотятся! Пристрелят нас как… дичь.

— Да ты сдурел, Пол! Если мы ее бросим, нас тоже пристрелят! Только потом! Свои. Жми давай! — и он проснул рапиру в проушины для замка, чтобы люк нельзя было сразу открыть.

Мы понеслись по крыше — плоской, застеленной драным серым рубероидом. Сверху было понятно, что этот кластер промзоны, куда я волею судеб перенесся прямо с рельсов метро, занимает добрый гектар. Большинство построек тут были такими вот — с плоскими крышами — и примыкали друг к другу, и скакать по ним можно было долго и далеко.

Вот мой спутник и скакал — аки козел горный. Я — за ним.

— Сдали нас, камрад, сдали! — орал на бегу Тубус. — Как пить дать! Знали, где будем сумку передавать, железяки хреновы! Сейчас, главное, надо понять, куда мы валим — в земщину или в сервитут, понял, да?

Я, конечно, нихрена не понял. Теперь мне казалось, что я помер не до конца, а мое сознание загрузили в очень реалистичную компьютерную игру, типа ГТА. И вот я внутри какой-то курьерской миссии. Правда, трешовая постановка “Гамлета” выбивалась из этой версии!

— В земщине, конечно, камер меньше! — орал козлоногий. — Но мы там чисто по внешке будем палиться как сволочи! А еще интересно, кто на шум приедет — наш полис или земские менты!

Ву-у, ву-у, ву-у! — завыла где-то сирена.

— Земские! — сплюнул сатир вниз с крыши. — Всё-таки не соврала та кхазадка!

Сирена звучала вдали, а вот рычание мотоциклов неожиданно раздалось совсем рядом, у нас под ногами!

— Вон, вон они, братва!

Сатир сорвал с пояса какую-то хреновину, бросил вниз.

Дымовая шашка! Переулок до самого второго этажа заволокло синим дымом, наших противников перестало быть видно, доносились только яростные матюки и кашель.

Зато на покинутой нами крыше все-таки распахнулся люк и в него немедля просунулась чья-то голова и то ли рука с оружием, то ли просто конечность, превращенная в дуло.

— Непруха-а-а! — взвыл Тубус и швырнул еще одну шашку.

Та проскакала по крыше и вспухла облаком — теперь желтым, — укрывшим нас от стрелка.

— Резвее, резвее, Пол!

— Тубус, — пропыхтел я, стараясь не переломать ноги, перепрыгивая с крыши на крышу, а мы куда бежим, а?

Потому что мне стало понятно, что мы закладываем петлю, возвращаясь если не к тому месту, где я получил удар током, то близко.

— В смысле? — рявкнул сатир. — Обратно к байкам, Пол! На байках уходить будем! В сервитут! К офису!

— К какому офису?

— Да к нашему, ёклмн, к офису Зоотерики! Кошачий переулок, семь! Ты чо, головой ударился?! Хотя да…

Выдавая мне сведения, Тубус также выдал пару коротких очередей туда и сюда, и сменил обойму.

Снова взревел мотор другого, чужого байка — где-то сбоку.

— Пижоны, — удовлетворенно вздохнул сатир, — нахрена эти перделки на электроциклы ставить? Ну зато их слышно, нам же лучше!

Завернув за какой-то домик Карлсона, мы нашли лесенку вниз — и ссыпались, как две картофелины по ступенькам.

— Вон наши ласточки, Пол! — к какой-то ржавой оградке и вправду были прислонены два скутера.

Мы подбежали.

“Ву-у, ву-у!” и “Р-р-ррр!” раздавались всё ближе.

— Замок снимай, чего тупишь, ну?! — Тубус оперативно скрутил велозамок на одном из скутеров и вскочил за руль.

— Я, блин… код забыл.

— Ты чо, моросишь, Пол? Как это “код забыл”? Нас щас киборги валить будут! А потом менты — арестовывать!

— Да забыл, тебе говорю! Вот так!

…Из-за угла вывернул парень на моноколесе, со шлемом на голове. И с каким-то пэпэ, вроде томми-гана, в руках.

— Ар-р-ргх!

Тубус дал газ и рванул вперед. Плечом вписался в противника, сам едва не упал вместе со скутером. Человек на моноколесе отлетел, выронив оружие, но отлетел как-то странно, со средством передвижения вместе. Сгруппировался, вскочил — пользуясь тем, что Тубус ворочал скутер. Я внезапно понял, что это не ездок на колесе. То есть, ездок, но не на таком. Короче говоря, колесо было частью его ног, а не отдельным приспособлением. …Натурально, киборги!

Колесный рванулся вперед — очень быстро! и он тоже был весь какой-то бронированный и тяжелый! — но и Тубус с невероятной стремительностью оттолкнулся от руля, взлетел обеими ногами в воздух — и, как заправский рестлер, со звоном влепил оба копыта киборгу в грудину. Тот спиной врезался в стену и обмяк.

— Отцепил? — проревел сатир, имея в виду мой байк.

— Нет!

— Ну так порви замок! Ну, или сломай!

— В смысле? — не то чтобы я был дрищом, но идея порвать велосипедный замок не представлялась мне быстро реализуемой. Или подождите…

Руки у меня были — не знаю уж, мои или нет! — худые, но крепкие. Я рванул тросик. Нет, ерунда какая-то, нереально. Или…

Низкий заборчик, криво сваренный из водопроводных труб, к которому был пристегнут скутер, вылетел из земли, в которой остались три аккуратных дырочки. От столбиков.

Я начал трясти его, высвобождая замок и скутер.

— Да чо ты телишься, Пол!

— …Вон они!

Из-за угла выскочило сразу трое — два байкера на ревущих мопедах, и один тип на роликах. Были ли у него эти ролики частью организма, я уже не рассматривал!

— Убью, жестянки дырявые! — прорычал сатир.

Я шкурой почувствовал, что прямо сейчас, в следующее мгновение переулок наполнится свистом пуль. Но…

— Всем стоять! Милиция города Ростова! — с другой стороны в переулок влетела патрульная машина, которая мне больше всего напомнила старые “Жигули” с громкоговорителем и мигалкой. И снова со схематичным орлом на борту!

Байкеры на секунду затормозили. Роллер же оказался быстрее: совершил разворот пируэтом, точно балерон, и мгновенно исчез за углом обратно.

…Чтобы еще через миг вылететь снова, нежно отброшенный бампером.

Оттуда выдвинулся, наглухо перегородив переулок, болотного цвета автомобиль с могучим кенгурятником, совершенно безумного вида. Автомобиль, в смысле безумного вида, а не кенгурятник. Такой… бобик на стероидах. Я бы не удивился уже, если бы он взял и превратился в робота-трансформера. Двигалась эта махина, в отличие от драндулетов байкеров, совершенно бесшумно.

Но вместо чудесного превращения распахнулась дверца — вверх, — и наружу выбрался крепкий усатый дядька в оливковой форме. Без оружия.

— Полиция сервитута Великий! — заревел он медведем, причем безо всякого громкоговорителя. — Руки в гору, пушки бросаем на землю, граждане нарушители! Мобиль открывает огонь без предупреждения! И с колес слазием!

Киборги побросали пушки и дисциплинированно подняли конечности кверху — ну кроме того, которого Тубус в стену впечатал.

Внезапно блеснула зеленая молния, ударившая с какой-то шпильки на крыше супербобика — и один из киборгов, роллер, с грохотом повалился на землю.

— Да не может он пушку бросить! — завопил другой. — У него имплант такой! Вы чо, демоны!

— Идиотский имплант, — отозвался усатый коп, — и несертифицированный наверняка! И твое тело — не мое дело, понял? Сказано — с колес!

И вторая молния вырубила киборга на моноколесе, который только-только поднялся с асфальта.

Глядя на это всё, я тоже медленно уронил макар, а секундой спустя то же сделал и Тубус. Мы подняли руки.

Из жигулей, которые не были “Жигулями”, выбралось еще двое… милиционеров, получается.

Один из них, похожий на усатого старшеклассника, пинками отбросил подальше наши с Тубусом пушки, а потом наклонился их подбирать. Как в кино. И важный, сразу понятно, что стажер. Второй, стриженый ёжиком и седой, а судя по странноватым погонам, старлей, измерил нас мрачным взглядом.

— Так-так. Разборки, стрельба, порча чужого имущества.

На ближайшем железном балкончике распахнулась дверь и появилась та самая гномотётка из полиграфии.

— Это я милицию вызвала! — громогласно объявила она. — Блохастые и железяки совсем страх потеряли! У меня ущербу на пятьдесят тыщ денег, не меньше, а еще моральный! А еще в коридоре следы от пуль! А еще…

— Трупы есть? — устало перебил седой. — Раненые?

Тетка поджала губы:

— Обошлось, слава Илюватару! Но вы все равно их прижучьте! Особенно вон тех, консервных! Чтоб надолго запомнили!

— Надо прорываться, — зашипел мне в ухо Тубус, — мимо земских… Если мы сумку продолбаем, с нас шкуры спустят…

Да щас, разбежался! Может, я еще бобик башкой протаранить должен?!

— Что в сумке?! — между тем рявкнул седой “земский”, глядя прямо на меня.

— Да так… всякое, — ответил я, стараясь изобразить вежливость.

— Погавкай мне тут! Снимай, открывай. Медленно.

Я прямо загривком чувствовал, что сатир, стоящий рядом со мной, сейчас наделает глупостей, поэтому пробормотал:

— Братан, всё нормально! Просто поверь мне щас! Ничего не делай.

За время нашей скачки по крышам я успел понять, что козлоногий ко мне (ко мне — это, блин, к кому?!) относится действительно хорошо. По дружески.

Вот так странно: понятия не имею, кто я, где я, но точно знаю, что мужик с копытами рядом со мной — друган. Ведь он меня тащил, прикрывал, честно ждал, когда у меня тупняк пройдет, и суперценную сумку у меня отобрать, чтобы с ней одному уйти, не пытался. Хотя и мог.

И у него, видимо, доверие ко мне было большое — потому что Тубус только скрипнул зубами и действительно ничего делать не стал — хотя я сел на корточки, поставил сумку перед собой и медленно открыл молнию.

Все подались вперед, даже байкеры. Особенно байкеры.

— Это чё такое? — недоуменно спросил старлей.

— Ну я же говорю: всякое…

“Всякое” заключалось в грязных кроссовках, мятой спортивной форме и полупустой бутылке с водой. От формы и особенно от кроссовок жутко воняло потом, я даже удивился, отчего запах такой сильный.

Лица байкеров вытянулись — это было понятно даже невзирая на то, что на обоих были надеты шлемы.

А я покосился на Тубуса.

Мой камрад не особо умел удерживать покерфейс — рожа у него была самая ошарашенная, тоже.

Стражи закона — “земской” старлей и непонятный оливковый из этого, как его, сервитута? — принялись, наконец, разбираться, что делать дальше.

И, судя по всему, каждый из них хотел бы, чтобы пачку нарушителей спокойствия забрала противоположная сторона.

— Ну так-то по вызову вы приехали! — заявил оливковый, кивая на тетко-Гимли на балконе. И дебош эти кретины устроили… гм… ну скорее на вашей территории.

— Дык сами-то они кто? — не согласился старлей, оглядывая и нас с Тубусом, и четверку киборгов без малейшей симпатии. — Сервитутские, что пробы ставить негде! У нас таких не водится. Налетели, устроили черт-те что… Хотя погоди.

Он неторопливо подошел к байкерам, глядя на их мотоциклы.

— Ага. Так это ж вы те уроды, которые по ночам гоняют у нас по Грозного. С перделками и рычалками этими, — он кивнул на байк. — Вот скажи мне, имплантированная твоя башка, зачем тебе на электроцикле имитация бензинового двигателя? Чтобы что? Ты понимаешь, что люди в земщине ночью спят? Что если ты, скажем, своей рычалкой разбудил бабушку, она, может, потом до утра не заснет? А-а, ладно. Кажется, вы слов-то не понимаете?

Тем временем Тубус, повернув голову, делал мне страшные глаза и беззвучно шипел:

— Пол! Чо за хрень??? — и косил на сумку.

— Это не та, — сказал я ему краешком рта. — Другая.

Таким образом изъясняться было почему-то тяжело. Словно у меня, э-э, рот был неправильной формы.

— А где та? — не унимался сатир.

— Припрятал.

— Надежно?!

— Ну так.

— Пол!!! Тебе надо в офис!!!

Тем временем “земской” старлей повернулся к оливковому.

— Действительно, давай киборгов ко мне. Проведем с ними воспитательную работу. Только придется коллег дождаться, вдвоем мы такую шоблу в отделение не доставим… Тем более, мутанты еще…

— Беги, Пол!

Тубус рванулся вперед, схватив важного усатого стажера.

Парализующая зеленая молния немедля ударила по нарушителю, причем дважды — потому что первый-то удар достался милиционеру.

Сатир не свалился и тогда.

— Бе-и! По… — проблеял он, принимая второй и третий удары, давая мне шанс сначала, пригнувшись, спрятаться за жигулями, а потом рвануть в ближайшую подворотню.

“Беги в офис”, ну зашибись теперь. Кошачий переулок, семь!

***

Понедельник. После обеда

Хорошо, что бегая по крышам, я примерно представил себе размер и план этого завода. Бывшего завода — а ныне кластера малого бизнеса и просто злачного места. Не случайно жеж передача красной сумки должна была состояться именно здесь.

Кстати, передача кому? Видимо, не киборгам.

В общем, ориентируясь на “план сверху”, я дунул к левой границе кластера, которая вроде как была ближе. На этот раз без затей вроде беготни по крышам или попыток ломиться в арендованные бизнесом норки.

Просто несся в правильном направлении, ныряя в подходящие подворотни и щели — прочь отсюда!

Благо, меня больше никто не преследовал.

Бежалось, кстати, на удивление ровно и быстро — без колотья в боку и всего такого.

Наконец, пробежав мимо полосатого шлагбаума через огромную арку, бывший завод я покинул.

Передо мной была автобусная стоянка. Ну, характерная такая конечка городских автобусов. Пыльная площадь, желтые пазики и икарусы (на самом деле не они!), киоск с надписью “Горячее ПРО-питание” (что-о?!), и мятая жестяная коробка, назначение которой было — не защищать пассажиров ни от чего.

От остановки как раз отходил автобус — я ускорился и заскочил в заднюю дверь до того, как он тронулся.

Номер, маршрут? — неважно! Надо убраться от этого места как можно дальше. Для начала. Усесться где-то в спокойном месте и понять, что вообще происходит.

Потому что ведь происходит какой-то сюр. Галлюцинации у меня что ли? Не похоже.

Я приткнулся в эдаком закутке на задней площадке, в самом углу салона — если дверь открыта, то меня и не видно.

Однако автобус тронулся, дверь, к сожалению, закрылась, и я стал виден.

Кондуктору, который обилечивал пассажиров, неторопливо двигаясь по салону.

Кондуктор был орком. С зеленой, понимаете ли, кожей, уродливыми острыми ушами и двумя желтыми клыками, торчащими из-под нижней губы. А-хре-неть.

Почему-то копыта Тубуса и киборги на колесах меня впечатлили меньше, чем этот мужик. Который, если не считать цвета кожи, ушей и клыков, ничем так-то не отличался от кондуктора из моего мира. Я бы даже сказал, из моей юности. Где-то из нулевых, блин, пока их терминалы не заменили!

— За проезд чё-на? — поинтересовался орк, добравшись до меня.

Я судорожно полез в карманы. В одном из них обнаружилась связка ключей, в другой — смартфон с трещиной, но ничего, похожего на наличку или хотя б на кредитку, не было.

— Шеф, — сказал я, приложив руку к сердцу. — Я в трудной жизненной ситуации. По-братски, дай пару остановок проехать?

— Чё ты лечишь-на? — вызверился кондуктор, покосившись на мой смартфон. — Думаешь, самый умный? В магазине хлеб тоже будешь бесплатно просить? На выход-на!

На выход мне не хотелось, потому что снаружи была какая-то шляпа: тянулась теплотрасса, а за ней частный сектор.

— Давайте я за него заплачу? — предложила какая-то дама постбальзаковского возраста с заднего сиденья. — Такой жалобный! Хорошенький!

Я аж дар речи потерял, и только поэтому не нахамил ей в ответ: таких сомнительных комплиментов еще не доводилось слышать. Но пока я офигевал, она за меня действительно заплатила, кондуктор сунул мне в руки билет, пробормотал: “На!-на…” — и удалился.

— Где находится Кошачий переулок? — спросил я у дамы слегка агрессивнее, чем надо было, чтобы избавиться от неловкости.

— Так это же в сервитуте! — удивилась она, — ты в другую сторону едешь. Не местный, что ли?

— Угу, — буркнул я, — вообще не местный!

— Так ты говоришь, тебе помощь нужна? — осведомилась тетенька и как-то слегка плотоядно на меня поглядела, изогнув целиком нарисованную черную бровь и край малиновых губ.

— Не нужна, спасибо, — буркнул я, и решительно полез с задней площадки на переднюю, раз уж я теперь обилеченный пассажир.

— Ты имей в виду, если что! Я на ПТСК работаю, Алевтину Михайловну спросишь там!

На этой фразе кондуктор, восседающий на отдельном сиденье выше всех, как петух в курятнике, смачно сплюнул в форточку, а я шлепнулся на другое обшарпанное сиденье — по ходу движения, напротив мелкого мужика в кепке, похожего на настоящего гоблина! — и задумался над тем, как жить дальше. И где. Где я вообще нахожусь, в смысле! И какая на самом деле мне нужна помощь.

Пейзаж за окном менялся. Теплотрасса, вильнув, ушла в сторону, за ней утащился частный сектор, а вместо этого возникли пыльные панельки — отчего-то четырехэтажные. На первых этажах имелись магазины, а кроме того, город, по которому меня вёз муниципальный автотранспорт (явно он!), отличался огромным количеством киосков — с “пропитанием” и не только, — витрины которых все как одна были зарешечены. На остановках на раскладных столиках бабушки торговали семечками и чем попало. Машины по улицам ехали не шибко удивительные, ничего похожего на футуристическое авто того копа из сервитута — что такое, блин, сервитут?! — я не встретил. Хотя вот что отличалось от нашего мира: все тачки здесь были почти бесшумными, включая автобус, где я ехал. Ну как, включая — он, конечно, громыхал как сволочь, но вот мотором не гудел! Электробус, получается? Ай, неважно!

Важно было совсем другое.

Там, на Земле, я определенно помер. Ужасно, конечно, но как-то об этом щас недосуг сильно переживать — переизбыток впечатлений у меня!

Там помер, а тут заселился в какого-то местного пацана. Допустим.

“Тут” — это в каком-то волшебном мире, где орки, гоблины, сатиры живут, а еще тут какие-то вечные 90-е за окном автобуса-электробуса, но при этом в сервитутах полиция гоняет на тачках, как у Бэтмена. Только на бобиках.

И я тут немедленно оказался в центре какой-то разборки. Провалил, судя по всему, задание, и теперь надо ехать в “офис”, чтобы в этом признаться. Вряд ли там офис айти-конторы с печеньками. Шкурой чую!

— Слышь, а как ты ваще бырло пьешь? — неожиданно спросил у меня сидящий напротив носатый тип — тоже с ушами, как у орка, только с серой кожей.

— Чё? В смысле???

— Бырло как пьешь, говорю? Из бутылки умеешь вообще? Или, того-этого, чисто из миски лакаешь?

— А я не пью никакое бырло, — уведомил я коротышку, просто чтобы его осадить, — прикинь? И тебе, кстати, не советую.

Произнося эту фразу, я отчего-то вцепился в поручень. Левой рукой.

А правая начала подниматься вверх.

Блин!

Блин!

Бли-и-ииииин!!!

Вопрос наглого гоблина прорвал плотину. Плотину, так сказать, понимания. Оказался тем самым последним камешком на чаше весов.

Потому что, спасаясь от пуль на пару с сатиром Тубусом… И выступая в театре… И сбегая от местных стражей правопорядка…

Делая это всё, я совершенно не успевал подумать о действительно важных вещах.

Например, как это я шевелю ушами — а я ими, ёшкин кот, шевелил! И почему у меня тоже во рту клыки, не хуже чем у орка! И самое главное — почему я, черт побери вижу собственный нос?!

Гоблин еще что-то там бормотал про пиво, а я с фатализмом античного стоика ощупал лицо. Нос. Уши.

Потом отпустил поручень и рывком встал.

Водитель этого драндулета сидел за большим стеклом, и, чтобы пассажиры не пялились, стекло было со стороны кабины водителя затянуто какой-то тряпкой.

И поэтому, в отличие от бокового стекла, в него можно было посмотреться, как в зеркало.

И оттуда на меня глядела собачья голова.

“Хорошенький!” — снова сказал в голове голос тетки.

Ну а голос водителя в динамике произнес:

— Кхе! Апх-кх! Остановка магазин “Наливное яблочко”!

Двери с пыхтением отворились, сложившись в гармошку.

Я, едва не сшибив каких-то людей на ступеньках, вывалился из электробуса.

Это все надо хорошенько переварить. Это надо осмыслить… Это надо…

Это как вообще может быть!

Глава 3. Добро пожаловать к нам на Твердь!

Всё ещё понедельник после обеда

Пробежав метров тридцать от остановки, я упал на лавочку и опять принялся щупать голову. Собачья! Как есть, собачья башка! Но я ее чувствую! То есть она моя!

Неимоверным усилием воли я заставил себя успокоиться. Опустил руки. Осмотрел их. Нормальные, с пятью пальцами. Ноги в кроссачах, кажется, человеческие тоже.

Здесь меня пронзило ужасное подозрение, и я, подскочив со скамейки, схватил сам себя за задницу.

…Фух. Хвоста там не было.

Но голова, голова!!!

Вспомнив о том, что в кармане лежит смартфон, я немедленно его вытащил. Он был заблокирован, однако двойное нажатие на боковую кнопку открыло камеру, а в телефоне нашлась фронталка.

…Башка, покрытая коричневой шерстью. Ну такая… не очень породистая башка. Откровенно говоря, башка от дворняги. Только размером с человеческую. Но это же невозможно!

— …Слышь, а ты чё тут шаришься, псина?

Пока я сидел и щупал свою новую голову, ко мне приблизились местные жители.

Были они под стать всему остальному — киоскам и панелькам, — то есть пяток коротко стриженых молодых джентльменов в мятых спортивных костюмах, ярких, но мешковатых. Я бы не удивился, будь на костюме их вожака написано Abibas, но нет. Что-то нет. При этом один из парней был в шлепках, а другой — в остроносых черных туфлях. Стильно!

У щеголя, что в туфлях, имелся газетный кулек с семками, а у парня в шлепках — пластиковая бутылка с водой.

Отдыхают пацаны летом на районе, чиллят.

— У меня брат в опричнине служит, — мрачно проинформировал меня вожак стаи, стрижка которого отличалась наличием челочки. Кроме челочки, всё было сбрито под ноль.

— И чё? — спросил я.

— У него пёсья голова — эмблема, понял? А ты что, опричник, что ты ее нацепил? Ты разве Государю служишь?

— Он сервитутка! — подленько захихикал пацан в туфлях по левую руку от вожака. — Сервитутка он. Да?

Вот не выяснил, что такое сервитут, но уже обидно.

— Разошлись, — глухо пробормотал я им, вставая с лавочки.

— Чего?! — опешил главарь.

— Разошлись, говорю, краями! Всё! — сделав это дипломатическое заявление, я неторопливо развернулся вполоборота.

Сейчас либо поорут мне в спину и я спокойно уйду, либо…

Либо. Кто-то схватил меня за плечо. Значит, надо бить! Первым.

Я крутнулся лицом к противникам, сбрасывая чужую руку с плеча.

Какого, блин, хрена!

Я же умер!

Воскрес с собачьей башкой непонятно где!

И тут!..

Гопники?!!

Гопники, серьезно?! С челочкой?!

И они мне даже за шмот предъявляют, а вот за эту башку?!

…Н-на!

Рука того типчика, который меня схватил, хрустнула, а сам он отлетел в сторону.

— Арр-р-р! — исторглось из моей глотки.

Наверное, это все-таки симуляция. Виртуальная реальность! Скажем, я оказался в коме, лежал там пять лет, а за это время мозги научились подключать к виртуальности. И вот меня подключили. А почему реальность такая странная? Ну я же говорю, кома!

Стройная теория.

— Гаси его, пацаны!

…Бац, бац!

Мое новое тело, оказывается, умело драться. А главное — было очень быстрым. А я — очень злым! Всё это безумие, начиная с киборгов, Гамлета, и заканчивая провинциальными гопниками из моей юности — оно меня достало. Тем более, что это виртуальность!

Я отпустил поводья — и теперь просто смотрел, будто в слоу-мо, как лысые бошки гопников мотаются в разные стороны, когда одному в нос прилетает кулак, а другому в скулу — локоть. Третьего я толкнул — как-то очень удачно, вложившись инерцией — и он просто опрокидывается на задницу, а сёмки красиво, фонтаном летят из пакетика…

И вот все они — кто повалился, а кто отпрянул, и передо мной оказался главарь, и он тоже успел меня съездить по носу, и это, оказывается, чертовски больно! А потом я шатнулся к нему, уходя от второго кулака, и снова зарычал: “Арр-р!”, и моя верхняя губа вздернулась, и…

Я осознал, что сейчас немаленькие такие клыки защелкнутся у этого парня на шее — и тогда, скорее, всего, ему просто конец. Поэтому в последний момент я его тоже толкнул. Мои зубы клацнули у него перед самым лицом, и пацан как-то разом лишился решимости к продолжению драки.

Он, едва не упав, отпрыгнул, и, рефлекторно схватившись за шею (целую), заорал:

— Всё, хана, тебе, псина, понял?! Не дай Бог еще тебя здесь увижу!

Тот, который был в шлёпках, лишился шлёпка, и ковылял, чтобы его подобрать; упавший на задницу неуклюже пытался подняться; третий зажимал кровь из носа… Короче, баталия завершилась.

— Брата позовешь, понял, — прорычал я. — Зови, я ему метлу в задницу засуну! — эрудиция крайне не вовремя подсказала мне, что метла тоже была символом опричников. — И Государю заодно…

На этом рожи у пацанов стали такие охреневшие, что я моментально понял: сморозил не то. Вот совсем не то!

Поэтому я подхватил с лавочки бутылку “Байкала”, которую туда перед схваткой аккуратно поставил пацан в тапках, и быстрым шагом направился прочь.

Свернул за угол. Да тут всё понятно: панельки, микрорайоны, дворы!

Укрывшись в тени кирпичной трансформаторной будки, я глотнул из бутылки. Пить хотелось зверски! Еще с завода. И если я могу говорить, то… Да.

Глотать из бутылки было тяжело, однако вполне возможно. Всё-таки я не совсем собака, хвала доктору Айболиту! Кстати, про операции и докторов…

Оставив голову, я уделил внимание шее. И руками пощупал, и смартфоном сфотографировал. Ну точно!

Линия роста собачьей шерсти была очень четкой, и местами угадывалось что-то вроде бугристого шва. Башку мне пришили. Возможно, научной критики эта концепция не выдерживает, но логика ситуации именно такая. Интересно, а мозги у меня в черепе — чьи?

…Неважно.

Я утолил жажду, а благодаря драке с гопотой выплеснул нервное напряжение. Теперь можно спокойно подумать, что делать дальше.

Например, попытаться добыть больше сведений.

Рассуждаем логично: только что мое тело вспомнило некоторые движения, которым я на Земле не был обучен. Ну то есть не то чтобы я какие-то суперприемы применил, но удар вот у этого псоглавца явно лучше поставлен, чем у меня-прежнего, куда более хлесткий. И вообще с рукопашкой у него все неплохо.

И если осталась память в плечах, руках, корпусе… Если ноги знали, как двигаться… То, может, и пальцы вспомнят?

Я еще раз внимательно посмотрел на смартфон. Запаролен он был графическим ключом. В автобусе я уже попытался ввести свой, старый — не вышло, конечно.

Теперь я, напротив, прикрыл глаза. Положил палец в центр треснувшего экрана. Ну-ка, ну-ка… Зюкарява! Не вышло! Кракозябра!

Кракозябру он съел.

Экран мигнул и разблокировался: на меня из-за трещины глядела девица с кошачьими ушками (как предсказуемо!), а на фоне ее прелестей были рассыпаны значки неизвестных мне приложений. “Пульс”, “Эхо”, “Янгель”... Все названия приложух шли латиницей, как те таблички на заводе. Кстати, сам телефон назывался “Алатырь Идол 3” — тоже латиницей.

Если это игра, то с кривой какой-то локализацией, хе-хе-хе!

Однако радоваться мне было рано. Ни одно приложение не грузилось, Алатырь тупил, как сволочь. И, судя по значкам сверху, дело было не в нем, а в плохом сигнале. Ладно.

Допив газировку, я встал со ступенек будки и двинулся в сторону большой улицы. “Spasskaya”, ага. Может, появится сеть?

***

Понедельник. Ближе к вечеру

Я брел по разбитому тротуару — мимо магазинов, киосков, облезлых железных заборчиков и клумб из покрышек, и наблюдал за прыгающими значками. И сама по себе мобильная связь — и, кажется, интернет — то появлялись тут, то исчезали.

На светофоре, пока мы ждали зеленый, на меня покосился мужик в пиджаке и сказал:

— Вон туда топай, на площадь Грозного, это пара кварталов. Там поймаешь, — и махнул рукой.

Я потопал.

Площадь Грозного оказалась центральной — в нее вливались сразу три улицы, а с четвертой стороны возвышалось здание мэрии, ратуша, исполком или чёрт знает, как оно здесь называется. Замощена площадь была квадратными бетонными плитками, меж которых росли одуванчики, ну а в центре нее… В центре нее стоял памятник.

Ивану, блинский нафиг, Васильевичу! Грозному! Памятник был подписан, да и без подписи дядька с посохом, в шубе и мономаховой шапке, с хищным профилем и бородкой клином узнавался прекрасно.

Шик, блеск. Мир, в котором я оказался, приобретал всё более причудливые очертания. А Малюте Скуратову тут тоже есть памятник? Самое время узнать.

Смартфон у меня в руке ожил — завибрировал и исторг трели, изрядно напоминающие трек Шнура к “Бумеру”. На экране было написано FOKA — и три восклицательных знака.

Я сбросил.

Потому что ну блин, этот Фока стопудово начнет меня спрашивать, что случилось. А я, мягко выражаясь, сам плохо понимаю. Дайте немного времени разобраться!

Сигнал сети рядом с Иоанном Васильевичем оказался стабилен — Фока немедленно снова меня набрал, а потом и в третий раз.

Потом замелькали уведомления о сообщениях в “Эхе”:

“?!!!???!!”

“Возьми трубку!”

“Не возьмешь трубу я тебя урою!!!!!”

Я как-то сразу уверился, что правильно не стал отвечать — и сбросил Фоку в четвертый раз тоже.

“НАБЕРИ СРАЗУ КАК СМОЖЕШЬ!!!!!” — написал тот и временно заткнулся. Ну слава богу.

Я поводил пальцем над экраном. Куда, если не в мессенджеры? Вот, “Янгель”. Похоже на то, что мне требуется.

Интернет под эгидой Иоанна Васильевича работал медленно, однако стабильно.

“Янгель” открылся.

“Здравствуйте, меня зовут Яна!” — высветилось на экране. — “Чем я могу вам помочь?”

И да, всё латиницей, вернее сказать — транслитом. Клавиатура тоже латинская, переключения не кириллицу — нет.

Ну ладно.

“Вы кто?” — набил в ответ я, хотя и так было ясно.

“Я ваш виртуальный ассистент! — порадовала меня собеседница. — Вот что я могу…”

Уф.

Ну а что я теряю, собственно?

Не вчитываясь в шаблонный ответ местной иишки, я набрал:

“Нуждаюсь в твоей помощи и подсказках. Я попал сюда из другого мира, оказался в теле человека с собачьей головой. Не понимаю, как тут всё устроено. Помню только прошлую жизнь”.

И да, в прошлой жизни я подобный эксперимент тоже проделывал. То бишь общался с нейронками от лица попаданца из мира меча и магии. Просто так, для забавы! Земные нейросети охотно включались в такой диалог и на серьезных щах начинали давать советы, что делать. Может, и тут прокатит?

…Прокатило.

“Конечно! Я с радостью помогу вам сориентироваться в новой обстановке. Добро пожаловать к нам на Твердь!”

Следующие полчаса я охреневал. Ну то есть, охреневал я с того момента, как брякнулся с края платформы. И очнулся в компании Тубуса, который метелил киборга под свист пуль. Ну вы поняли.

Однако с того момента — и до момента, когда я завел разговор с приветливым ассистентом Яной, я охреневал эмоционально.

А теперь, сидя на деревянной лавочке в тени Иоанна IV, я начал рационально охреневать. Понемногу осознавая, куда меня занесло.

…Твердь.

Магия!!! — это был магический мир!

Gosudarstvo Rossiyskoe вместо родимой РФ.

У руля династия Грозных — тех самых, которые “Рюриковичи мы”. Тоже маги, кстати.

Мутанты. Киборги.

Опричники!

Памятники Малюте Скуратову здесь тоже имелись, гм-гм.

Но и этого было мало.

Нечеловеческие, блин, расы! Фэнтезийные! Орки, эльфы, гномы! Впрочем, ведь я уже встретил парочку представителей.

Твердь выглядела точно мир с тех завирусившихся артов, где орки в спортивных костюмах на кортах сидят перед падиком, а эльфийка в бежевом тренче читает книжку в метро.

Впрочем, почему сразу орки. Вот, я вполне себе человеков-гопников встретил.

…Потому что я в земщине!!!

В Gosudarstve, где правили Грозные, имелись земли опричные, имелись домены аристократов (магов-аристократов, блин!), имелась земщина — и вот как раз территории этой самой земщины и выглядели, как застрявшие в вечных нулевых. И Сеть тут ловила кое-как.

Но еще были сервитуты. Земли с самоуправлением, вольница. И я, получается, был оттуда. Потому что такие парни как я — мутанты — в земщине вообще встречались нечасто.

Ну что ж, самое время подробнее выяснить, что это за место.

Местоположение мой смартфон определять почему-то отказывался, карта не грузилась. Но судя по репликам местных стражей правопорядка… Впрочем, сейчас проверим.

Я закрыл “Янгель”, решительно поднялся со скамейки — и направился к соседней. Там дед с буденновскими усами и в фетровой шляпе читал газету.

— Товарищ! — рявкнул я. — Товарищ, скажите мне, какой это город?

Мне почему-то, невзирая на памятник и Gosudarstvo, показалось очень уместным сказать ему “товарищ”. Кажется, это было ошибкой!

Дед медленно опустил газету, на которой было написано Rostovskie vesti, очень внимательно на меня посмотрел.

— Это город Ростов, — сказал он тоном опытного психиатра.

И стрельнул глазом в сторону синей будки на краю площади, на которой была надпись “Милиция”.

— А как мне попасть в сервитут? — осведомился я у него максимально вежливо, не делая лишних движений. — Где ближайший?

Поперхнувшись от слова “ближайший”, дед ткнул пальцем в ту сторону, откуда я, в общем, и пришел. И приехал.

— Сервитут Великий. В той стороне, на озере.

— Последний вопрос, — вежливо кивнул ему я. — Не подскажете, где находится местная Хтонь? — про Хтони как таковые я тоже у Яны выспросил, что сервитуты обычно возникают близ магических аномалий.

Дед, видимо, решил, что после третьего вопроса случится подвох.

— Знаете, молодой человек! — сверкнул он стеклами очков. — Я вам не справочное бюро! Идите… иди по своим делам, пока я милицию не позвал!

Он махнул в сторону синей будки, и оттуда явился бдительный, но флегматичный человек в фуражке — который медленным шагом направился к нам.

— Вы совершенно правы, уважаемый, — торопливо сказал я деду. — Ухожу по своим делам. Спасибо.

Тот недоверчиво хмыкнул, а потом сварливо добавил мне в спину:

— Сервитут Великий расположен на берегу озера Неро, которое и есть местная аномалия! И вам, судя по вашему виду, это должно быть прекрасно известно!

Удаляясь от памятника, пока не пропала сеть, я выхватил смартфон. Набрал Фоку.

— Шурик! — забулькал в трубку противный голос. — Ты где, псина? Где сумка?! Где Тубус? Ты вообще понимаешь, какие интересы разыгрываются? Ты…

— Я в Ростове, — сказал я, перебивая его, — у памятника Грозному. И щас сеть пропадет.

— Хрен ли ты там дела… А-а, нахрен!!! Где сумка?! Где этот черт с копытами?

— Тубус в поли… В милиции, в смысле. Ростовской. Я сбежал.

— Сумка, я тебя спрашиваю, где?! — заорала трубка. — Сумка с ку… С содержимым! Она у тебя???

— Нет.

— А где?

— Не скажу.

— Ты чо, совсем тронулся своей башкой блохастой? Где сум…

— Меня слушай, алё! — рявкнул я на неизвестного мне Фоку. — Я на площади Грозного, в других местах связи нет. А тут менты! Не ори, если ты не хочешь, чтобы меня тоже приняли! Где сумка — скажу только лично, это не телефонный разговор. Спрятал! Мне деньги нужны, чтобы доехать до офиса, у меня даже на проезд нету… Где тут денег взять?

Фока, судя по всему, опешил. Я, судя по всему, не должен был на него орать. Субординацию нарушил и вообще.

— Ну смотри, Шурик, — пробормотал он, — смотри, паскуда, ушастая, мы с тебя спросим, когда…

— Деньги где взять, говорю? — снова нагло перебил его я. — Или вы меня заберете? Тогда скажи здешний адрес, откуда! Пешком я до Кошачьего переулка долго буду добираться! — судя по маршруту автобуса, это было правдой.

Из телефона донесся, кажется, скрип зубов.

— Стой на месте! — отрывисто приказала трубка, — хотя… Ты говоришь, там менты? Логично… С твоей башкой могут и принять. Тогда к нотариусу иди, понял? Через двадцать минут заберем тебя.

— К какому нотариусу?

— В смысле, к какому? К тому самому.

— Адрес мне скажи.

В трубке повисла нехорошая тишина.

— Шурик, — наконец, ласково произнес Фома, — а ты говоришь, у тебя там рядом менты? Что, прям совсем рядом, да?

— Блин, да нет! — я ушел к краю площади, связь тут уже работала с перерывами, и страж порядка ленился топать за мной сюда, хотя внимательно наблюдал.

Странное какое покрытие. Иван Грозный, что ли, у них 3G излучает?

— Нет, Фока, я для себя спрашиваю. Я… меня киборг электричеством шандарахнул. У меня с головой что-то. С памятью.

— С головой у тебя, конечно, проблемы, — прошипел Фока, — а будут еще больше! Адрес нотариуса: Басманова, девяносто! Чтобы был там через десять минут как штык, иначе…

Я отключил телефон.

Ну ладно. Басманова, 90.

***

Правильно ли я поступил, позвонив Фоке? Проверим. Но я думаю, да.

А какие были варианты? Бежать из города? У меня ни денег, не документов, и внешность, мягко выражаясь, приметная. Не говоря уж о полном незнании здешних реалий — не считать же за знания подсказки от местной нейронки, ну правда. Хотя именно от нее я узнал, что мутанты со звериными головами не то чтобы очень часто встречаются в этом мире. В толпе особо не затеряться.

А меня, судя по всему, будут искать. И когда найдут, спросят, где сумка (кстати, что в ней? — не успел посмотреть!)

Лучше уж я сам выйду на контакт. У меня сейчас на руках есть козырь — единственный, но, кажется ценный! — я один знаю, где я спрятал искомое. В ближайшее время сумку без меня не найдут.

Надо, не прячась, разыграть этот козырь. Пообщаться со своими… работодателями? Как их там, Зоотерика? Выяснить, что за блудняк вообще происходит. И выйти из него чисто.

Такие мысли крутились в моей голове, когда, уточнив адрес у третьей по счету бабульки, торгующей редиской и луком (а предыдущие две со мной разговаривать отказались!), я отправился на Басманную. К нотариусу.

Да, было отлично понятно, спрос с меня будет суровый. Понятно, что этот Фока и вся шобла мутантов, включая сатира Тубуса, да и меня, собственно! — что это товарищи совсем не законопослушные.

Но…

Не могла моя голова до конца поверить, что она — пёсья. Что это всё взаправду. Что я — попаданец на эту самую Твердь.

Да ну нафиг!

Я в игре, точно. В симуляции. ГТА плюс мутанты и киборги, плюс эстетика нулевых и орки — вот я где! А в игре нужно идти по квесту.

Поэтому, хотя в прошлой жизни я бы трясся от страха, телефон выкинул бы, а сам постарался свалить из этого фантасмагорического Ростова подальше, в этой жизни я твердым шагом направился к конторе нотариуса. “Того самого”, как сказал Фока.

Жители земщины опасливо на меня косились.

Глава 4. Мой босс и другие животные

Итак, ближе к вечеру в понедельник

Если бы я не знал адреса, ни в жизнь не нашел бы “того самого нотариуса”. Хотя, возможно, нашел бы другого.

Потому что первый этаж панельки, которая мне и была нужна — этаж, превращенный в коммерческую недвижимость, — украшали вывески “Адвокат”, “Коллегия адвокатов”, “Приоритетная коллегия адвокатов”, “Юридические решения для ВСЕХ разумных” и даже “Прав повсюду — и точка”. Не хватало только вывески “Лучшие юристы на этой улице” — но, наверное, их бы засудили соседи.

Скромная черная табличка “Нотариус Головин” висела с торца, и на крылечко под ней я уселся ожидать машину от Фоки.

И едва сел, дверь с табличкой бесшумно приоткрылась.

— Зайди, — приказал мне мужчина в белой рубашке, очках и с волосами, зализанными на лысину — вылитый Сортировщик из фильма Гая Ричи.

Правда, в отличие от Сортировщика, этот сильно нервничал.

— Что там у вас снова случилось, а? — когда я вошел, он тут же стал бегать по всей приемной, где стояло одиннадцать хромых стульев и больше ничего не было. — Что случилось, я спрашиваю?

— Понятия не имею, — гавкнул я.

— Вранье! Мне должны были доставить важный пакет — где он? — мужик недовольно меня осмотрел. — Почему мне звонят, что всё отменяется — а ты здесь? Без пакета! А? Что там у вас случилось? Рассказывай!

— Я просто курьер, — сказал я, — а когда меньше болтаешь — лучше спишь. Звонят — значит, надо так. И вообще, меня сейчас машина заберет.

— Нет уж, вы так просто не отделаетесь! — заорал нотариус Головин. Или это был помощник нотариуса?

— Курьер, значит? — крикнул он. — А ты хоть представляешь, курьер, чего нам стоило сегодня всё подготовить? Документы! Печати! Чтобы всё в один день решилось! И вы говорите — отмена?! Ничегошеньки не объясняя? Не пойдет, курьер! А ну рассказывай, куда делся груз!

Он, кажется, хотел подбежать и схватить меня за грудки, но не решился. Вместо этого кинулся в кабинет за дверью, чем-то там загремел, стукнул — и тут же выскочил. Правый брючный карман у него теперь заметно топырился, а правую руку этот недо-Сортировщик держал у кармана.

Но в этот момент распахнулась входная дверь — и в проеме воздвигся киборг. Да, что-то выделяло Штирлица из толпы: может, две лишних железных руки, а может, раздвижной окуляр в глазнице.

Очкастый мужик шумно выдохнул: не то с ужасом, не то с облегчением.

Окуляр киборга сделал “вз-з-з-з” и нацелился на меня, мигнув красным. Я почувствовал себя слегка Сарой Коннор.

— Та-а-ак, — сказал киборг человеческим голосом. — Пойдешь со мной. Гарантирую неприкосновенность. Деньгами тоже тебя не обидим. Если договоримся.

Вообще, это был обычный, уставший и щетинистый дядька за сорокет, только вот с окуляром и стальными манипуляторами, которые торчали из пояса. Ему явно хотелось, чтобы мы с ним договорились, а не погони и драки.

Мне тоже. Но…

— Не знаю я ни хрена! — воскликнул я, отступая в угол. — Говорю же, просто курьер!

Киборг шагнул ко мне, сохраняя на лице выражение “только не создавай проблем, а?”

Очкарик шарахнулся внутрь кабинета.

Я с тоской поглядел на окно: зарешечено. Получится проскочить мимо этого многорукого терминатора — или нет?

Но в этот момент очкарик из кабинета воскликнул:

— Зоотерики тоже прибыли! Сюда идут!

— Кто? — хрипло произнес киборг.

— Топырь и Бараш!

Киборг беззвучно матюкнулся. Его пятая и шестая конечности со щелчками и лязгом начали трансформирваться: из одной вышло лезвие, вторая и вовсе превратилась в цепную пилу, которая с тихим жужжанием стала набирать обороты.

— Не-е-ет! — истерически, однако на низкой громкости возопил очкарик. — Здесь нельзя! Нейтральная территория! И вообще земщина! Я категорически запрещаю!

— Бараш, — со значением сказал киборг. — Бараш-неадекваш. Я-то и рад буду разойтись, Фёдор!

Послышался топот ног по крыльцу.

Очкарик стоял, загородив проход в кабинет и пучил глаза. Притом дверь кабинета была открыта. Наружу.

Я вздохнул и кивнул киборгу:

— Встань вот за нее.

Тот скривился, однако послушно шагнул в укрытие, заглушив пилу.

— Просто уходи вместе с этими, понял? — сказал он мне.

— Я так и хотел.

И снова открылась другая, входная дверь. Вошли двое.

Один из них сразу же зацепился рогами за притолоку — и снес верхний наличник.

Рога действительно были бараньи, витые — и в лице этого парня тоже угадывалось что-то баранье. Некая чрезмерная решительность. А плечи у него были такие, что боковой наличник хрустнул тоже. На кистях рук бугрились костяные наросты.

— Слышь ты, щеняра! — заорал он, наставив на меня палец. — Я чот не припомню, чтобы твоим шофером заделался! С каких это щей тебя теперь надо возить? Должен будешь за это, ты понял? Мне лично!

— Не кипятись, Бараш, — вслед за рогатым в комнату втек еще один персонаж, гораздо более щуплый, но и более уродливый. Нос у него был какой-то расплющенный, ноздрями наружу, уши — как у летучей мыши, а глаза закрывали огромные черные очки. — Пола забрать приказал Фока, пацан тут вообще ни при чем. Ему сегодня и так досталось, верно, Пол?

— У меня всё нормально, — мрачно ответил я. — Едем?

— Почему отменили сегодняшнюю встречу? — хныкающим голосом спросил очкарик у Топыря. — Мы же тут столько готовились! Документы! Печати! Что у вас случилось?

— Не твое дело, писарь! — рявкнул Бараш, и нотариуса — видимо, это всё же был он — сдуло вглубь кабинета. — Ты вообще с какой стати интересуешься? Формации кто инфу слил — не ты?!

— Как вы смеете! — пискнул Головин.

— А в кармане у тебя что? — заревел Бараш, тоже бросился в кабинет и после короткого шума вернулся обратно. — Тю! У него там зажигалка была! Зырь, братан! Типа, волына, но зажигалка…

Он продемонстрировал Топырю и мне массивный сувенирный револьвер, на кончике ствола которого трепетало пламя.

— Зажигалка!

Всё это время Топырь стоял у входной двери с непроницаемым выражением лица, шевелил ноздрями и двигал ушами. А я держал наготове ПМ, чтобы киборг, не видимый, кроме меня, никому, не дергался. А киборг стоял со сложным лицом и, так сказать, с пятой конечностью наизготовку.

Наконец…

— Это памятный сувенир! — мычал нотариус из кабинета. — Я протестую!

— Пошли, Бараш, — медленно сказал Топырь. — И ты, Пол — с нами.

И отчего-то мне подмигнул, на секунду сдвинув очки на лоб.

— Куда я денусь…

Мы вышли.

По пути я успел заглянуть к нотариусу: Головин обзавелся свежей ссадиной прямо под глазом, но в остальном был цел.

— Возмутительно! — крикнул он, но когда Бараш уже вышел.

У крыльца стояло нечто вроде вишневой “Весты”, только с неприлично вспухшим капотом. Атомную электростанцию туда, что ли, засунули?

— Садись в Головастика, — велел Топырь, — на заднее.

Сам он скользнул на водительское сидение; Бараш, не приминувший сказать, что я в следующий раз поеду в багажнике, плюхнулся на переднее пассажирское. ПМ у меня, они, кстати, изъяли. Назвав его мироном, а не макаром.

Нетопырь дал газ — или ток? выходит, так правильно? Головастик беззвучно выкатился на проезжую часть и понесся среди земских колымаг, не обращая ни малейшего внимания на светофоры и двойную сплошную.

Вел Топырь ювелирно, причем окна электромобиля были открыты, а уши у этого парня ходили ходуном. Черные очки он так и не снял.

Мимо мелькали панельки, киоски, гаражи, частный сектор, промзона… Вскоре земщина осталась позади, и, стремительно преодолев несколько километров вдоль пустырей, на которых возвышались опоры ЛЭП, Головастик выкатился к указателю “Сервитут Великий”.

***

По форме указатель представлял собой трехметровую крепостную башню, вырезанную из фанеры, а на вершине у него горел прожектор, невзирая на белый день вокруг. У подножия башни торчала еще одна фигура, поменьше: довольный усатый богатырь, в шлеме-шишаке и с гуслями. Постарался же какой-то умелец!

Фигуры стояли не просто так на трассе, а близ настоящего КПП: ворота из рабицы, будка, пластиковый шлагбаум. Но шлагбаум был поднят, и мы заскочили на территорию сервитута без каких-либо проверок.

Сначала казалось, заехали в ту же промзону или гаражный кооператив. Однако пейзаж быстро поменялся: явились уже знакомые мне четырехэтажные панельки, а потом и старинные, приземистые одно- и двухэтажные постройки, покрытые несвежей бурой штукатуркой. От земщины всё это отличалось вот чем: во-первых, исторических зданий, явно игравших тут роль самую утилитарную, было гораздо больше, чем там. А во-вторых, на окнах, вплоть до верхних этажей панелек, везде красовались не только решетки, а и ставни.

Провода здесь, как в Азии, не прятались под землю или еще куда, а свисали неряшливыми мотками прямо со столбов, чтобы в случае чего легче было ремонтировать. Светофоры отсутствовали как класс, зато асфальт был куда приличней, чем в земском Ростове. Я приметил с десяток шустрых и ярких роботов-доставщиков, причем у половины из них, кажется, имелись стволы, ни фига ж себе. В небе мелькали дроны. За плечами иных прохожих тоже угадывались очертания огнестрела — скорее дробовиков, чем винтовок, но всё же! Шлёпки тут были непопулярны: жители сервитута предпочитали берцы и камуфляж.

И вообще, от сонной, спокойной (невзирая на гопников!) и равномерно-пастельной земщины сервитут отличался разительно. Каир — город контрастов, так скыть!

Тут и там из колонок орала музыка, горели плазменные экраны на крышах обшарпанных зданий — иные, казалось, размером больше, чем сами дома! — и на всех перекрестках махали руками надувные зазывалы, приглашая посетить то рюмочную, то автосервис, то оружейный магазин.

А ворота из рабицы стояли не только на въезде: весь сервитут оказался разделен заборами на сектора — но проезд везде был открыт.

Мы вырулили ко внушительной белой стене с башнями — теми самыми! — и я вдруг сообразил, что это ни что иное, как ростовский кремль. На стене и вправду торчали прожектора, виднелись стволы орудий, а в одном месте виднелось пятно, по очертаниям очень похожее на след исполинской лапы с когтями. (Уф, я уже ничему не удивляюсь! — Да не, быть такого не может!!!)

Проехав мимо нескольких ворот в стене, Головастик свернул по широкой улице в сторону от кремля.

Здесь было нечто вроде даун-тауна — громоздились офисные помещения с вывесками и забитыми парковками, которые, кстати, тоже были обнесены заборами, так что каждый офис напоминал немного колонию. Что ж, символично.

Наконец, мы подкатили к нужному месту. По адресу Кошачий переулок, дом 7 размещался особенно монструозный бизнес-центр с монолитным бетонным забором вокруг него и подземным паркингом; единой вывески не было, но в названиях фирм, оккупировавших этот муравейник, попадалось на редкость много “био”, “мед”, “тех” и “зоо”.

— Пшли, щен, — распорядился Бараш.

— К Фоке? — уточнил я.

— А то!

Оставив Головастика на парковке, мы направились к лифту.

***

Понедельник. Вечер

В офисе Зоттерики царила своя атмосфера.

Повсюду расхаживали охранники, похожие на Рокстеди и Бибопа, а еще на Бегемота из “Ну, погоди!”. Мелькали клерки, трепещущие лисьими и беличьими хвостами. Грузчик в синей униформе тащил по коридору медицинский холодильник с надписью “Не вскрывать в помещении”. Всё бы ничего, но холодильник ехал в брезентовых постромках, а они намотаны были на огромную крабью клешню грузчика. Да и ног у него, кажется, было больше двух…

Еще я неожиданно выяснил, что у меня очень тонкий нюх. В офисе Зоотерики стоял многослойный запах дезинфекции, ну и, чего греха таить, шкур. Было это не очень радостно.

Но мы добрались до верхнего, двенадцатого этажа — и тут оказалось поприятнее. Ковровая дорожка, аквариумы, фикусы в кадках. Рядом с кулером стояла когтеточка. Зачем такая здоровенная? — как для тигров.

Перед дверью с табличкой “Фока Андреевич”, не содержащей ни должности, ни фамилии, Топырь притормозил.

— Ты заводи его, Боря, — прошипел он, — а я в тубзик метнусь. Небось, отсюда-то пацан уже не смоется.

— Он бы от меня и раньше не смылся, — фыркнул Бараш, совершенно не заметив тот факт, что напарник пошел не к “тубзику” (который мы миновали), а в другую сторону.

Мутант коротко стукнул в дверь и открыл ее.

Обнаружилась приемная.

За секретарским столом сидела девица с черными кошачьими ушами и полировала ноготк… Когтищи она полировала, вот что!

Размеры когтеточки стали понятны.

— Ой, Борюсик, — кокетливо сказала девица, и когти мгновенно исчезли. — Привел этого? Фока Андреич весь на взводе.

— Еще бы я кого-то не привел, — важно ответил Бараш, совершенно не замечая самоповторов, и бухнул кулаком во вторую дверь, внутреннюю. — Алё, шеф! Можна?

И бесцеремонно затолкал меня внутрь, шагнув следом и на сей раз пригнувшись, чтобы не повредить притолоку.

В кабинете Фоки Андреича царили влажность и полумрак. Стену с окнами целиком закрывали шторы, а стену напротив занимал аквариум с подсветкой. Другого света в кабинете не было — если не считать экран ноутбука. В углу стоял увлажнитель воздуха и периодически делал “пссс”.

Сам Фока Андреич сидел за ноутом и пил из кружки черный-пречерный кофе. Или чай. Или нефть.

На кружке — тоже черной-пречерной, литрового размера — было написано “BIG BOSS”.

Местный босс — интересно, он правда big или промежуточный? похож на главного! — выглядел совершенно как человек. В смысле, без рогов или чего-то еще такого.

Просто рыхлый лысый мужик в очках, одетый в просторную льняную рубашку.

Едва мы вошли, он вскочил.

— Держи его, ну-ка! — заорал он Барашу, который немедленно цапнул меня за плечи.

А Фока Андреич ломанулся из-за стола с явным намерением мне врезать.

Судя по хватке Бараша, шансов физически этому противостоять у меня не было никаких, поэтому дергаться я не стал. Вместо этого, когда босс оказался рядом, гавкнул ему прямо в потную рожу:

— А НУ, СТОП!

Мужик явно этого не ожидал и затормозил, отшатнулся. Правда, потом его глаза вспыхнули еще яростнее, и Фока Андреич взвизгнул:

— Да ты совсем страх потерял, собака сутулая! Бараш, давай…

— ВАМ СУМКА ОБРАТНО НУЖНА?

Честно говоря, я надеялся, что разговор пойдет более спокойно. Ну то есть, конечно, с наездами — но не так, что меня сразу же начнут бить. Но, видать, Фока не простил того, что я звонки сбрасывал.

— НУЖНА СУМКА — ДАВАЙТЕ НОРМАЛЬНО ОБЩАТЬСЯ! — рыкнул я. — Вы, конечно, можете применить силу! Но только мою лояльность это сильно снизит. Каждый раз будет понижать, понятно? И в какой-то момент она уже не восстановится. Так что давайте, Фока Андреич, поговорим как цивилизованные… люди. Сядем, и попытаемся вместе разобраться, кто виноват и что делать.

Бараш у меня за спиной, кажется, окаменел, а Фока, шумно выдохнув, отступил на шаг и как-то по-новому на меня поглядел.

— Хренасе, ты, оказывается, борзый, Шурик! — пробормотал он, схватив со стола салфетку и промокая лысину. — Это в честь чего вдруг, а? За тобой, что-ли, теперь стоит кто? Или я не понял? Ну в смысле… кто-то, кроме хозяина твоего! А?

А у меня где-то на задворках сознания тоже мелькнула мысль о том, что я как-то сильно уверенно себя веду. Чересчур уверенно для попаданца, которого притащили к местному доктору Моро — а ведь Фока Андреич как раз на него и тянул.

А с другой стороны — что делать? Экстремальные обстоятельства мотивируют к нестандартному поведению. Кроме того, я всё никак не мог избавиться от мысли, что это виртуальность. Биомагические технологии, кошкодевочки… Ну камон! Поэтому…

— Не Шурик, а Пол, — ответил я Фоке Андреичу, — будьте так любезны. Не знаю, почему, но я чувствовал, что одно имя мне норм, а второе — нет. — Может быть, кто-то и стоит. Сейчас выясним. И скажите уже Борису меня отпустить, наконец! Я же вам сам позвонил и прятаться не стал.

— Мхм, — озадаченно пробормотал босс и махнул Барашу.

Хватка того ослабла, руки разжались и опустились. Я потер шею — поцарапал своими костяными граблями, зараза! Или у него там хитин?

— Но ты готов будь, Борис, — велел Фока Андреич и плюхнул свои обширные чресла в кресло, обратно.

Цапнул кружку и с шумом от нее отхлебнул.

Мне сесть, конечно, не предложил.

Глава 5. Начальники трёх отделов

Вечер понедельника продолжается

Поёрзав, Фока Андреич снова глубоко вздохнул, снова вытер лысину, и, заглянув мне прямо в глаза, сказал:

— Ладно. Экзекуций пока не будет… наверно. Но сначала, и вправду, ты всё подробно доложишь. Подробно и вежливо. Где сумка?!

Я тоже перевел дух, кивнул и спокойно сказал:

— Спрятана кое-где.

— Где?!!

— Просто так не скажу.

Фока Андреич постучал пальцами по столу, поглядел на рыбок в аквариуме. Сделал глоток из кружки. Жидкость была тягучая и холодная — точно не кофе.

Потом он опять перевел взгляд на меня и спросил медленно:

— Ну я ведь иду навстречу. Иду? Да. А ты, Шурик, совсем здоровье не бережешь?

По его кивку Бараш опять меня цапнул.

— Для начала сломай ему… — протянул босс, но в это время дверь, ведущая в кабинет, распахнулась.

На пороге стоял мужик в пиджаке — сухощавый, лысоватый, с острым взглядом. На лысине, поднимаясь из-за стоячего ворота рубашки, торчал костяной гребень.

— Отпусти парня, дубина, — приказал он.

Бараш повиновался беспрекословно.

Мужик на пороге уперся взглядом в Фоку Андреича, а тот весь набычился.

— А чего это ты его в одиночку колешь, Фока? — спросил мужик.

После этого он, звонко стуча по паркету каблуками лакированных туфель, пересек кабинет и подошел к окну. На заднице в брюках у мужика была прорезь, и через нее ниспадал и шумно волочился по полу толстый хвост — как у ящерицы. При этом стрелки на брюках были отутюжены идеально.

…Распахнул шторы.

— Ауаууу-уч! — взвыл Фока, — чё творишь, Зеул? Верни как было!

Вид, кстати, был превосходный — на белые стены кремля.

— У тебя здесь чересчур сыро, — сказал Зеул, — и, пожалуй, холодновато.

— В своем террариуме распоряжайся, счетовод! Мой кабинет — мои правила!

— О, я поговорил бы с тобой в своем кабинете, Фока. Но ты ведь ко мне не приходишь. Впрочем, как и к начальнице конструкторского отдела. Поэтому — мы здесь.

— Мы? Да задерни ты шторы, удав проклятый!

— История выглядит слишком темной, Фока, — донеслось из раскрытых дверей. — Нужно больше света!

И в кабинете стало уже тесновато, потому что сюда вплыла еще одна… э… зоотеричка. Барышня с огромными лисьими ушами и пушистым хвостом — тоже лисьим. Сама барышня была скорее миниатюрной, и поэтому, вероятно, на каблуках — сантиметров по двадцать. Ну и хвост занимал в пространстве еще столько же места, сколько она сама. Одета она была в брючный костюм.

— Борюсик, а ну сгинь подальше, в коридор, — распорядилась она, — и двери захлопни! Нечего всем уши греть.

(В приемной маячили уши кошкосекретарши и Топыря).

И когда эти трое, включая Бараша, исчезли, лисица уставила наманикюренный палец на Фоку.

— Так вот! Зеул совершенно прав: какого моргота, Фока, ты допрашиваешь курьера один?

Теперь я получше ее рассмотрел: эффектная, но отнюдь не юная барышня, умеющая себя подать. Ушками ее обольщаться не стоило.

— Время дорого! — взвизгнул Фока. — Это же все понимают? Нам надо срочно вернуть пропажу!

— Дело же не только в пропаже, — ласково сказала лисица. — Дело еще и в сливе! Кто-то сдал Формации точку, где будет курьер. Иначе говоря, у нас крыса. В этом свете дело принимает интересный оборот.

— Какой еще оборот? — пробулькал Фока.

Ноутбук на столе он зачем-то захлопнул.

— А вот какой, — подхватил от окна Зеул. — Твои, Фока, парни, занимаются транспортировкой актива. Не справляются! И после этого ты, не информируя никого, что вышел с пропавшим курьером на связь, допрашиваешь его один у себя в кабинете… Интересненько!

— Ты на что намекаешь, рептилоид? — взревел Фока. — Если бы я хотел его втайне от всех допросить, сюда бы не потащил! А не сказал никому, потому как нечего трындеть языками! Надо быстро решить вопрос, вернуть сумку! Вот и весь сказ!

Рептилоид, точно. Именно им Зеул и являлся!

— Это верно, — сказала лисица. — Вот только, Фока, решать уже не одному тебе. Ты уже, прости, обосрался. Дальше будем вместе решать.

Фока обвел ненавидящим взглядом всех: лисицу, мужика с хвостом ящерицы, да и меня тоже.

Неудачно, блин, получилось.

А лисица, махнув кончиком хвоста в дециметре от моих глаз (поплыл запах дорогих духов), осведомилась:

— Итак. Ты уже доложил Фоке Андреевичу, где сумка?

— Никак нет, — честно ответил я. Поглядел на сникшего Фоку и решил немного его поддержать: — Просто пока не успел!

— Вот и славно! — прошипел Зеул. — С-скажешь нам троим. Где она?

Я поднял ладони, отгораживаясь от всех троих.

— Скажу. Но не сразу. Сначала вы мне кое-что скажите.

В кабинете опять случилась сильная сцена, Фока вновь запыхтел “да ты понимаешь вообще?”, лисица распахнула черные глаза в гневном изумлении. Но…

— Выслушаем молодого человека, — постановил Зеул.

Я поклонился.

— Вопрос у меня простой. Что со мной станется, когда я вам сумку верну? Я как могу быть уверен, что вы меня сразу же… на органы не разберете?

Повисла короткая пауза.

Лисица, прядая ушами, сощурилась, Зеул заволок человеческие глаза белесыми внутренними веками и застыл. Фока снова яростно промокнул лысину.

Я торопливо добавил:

— За мной ведь косяка нет. Я эту сумку, наоборот, спас. Спрятал ее уже после того, как нам на хвост киборги упали.

— Об этом говорить рано, — хмуро пообещал рептилоид. — Но если ты не свистишь и ни в чем не виновен, ну… Предъяв не будет.

Удивительно, что они повелись на торг, хотя не могли быть уверены, что я не совру. Что-то здесь было, что-то из прошлого моего псоглавого реципиента, какой-то нюанс…

И я запустил второй шар:

— Верну сумку — свободен.

— В смысле? — удивилась лисица, подняв бровки.

— В смысле, ничего вам не должен. Больше тут не работаю. Свободный гражданин.

Троица переглянулась. Зеул хмыкнул, Фока хихикнул. Они как-то странно посмотрели на меня.

— А сестру бросишь? — осведомилась лисица.

— Ты нам и так ничего не должен — должен твой хозяин! — фыркнул Фока. — “Свободный гражданин”... Смешно! Ты же крепостной Татищева!

— И что насчет пункта о возвращении человеческой головы? — спросил рептилоид. — Больше тебя это не интересует?

— А! — сказал я. — Нет, ну… Конечно, интересует…

Как-то чересчур много новой информации за один раз! Крепостной!!! Но не их, а какого-то графа… Но голову мне можно вернуть — и операции этого рода явно делают здесь, в Зоотерике… И еще с сестрой что-то!

— Смотри, Пол, — вкрадчиво заговорила лисица. — Ты, конечно, собственность графа. Но нам он, тебя, считай, сдал в аренду. В счет уплаты твоего же долга за дорогостоящую операцию.

И она тренькнула мой торчащий из морды ус.

— Поэтому, Пол, перед Зоотерикой у тебя тоже есть ответственность! Но ты не трусь. Если и вправду ни в чем не виновен — Фока Андреич тебя не накажет, — она усмехнулась. — Если ты это имеешь в виду. Или ты о чём-то другом?

Она опять впилась в меня взглядом.

— Или у тебя появился какой-то новый план, а? Спасти сестру, вернуть голову? Поделись с нами, Пол? Это связано с Хтонью, верно? Мы тебе поможем. И мы ничего не скажем… господину Татищеву.

Фока с Зеулом, переглянувшись, согласно кивнули.

— Может, и появился, — процедил я, стараясь сохранять покерфейс. Интересно, с собачьей мордой это проще или сложнее? Наверно, сложнее, надо еще уши контролировать. — А может, и не появился. Я об этом сейчас не готов речь вести. Пока что о другом. Так вот. Верну сумку — никаких больше претензий ко мне. Договорились?

— Не считая старого долга за операцию, — пожал плечами Зеул. — И расходов на жизнеобеспечение сестры… И если уж говорить про обратную операцию и возвращение твоей родной головы — немалых расходов на нее тоже…

Уф, какая жесть. Мне присобачили звериную голову, и я же за это им должен… Ладно. Это, действительно, потом.

Фока был аналогичного мнения.

— Ладно, к делу! — Он шлепнул ладонью по столешнице. — В третий раз тебя спрашиваю. Где. Чертова. Сумка? Снова начнешь хвостом вилять, а?

Я открыл рот, чтобы им ответить.

И вот, он совершенно внезапно оказался закрыт кончиком лисьего хвоста.

Вам когда-нибудь хвост в рот пихали? Не знаю, может, ей показалось, что это мило — и я теперь буду под романтическим впечатлением, более податлив?..

Нет.

Но пока я, мотнув башкой, выплевывал лисьи волосы, барышня успела сказать:

— Погоди, Фока. Стоп. Пол ничего не должен нам говорить — в офисе, по крайней мере. Все ведь помнят, что случилась утечка? Пол, молчи.

— Из моего кабинета никаких утечек! — возмутился Фока. — Селена, что за бред вообще! Некогда тут… теории заговора разводить.

Ах, вот как ее зовут… Селена, значит.

— Не согласен насчет теорий заговора, — отозвался рептилоид. — Селена права! Мы каждый отправим с Полом своего человека — и парень на месте покажет, где сумка. Так будет надежнее всего.

— Но это же дичь на постном масле! — вскинулся Фока, однако под взглядами Зеула с Селеной опять скис.

— Не в твоем положении спорить, — строго заметил рептилоид.

— Повторить, кто тут обосрался? — хмыкнула лисица. — Так что извини. Поедут доверенные люди от каждого из нас. Причем усилением! Минимум шестерка бойцов должна быть.

Троица боссов стала судить и рядить, кого и как они отправят со мной за сумкой.

— От меня будет Бараш! — рявкнул Фока. — А от тебя, Зеул, пусть Топырь едет — я ему доверяю.

— На Топыря я согласен, и он уже готовит машину, — сообщил Зеул. — Бойцов ведь еще нужно разместить. И набрать. Поэтому готовность двадцать минут.

— Кстати, Топырь нас из-за стенки услышал? — подняла бровь Селена. — В каком смысле он “уже готовит машину”?

Рептилоид покачал головой.

— Ты же, душа моя, сама оказалась настолько грозна, что всех выставила. Не только отсюда, но и из приемной Фоки. В том числе его секретаршу.

Лисица выглянула в приемную.

— И вправду, никого…

— А насчет машины, — сказал Зеул, — это же максимально логично, срочно отправить отряд за утерянным грузом. Я отдал распоряжение всё готовить заранее. Хотя это должен был сделать Фока.

— Или чтобы это не сделал Фока, — пробормотала Селена. — А еще в офисе говорят, ты с Топырем едва ли не телепатически уже беседуешь, а? Такая у него развилась сверхчувствительность. Дашь мне его для парочки опытов?

— Конечно же, нет, — равнодушно сказал Зеул. — На оба вопроса.

Лисица, цокая каблуками, вышла в приемную. До нас донесся звук стрекота телефонного диска.

— Это Селена, — проговорила она. — Срочно жду Лиссу в кабинете Фоки Андреевича, будет выезд в город.

Потом послышались еще какая-то возня и ругань.

— Пол! Ну-ка иди сюда! Ненавижу делать кофе сама себе…

Я тоже вышел в приемную. Зеул, зажмурясь, застыл на солнышке — на фоне кремля, — Фока страдающе оплыл в кресле. За мной никто из них не пошел.

В приемной Селена, стоявшая у кофемашины, щипком ухватила меня за ворот футболки и приложила свой палец к моим губам — да что, блин, за манеры! Потом мягко развернула мою голову ухом к своему лицу и зашептала:

— Слушай сюда внимательно. Сумку никому не отдавай. Покажи всем другое место — скажешь, что вы опоздали, сумку уже забрал кто-то. А потом ее заберем мы с тобой, — и она ноготками почесала меня за ухом. — Не прогадаешь.

Я кивнул.

Ну а что делать-то? Ежу понятно, что вся эта конспирация — “ах, мы не должны называть место вслух!” — была показухой. Она потребовалась Селене лишь затем, чтобы сделать мне это вот предложение. И громко отказываться сейчас… недальновидно. Разберемся на месте.

— С молоком, без сахара, — царственно постановила лисица и удалилась к Фоке с Зеулом.

Я отнес вслед за ней кофе, который, кстати, приготовился.

В это время Зеул открыл один глаз и внимательно посмотрел на меня.

— Я воспользуюсь твоей уборной, Фока, — сказал он, а сам взглядом показал мне в сторону коридора, — если, конечно, нету других желающих. Хотя, полагаю, юноша может воспользоваться и общей, на этаже! Туалет босса тебе, Пол, не по чину.

— У меня и малиновых штанов нету, — сказал я, — куда мне.

Отсылочки, кажется, никто не понял.

— Да делай что хочешь, Зеул, — пробормотал Фока, — только шторы уже задвинь!

Рептилоид рывком закрыл шторы и медленно удалился, снова указав мне бровями на коридор.

— Ладно, — сказал я, чувствуя себя идиотом, — тоже посещу на дорожку… тот, что на этаже.

— Ну если мальчику очень приспичило! — хмыкнула Селена, а Фока ничего не сказал, только ухватил пульт со стола и заставил увлажнитель сделать серию внеочередных выхлопов. А потом залил в глотку порцию нефтяной жижи из своей кружки.

В коридоре ковровую дорожку мерял шагами Бараш. Он свирепо на меня вытаращился, но пройти в уборную не препятствовал.

А едва я там оказался, из кабинки вышел Топырь.

— Пол! У меня к тебе важный разговор. Даже не у меня — у Зеула.

— Руки сначала помой, — кивнул я ему, — знаю я ваши важные разговоры. Зеул хочет, чтобы я всем сказал, что сумку уже забрал кто-то. Показал бы ложное место. А потом мы с тобой, например, забрали бы ее из настоящей нычки. Верно?

— Верно! — удивился Топырь, — шаришь, курьер! Значит, договорились?

Я фыркнул и облизнул нос.

— Слу-ушай, Топырь. Зеул — он же вроде главного бухгалтера здесь? Фока его “счетоводом” назвал.

— Ну. Но босс этого не любит. Говори лучше “главный по клинингу”.

— А Селена? Что у нее за “конструкторский отдел”?

— Селена по медицинским делам главная, — сказал Топырь, — хирургов курирует. Ты чо, Пол?

— Ладно. Ну а Фока Андреич?

Учитывая контекст, я вообще-то уже догадался, что у них тут за “офис”, и какие внутри этой конторы подразделения. Рептилоид — финансы и бухгалтерия. Лисица — черная трансплантология. Фока — это… местный завхоз? Он же силовая поддержка, видимо?

— Господин Тихомиров — начальник транспортного цеха нашей организации, — изрек Топырь со значением. — Ты зубы не заговаривай, слышь! Про сумку понял?

— Я ваше предложение услышал, — сказал я, и, хотя Нетопырь пытался перегородить мне проход, выскочил мимо него в коридор. С Барашем бы такой трюк не прошел.

И, кстати, Бараш уже был тут — вместе с какой-то девицей томного готического вида, однако без видимых модификаций.

— О, привет, Лисса, — хмыкнул Топырь, появляясь вслед за мной.

— С-салют, — прошипела та, вскинув руку.

Я оглядел барышню пристальней: ну-да, ну-да, змеи не то, чем кажутся. Одета Лисса была как юная неформалка: короткая юбка, тяжелые ботинки со шнуровкой, какая-то кружевная блузка с сомнительным кожаным корсетом и всё такое. Волосы разноцветные. Худенькая.

Но вблизи становилось понятно, что девушка уже не юна, фигура у нее жилистая и спортивная, ну и взгляд… колючий.

— Чё пялишься, тузик? — сказала Лисса. — Дай пять!

— К черту иди, — сказал я.

Девушка усмехнулась. Я заметил, что в запястье у нее разрез и туда, мелькнув, спряталась какая-то дрянь — то ли коготь, то ли жало.

— Ну чо, у нас суперважная миссия, погнали? Тубус и Шурик, говорят, обосрались. Надо навести порядок.

Она показала мне раздвоенный язык; глаза оставались холодными.

— Меня зовут Пол, — раздраженно откликнулся я. — Почему, нахрен, Шурик?

Мы как раз вчетвером вошли в лифт, чтобы ехать вниз.

Никто из новых напарников не удостоил меня ответом, зато откликнулся пятый — охранник-лифтер, похожий на носорога Рокстеди.

— Я вот тоже, нахрен, думаю — это какой сволочью твой граф должен быть? Как его там, Татищев?

— Почему граф? — спросил я.

— Ну а кто тебе новое имя дал, крепостному? — удивился носорог. — Хозяин. Мало того, что собачью башку приспособил, кредит навесил, так еще и имечком наградил: Поликарп Поликарпович Шуриков. Падла он, хоть и аристократ.

Лифт плавно остановился, открылись двери на парковку. В нем было большое зеркало, и перед выходом я украдкой, мельком взглянул на свое отражение. Подробно рассматривать не решался.

Снова мелькнул коричневый длинный нос, развесистые уши.

Поликарп Поликарпович, значит.

Вот же гадство!

***

…На сей раз мы погрузились не в седан, а в зеленый микроавтобус, вызывающий у меня устойчивые ассоциации с “Газелью”, хотя на капоте было написано “Антилопа”.

— Давай, лезь в Крота! — распорядилась Лисса.

Кротом эта антилопа именовалась по понятным причинам — она была наглухо тонирована, в том числе лобовое. Зеленый крот, понимаешь ли.

Здесь уже сидело шесть человек, или не человек. Но вооружены эти парни точно были, и не только когтями-клыками. Топырь прыгнул за руль, распорядился “заткнуться и по дороге молчать, если доехать хотите”, меня втиснули в салон — с краю, напротив какого-то громилы в балаклаве — и электробус тронулся.

…Итак, я опять еду туда. Где в дилетантском театре на границе двух территорий — сервитута и земщины — я заныкал очень ценную сумку, в которой даже не знаю, что лежит. Ну, может, узнаю, наконец. Зайти в театр, взять сумку, выйти. Если не встретим киборгов. Проблемы утечки данных из Зоотерики никто ведь не отменял!

…Разумеется, всё пошло не по плану.

Глава 6. Наш вечерний репертуар

Понедельник. Поздний и томный вечер

Внутри Крот ничем особо не удивил: три кресла спереди, включая водительское — там разместились Топырь, Лисса и Бараш; два ряда кресел сзади, друг против друга. На них ехали шестеро крепких ребят в характерных масках — принты на масках изображали звериные пасти, — ну и я, прижатый к задней дверце, в торце электромобиля.

Глядеть вперед — через голову Лиссы, из конца салона — было неудобно, назад — выходило как-то невразумительно.

Поэтому, пока ехали, я опять разблокировал телефон, нашел там Карты и попытался с высоты птичьего полета увидеть эту самую земщину, сервитут и себя среди них. Заодно историческую справку подтянул, пока сеть была.

Получалось так. Сервитут Великий, лежащий на берегу местного озера с красивым названием Неро, буквально отгораживал собой город Ростов-на-Ишне. Отгораживал от аномалии, которой являлось озеро.

Аномалия причем была древняя, еще с 16-го века. Поэтому и сервитут был старинный — один из старейших в Государстве!

И кремль, мимо которого мы как раз снова ехали, строился здесь как защита от хтонических тварей!

Я поскрипел мозгами, припомнил, что на Земле именно в ростовском кремле снимали “Иван Васильевич меняет профессию”, и признал про себя, что здешний намного круче. Ну конечно, это же не туристический объект! Его, небось, и достраивали, и перестраивали…

Город Ростов-на-Ишне отделен был от сервитута полосой пустырей, которую где-то заняли гаражами, где-то — дачами, ну а в иных местах сервитут и земщина все-таки соприкасались краями, и вот территория полузакрывшегося завода “Мехноптикоприбор” имени Алеши Поповича была именно такой точкой соприкосновения. Там я очнулся сегодня утром. Туда мы и ехали.

И как раз перед въездом на эту территорию, на открытой площадке, Топырь, выругавшись, тормознул. В десятке метров от нас — у рогулины, в которую должен был ложиться шлагбаум — которого давно не было — стояла тонированная тачка с надписью “Дортрест” и мигалкой. К ней лениво прислонился задницей огромный дядька в оранжевом жилете — и его полосатый жезл успешно исполнял функцию почившего в бозе старшего брата.

В смысле, въезд нам перегораживал, вместо шлагбаума.

Еще поперек дороги была расставлена цепочка оранжевых конусов.

Дядька в жилете был синий — не в смысле бухой, а натурально, весь будто синей шерстью поросший. И еще у него был уродский нос. И уши… И волосы, точно пакля… Короче, сказал бы, что это тролль, да видимо, он им и являлся!

— Чё за нахрен?! — пробормотал Бараш. — Какие еще дорожные работы тут, а?

— И давно у дорожных рабочих такие машины? — прогундосил Топырь.

А Лисса прошлестела:

— Подстава, мальчики… Не пропустят нас.

— Да щас, не пропустят! — взревел Бараш, распахивая дверцу — и вывалился наружу.

…Тролль, прикрыв голову, пригнулся — и ринулся куда-то прочь, в глубину завода, в проулок. Весьма шустро для такой массы.

— Давай-давай, скотина, чеши! — заорал ему вслед Бараш.

— Люк! — взвигнула Лисса.

Я, сидя в салоне, шестым чувством угадал, что она глядит в боковое зеркало. И повернул голову — от лобового стекла, в которое все мы пялились на Бараша и тролля — на заднее, в дверце микроавтобуса.

Канализационный люк, в паре метров за корпусом нашей тачки, как раз отлетел в сторону.

Из него, точно чертик из табакерки, выпросталась фигура какого-то паука — или краба? черт знает! не успел рассмотреть подробно! — короче, человеческая фигура на нескольких длинных тонких ногах, распертых по периметру колодца.

Бэмс! — сделали крышка люка и этот мужик, который, кажется, тоже был железным, а ноги у него были гибкими и гофрированными. А в руках он держал базуку! И…

…Бумс! — это я вышиб заднюю дверцу Крота и выкатился наружу. То есть, не вышиб, конечно, а открыл! Но примерно за полсекунды — и сам не понял, как.

Бах! Оружие этого человека-паука из канашки то ли грохнуло, то ли хлопнуло — и надо мной мной просвистел снаряд.

Я всей шкурой ожидал взрыва, и он случился — но не тот калечащий барабанные перепонки, секущий осколками “бабах”, а, опять же, громкий хлопок, и после него шипение.

А еще мат и кашель.

Перекатившись несколько раз по асфальту, вскакиваю на ноги.

Фотографическая картинка: Топырь свешивается с водительского сидения (дверца распахнута), Лисса, выбравшись из автобуса, пригибаясь, скользит за Барашем. Бараш несется в сторону заводских ворот, причем лицо у него залито кровью. Из задней дверцы, которую я открыл, валит едкий дым.

…А человек-паук с места прыгает на меня.

Теперь я отчетливо вижу, что это киборг: конечности снизу у него металлические, этакий кентавр. Базука — можно назвать базукой хреновину, что стреляет газовыми гранатами? — сжата в руках, чтобы треснуть меня прикладом.

…А я прыгаю навстречу. Это такие рефлексы нового тела: прежний я фиг бы куда-то дернулся, застыл бы столбом! Но тело Поликарпа Поликарповича Шурикова однозначно выбирает “бей”, а не “замри”.

— Ар-р-ргх-р-ви-ви-ви-арр! — я в этот момент даже и не соображаю, что боевой клич — рычание пополам с лаем и скулежом — вырывается из моей глотки!

Руки перехватывают оружие, которым противник пытается меня стукнуть. Предплечьем болезненно ударяюсь о приклад, да и черт с ним.

Ведь мои зубы…

— А-А-А! О-О-О!!! — орет мужик, выпуская пушку.

Потому что зубами я вцепляюсь ему прямо в нос! Мое тело отлично знает, что зубами в нос — это очень больно (куда больнее, чем по лапе прикладом!) — и кто быстрее схватит другого зубами за нос, тот и победил.

— А-р-рр!

— А-а!

— На тебе! — вырываю базуку, которую он почти отпустил, и добавляю ему по башке.

Железные паучьи ноги разъезжаются, мужик падает. Не ту часть тела надо было менять, дядя!

Оглядываюсь.

Микроавтобус дымит, изнутри больше никто не лезет. Лиссы не видно. Откуда-то с бывшей проходной доносится рев Бараша… А вот на площадке железной лесенки, что зигзагом идет по стене ближайшего заводского здания, слева от проходной, я вижу человека с каким-то оружием.

Ну то есть, конечно, киборга! Что-то там у него блестит хромированное. А оружие — это ружье, что ли? С дли-и-инным и тонким стволом. Но разбираться некогда!

Стрелять на поражение страшно. Однако ведь гранаты газовые?

Вскидываю трофейную бандурину. Черт, почему я ПМ обратно не попросил? Выстрелом из пистолета я бы точно его спугнул! А это… Как из нее шмалять-то?

Вот это, кажется — спуск… И чо? За бандурину я рефлекторно схватился обеими руками — тяжелая! — и пальцы левой внезапно нащупывают под стволом какую-то рукоятку. Дергаю ее сперва в одну сторону, потом в другую. Что-то щелкает.

Вот теперь — спуск, точно! Тугой, скотина!!! Тяну.

Киборг напротив меня тоже ведет своим нелепым стволом… Поздно!

Тумс! — делает бандурина. Отдача на удивление не сильная, а из ствола вылетает граната — четко в того в мужика на втором этаже! Ну, почти! В перила.

Правда, граната мячом отскакивает от перил вниз и хлопает уже там — в огромном мусорном кузове. Чудесный сейчас пойдет аромат.

Но зато и киборг шугнулся! — пятится со своего балкончика и исчезает внутри здания.

Фух.

…Голова кружится. Вонь газа, льющегося из автобуса, а теперь от мусорки — невыносима.

Вряд ли я смогу вытащить из машины парней в масках, да и газ, судя по логике, не летального действия! И вообще — почему я должен хоть кого-то из них вытаскивать?! А впрочем…

Топырь. Его тело обмякло на водительском сидении, спереди — и вот там-то, похоже, дело не в газе.

Отшвырнув в сторону гранатомет, бросаюсь вперед, задержав дыхание.

И смотрите-ка! Здесь тоже не огнестрел. Нету крови, нету серьезных ранений. Зато в шее у Топыря торчит шип — будто в него пигмей из рассказов Конан Дойля плюнул из духовой трубки. Прямо не киборги, а ниндзи какие-то, честное слово! Правда, шип металлический.

Видимо, это тот, с балкончика. Понятно, почему он сбежал. Духовая трубка против базуки — ну такое.

Преодолевая головокружение, я хватаю Топыря под мышки и волочу из машины наружу. На водительском месте меньше дыма, чем в глубине салона, но всё равно много. Кашляю, глаза слезятся. Шатает.

Уф, тут вроде бы уже нормально.

Уложив товарища (гусь свинье не товарищ! — всплыла мысль) на обочине дороги, я аккуратно выдернул шип. Сцедил яд, как мог: пальцами. Кровь залепил его же, Топыря, носовым платком. На глаза попался пыльный подорожник, росший рядом, но я не поддался искушению. Если это всё-таки не виртуальная реальность, Топырь такую скорую помощь не оценит.

Разогнулся, прислушался. С момента, когда в наш автобус влетела газовая граната, прошла примерно пара минут. Боевых кличей Бараша больше не было слышно, но и киборги из-под земли не лезли.

Машина, рядом с которой нас встретил тролль, стояла так же неподвижно, как и нас автобус. Подобравшись поближе, я разглядел, что надпись “Дортрест” сделана на пленке, наклееной на электромобиль впопыхах — видимо, перед нашим появлением. Лисса была неправа: это не подстава! Это засада!

Ну а мне-то что делать? Имелся соблазн прыгнуть в эту пафосную тачку и погнать прочь отсюда, куда глаза глядят. Но, кажется, это решение не было бы стратегически верным.

Преступник всегда возвращается на место преступления! Я пришел за сумкой. (Кстати, что в ней?)

Посему, пригнувшись, я рысью метнулся вглубь заводской территории. Надо найти чертов “молодежный театр”! Прошлый опыт подсказывал, что после устроенного киборгами шапито здесь довольно быстро окажутся блюстители порядка. Вот они пускай заботятся о раненых, отравившихся газом, Бараше и Лиссе, которые куда-то пропали, и всех остальных. Моя цель — сумка! Мейн квест.

Завод был здоровенный. Кажется, что в каком-то его углу до сих пор было какое-то производство, ну а в других углах… так. Несколько часов назад, когда я тут оказался впервые, почти ничего не запомнил. Крики, пули, скач по крышам!

Да и сейчас не лучше.

Меж тем, кластеры этого пространства были неоднородны. На одних “улицах” — заброшки, на других — черт те что, но обитаемое, на третьих — вообще офисы и, какие-никакие, заведения общепита.

Дальний въезд со стороны сервитута находился в непрестижной части, среди пустующих корпусов. Кто-то опять там орет и шмаляет? — да пофиг вообще! Кажется, большинство ростовчан, находящихся тут этим вечером, считали именно так.

Я добрался до средней линии корпусов: в больших панорамных окнах посетители спортзала бегали на беговых дорожках, а из тех окон, за которыми гремела музыка, размещалась студия танцев, и там барышни и немногочисленные кавалеры разучивали какие-то движения.

Театр должен быть где-то здесь!

***

Как назло, едва я обнаружил нужную вывеску (рядом с бумажной афишей), из дверей театра начали выходить люди.

— Прекрасная постановка! — вещала обесцвеченная в солому дама в розовом платье. — Верно, Коля?

— В городе тоже театр, и на машине туда ехать не надо, можно сразу потом по пиву, — отвечал недовольный пузатый Коля.

— Зато здесь настоящий авангард!

— Ой, Сонька! Просто у этих студентов денег нету на нормальное помещение в центре…

Народу было прилично, а крыльцо — узкое, вовсе не театральное, поэтому быстро ввинтиться внутрь у меня не получилось.

А из-за угла как раз вынырнул киборг. Это был парень, похожий на космонавта без шлема: здоровенный бронированный торс и маленькая всклокоченная голова. На торсе и железных руках имелись контуры мускулов, как на античных доспехах. Явно, гм, чувак компенсирует.

— А ну стоять, мутный! — заорал он.

Я бросился наутек. “Космонавт”, расталкивая толпу — за мной. Он был парнем на массе, однако толпа неожиданно оказала сопротивление. Сама по себе ситуация, что мимо них ломится киборг, зрителей, вышедших со спектакля, нисколько не взволновала, а вот его бесцеремонность — очень даже!

Среди банальных возгласов “аккуратнее” и “куда прешь” раздалось также “э, я тоже из сервитута, если чё!”, “ща пушку достану” и “Коля, не надо, тебя опять арестуют!”

Ростов-на-Ишне — культурная столица!

Стремительно свернув за угол, я закрутил головой. Блин, в конце переулка забор… Двери заперты, цокольные окошки маленькие! А это что?

Рядом со ржавой дверью под вывеской “Печем торты сказочные!” обнаружились сиротливые ростовые фигуры Ивана Царевича и Волка. Волк был намалеван как есть, а у Царевича вместо лица наличествовала дырка, в которую предполагалось вставлять физиономию для фотографий.

Ладно, делать нечего! Не сработает — придется драться.

Я ужом скользнул за Царевича, выставил нос наружу, сделал стеклянный взгляд. Получилось как бы два Волка — правда, один в кафтане и шапке.

Киборг оказался ненаблюдателен — протопал мимо.

Но с одного из железных балкончиков ему на спину упала Лисса — послышался электрический треск, и железный болван с руганью повалился на землю.

Не дожидаясь, чем у них закончится и когда меня обнаружат, я снова выскользнул в переулок перед театром.

Взбежал по лестнице, дернул дверь…

— Театр закрыт, — передо мной стоял недоброжелательный дед с суровым лицом.

Вахтер.

Судя по запаху, едва выпустив наружу посетителей, он уже принялся отмечать добрый вечер.

— Я там кое-чего забыл, — ляпнул я, — в гардеробе.

— Враньё, гардероб закрыт, лето! — объявил вахтер. А потом ахнул и ткнул меня в грудь: — Да ты ж тот самый мутант! Который нам сегодня в дискошар пальнул. Когда я для публики труп изображал.

Я моргнул.

Черт побери, это же Клавдий! Только на сцене он в парике был.

— А говорили, молодежный театр, — сказал я деду и соскочил с крыльца прочь, обратно.

— Ах ты, быдло бескультурное! — взвыл король-вахтер, но за мной гнаться побоялся, а просто захлопнул двери. — Еще раз встречу — пеняй на себя!

— Уничтожишь меня актерской игрой, понятно, — пробормотал я, рысью мчась за другой угол.

В прошлый раз мы проникли в театр через черный ход. Может, снова получится?

Передо мной был дворик — узкий, как колодец. Впрочем, вездесущие лестницы и галереи имелись и тут. И решетки…

Я прикинул в уме.

Нет, ну взобраться вот на ту галерею, конечно, получится… Потом туда… Потом прыгнуть…

И во-о-он та дверь, если повезет, приведет меня в помещения театра. Если она открыта.

Но в заводских кластерах понемногу начинается кипеш, рыщущие по территории киборги нервируют граждан, да и мы, мутанты, хороши. Меж тем спускается вечер, заведения и офисы закрываются, толпа зрителей с позднего сеанса — и та расползлась. Как бы бдительные арендаторы здешних помещений не подняли тревогу, увидев меня, скачущего по балконам. Если они из земщины, то лишний раз наберут милицию, ускорив ее появление здесь, а если из сервитута, то и пальнуть могут — хорошо, если картечью.

С другой стороны, а что еще делать?

Я разбежался, подпрыгнул и уцепился за лестницу, торчащую из стены.

Окно напротив раскрылось.

— Опять ты?! — рявкнула на меня давешняя гномиха, владелица фотостудии. Или, как я с тех пор успел выяснить, кхазадка. Так в мире Тверди называют гномих. — Так и знала, что снова появитесь! Устроили тут понимаешь, вендетту! Ты теперь песнями про компенсацию не отделаешься! Я тебя лично милиции сдам, под запись!

И, судя по звуку, в окошке передернули затвор.

В это время во дворик вбежал синий тролль, а за ним — шатающийся Бараш.

— Убью! — ревел он.

Тролль, в свою очередь, верещал:

— Не при делах я, братан! Ты ж видишь, я не из Формации! Они меня чисто на въезде постоять попросили…

— Сюда иди! — нагнув рога, грохотал Бараш. Тролль явно привлекал его своими габаритами, как достойный противник.

В целом, так и оказалось.

Из дворика лже-дорожному рабочему деваться было некуда, поэтому Бараш, наконец, ринулся прямо на него.

Каска тролля покатилась по земле, однако удар он выдержал — и, ухнув, ловко ухватил мутанта за рога. Бараш заскреб ботинками по земле, но тролля сдвинуть было ему не под силу.

— Мир, братан! — внушал синий.

…Я лез вверх.

— Совсем уж сдурели со своими разборками — на муниципальных тружеников нападают! — возмутилась гномиха.

Возмущение было понятно, ведь на тролле по-прежнему красовался оранжевый жилет.

— А ну, синий, разверни его! Я ему в задницу стрельну из травмата, — распорядилась кхазадка.

— Не надо! — воскликнул тролль. — Мир!

Бараш взревел, обхватил его за корпус и повалил. Две туши принялись кататься по асфальту; кто-то из других окон снимал разборку на видео.

…Я добрался до нужной двери. Заперто!

Осмотрелся.

На железном балкончике, куда выходила дверь, валялась грязная коробка из-под фейерверка. Я пнул ее: коробка покачнулась, но не повалилась.

Присел. Снизу из днища коробки торчали металлические штыри, предназначенные для ее фиксации на земле. Сейчас эти штыри цеплялись за решетчатый пол бы балкона.

Бинго!

Я схватил коробку; надпись на грязном боку отчего-то гласила “Дракон Малюта”.

С усилием вставил один из штырьков в гнездо на балконной двери.

Ну?!.. — Есть!

Коробку я аккуратно поставил на то же место, чтобы не привлечь лишнее внимание. Гномиха-то как раз отвлеклась на гладиаторов! Хотя, конечно, хотелось скинуть ее Барашу на рога. В смысле, коробку.

Глава 7. В пустом зале присутствует своя магия

Всё ещё понедельник. Вечер, переставший быть томным, опять ненадолго им стал

…Повезло!

Это оказался тот самый коридор, по которому мы бежали с Тубусом. Где-то тут — подсобный вход в помещения театра, если еще не заперли… Да вот же он!

Плавно потянул сломанную ручку. Всё верно, я в бутафорской. Или в костюмерной. В кладовке театральной, короче.

Тут ведь и выход на сцену рядом? Ага, вот он.

Я сделал пару шагов.

Мне открылись темная сцена и темный зрительный зал, освещенный лишь тусклой лампой с надписью “Выход” — у зрительского выхода.

Мягко ступая, я второй раз за сегодняшний день вышел в центр сцены.

И…

— Кто здесь?! — от неожиданно прозвучавшего вопроса я подпрыгнул — и кажется, непроизвольно гавкнул.

И та, которая задала вопрос, кажется, подпрыгнула тоже. И ахнула.

Загорелся экран чужого смартфона, чья-то рука вздернула его вверх, как софит, направила на меня. Я глухо зарычал.

Передо мной стояла перепуганная девушка. Брюнетка, лет двадцати пяти, в футболке и джинсах. Самая обычная, симпатичная притом, девушка. Это же…

— Ты Офелия.

— Ты выстрелил в дискошар! — воскликнули мы одновременно.

…Дался им этот дискошар, блин!

— Здесь повсюду сигнализация, — решительно заявила девушка. — И внизу дядя Женя, вахтер, у него ружье есть! Не знаю, чего тебе у нас потребовалось, но просто отсюда уходи, понял? Понял?!!

Ей явно было страшно, и на дядю Женю она не надеялась (правильно), но и давать мне спуску не собиралась. Решительная барышня.

— А я так ухожу! — воскликнул я. — Я тут у вас просто забыл кое-что. Сейчас возьму — и уйду?

— Что это ты забыл? — подозрительно спросила Офелия, ненавязчиво отступая к противоположной кулисе.

Хватать ее и удерживать я не собирался, но и допустить, чтобы та раньше времени подняла тревогу, не хотел.

Поэтому я… сел на сцену. По-турецки. И показал Офелии пустые ладони.

— Слушай, я не причиню тебе вреда. Слово даю. И забрать мне действительно нужно свое, театр я обворовывать не собираюсь. Не волнуйся, пожалуйста.

— Волноваться надо тебе, — фыркнула девушка, но приостановилась на краю сцены. — Ты кто вообще?

— Если я скажу, что я попаданец из мира, где нету магии, ты же не поверишь?

Офелия подняла бровь.

— Неожиданно. Это главное, в чем ты хочешь признаться в пустом театре? Зачем конкретно ты сюда залез?

— За очень, говорят, ценным предметом, смысла которого я еще не понял.

И, не давая ей возможности продолжать расспросы, спросил сам:

— А ты часто сидишь на пустой темной сцене одна, когда все уже разошлись? Ну просто интересно.

— Не твое дело!

— Значит, часто.

— Я просто сегодня дежурная! А вы тут устроили настоящий погром, мы еле успели всё привести в порядок между спеками! А осколки от дискошара я только недавно вымела до конца! А мы тут, между прочим, босиком ходим!

— Босиком и в белых рубахах, — сказал я, — независимо от того, что за спектакль, Офелия ты или Марфа Игнатьевна. Да?

— Откуда ты знаешь?

— Ой, все “современные молодежные театры” одинаковые!

— Вот это обидно было сейчас! — воскликнула девушка. — Театральный критик нашелся!

— Вообще-то я и рецензии писал, — сказал я, — когда журналистом работал. Только когда сократили, пошел в курьеры. А ты, кстати, молодец. Отлично импровизируешь — я про ту сцену в финале, когда я тебя… уронил. Извини, плиз!

В этот момент в бутафорской — там, откуда я пришел, — что-то звякнуло и раздался злой матерок.

Я вскочил. Офелия тихо сделала полшага и, погасив телефон, растворилась за кулисой. На сцену, потирая жилистую коленку, явилась Лисса.

— Ну наконец-то! Ты куда делся, пёс! — накинулась она меня. — Думал один свалить? Щас!

— Да с какой стати, а? — возмутился я. — Хотел бы просто свалить — давно бы уже попробовал! В обед еще! Я, что ли, виноват, что все в засаду попали, а потом разбежались?

— Может, и ты, — ответил Топырь, вышедший из-за кулисы вслед за Лиссой. Он слегка пошатывался и мял шею. — Мы пока не знаем. Там внизу дед валялся, кто его чем приложил?

— Я, — раздраженно ответила Лисса, — разрядом. Пускать меня не хотел. Надеюсь, кардиостимулятора нет у дедули, тогда упс.

— Я еще стяжками его зафиксировал, на всякий случай, и в подсобке запер, — сказал Топырь. — И провод перекусил, который от сигнашки.

— Зря время теряешь, — отозвалась Лисса. — Тут уже по всей территории такая паника… Не слышишь, что ли? Бараш уже ползавода раскурочил, скоро не то что менты, а государевы рынды пожалуют, с такими раскладами. Скатались, блин, на операцию…

— Слышу, — сказал Топырь.

— Так, всё! Ты! — Лисса ткнула в меня. — Ты шел сюда, не отнекивайся. Сумка — здесь?

Я вздохнул:

— Да.

Ну а что еще оставалось делать? Кажется, в нашем криминальном боевике еще никто никого не убил — слава Богу. Но все эти отравления, стяжки и шибание вахтеров электрическими разрядами мне не очень-то импонировали. Пока дело не дошло до греха — пускай забирают чертову сумку! Хоть узнаю, наконец, что в ней. Из-за чего весь сыр-бор.

Я устремился за задник, в котором для этого имелась специальная щель.

— Сюда!

Топырь и Лисса полезли со мной. Вот она, ниша с пожарным ящиком.

Я откинул крышку:

— Светите.

Запустил руку внутрь, начал грести песок…

А снаружи действительно слышался шум — всё более громкий, уже доносящийся и сюда, в изолированный зрительный зал. Как минимум, кто-то орал, а может — и стрелял.

И этот шум приближался.

…А в ящике, кроме рыхлого песка, ничего не было.

— Посветите вокруг, — нервно сказал я, — может, ну, кто-то вытащил сумку и рядом поставил?

Топырь посветил, а Лисса придвинулась и злобно зашипела в лицо:

— В каком смысле “кто-то вытащил”?! Ты что, все-таки продолбал груз, псина? Мы что, зря сюда ехали и с железяками месились?

Уф… Я честно говоря, слегка растерялся. Может быть, сильнее всего за весь день. Сильнее всего с момента, когда я… умер.

— Кто-то побывал здесь до нас, — тупо произнес я, вспомнив наставления Селены. — Вот.

— Дерьмо, — ругнулся Топырь. — Давайте близлежащие комнаты хоть осмотрим.

— Некогда! — взвизгнула Лисса. — Надо валить! Слышите?

Теперь откуда-то из за стены явственно доносился рев Бараша:

— Волки позорные! — и он явно имел в виду не мутантов.

Я ломанулся к выходу. Тем же путем, что и раньше, через гримерку — и не угадал.

Дверь гримерки с треском слетела с петель, и тут же где-то завыла сирена — не все провода отключил Топырь.

Ворвался Бараш. Один его рог был сломан, а куртка висела отметками, обнажая могучий лохматый торс. На боку, где-то в районе седьмого ребра, виднелось кровоточащее пулевое, но Бараш пока что не обращал на это ни малейшего внимания.

— Где бумажки? — заорал он, увидев нас троих и бешено пуча глаза. — Где сумка?!

— Кто-то успел раньше нас, — хладнокровно сказал Топырь, и Лисса кивнула.

— Вы меня не лечите! — заорал Бараш. — Я вас всех…

Но в коридоре позади него загремел голос, усиленный мегафоном:

— Ты, рогатый! Вернись назад в коридор! Руки держать на виду! В противном случае стрелять будем на поражение!

— Там уже не выйти! — воскликнул Бараш и начал толкать нас обратно, в сторону зрительного зала.

Шипя и ругаясь, Лисса первая метнулась мимо пожарного ящика через задник — на сцену, за ней последовал Топырь, который цепко ухватил меня за руку.

Последним был Бараш — он запутался в заднике, оборвал его и с грохотом рухнул на подмостки.

Вспыхнул свет, включая софиты.

Лисса выдала особо заковыристое ругательство.

В третий раз за сегодняшний день я стоял на сцене — пожалуй, теперь уже точно перебор, а?

Вечерним спектаклем, судя по Барашу, ставился “Пигмалион”, потому что на оборванном заднике виднелись лондонская улица и цветочная лавка, а сам Бараш оказался осыпан фиалками.

— Остальные — тоже мордами в пол! — заревели от выхода. — Быстро!

Мы с Лиссой и Топырем улеглись рядом с Барашем, причем Лисса шипела и фыркала.

Все ведущие из зала пути были перекрыты, в проемах маячили типы с оружием, в жилетах и шлемах.

Фигасе мы, выходит, набедокурили! Если сюда целый спецназ послали. И, боюсь, теперь мы в полном составе отправимся вслед за Тубусом. В местный аналог СИЗО, и, честное слово, какая разница, земский он будет или сервитутский?

Из-за кулис еще кто-то вышел, топоча по сцене. Зашипела рация.

— Сказано, мордами в пол! — еще раз прикрикнули на нас. — Руки! Руки!

Руки мне дернули назад — сперва одну, потом другую, — на запястьях защелкнулись наручники.

“Хорошо, что Офелия подмела осколки, — пришла в голову несвоевременная мысль, — а то лежал бы сейчас мордой в них”.

Неудачный софит с края сцены светил прямо в глаз.

— Взяли еще четверых, — сказал голос, явно сообщая по рации. — Вроде, это все. Жестянок тоже запаковали. Еще взяли тролля, но он просто дворник, уже выяснили. Прием?

Рация что-то выплюнула.

— Кто-о приехал? — удивился голос. — Да, войти им можно, здание мы зачистили. Пропусти, конечно!

И, когда рация отключилась, голос выматерился.

Я из неудобного положения повернул голову. На сцене и в зале присутствовали с десяток бойцов, выглядящих как хорошо снаряженный спецназ, но без знаков различия. А главным у них явно был седой, коротко стриженый дядька, который шлем снял.

— Как вы мне надоели, — поделился он со мной, поймав взгляд. — Система сдержек и противовесов, м-мать… А разгребать — нам.

Спустя пару минут в зале появились еще двое. С их появлением бойцы как-то немножко вытянулись, а седой тихонько вздохнул и нахлобучил шлем обратно.

— Господин опричный столоначальник, — пробубнил он из-под забрала, — господин граф!

***

Понедельник. Уже неприлично поздний вечер

Столоначальник был грузным мужчиной за пятьдесят, в дорогом летнем пальто и с тростью. Волосы расчесаны на пробор, лицо оплывшее. За ним семенил, видимо, секретарь с планшетом, с которым никто не поздоровался.

Граф — напротив, сухощавым и моложавым типом с орлиным профилем и пронзительными черными глазами. На нем был надет костюм мотоциклиста: куртка и штаны со щитками, а на сгибе локтя лежал блестящий красно-белый шлем.

— Очередные разборки между Формацией и мутантами, господин столоначальник, — сказал командир спецназа, — сами уже решайте, на чьей это территории, Ростов или Великий. Захватили их всех. Не знаю, зачем эту четверку сюда, в театр понесло. Декорации вон подрали, скоты. Хорошо, что уже после спектакля. Жертв нет.

— Будем общаться и с городским головой Ростова, и с правлением сервитута, — брезгливо сказал столоначальник, — безобразие, конечно. В театре, значит, никого не было?

— Оставался только вахтер, его током оглушили, но он в порядке.

— Ясно.

Столоначальник прошел по проходу между кресел; поднялся на сцену, опираясь на трость. Обут он оказался в кожаные сапоги — не туфли.

— Вещей при них никаких не было обнаружено? — осведомился он.

— Никак нет! Кроме рогов и хвостов.

Столоначальник цыкнул зубом.

— Ну что же. Удачно, вечер не поздний… Я как оказался был неподалеку, как и граф. Если бы вы мне эту новость сообщили утром — я был бы злее. Грузите их, что у вас там за транспорт… Пускай едут домой, в сервитут. В тамошний изолятор. Возьму дело на личный контроль. Завтра.

— Минуточку, Терентий Осипович! — голос у графа-мотоциклиста был хриплый и уверенный. — Вот этот, который собака — это мой. Поликарп Поликарпович Шуриков, крепостной Татищевых. На полном кабальном контракте, категория “Азъ”.

“Полный кабальный контракт?” Что за дичь?

—- Соответственно, я за него и готов понести ответственность! — продолжил Татищев. — Заплачу штраф, сколько скажете, ну а накажу… Накажу его я сам.

Граф, наконец, поглядел на меня — и взгляд его ничего хорошего не предвещал.

— Воля ваша. Снимите браслеты с кинокефала, — распорядился Терентий Осипович, он же опричный столоначальник.

— Выполнять, — буркнул спецназовский командир, и один из рядовых бойцов разомкнул мои наручники.

Лисса, лежащая рядом, недовольно зашипела.

— Вставай, Поликарп, — велел граф.

Я поднялся. Ситуация была, как по мне, самая идиотская. Лисса кривилась, Топырь с пола глядел на меня со значением. Я всё ожидал, что чего-нибудь вытворит Бараш, но рогатый, признав поражение, смирно лежал в пластиковых фиалках.

— Что ж. Доброго вечера, господа. Терентий Осипович, благодарю вас за своевременный сигнал. Поликарп, за мной!

И граф, не дожидаясь пока я последую за ним, развернулся и вышел из зала.

***

Мы спустились вниз — в местное фойе, где стояли кулер, два потертых кожаных кресла, висели афиши и обретался вахтер дядя Клавдий.

Татищев уверенно шел вперед, я за ним. Наверное, он мне что-нибудь расскажет?

Сойдя с последней ступеньки, граф обернулся и неожиданно зарядил мне с правой прямо в челюсть. Мои клыки клацнули.

…А-а!

Не знаю, как у кого — но когда меня без предупреждения бьют по левой щеке, я правую подставить не успеваю. Я обычно пытаюсь треснуть в ответ.

Для Пола эта реакция тоже была абсолютно естественной — рыкнуть, ответить, вцепиться! — и, возможно, история крепостного Шурикова закончилась бы прямо здесь и сейчас, если бы я успел это сделать. Потому что, ну, я как-то еще не успел осознать свой крепостной статус — я ведь не собирался в нем оставаться, разумеется! — осознать и понять, что на Тверди нападение крепостного на дворянина может быть покарано очень сурово.

Но я ничего не успел.

Потому что параллельно с ударом по морде меня дернуло, потащило, перевернуло вверх ногами и впечатало в стену с афишами — бумс!

“...по пьесе Еврипида “Медея”” — прыгнули в глаза буквы и картинка с босой девицей в белой рубахе, но не Офелией.

— Ты сильно накосячил, Поликарп, — сказал Татишев.

Бумс, бумс!

По движению его руки меня еще несколько раз долбануло об стену; вниз сорвался цветочный горшок с лианой.

Это была… магия! Магия, черт побери! Это был телекинез!!! Чертов граф колотил меня об афиши, потому что был магом!

Одежду дергало, она резала меня под мышками и в паху.

А потом меня развернуло обратно — макушкой к потолку, — приплющило к стенке, а Татищев сделал шаг вперед и оказался со мной нос к носу.

Но ни что-то ему сказать, ни цапнуть за этот породистый нос я не мог — потому что висел распятый, как гладиатор в учебнике истории на картинке про поражение восстания Спартака. А Татищев схватил меня за горло.

— Я сейчас отправляюсь в имение. Твоя задача — там быть не позднее, чем через час. Иначе, Пол, твой долг станет еще больше. А еще — помни, что твоя замечательная сестренка у меня под полным контролем. Как бы ей худо не сделалось, если продолжишь меня огорчать. Когда будешь там — поговорим. Всё понял?

Он убрал руку, которой давил мне на горло довольно немилосердно, и я в ответ смог только раскашляться:

— Я… Не…

— Как будешь добираться? Твои проблемы, — хмыкнул Татишев. — Не в такси же мне тебя садить? И не на мотоцикл. Но если через час не появишься — будет худо. И тебе, и ей. И не вздумай дать деру — у тебя же имплант, — Татищев похлопал меня по щеке. — Хотя о чем это я? Ты же, Пол, любишь сестренку.

После этого он развернулся на каблуках и вышел — в дверях отлепив меня от стены одним мановением руки.

Другим мановением Татищев попытался вернуть на место цветочный горшок, но тот треснул, земля стала сыпаться, и, махнув рукой, граф еще раз уронил его на пол, окончательно развалив.

…Я сидел у плинтуса под афишей “А еще наш театр проведет для вас детский праздник!” в полном офигении.

Из-за конторки выбрался Клавдий.

— Вот гнида! — сказал он, глядя вслед графу. — Не повезло тебе, парень. Я думал, ты обычный мутант, а ты вон чего! Крепостной в придачу.

— Ы-ы, — согласился я, растирая горло.

Ну а что можно было ответить — “я не мутант и не крепостной, я в метро на рельсы свалился”? Вряд ли.

— Хочешь чаю? — предложил вахтер. — С каплями? Тебе, вижу, надо.

Капли Клавдия у меня никакого энтузиазма не вызывали, я замахал руками.

Через час — в имении… Это где, блин?

— Слушай, дядя Женя, — сказал я, вспомнив, как вахтера назвала Офелия. — Ты нас извини, если что. От чая я откажусь — некогда. Мне через час надо быть… где? И как?

— Ну так, получается, на Татищевом погосте? — спросил в ответ вахтер. — Где же еще. Слушай, лопоухий… Я тебе велосипед могу дать. Мне пока всё равно не нужен: полночи допрашивать станут, стало быть, домой утром не поеду, здесь в подсобке спать лягу. Если завтра к вечеру ты мне его пригонишь — бери.

Я поглядел на вахтера, автоматически почесал себя за ухом. Велосипед…

— А не боитесь первому встречному доверять?

Он пожал плечами:

— Я ж теперь знаю, кто ты такой. Татищевский крепостной, еще и под следствием. Куда ты денешься? Ну и хозяина твоего… видал. Сочувствую. Поэтому чем могу — помогу.

Про Офелию он не сказал ни слова, и я не стал спрашивать. На всякий случай. Не было больше никого в здании — значит, не было.

Поблагодарил дядю Клавдия, вспрыгнул на раздолбанный велик, припаркованный у крыльца, и…

Судя по Картам, я должен был через краешек города выйти на ростовскую объездную — и да, добраться до поселения под названием Татищевский погост. То стояло на территории, курсивом отмеченной как “юридика клана Татищевых”. Имение там тоже… имелось.

Еще и магические кланы, блин! И что-то мне кажется, что это ни фига не игра. В игре бы так копчик не болел.

Глава 8. Мотивация в условиях крепостничества

Понедельник. Ближе к полуночи

Вращая педали, я параллельно крутил в голове мысли о том, в какой заднице оказался — и как из нее выбираться. Всё по-прежнему упиралось в недостаток информации. Что там за чертов груз был в сумке; что значит кабальный контракт, кто такая моя сестра? На все эти вопросы явно нельзя было найти ответы в Янгеле. Ну то есть про крепостной контракт можно было, наверное. Общие сведения. Но меня интересовали конкретные местные расклады, в которые Поликарп Шуриков (тьфу ты!) был вовлечен.

Чтобы их осознать, надо было сдаваться на чью-то милость, рассказывать правду о своей амнезии, просить открыть мне глаза. Делать этого категорически не хотелось. Ни боссы Зоотерики, ни неожиданно объявившийся “хозяин” не были ребятами, которым я бы доверился. С другой стороны, друг с другом они ведь не дружат? Значит…

На краю пустыря, через который тянулись какие-то трубы — на самой границе сервитута, где еще был сигнал — я достал телефон и набрал Фоку. Как удачно, что у меня имелся его номер!

Время было позднее, но тем и лучше. Лишь бы он взял трубу.

А он взял.

— По-о-ол! — заорал начальник транспортного цеха без предисловий, — что там у вас творится?! Почему мы ни до кого дозвониться не мо…

— Фока Андреевич, — перебил я его торжественным голосом, — я звоню вам с донесением.

Фока от неожиданности заткнулся.

— Звоню я именно вам, — со значением продолжил я, — не Зеулу и не Селене, обратите, пожалуйста, на это внимание.

— Так, — сказал Фока, — понял. Это ты молодец. Докладывай.

И я доложил. В общих чертах, конечно: попали в засаду, начался кипиш, сумку не нашли. Рассказал о прибытии в молодежный театр опричного столоначальника Терентия Осиповича, и как тот собрался брать дело на личный контроль. Про графа — и отчего меня отпустили — тоже рассказал.

Новости для Фоки были плохие, но их чутка сглаживал тот факт, что он ведь и правда был первым, кто получил четкую картину. Ну, наверное.

Потому что и Топыря, и Лиссу, и Бараша, и надышавшихся газа боевиков — приняли, и что-то я сомневаюсь, что коллегам-мутантам было предоставлено право на телефонный звонок. Может, конечно, у Зоотерики среди охранников изолятора свои люди. Наверняка так и есть. Но уж больно крепко мы со своими разборками наступили силовикам на мозоль. Судя по рожам того командира спецназа и Терентия Осиповича, которого выдернули из ресторана — они собирались прессануть всех крепко, и вряд ли кроме меня кто-то из ребят мог быстренько передать боссам, что случилось.

— Значит, сумку забрали жестянки? — полным отчаяния голосом спросил Фока.

— Этого мы точно не знаем, Фока Андреевич, — твердо ответил я, — но скорее всего, не у них. Ведь их тоже всех задержали, и сумки не было. Это хорошие новости. У нас есть шанс. Если я буду свободен в перемещениях, то после встречи с Татищевым — язык не поворачивался сказать “с хозяином”! — я сразу начну ее поиск. И едва выйду на след — наберу в первую очередь вас. Вот как сейчас.

— Ты уж давай, Пол, обеспечь себе свободу перемещений! — взвыл Фока. — Наври чего-нибудь графу!

Это и был тот момент, ради которого я затеял звонок.

Я откашлялся.

— Уважаемый Фока Андреевич. Мне для этого нужно больше сведений о происходящем. Какие отношения у Татищева с Зоотерикой? Вы сказали “он нам должен”. Сколько должен и почему? При чем здесь я? При чем здесь моя сестра?

Я снова палил наугад, но попал в цель.

Фока закашлялся, пробурчал “погоди, киселя себе налью”, потом снова взял трубку.

— Это вроде бы не секрет. Сам всё знаешь. Сестру твою никто не собирается Татищеву отдавать, уж больно интересная вышла связка с Хтонью. Всё с девкой нормально! Ну… кхм… В смысле, лежит себе под аппаратом, чего с ней сделается сверх того, что уже сделалось. Если придет в сознание — Селена скажет тебе. Денежки граф регулярно вносит, не сомневайся. Не отключим ее, в общем. Что до твоих с ним расчетов — твое дело! Хотя, конечно, сильно я сомневаюсь, что ты из крепости выберешься. И стоила ли того жизнь сестры… Короче, это всё наши старые договоры, включая оплату за твою голову, понял? Там всё без изменений. К ситуации с пропажей сумки отношения не имеет. Так что ты, главное, сумку найди!

Я усиленно скрипел мозгами, формулируя вопросы так, чтобы не вызвать подозрений в амнезии.

— Ну а всё-таки поподробнее уточните про оплату за голову, Фока Андреевич, а?

— Ну а что — подробнее? Ты пошел к Татищеву в крепость, чтобы он жизнеобеспечение сестры оплачивал. Голова у тебя — по контракту. По тому же контракту стоимость операции — часть твоего долга Татищеву.

— Ну и велик ли долг?

— Да что ты зациклился, сам забыл, что ли? — рассердился Фока. — Тридцать миллионов стоит твоя голова. И за сестру — двести тыщ в месяц, за поддержание жизнеобеспечения. Второй год идет! С тех пор, как нашли вас на берегу озера, сестру причем — в коме… Но если ты, Шурик, каким-то чудом рассчитаешься за всё это с Татищевым, то вернуть человеческую башку будет еще тридцать миллионов. Лежит она спокойненько в криогене, не сомневайся. Обе они лежат у нас! И сестра, и голова… Только это к делу не относится! Сумка — когда будет?

— Последний вопрос, — сказал я. — Что в сумке?

— Не твоего ума дело!

— А вот и моего. Груз ведь могли оттуда вытащить или переложить. Мне надо понимать, как я его узнаю, если увижу. Правда?

Фока снова запыхтел, пробормотал “погоди, киселя налью” — да что там, блин, за кисель?

Вздохнул в трубку.

— В сумке, Поликарп, бумаги.

— Какие конкретно?

— Уф… Чеки на погашение. Увидишь — поймешь! Только не вздумай об этом языком трепать. Пускай все думают — препараты, образцы, что угодно. Но там чеки.

Логично, если груз нотариусу везли.

— И на этом всё! Разбередил меня на ночь глядя, теперь спать не буду… — в трубке забулькало. — Дуй к своему Татищеву, а завтра чтоб опять доложился. Контракт — контрактом, только башка твоя не у графа в имении, а у нас в холодильнике.

Фока только что уверял меня, что голову я всё равно не верну, ну да ладно. Спорить я не стал. Хорошие отношения с начальником транспортного цеха мне еще пригодятся. А важных сведений он мне раскрыл немало, проще будет теперь беседовать с Татищевым.

— Так точно, Фока Андреич.

Завершив звонок, чтобы уже два раза не вставать, пока есть сеть, я попытался найти в Янгеле инфу об “опричном столоначальнике”. И нашел!

Ситуация обстояла так. Ростов действительно делился на две половины — сервитут и земщина, — опричных, сиречь государевых территорий тут не было. За одним маленьким исключением.

В Ростове-на-Ишне имелся конкретный дом, где располагался опричный стол с минимальным штатом чиновников. Этакая президентская приемная, точка присутствия. Полпредство! Теоретически, туда можно было любому гражданину прийти: с жалобой, предложением или чем угодно. Притом никаких внятных функций у сего учреждения не имелось, однако… Ясно было, что столоначальник обладает неким весом.

“Система противовесов” — вспомнил я фразу командира спецназа. Понятненько.

Убрал телефон, оттолкнулся ногой от бетона и закрутил педали. Светила луна, чернели силуэты кустов — не земских, не графских, не сервитутских. Бесхозных.

Хорошо быть бесхозным кустом.

***

С понедельника на вторник. Ночь

— Его сиятельство велели сначала в баньку тебя. Мол, воняешь.

Старуха с малиновыми волосами и взглядом палача — управляющая имением Татищевых — была непреклонна.

Протестовать не имело смысла — во-первых, после всех приключений я и вправду попахивал, а во-вторых, одежду мне велено было снять первым делом — “потому что жучки от мутантов”.

Я сначала подумал, что речь о блохах, но тут же понял — железная леди имеет в виду электронных жучков, которых мне вполне могли подбросить в офисе Зоотерики — зная, что я татищевский крепостной и окажусь рано или поздно в имении. И это была стандартная, протокольная мера безопасности.

Банька оказалась приятной. Просторная, чистая, с кучей душевых леек и шкафчиков. Технологичная. Мы с друзьями на Земле с в похожие заведения очень даже хаживали, причем за денежку.

Причем, я так понял, это была баня для персонала… Ну в смысле, для прислуги. Для господ имелась другая, где уж совсем роскошь, мрамор и фонтаны.

Вообще, Татищевский погост мне неожиданно понравился — и усадьба, и деревня при ней. Деревня — аккуратненькая и при том современная: дороги ровные, палисадники и дома по линеечке, освещение — повсюду, как на дорогой заправке, а не в деревне. Усадьба по виду представляла собой классический дом нувориша, но не имела его обязательного атрибута — высокого забора. Вокруг огромного дома раскинулись стриженые газоны и имелся пруд, и подъехать туда можно было совершено невозбранно.

По крайней мере, я так подумал, покуда не обнаружил на этих газонах самых настоящих роботов. Один был антропоморфный, а еще три — робо-псы. Главный, на двух ногах, просветил мне сетчатку глаза, проследил, чтобы велик был припаркован с заднего входа №2 — и никак иначе, — а еще сообщил: если еще раз заеду с парадного входа, он, робот, выпишет мне штраф.

Жесть.

Ну а потом я был передан в суровые руки старухи-домоправительницы — и вот она, невзирая на поздний час, погнала меня в баню и всё такое.

После помывки мне достался точно такой же комплект шмотья, как и был: черная водолазка с горлом, черные спортивные брюки, черные кроссы. Только новый. Блин, а я думал, это мои вещи! Как-то свежесть одежды сразу перестала радовать. Хотя качество всех вещей было на высоте: и телу приятные, и прочные — сразу ясно.

И вот, наконец, я второй раз увидел Татищева. Хозяина, чтоб ему провалиться. Меня допустили в господскую столовую.

***

Граф сидел в кресле, в тех же мотоциклетных штанах и кожаной безрукавке, и листал электронный планшет. Стол, уставленный закусками, уже был отодвинут в сторону. Большая часть яств оставалась нетронутой.

— Так. Сначала доклад, потом жрать, — устало распорядился граф и, наконец, поглядел на меня, подошедшего к столу. — Где сумка?

И этот туда же.

— Понятия не имею, — ответил я.

Был готов, что Татишев опять влепит меня вверх головой в стену, на которой висел натюрморт, или макнет носом в салат.

Но граф только скрипнул зубами.

— Задача была самой простой, Поликарп. В нужной точке отдать нужному киборгу сраную сумку. Сложней было сделать так, чтобы миссию твои боссы поручили именно тебе, а не… э… кому-то более башковитому. Но ты облажался.

Я стоял столбом. Ситуация обрастала дополнительными вводными.

“Передать сумку киборгу” — это значит, та самая “крыса”, которую Селена, Фока и Зеул подозревали друг в друге или в сотрудниках чужого отдела, эта крыса… Я?! Казачок, засланный в Зоттерику Татищевым???

— Ты бы лучше сказал чего, — любезно предложил граф. — Это, Поликарп, в твоих интересах. Звонить мне я запретил. Но вот сейчас, после баньки, после проверок, когда мы вдвоем — ну знаешь, самое время рассказать всё как есть. Как это ты умудрился продолбать сумку так талантливо, что ее теперь ни Зоотерика, ни Формация найти не могут, — он усмехнулся.

Я выдохнул. Ну, тут, как говорил один сборщик налогов, осужденный за экономические преступления, честность — лучшая политика.

— Я не помню, ваше сиятельство. Один из киборгов ударил меня электричеством — я даже вырубился ненадолго. Соответственно, что было перед этим — провал. Ну а сразу после по нам с напарником начали стрелять. Пришлось попросту уносить ноги! Поэтому сумку я в какой-то момент просто сбросил — и выходит, кто-то ее подобрал. Но вы говорите, не Формация!

— Да, жестянки тоже капитально обосрались, — пробормотал Татищев, присосался к маленькой спортивной бутылке с надписью “Радонежская 1”, а потом зашвырнул ее в угол, смяв. — Ладно, новая диспозиция. Сначала пить, потом жрать. Стакан воды дай. Или чего угодно.

Из латунной коробочки он вытряхнул в стакан, который я ему протянул, серую пилюлю. Вода в стакане немедленно заискрилась разноцветными искрами, как бывает только в компьютерных играх или в рекламе.

— Пей.

— Что это?

— Зелье правды, — рявкнул Татищев как нечто само собой разумеющееся; — в первый раз будто бы. Пей давай, пока не выдохлось! Знаешь, сколько оно стоит?

Я сильно подозревал, что зелье тоже включено в счет, которые Поликарп Шуриков должен оплатить, чтобы стать свободным. Но нарываться не стал: выпил.

Магия, значит? Ну посмотрим, что тут за магия. На вкус — как растворимый витамин С.

Я ожидал, что в голове затуманится — но зелье правды работало совершенно иначе, чем его земные, не волшебные аналоги.

— Семь вопросов… — пробормотал Татишев. — Так-так, семь вопросов…

Я просто взял и начал говорить правду. Опцию врать у меня отключили совсем — ровно на семь ответов.

Но дело же в том, что я и раньше не врал!

Я просто чуть более развернуто изложил графу ту же историю: удар током, беспамятство, бежим по крышам. Почему побежал? — так ведь страшно, ваше сиятельство, прямо в меня стреляли! Зачем в Зоотерику вернулся — потому что меня Фома вызвонил! Искали они меня! Кто в итоге сумку забрал? — так неизвестно же! Ведать не ведаю! Я думал, что киборги! Есть ли у меня сговор с кем-то из Зоотерики — никак нет! Ну кроме того, что Зеул и Селена полагают, будто я нарочно указал пустое место. Про эти их интриги я честно Татищеву выложил.

Следователем граф оказался не ахти каким и дыр в моем рассказе не обнаружил. Но, по крайней мере, уверился в моей относительной лояльности. Как и раньше — если бы я еще помнил это “раньше”...

— Значит, Поликарп, дело ты провалил по глупости, а не по злому умыслу, — процедил Татищев, глядя на меня. — Допустим. Но наказание ты всё равно заслужил, и еще какое. А еще плюсуем цену того штрафа, который я заплатил за разгром в театре. Итого твой перед Татищевыми кабальный долг вырос на пятьсот тысяч. Плюс полагается порка.

— Может, без порки? — спросил я. — Понимаю, конечно, что крепостной. Но, честное слово, со мной другие способы мотивации лучше работают. Лучше будет стратегия вин-вин. Как в Америке говорят.

Татищев аж поперхнулся минералкой — и еще раз на меня внимательно посмотрел.

— Ты давно слово “мотивация” выучил? — спросил он. — И не в Америке, а на Авалоне. Странный ты какой-то стал, Поликарп.

— Я тут просто подумал, — заявил я, судорожно подыскивая формулировки, — вот о чем. Вот я крепостной. Ладно. Это значит, я должен выполнять ваши распоряжения в обмен на… эм… В обмен на содержание.

Насколько я помнил, на Земле в Российской империи крепостные крестьяне жили своим хозяйством, зато на барской земле. Но это явно не мой случай. Я-то скорее холоп! Но живу вовсе не при дворе у графа — а в Зоотерике курьером “работаю”, шпионя там на Татишева. Короче, всё сложно!

Татищев усложнять не захотел, хмыкнул:

— Ну?

— И еще у меня долг тридцать миллионов.

— Тридцать три.

— Точно, тридцать три. Однако, ваше сиятельство, — я хотел обратиться к Татищеву по имени-отчеству, однако неожиданно понял, что не знаю, как его зовут. — Как же я могу вернуть эти деньги? Ведь у меня нету своего хозяйства. А в Зоотерике я являюсь проводником ваших же интересов. Нелогично выходит, вам так не кажется? Несправедливо. Даже в теории.

Брови Татищева, явно “оформленные” в барбершопе, полезли на лоб.

— Что-о?! Ты мне ключевую операцию сорвал — а сам говоришь, “несправедливо”, мол, служишь? Ты в своем уме, Поликарп?! Карла-и-Марлу мне еще процитируй!

Но я гнул свою линию.

— Я же сейчас про мотивацию речь веду — не про юридические моменты. Смотрите, ваше сиятельство: мотивации нет, и как я в итоге плохо сработал, а? Толку вам от такого крепостного? Одни проблемы. Вряд ли их решит порка. А вот если бы я понимал, что, доставляя сумку, погашаю собственный долг — я бы иначе был мотивирован. Правда же?

Татищев глядел на меня, как на обезьяну, которая вдруг показала посетителю зоопарка неприличный жест. Любопытное поведение, конечно. Но поощрять не стоит. Или?..

— Значит, ты предлагаешь… — медленно проговорил он.

— Предлагаю договор. Важная для вас — и для всех! — сумка пропала. Я вам ее возвращаю. Если справлюсь — вы меня вознаграждаете. Не просто — молодец, Пол, хозяйский приказ выполнил! — а предметно. Деньгами.

— И сколько, — спросил Татищев и глаз у него, кажется, слегка дернулся, — по-твоему, стоит такая услуга?

— Тридцать миллионов.

Говорить “тридцать три” я стал, чтобы его не взорвать. Ну то есть, наверное, всё равно взорвется. Но делаю, что могу. А три миллиона где-нибудь как-нибудь намучу, если вдруг граф поведется на мое предложение.

Татищев откинулся в кресле.

— Преинтереснейше, — пробормотал он и взглядом уперся куда-то мне за спину.

Я медленно, вполоборота повернулся и скосил глаз.

Там на стене висела еще одна картина, на которой опять был изображен Иван Грозный и какой-то мужик. Мужик с абсолютно невозмутимым лицом вручал царю свиток — несмотря на то, что острие царского посоха упиралось ему в ступню и текла кровь.

Так себе картина для столовой, честно говоря.

— А ты понимаешь, — спросил Татищев, — какая это дерзость?

Я неожиданно осознал, что прижал уши — давно уже, с начала нашей беседы. Попытался расслабить — не получилось. Ладно, не до ушей сейчас.

— Дерзость, ваше сиятельство, была бы, если бы я эту сумку спрятал и сейчас пытался вас обмануть. Но вы меня испытали зельем правды — не так это. Я просто веду разговор о мотивации кабальных сотрудников в условиях современного крепостничества.

Татищев медленно, с хрустом смял еще одну бутылочку из-под минералки. “Манго-маракуйя”.

— А ты знаешь, что в сумке? — спросил он. — Неделю назад у тебя было предположение, — он усмехнулся, — что там будет находиться могущественный артефакт. Уточнял у меня, не окажешься ли ты проклят. Я тебе велел не заглядывать.

— А я и не заглядывал, — сказал я, — но предположение имею. Не артефакт. Вот вы, ваше сиятельство, упомянули Карла… э… и Марлу? Верно? А я, знаете ли, предположил бы, что в сумке некие бумаги. Владение которыми означает право собственности на средства производства. Или переход этого права из одних рук в другие. Угадал?

Татищев аж немного подскочил и облился остатками “манго-маракуйи”.

— Открывал всё-таки? — прорычал он.

— Не открывал, — я честно помотал головой. — Но эту сумку, ее же к нотариусу везли, а не в бюро магических артефактов. К обычному земскому нотариусу. Вот я и предполагаю…

— Предположения в пасть поглубже засунь, — перебил меня Татищев, — а пасть завали. Мне нужна эта сумка! Ну а что касается твоей эскапады… Карла-и-Марлу он знает, ишь… Будет так.

В его черных глазах разгорелся огонь.

— Я твое прошение о награде удовлетворю. Иначе говоря, доставишь мне эти бумаги — прощу тридцать миллионов! Будешь почти свободным, считай. Сейчас заключим дополнительное условие к контракту.

Он ткнул в планшет и навел его камеру на меня.

— Удостоверяю обещание… Нестор, ты здесь?

— Здесь, — неожиданно отозвался густой бас из-под потолка. — Формирую дополнение к контракту господина Шурикова, отправляю в госреестр крепостных контрактов. Видео прилагаю.

— Еще одну детальку добавь, — оскалился граф, — вот какую: если рекомый господин Шуриков, он же холоп Поликашка, не выполнит мое задание за три дня…

Он с кривой ухмылкой поглядел на картину на стене, потом на меня.

— Будет мною казнен.

— Сделано, — равнодушно отозвался из-под потолка Нестор, видимо искин.

Татищев упруго поднялся, поглядел в окно. Стояла глухая ночь.

— Вот и порешили. Теперь спать пойду, пора уже. А ты сядь, пожри, наконец.

И он вышел.

Глава 9. Любопытное слово “постмодерновый”

Вторник. Утро

Ночевал я в специальной комнате — “людской” — куда направил меня искин Нестор. Славно, что я оказался в имении ночью — и что ночью всем тут заправлял искин! Ему было наплевать на мои дурацкие вопросы, точнее, на сам их факт. А вот если бы мы с Татищевым не засиделись и я попал в руки той бабки-домоправительницы с красными волосами — о-о, моя амнезия не осталась бы незамеченной. Бабуля бы выпытала не только, кто я такой, но и всю историю Земли.

А так я выспался в настоящей кровати — на втором ярусе, потому что на первом спал здоровенный мужик, похожий на кузнеца, — рано утром почистил клыки щеткой из отельного набора (они в изобилии валялись в предбаннике), нагреб из холодильника для прислуги всякой снеди, вскочил на чужой велосипед и был таков. Робопсы отнеслись к моему исчезновению безо всякого интереса — очевидно, считали своим. Хм, двусмысленно получилось…

По деревне кукарекали петухи, а сама она в свете утра выглядела еще более благополучной и ухоженной, нежели в ночи. В палисадниках красовались цветы, перед домами зеленели газончики. По дороге гордый мальчик в кепке вёл при помощи пульта здоровенного сельскохозяйственного робота, похожего на сороконожку. Я с опасением объехал их по дуге.

Когда выехал на дорогу, ведущую к сервитуту, та мгновенно стала хуже. Как говорится, “хозяина нет”, эх. А может, и не надо? Вот у меня, к сожалению, он имелся.

Еще валяясь на кровати для прислуги, под храп “кузнеца”, я прикинул самые разные варианты сегодняшних действий.

Побег. Сдаться на милость одних парней. Сдаться на милость других.

Ничего из этого мне не нравилось. По всему выходило, что беглого крепостного найдут сразу же, “залечь на дно” в сервитуте не выйдет, здесь вам не Запорожская Сечь. А если и выйдет, будет только хуже. Долг мой перед Зоотерикой вырастет до небес — личный долг причем, не “хозяйский”.

В общем, я принял решение продолжать идти по главному квесту — не дергаться и искать сумку.

И, кстати, велосипед дяде Жене вернуть, не быть тварью. Потому что так правильно.

***

На дверях театра висела табличка “Тихо! Идет РЕПЕТИЦИЯ!!!”, написанная от руки. Никакая репетиция, конечно, не шла, потому что вчера был тяжелый день, а рано вставать актеры в принципе не приучены. И было заперто. Поэтому сперва я отправился в фотоателье.

Тут тоже еще не толпились клиенты, но кхазадка отперла заведение спозаранку. А увидев меня, она зарычала грозно: “Что-о? Опять?!!” — и сунула руку под стол.

Честно, я бы поставил на то, что у нее там дробовик, а не тревожная кнопка. Хотя кнопка, я точно знал, тоже имелась.

Поэтому я поднял руки и заявил:

— Уважаемая Роза Фердинандовна! Я пришел с извинениями. — Имя-отчество гномихи я заранее подглядел на сайте заведения, это было несложно.

— “Извините” не отделаешься! — рявкнула та. — Мне вчера дружок твой, Тубус, финансовую компенсацию обещал! Где?

— Тубус сейчас в милиции, — смиренно пояснил я, и вообще все участники вчерашних беспорядков там. Мои извинения — личные.

С этими словами я вручил гномихе букет полевых цветов и конфеты в вазе. Цветы я надрал по дороге, а вот конфеты вчера прицельно насыпал себе в карман с хозяйского стола. И вазочку спер, потому что коробки не было.

А кто готов меня осудить, пускай сначала сам выслушает приговор о смертной казни — хоть и с вариантами.

— А ты отчего на воле? — осведомилась кхазадка, подняв бровь.

— А я крепостной, меня уже граф наказал.

— Непохож ты на поротого…

— С порки-то я соскочил. Но если кое-чего не выполню, то казнят через три дня.

На это мое заявление Роза Фердинандовна гулко и сочувственно кашлянула, и захрустела “Карнавальной маской”.

— Ни в жисть не поверю, будто тебя так совесть замучила, что ты ни свет ни заря явился сюда конфетами меня угощать, — а сама цапнула вторую, и всё-таки нажала кнопку под столом. Оттуда зашумел чайник.

— А я и не к вам явился. Я в театр хочу устроиться. Однако и перед вами счел своим долгом загладить вину.

Вот на этом месте гномиха поразилась. Она подняла вторую бровь тоже, вытащила из шкафчика свою кружку, а передо мной безапелляционно поставила первую попавшуюся с витрины. На кружке был принт “Приказ не твоих собачьих дел”. Извлекла из-под стола чайник и блюдце с чайными пакетиками.

— Ну, рассказывай, — велела Роза Фердинандовна, явно с некоторым усилием возвращая брови на место.

Я начал рассказывать — про то, как с детства мечтал стать актером и даже хотел поступать в театральное училище, но что-то не задалось.

Кхазадка явно не поверила ни одному моему слову, но и “колоть” не стала. Только глядела тяжелым взглядом и молчала.

— В театре им всю ихнюю аппаратуру мой муж настраивал, — сказала она наконец. — Это самое дорогое, что в том театре вообще имеется. А ты им дискошар, подлец, вчера грохнул. Тебя надо веником гнать, а не в труппу брать. От вашей сервитутской братии одни беды!

Мудрая гномская женщина, несомненно, была права. Но у меня были собственные причины считать, что в трудоустройстве режиссер театра мне не откажет.

— Ну вы мне, Роза Фердинандовна, всё-таки расскажите, что там у них театре творится? — спросил я и, кажется, сделал умильную морду. — Вы же наверняка про соседей всё знаете.

Дама вздохнула:

— Да уж наградил соседями Эру Илюватар, те еще голодранцы… Ни в коридоре линолеум заменить, ни на лестнице лампочку. Хоть бы бумагу в туалет однажды купили! Творческие люди! Зато орут так, что голова болит…

За пятнадцать минут я узнал о независимом театре “Воздух” довольно много, после чего откланялся и направился всё же будить дядю Женю.

***

Позднее утро того же вторника

— А я знал, что ты мне велосипед обратно подгонишь, — без предисловий заявил экс-Клавдий, открывая дверь.

Я вытащил из рюкзака и водрузил на стол бутылку с яркой этикеткой, которую тоже прихватил с татищевского стола.

— А я знал, что ты мне презент подгонишь, — прокомментировал дядя Женя.

— Да ты у нас прямо пророк, — хмыкнул я, наблюдая, как он немедленно откупорил “презент”. — Дальше что я сделаю?

— Станешь меня расспрашивать, не находили ли в театре чего интересного, — объявил дядя Женя. — Опричники всю ночь расспрашивали!

— А вот и не угадал, — хмыкнул я, про себя закончив: “Нашли бы — все б уже знали”. — Я вообще про другое хочу спросить.

— Ну?

Я ткнул пальцем в самый яркий из плакатов, висевших на стенах.

— Ты, дядя Женя, вот тут играешь?

На манеже изображены были всё те же: мужчины в бюджетных античных тогах с золочеными венками на волосах, и барышни в зеленом полиэтилене, в гирляндах из искусственных цветов и в сандалиях на высокой шнуровке, изображающие фей. Одной из них явно была Офелия, которая на качелях сидела под потолком — рядом с еще живым дискошаром. У парня, стоящего в центре, тога была золотая, а еще ему прифотошопили ослиную голову.

Надпись на плакате гласила: “Пирам и Фисба. Премьера”.

— Играю, — махнул рукой дядя Женя, — а куда деваться? Там все играют.

— А какую роль?

— Стену!

— Уважаемо. А вот это кто? — я ткнул пальцем в актера в центре плаката.

Вообще говоря, я был уверен на девяносто процентов, но мало ли…

— Это наш Славка, — охотно рассказал мне вахтер, — он вчера…

Тут на крыльце послышался шум, и я, подмигнув дяде Жене, шагнул за ширму в уголке, он же молниеносно спрятал куда-то татищевскую бутылку.

Ворвался Фортинбрас. Это был красноносый экспрессивный мужик под сорок, причем надета на нем оказалась та же футболка с номером 14.

— Изяслав, ты же не меня подставляешь, — орал в мобильник, — ты всю труппу подставляешь! Где я возьму дублера? Ты ведь прекрасно, прекрасно знаешь, что его нету!!! Ну подумаешь, гипс! Какая рука, левая? Что? Правая? Да и черт с ним, пусть правая! Без правой сыграешь! Что? Иммобизация? Что? В лоб тебя лягнул, сотрясение? Ну и ладно, подумаешь, сотрясение! На тебе ослиная голова буде… Изяслав! Да черт тебя дери! …Отключился!

Он опустил руку с телефоном и нехорошим взглядом посмотрел на дядю Женю.

— Евгений Вагрантович! Текст Основы хорошо помнишь?

— Какой основы? — спросил дядя Женя.

— Тьфу ты! Ткача Основы! Из премьерного спектакля, который послезавтра!

— Я Стена, — скромно заметил дядя Женя. — Я вам уже два раза Клавдия заменял, где гонорар, э?

А я, в свою очередь, вышел из стены — то есть из-за ширмы, — и твердо сказал:

— Я знаю текст роли.

— Ты! — ахнул Фортинбрас, он же режиссер театра “Воздух” Роман Загоруевич: мне рассказали о нем кхазадка и местная Сеть, но кхазадка — больше.

— Я.

— Но вас всех арестовали вчера! — обличительно заявил режиссер и покосился на мобильный в руке.

— А я крепостной Татищева, — объяснил я, — поэтому меня наказал хозяин. И прислал сюда в качестве компенсации за дискошар. Чтобы я сыграл у вас.

Загоруевич тяжело задышал. Мое второе (нет, третье!) появление в театре пришлось ему явно не по нутру. Но у них тут был кризис, вчера запрограммированный Тубусом, который лягнул в лоб принца Датского; а я мог выручить. Кроме того, моя легенда была почти правдивой и льстила самолюбию режиссера.

— И откуда ты знаешь текст? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Играл раньше в крепостном театре.

На самом деле, пьесу я помнил неплохо, текст по диагонали освежил, валяясь в кровати, а еще полагал, что в театре “Воздух” большую роль играет импровизация.

Загоруевич потер залысину и быстро, цепко меня осмотрел.

— Ладно! — воскликнул он. — Пьеса наша — “Прежалостная комедия и весьма жестокая кончина Пирама и Фисбы”!

У меня в голове щелкнуло.

— Превосходная штучка, уверяю я вас, и весьма превеселая! Ну, добрейший господин режиссер, теперь вызови всех актеров по списку. Граждане, стройтесь в ряд! — и я подтянул к себе обалдевшего дядю Женю.

Конечно, полного текста роли, предназначавшейся бедолаге Гамлету, я не знал. Но начало помнил!

— Неплохо, неплохо… — пробормотал Загоруевич и обежал меня кругом, рассматривая голову. — А ты понимаешь, что у нас неклассическая постановка Шекспира? Концептуальная!

— Безусловно, — твердо ответил я. — Судя по афише, вы заменили название “Сон в летнюю ночь” на название пьесы в пьесе — “Пирам и Фисба”. У Шекспира простолюдины ставят ее для аристократов. Отсюда делаю вывод, Роман Григорьевич, что вы вынесли именно эту, отчасти абсурдную, не существующую вне “материнского” текста пьесу на первый план. Тем самым инвертировав, переструктурировав текст и, выходит, предложив постмодерновое прочтение Шекспира на новый лад. Концептуально!

Загоруевич закашлялся, нос его еще больше покраснел.

— Любопытное слово “постмодерновый”, — пробормотал он. — Надо запомнить.

Я не стал огорчать режиссера, что он с этим слегка запоздал, и кивнул.

— Что там с головой осла? — рявкнул Загоруевич, повернувшись к дяде Жене. — Готова?

— Да куда! Петрович жалуется, что у него макулатуры для папье-маше нету, и вы ему совсем денег не даете. Ничего он не сделал.

— Ну и ладушки! — радостно воскликнул Загоруевич. — Не надо ослиную голову! Не надо папье-маше! У нас будет ткач Основа с настоящей собачьей головой, а не ослиной! Вот как!

— Так у него, — заметил дядя Женя, — это самое… У него же в начале и в конце пьесы человеческая голова должна быть.

— Не проблема! — вскричал режиссер. — Даже лучше! Заменим… гм-гм… Заменим пакетом или бумажной коробкой с огромным смайлом — вот что! Это будет указывать, что только в звериной, в зачарованной своей ипостаси герой жив по-настоящему! Концептуально! Свежо!

— Глубоко, — признал я, хотя идея казалась мне фигней собачьей, как, видимо, и всё творчество этого Фортинбраса.

В этот миг снова звякнул колокольчик — и вошла Офелия, а сразу за ней, кажется, Горацио.

— Привет, — сказал я, а уши непроизвольно стали торчком. Ну или почти!

Наконец я нормально разглядел барышню, с которой вел беседы на ночной сцене. Ей было лет двадцать пять, волнистые темно-русые волосы ниже плеч, тонкие брови и зеленые глазища. Симпатичная! Лицо было чересчур решительным для Офелии, но в самый раз для актрисы, играющей главную роль уже во втором по счету спектакле.

— Знакомьтесь, — буркнул Фортинбрас, — Анастасия! Исполнительница роли Титании! С ней будешь играть лав стори, между прочим! Настя, это наш новый ткач Основа!

— Дайте-ка угадаю, — сказал я режиссеру, — вы будете Обероном?

— И еще Тезеем, — подтвердил тот, а потом рявкнул на Настю-Офелию и Горацио: — Ну чего вы застыли как истуканы? Славик лежит в больнице! Этот вот, — он махнул в мою сторону, — будет за него! Отрабатывать ущерб и вообще. Меняем концепт, главный герой теперь будет не с ослиной головой, а этот… кинокефал.

— Пёсиголовец, — протянул Горацио, протягивая мне влажную ладошку. Это был подвижный чернявый паренек в куцей джинсовке и красной кепке. — Меня звать Виталик.

— Гав, — не выпуская руки, сказал я, и он дернулся. — Предпочитаю имя Пол.

А Загоруевич завопил:

— Та-ак! Все в зал! Начинаем репетиции! Послезавтра премьера! А у нас исполнитель главной роли сменился! Я вас как сидоровых коз гонять буду — тебя, мутант, особенно! Весь день! Вперед! В зал!

И мы пошли в зал.

***

Вторник. Ближе к обеду

— Хватит уже меня нюхать, мутант! — возмутилась Катюха, белобрысая коренастая барышня, играющая роли красотки Гермии и одновременно — плотника Краша. — У тебя нос мокрый! И усы вообще-то торчат!

— Это вибриссы, — сказал я.

— Фу-у!

— Нет-нет, всё отлично! — заорал Загоруевич из зрительного зала. — Дальше, дальше!

— Вызови всех актеров по списку, любезный друг Пигва! — рявкнул я реплику своего персонажа. — Граждане! Стройтесь в ряд!

Актеры торопливо выстроились в линейку.

— Френсис Дудка, кузнечный подмастерье! Исполняю роль Фисбы! — выкрикнула Настя.

— Доходяга Робин, портной, — мрачно сказал Виталик-Горацио. Играю Человека-на-Луне.

— Плотник Краш, — процедила Катюха, и добавила шепотом: — Не нюхай!

— Отлично, — выкрикнул Загоруевич, — продолжаем! Настя, не забывай: ты на слове “дудка” каждый раз выпускаешь клуб пара! Каждый раз! А ты, Пол, выпрями спину! Каблуками прямо стучи, топочи по сцене — зачем мы тебе сапоги выдали? Вполоборота к зрителю, не спиной! И нюхай, нюхай каждого из них, чтобы зритель видел! Дальше!

— Играю Льва, — информировала зрителей Катюха.

Я обернулся в зрительный зал, нашел взглядом Загоруевича.

— Давайте я вам и Льва сыграю, — сказал я как можно более плотоядно и издал горловое рычание.

Микрофон, прикрепленный к гортани, дал звук в колонки — и я сам удивился тому, как жутковато вышло.

— Отлично! — заорал режиссер. — Дальше?..

Виталик шагнул из строя вперед.

— Если он станет так рычать, глядя на герцога, — предсказал он, — нас всех перевешают.

— Неплохо, но надо усилить, — отметил из зала Загоруевич. — В следующий раз говори: “нас всех, слышите, всех перевешают”, акцент на “всех”, добавь истерики, понял? Или, может, “перевешают” заменить на “на кол пересажают”? Сатира!

— Понял, — так же мрачно сказал Виталик, — а когда перекур?

— Цыц! — рявкнул Загоруевич. — Дальше! Пол, твоя реплика!

— Для герцога и его супруги, — сказал я хрипло, — я сумею рычать нежным голосом. Безопасно. Seyf spays. Дайте мне роль Льва.

— О-о, нет, дружище Основа! — выкрикнул Питер Пигва, он же Семён, два раза поступал в Москве в театральное. — Ты в этой пьесе Пирам! Твоя задача — выдавать базу, Основа.

— Тогда продолжим, — прорычал я и двинулся вдоль строя, всех обнюхивая.

Загоруевич в первом ряду радовался, как ребенок в цирке.

Коллег я обнюхивал не просто так, а потому что прислушался к себе. И осознал вдруг, что мой нюх… ну да, это теперь инструмент. Я еще не очень хорошо понимал, как именно его применять. Но были идеи! И вот я воспользовался тем, что в самом начале спектакля, оказывается, мой персонаж всех выстраивает и проводит перекличку. Господину режиссеру это так понравилось, что он решил обнюхивание оставить. Прости, Катюха! Кстати, пахнет от тебя ничего так — сдобой и свежим кофе. А вот от Виталика тянет чем-то таким… невкусным…

Глава 10. Поторопись, наш срок уж на исходе

Вторник. Обед

— Перекур! — взмолился Виталик, едва перекличка закончилась. — Перерыв! Обед!

И, не снимая стрекозиных крыльев (помимо Доходяги Робина, он играл эльфа Пака), умчался на балкончик.

Я тоже предпринял попытку смыться — мне нужно было исследовать помещение. Но все прошлые несколько раз меня останавливал Загоруевич, который, сопя, начинал путано излагать мне суть своего режиссерского метода (спойлер: никакого метода не было).

В этот раз я твердо заявил режиссеру, что мне нужна пауза — и ускользнул за кулисы, чтобы оттуда проникнуть к пожарному ящику. Но у прохода за сценический задник стояла Настя-Офелия, она же Титания из теперешней пьесы. Тоже с крылышками и в короне.

— Уборная в другой стороне, — обвинительно сказала она, ткнув в мою сторону волшебной палочкой, — курилка тоже.

— А я не курю, — сказал я, — у меня обоняние тонкое. А курильщики плохо пахнут.

— Ты зачем снова сюда явился? — спросила Настя, — сдвигая точеные брови, когда я заинтересовано потянул носом в ее сторону.

— Ну ты же слышала! Меня граф прислал долг отрабатывать.

— Вранье. Это ты Ромочке нашему заливай, он тщеславный. А я уверена, что Татищеву наплевать и на независимый театр, и на какой-либо ущерб для нас, — она гневно вздернула подбородок, словно дело касалось ее лично.

— Ну не хочешь — не верь! — развел я руками. — Оставайся в независимом мнении! Можно, я пройду?

— Нельзя! — отрезала актриса. — Пока правду не скажешь. Вчера ты заявлял, будто ищешь какую-то вещь. Выходит, не нашел?

Я проклял свой болтливый язык. Но вчера вечером мне еще не пришло в голову устроиться в театр.

— Я метафорически говорил, — сообщил ей я.

— В смысле?

— В переносном. Про то, что я вещь искал. На самом деле я ищу, кто меня поймет и полюбит. Как думаешь, найду здесь? — и я снова сделал попытку протиснуться к пожарному ящику.

— Ты мозги мне не пудри, а? — прошипела Настя. — Что, если я расскажу всем про твои поиски?

— Думаешь, поможет? — я преданно заглянул ей в глаза.

Зеленые! Духи — сирень, ну это я давно понял.

Настя хотела сказать что-то ядовитое, но в это время из зала Загоруевич заревел:

— Репетируем сцену: Оберон и Титания! Анастасия!!! Ты где?! Сюда, срочно!

— Здесь! — гавкнул я, и, пока Настя делала возмущенное лицо, ловко вытолкнул ее из-за кулис на сцену.

Мельком успел заметить, что Роман Григорьевич водрузил на лысину ветвистые оленьи рога — Оберон, стало быть.

И скользнул к ящику.

Со сцены доносилось: “Как, это ты, ревнивец Оберон?” — а я опять торопливо, но тщательно исследовал ящик. В этот раз — запахи.

Базовые — песок, дерево, их мы отсеиваем. Фоновый — запах пыли. Его убираем тоже. И…

В ящике совершенно точно был заперт еще один аромат, прекрасно мне знакомый. Запах сирени! И еще какой-то малоприятный, который потек от песка, когда я пошевелил кучу. Как будто технический… Или растительный? Нет, им, пожалуй, можно пренебречь. А вот сирень — улика!

Как и пачка дешевых папирос в руке некурящей актрисы.

Они нужны были для другого — чтобы сбить меня со следа. Настя хотела высыпать табак в ящик, вот что!

***

Когда я вернулся в зал, Загоруевич уже снял рога (на одном, кстати, висела кепка — концептуально!) — и опять занял режиссерское кресло в середине первого ряда.

— Опа-опа! Явился! — закричал он, завидев меня. — Работаем! Давайте-ка, новая сцена: Титания просыпается и видит Основу, к которому загорается страстью, потому что Пак наложил на нее заклятие! Лишние, прочь, за кулисы! Пол, твой выход!

Настя, которая уже была тут, свирепо на меня поглядела. Помимо нее, на сцене остались Виталик и несколько фей. Я поднялся по ступенькам, стал с краю.

Виталик-Пак подошел, держа в руке пульверизатор.

— Я, кароч, сперва тебя заколдовываю, потом ее — пока вы спите, — сказал он. — Вот так буду делать!

Состроив в сторону Загоруевича озорную гримасу, он пару раз прыснул в меня водой. От Виталика чем-то пахло… но всё я не мог понять, чем.

Он на цыпочках перебежал сцену и точно так же побрызгал в Настю на другом краю. На пульверизаторе было написано “Фея вашего комфорта” — наверное, тоже концепт.

— Что увидишь, как проснешься — всей душой тем увлечешься! — пропищал Виталик и спрыгнул в зрительный зал, потому что его роль тут закончилась.

— Выход Основы, ну, ну! — рявкнул режиссер, и я — а что осталось делать? — вышел на середину сцены, под софит.

— Теперь Титания! Просыпайся!

— О, что за ангел пробудил меня среди цветов? — произнесла Настя.

Взгляд ее не особо смягчился.

— Халтура! — тут же завопил Загоруевич. — Анастасия, ты о чем сейчас думаешь, о кредитах, что ли? Ну-ка, профессиональнее! Перед тобою любовь всей твоей жизни! Прекрасный…

— Пёсиголовец, — подсказал Виталик режиссеру сбоку; доберусь — выпишу леща.

Настя сконцентрировалась, затем напустила на лицо восторженное изумление.

— О, что за ангел пробудил меня среди цветов? — сказала она другим, грудным голосом, так что Виталик тихонько присвистнул.

— Отлично! — заревел Загоруевич. — Иди к нему! Со свитой… Нет, свита пускай остается с краю! Встречаетесь в центре сцены!

Эльфийская массовка из трех барышень — одну из которых, кстати, представили мне как Элеонору Борисовну, и ей было сильно за сорок, — осталась, пуская вослед Титании мыльные пузыри, у кулисы.

Настя царственно подошла ко мне.

— Молю тебя, прекрасный смертный, спой мне! — звучно выкрикнула она.

Я вскинул голову к потолку и завыл. В глазах Насти отобразилось страдание, на лицах фей из свиты Титании — радость, что они не стоят рядом.

— Гениально! — заявил Загоруевич. — Куда лучше, чем те частушки от Изяслава! Дальше, дальше! Титания? Вырази свой восторг! Возьми его за руку! Девочки?..

— Королева в восхищении! — отрепетированно зашептали феи из угла.

— Чарующий твой голос слух пленяет; образ — взор, — заявила Титания.

И, поскольку Загоруевич после первых нескольких сцен распорядился отключить микрофоны “чтобы не привыкали к костылям”, краешком губ прошептала:

— Кстати, это неправда!

Феечки из угла что-то запели, софит высветил нас столбом, потек тяжелый дым. Зазвучала органная музыка.

— Где сумка? — спросил я у девушки.

— Какая сумка?

— Ты отлично знаешь, какая!!!

— Ничего я не знаю!

— Настя, смотри Полу прямо в глаза! — завыл Загоруевич, перекрывая орган. — Руки на плечи положи! В глаза смотри, говорю?

— Где сумка? — нежно произнес я, глядя в зеленые глаза девушки.

А та по жесту режиссера томно выкрикнула:

— Пора признать, что я люблю тебя?!

И тут же добавила шепотом:

— Не люблю! В смысле, не знаю! Понятия не имею, о чем ты!

— Влюбиться в пса — безумная идея! — прорычал я, хватая ее за руки. — А впрочем, может в том и суть любви? (Ты понятия не имеешь, куда лезешь! Отдай сумку!)

— (Не в том!) Конечно, в том! — заявила Настя. — Повелеваю: Горчичное Зерно, Горошек, Паутинка — все ко мне!

Феечки подбежали к нам, изображая порхание.

— Вот господин ваш — вы ему служите, — повелела Настя, с некоторым трудом отдирая мои руки. — Его немедля в танце закружите! Чтобы уйти отсюда он не мог!

И она ринулась за кулисы, крикнув Загоруевичу:

— Я на перерыв!

Я собирался было за ней, но Роман Григорьевич замахал руками:

— Нет-нет-нет! Не теряем темп. Сразу: плотник Основа и три феи! Короткая сцена! Поехали!

— Служить я вам готова, меня зовут Горчичное Зерно, — плотоядно произнесла Элеонора Борисовна и сама ухватила меня за руки, становясь в танцевальную позицию.

Грянул вальс.

Когда я отбился от трех фей и Загоруевича, и тот переключился на других персонажей (“Скормить бы труп его собачьей своре! — О, сам ты пёс, собака!!! Горе! Горе!” — доносилось со сцены), я бросился искать Настю.

Только вот ее нигде не было.

Сбежала из театра? Ну нет. Загоруевич перед началом репетиции запер все выходы, ключи положил себе в карман и торжественно провозгласил, что сегодня все здесь до поздней ночи. Да и аромата сирени близ запертых выходов не было. Настя где-то внутри. И она что-то знает про сумку — в этом я был уверен.

А еще она ходила к пустому ящику — это я тоже вычислил по запаху. Покуда я с феями танцевал. Значит… Значит…

От размышлений меня отвлек Виталик.

— Ну ты прям герой-любовник, пёсиголовец! — крикнул он с балкончика в конце коридора, по которому я рыскал.

Я остановился. В голове что-то вертелось.

Широким шагом пошел к Виталику на балкон.

— Эй-эй, Пол! Ты чего? Слышь, братюня!!! — тот почуял неладное.

— Какое непристойное слово — “любовник”. Скажи лучше: “любитель”, — хрипло произнес я, тоже шагнув на балкончик. — Вот ты явно любитель кое-чего, Виталик. По запаху чувствую.

— Чё началось-то? — воскликнул он.

Балкончик этот выходил и не на главную улицу, и не в тот общий дворик, где наблюдать за происходящим могла Роза Фердинандовна. Напротив была глухая стена, брандмауэр. Хорошо.

— Любитель кое-чего, что ты прятал в пожарном ящике, — улыбнулся я. — Прятал, а потом достал. Но нашел там не только свою заначку. И взял не только своё. Верно?

Глазки Виталика забегали, и он сделал попытку прорваться мимо меня с балкона, с силой меня толкнув.

Хрен там.

Рефлексы у этого тела были отличные, и силы прилично! — я перехватил тощие грабли Виталика, погасил импульс, и, в свою очередь, толкнул его к перильцам, свесив наружу.

Тут был третий этаж, но третий этаж бывших заводских помещений — высоких. Виталик заверещал.

— Веселый дух, ночной бродяга шалый! — заорал я ему в ухо. — Что? Не смешно? Бывает, тетке, чопорной и строгой, трехногим табуретом покажусь! Она присела — бах! И на полу!

— Пусти-и! — завопил Виталик.

— Отдай сумку!

— Не знаю я, что за сумка…

Я наклонил его посильнее, перильца затрещали, пластиковые эльфийские крылышки — тоже. Зеленая шапка Доброго Малого Робина канула вниз.

— Поторопись: наш срок уж на исходе!

Уже взошла Аврора в небесах,

Ее завидев, духи впопыхах

Летят на кладбище!

А грешники, чье вечное жилище

Дорог распутье иль речное дно —

Туда вернулись уж давным-давно! — я подпустил в голос немного воя.

— Всё, всё! — воскликнул незадачливый актер. — Я всё отдам, блин, пусти! Пол, дружище!

Я рывком поставил его на ноги и оглянулся на коридор: там как раз появился дядя Женя.

— Вы чем тут заняты? — поразился он. — Пол, тебя Ромчик требует! Твоя сцена!

— Репетируем, — сказал я и прошептал: — Где сумка, говори?

— В бутафорской, в лошади, — признался Виталик. — А чё, она дорогая? Может, мне Зоотерика хоть соточку забашляет, а? За хранение и за моральный ущерб?

— А ты трынди меньше, — посоветовал я, похлопал его по плечу и покинул балкон.

Отчего-то там, на балконе, снова пахло Наст… тьфу ты! Сиренью пахло! Галлюцинации у меня обонятельные, что ли?

***

Путь в бутафорскую — к той самой огромной лошади, что я видел! — пролегал мимо зрительного зала, и на этом пути меня сумел изловить Загоруевич, который как раз вовремя (нет, не вовремя!) выглянул в коридор.

— Ага-а! — возопил он, — вот ты где! А ну, срочно! У нас репетиция главной сцены — пьесы в пьесе!

Он затащил меня внутрь, и я увидел дядю Женю, стоящего под софитами в позе буквы Т, с раскинутыми руками. С рук свисали обои, популярные в 90-е — в виде кирпичной кладки, — а на обоях флюоресцентной краской были нанесены граффити.

— В спектакле этом решено так было, что Стену я сыграю, медник Рыло, — важно произнес дядя Женя.

Загоруевич вытолкал меня на сцену, я решил не сопротивляться, потому что с той стороны к Стене точно так же вытолкали Настю — теперь в роли юной девицы Фисбы.

— Перед вами двое влюбленных, которые будут переговариваться через щель в Стене, — объявила Катюха, которая прямо сейчас была Прологом. — Пирам болен любовной горячкой, он так надеется увидеть возлюбленную — и страшится, что она не пришла; в гневе пинает Стену…

Дядя Женя сделал большие глаза: не вздумай.

— О, Фисба, — заорал я, — вижу тебя, привет!

— Привет, Пирам, — откликнулась Настя, — ты придешь в полночь к фонтану?

— Приду, конечно!

— Ну и я приду: отлично, там и увидимся! — с этими словами она юркнула куда-то за кулисы.

— Стоять! — крикнул Загоруевич, — рано! Рано! Там в десять раз больше текста!

— Я ее догоню и верну! — зарычал я и тоже бросился прочь.

— Перерыв! — воскликнул Виталик.

Случился маленький хаос — и я, наконец, добрался до бутафорской.

В туловище лошади была распахнута дверца — сумки там не было.

Но и у Насти в руках сумки не было!

А сама Настя стояла в дверях другой, соседней с бутафорской комнатушки — которую я раньше видел только запертой.

Сейчас там было открыто и внутри горел свет.

— Нет-нет-нет! — завопила Настя и метнулась куда-то вглубь, я — за ней.

Сумка стояла там — на полу, раскрытая.

Перед сумкой на табурете сидел пожилой джентльмен в фартуке — видимо бутафор, — который доставал из сумки листы А4, умело рвал их на полоски и кидал в наполненный клеем тазик.

На верстаке перед джентльменом высился здоровенный макет, сделанный только наполовину. Однако в нем угадывались очертания ослиной головы.

— Дядя Петя, это не реквизит! — завопила девушка, хватая сумку и попутно пытаясь выдрать стопку бумаг из пальцев деда.

— Всё, что у меня в бутафорской без спросу лежит — всё реквизит! — невозмутимо ответил дядя Петя и бумага захрустела. — Ну или матерьял для реквизита.

— Да не нужна больше эта ослиная голова! Отмена!

— От Романа Григорьевича насчет отмены никаких распоряжений не поступало, — ответил дед. — А ну, не трожь сумку!

Ситуацию спасло только мое появление.

— А ты кто еще такой? — гаркнул бутафор и привстал; пользуясь этим, Настя вместе с сумкой отступила. — Что здесь делаешь?

— Спокойно, это наш новый актер, — в дверях уже стоял запыхавшийся Загоруевич. — Вы что тут устроили, оба? А? Марш на сцену!

— Я выйду на сцену только вместе вот с этим! — объявил я, и, шагнув к Насте, схватил сумку за ремень. — Это мое!

— Нет, мое! — заявила Настя. — Не пущу!

— Похоже на сумку Славика, которая вчера пропала, — сказал кто-то из коридора. — Может, опять милицию вызвать? Или полицию.

Загоруевич начал наливаться дурной кровью.

— Никакой милиции, — торопливо сказал я, и Настя закивала. — Мы согласны идти на сцену, прямо сейчас. Работаем! У нас послезавтра премьера! Все помнят?

— Вот именно! — рявкнул режиссер, — и поэтому мое последнее предупреждение всем! Работаем! Или…

Что “или”, он не озвучил, и мы с Настей бочком выбрались из мастерской. Загоруевич последовал за нами.

— Роман Григорьевич, — невозмутимо спросил его бутафор, — так ослиную голову делать? Тогда материал нужон.

— Голову не делать! — рявкнул тот. — Вместо этого нужна картонная коробка… Или стой… Пусть будет картонный экран, плакат с силуэтом человеческой головы. На палке. Эльфы будут его носить перед Полом, когда он обычного человека играет. Ну чтобы он нюхать смог! Нюхать — это находка!

— Экран на палке, конечно, можно, — кивнул дядя Петя. — Приступаю!

***

Вторник. Сразу после обеда

Мы стояли с Настей за сцене, опять репетируя главную сцену пьесы — диалог Пирама и Фисбы.

Стояли, оба держась за сумку, лежавшую под Стеной. Ну то есть висящую где-то на уровне пуза дяди Жени.

Загоруевич сначала разгневался, а потом ему показалось, что это концептуально, и теперь он подумывал так и оставить на премьере.

— Мои уста так часто целовали твою известку с глиной пополам! — громко продекларировала Настя, имея в виду щель в стене, и дядя Женя слегка приосанился.

А шепотом, еле слышно, сказала мне:

— Слушай, ну прости за вранье. То, что в сумке… Для меня это просто невероятный шанс. И вообще для всего сервитута важно!

— Я слышу голос! Дай, взгляну я в щелку, — рявкнул я, а потом прошептал дяде Жене в подмышку: — А для меня эта сумка вопрос жизни и смерти! Буквально!

Мы выдержали трагическую паузу.

— Давай пообщаемся нормально после репы, — сказала Настя. — О, ПИРАМ!

— Да я-то с самого начала был готов пообщаться. О, ФИСБА!!!

— И ничего толком не рассказал. Только шутки про пришельца с Земли.

— Так ведь ты сбежала!

— Потому что опричники нагрянули!

— Вы чё там шепчетесь? — не выдержал дядя Женя, — текст забыли?

И рявкнул:

— Любовников жестокая преграда, стою! И мне ничто не надо.

— Поцелуй же меня хоть так, через щель! — взвыла Настя.

А Загоруевич вскочил и крикнул:

— Анастасия, прекрасно, есть химия! Евгений Вагрантович! Вы, пожалуйста, без экспромтов! Балаган мы дозируем! Зато на фразе “поцелуй через щель”, я вам напоминаю, вы поворачиваете к зрителю надписью на боку: “Цензуре — нет”. Вот это суперважно!

Глава 11. Что было внутри

Среда. Ранним утром

Гостиничные комнаты в Зоотерике оказались сильно хуже “людских” у графа Татищева. И там, и там было похоже на хостел, но с разным количеством звездочек. И вообще.

У Татищева — этакий семейный хостел. Свежее белье, скатерти на столах, картины на стенах. В холодильнике — домашняя снедь, среди которой я еле нашел батончики из супермаркета (когда искал, что прихватить с собой).

В Зоотерике — хостел для мигрантов. Минимум удобств, грязновато, да и рожи все… необычные. Звериной башки больше ни у кого не имелось, зато всяких крыльев, лап и хвостов я наблюдал в избытке. В холодильниках тут обнаружились консервы, сильно напоминающие по виду и запаху корм для домашних животных. И батончики, ага. Но не те.

Батончики тут лежали протеиновые — на которых прямо было написано, что они сделаны из насекомых. Еще имелось синтетическое мясо в фабричной упаковке, брикетами.

Зато всё бесплатно! Койкоместо тоже было бесплатно — я просто пришел и меня пустили. Нет, перед этим я, конечно, выяснил, что есть специальные гостиничные комнаты для своих, и где они находятся. Но самому их существованию не удивился — у Зоотерики явно должны были быть и служебные квартиры для ребят посолиднее, и этакие вот общаги для “пешек” вроде меня.

Да, после длившейся целый день репетиции в театре “Воздух” я выбрал ночевать в сервитуте, в Зоотерике. Не в театре (хотя дядя Женя пустил бы поспать на диване), и, уж конечно, не в “господской” усадьбе, где ко мне могли бы возникнуть вопросы. Потому что день прошел — и чего я добился?

Добился я, получается, всего, что хотел от меня Татищев — нашел сумку с ценными бумагами, — но отдавать ему не спешил.

У меня еще целых два дня есть. Надо понять весь расклад! Потому что…

***

Вторник. Вечером

Наконец, этот день закончился.

Я и Настя сидели в фойе на диванчике, сумка стояла рядом. Дядя Женя заваривал чай, потому что я сорвал с непривычки голос — он мне обещал “особенный чай, актерский, с каплями”. Что ж, видимо, пришло время капель.

Актеры уже разошлись, и только Загоруевич где-то наверху ругался со стариком-бутафором.

Виталик смылся одним из первых, и хоть у меня были насчет этого некоторые сомнения, я решил не параноить. Не ноги же ему ломать, в самом деле? В конце концов, что там лежало в сумке, он так и не понял. Перепрятал ее просто на всякий случай.

— Кстати, Настя. Давай восстановим фабулу. Раз уж мы в театре. Смотри: получается, ты с самого начала знала, что я где-то в театре спрятал красную сумку? И нашла ее?

— Знала, — призналась девушка. — И нашла. Ну в смысле, я в окно видела, как ты полиции сумку Изяслава предъявил. Два и два сложить было несложно. И потом увидела, что твоя сумка в ящике. Пока прибирала сцену, всё думала — трогать ее вообще или нет? Но даже открыть вчера не успела — ты пришел! А взять — тем более. А сегодня смотрю — ее нету.

— Виталик прибрал, — хмыкнул я. — А как сегодня узнала, где искать?

— Слушай, ну ты когда его тряс, я на балконе этажом ниже стояла. Всё слышала.

Вот, блин, откуда, этот запах сирени и там оказался!

— Сразу метнулась в реквизиторскую, — продолжила Настя, — смотрю: мы все почти опоздали, Петрович уже эти бумаги рвет и в таз кидает, — она хихикнула.

— Да. Бумаги.

Я расстегнул молнию, достал самый верхний лист и внимательно рассмотрел.

Сервитут Великий

ПОГАСИТЕЛЬНЫЙ КУПОН

Номинал, серия, номер… “Купон является внутренним расчетно-платежным средством на территории сервитута Великий и не является таковым на остальных территориях Государства Российского”.

Некоторые из бумаг с оборота были подписаны — от руки. Разными людьми.

“Оплата за ликвидацию прорыва, июнь”

“Добыча ингр-в, 14 ходок”

“За поставку расх.мат-лов для перим-ра”

“Оплата аренды складского помещения №115 в буферной зоне”

“Гонорар артели Егор П., 3 кварт.”

Старик-бутафор успел изодрать примерно… Ну, примерно десятую часть этих самых купонов. Но сверху. Самые крупные номиналы лежали внизу.

— Вау, — сказала Настя, когда я вытащил покрупнее.

— Ага, вау, — откликнулся я. — Ваучер.

— Что?

— Ничего, забудь. Флэшбеки у меня.

Дядя Женя не обращал на сумку никакого внимания — он и на сцене не понял, что это такое. Вахтер довольно ворчал о том, что из-за этих ваших репетиций не успевает домой сходить, “у жены отметиться”, и будет здесь ночевать вторую ночь подряд. Но, кажется, его это положение дел устраивало.

Спустился Загоруевич.

— Петрович остается ночевать в бутафорской, — сообщил он, — Евгений Вагрантович, не вздумайте с ним опять!.. Ну вы поняли. Послезавтра премьера!

Дядя Женя старательно закивал и пробормотал что-то вроде “я разве не понимаю, после премьеры, потом”.

Режиссер покосился на сумку.

— Не знаю, что это, — сказал он, — и знать не хочу, но рассчитываю, что завтра этого в моем театре не будет. А еще я рассчитываю, что ты послезавтра будешь — а текст будешь знать лучше, чем сегодня.

— Так точно, — ответил я, встав с дивана. — Но, Роман Григорьевич, завтра я на репетиции быть не смогу, срочные дела…

— Завтра она и не планируется, — оборвал режиссер, — у меня правило: в день перед премьерой никаких репетиций. А вот послезавтра — помоги нам святой Генезий! Так что жду.

Мы пожали руки, и он удалился. Я подумал, что этот Загоруевич, кажется, неплохой мужик. Очевидно, ему частенько приходится полагаться в своих творческих планах на совершенно неконтролируемые элементы — вроде меня, например. Но он будто бы не унывает. Наверное, это близость сервитута так сказывается.

Сумку я, разумеется, планировал из театра увезти. Сегодня.

Но сначала я обещал выслушать Настю.

— Как будто пришло время поговорить начистоту, — сказал я, когда за режиссером закрылась дверь.

Девушка вздохнула. Еще раз взглянула мне прямо в глаза — серьезно.

— Если начистоту, то у меня тоже большие долги. Жаль, что я эту сумку сразу не спёрла! Все мои проблемы бы решились. Сейчас летела бы куда-нибудь… на Мальдивы.

— Никуда бы ты не летела, — возразил я, — у тебя премьера послезавтра. Тебе совесть бы не позволила улететь. А эти бумаги тебя бы под монастырь подвели. Их всё равно бы забрали бы при первой попытке сбыть. Это же не наличка.

— Да уж разобралась бы как-нибудь, — сверкнула глазами Настя, — без всяких там блохастых!

Потом вздохнула и добавила:

— Но тебе нужнее, забирай. Если тебя иначе Татищев казнит…

Сам по себе факт чьей-то возможной казни здесь никому странным не казался. Удивительно! Я на Земле не ценил.

Потом мы некоторое время обсуждали, что это за бумаги и зачем они графу. Что с ними можно сделать.

— Да понятно, что, — хрипло сказала Настя, пересчитывая листы в стопке. — Кризис! Это же… Это… Капец, я никогда столько купонов не видела! То есть, я, конечно, не финансист. Но если представить, что кто-то предъявил сервитуту кучу всех этих обязательств разом… Ну, это будет коллапс. Эти купоны, наверно, несколько месяцев собирались. Или лет.

— А по ним прямо сразу нужно платить? — спросил я.

— Ну-у… Да. Внутри сервитута. Конечно, надо платить. Хотя вот смотри, тут написано мелким шрифтом…

На всех купонах значилось: “Обязательства по погашению данных купонов могут быть временно приостановлены в случае наступления чрезвычайных обстоятельств, связанных с активностью аномалии”.

— Но Инцидентов у нас давно не было, — сказала Настя.

…Я увез сумку из театра — и сам оттуда уехал, петляя на дядиженином велике по полузаброшенным территориям то ли земщины, то ли сервитута. В конечном итоге вырулил в сервитут — в Зоотерику.

Перед этим, правда, заехал еще кое-куда. Надо было.

***

Среда. Утром, до завтрака

В Зоотерике, разумеется, ко мне тоже возникли вопросы. На самом деле, возникли они еще утром, когда я, выполняя свое обещание, позвонил Фоке.

— Значит, хозяин три дня тебе дал? — пробулькал начальник транспортного цеха. — Худо, худо… Но, знаешь, Шурик… Может, теперь и к лучшему, если эту сумку вообще никто не найдет, а? Моргот с ней!

Я аж закашлялся.

— Вы что же, Фока Андреевич, предлагаете мне ее не искать и быть казненным?

— Ну зачем же казненным? — воскликнул Фока, — мне от тебя казненного, знаешь, проку тоже немного. Можно ведь просто… пропасть. Наша организация поспособствует, чтобы, знаешь… чтобы концы в воду.

— Я, пожалуй, всё-таки поищу, — сказал я.

Тогда, утром у меня уже был четкий план, как устроиться в театр.

— Ну поищи-поищи, — согласился Фока. — Главное, в курсе держи, понял?

— Ну я же вам звоню. Фока Андреевич, у меня есть личный вопрос.

— Что? — недовольно булькнул Фока. — Снова насчет сестры? Я тебе вчера…

— Нет, насчет Тубуса.

Что там у меня за сестра и где она вообще находится, и в каком состоянии — это мне, несомненно, предстоит выяснить. Потом. Если я выживу на этой невероятной Тверди, которая с самого первого мига схватила меня за грудки и трясет, куда-то тащит.

Но в тот самый первый миг рядом со мной оказался совершенно конкретный парень по имени Тубус. Который, по всему видать, Пола считал своим другом. Несколько раз спас меня (не того, ранешнего Пола, а меня!) от того, чтобы поймать пулю. Не бросил, когда я стоял и тупил. Ну и потом совершил, на минуточку, нападение на представителя власти, чтобы я мог… э… доставить эту чертову сумку куда-то. Я, кстати, пока не справился.

Короче, по крайней мере спросить о судьбе козлоногого я был обязан.

— Ну а что Тубус, — пробормотал Фока, — к нему-то как раз никаких претензий, всё сделал как надо! Теперь… Ну… Посидит…

Кажется, он хотел добавить “за всех за нас”.

— А Бараш, например? — надавил я.

— Бараш, Топырь и эта, как ее, Лисса — отпущены под залог, — информировал меня Фока. — Похлопотали мы за них. Тубус… с ним такой договоренности не было. Знал, на что шел, когда контракт подписывал.

Ну понятно. Руководство Зоотерики подсуетилось насчет своих подручных, а рядовой, так сказать, состав должен принимать на себя все грехи. Что в корпорации, что в мафии — везде одно и то же. Богатые богатеют, бедные беднеют — правы были Карл-и-Марла. (Кстати, я заянгелил и выяснил, что на Тверди это и в самом деле были два разных человека — Карл Лейхенберг и Марла Маццакани. Впрочем, Лейхенберг был кхазад).

— Фока Андреич, — произнес я, — а если я лично вас попрошу — похлопотать еще и насчет Тубуса?

Фока хмыкнул, булькнул. Наверно, хотел навесить на меня ответный долг, но вспомнил, что мы и так в странной ситуации.

— Ты приходи в офис, — сказал он, — там и потолкуем. А то, понимаешь, крепостной он! Крепостной там или нет — а работаешь на нас. Или нет.

— Так точно, Фока Андреич, — сказал я смиренно, потому что с этой сентенцией было трудно спорить. — В таком вот аксепте.

И вот я явился туда, где сидели большие боссы.

***

Среда. Ближе к обеду

Когда я поднялся на верхний этаж и по ковровой дорожке пошел к кабинету Фоки, немедля открылась другая дверь, высунулся Топырь, который шевелил ушами, и прошипел:

— Пол! Зайди.

Я зашел.

— Респект, что меня из машины вытащил, — заявил Топырь и легонько, по дружески двинул меня кулаком в солнечное сплетение.

Блин, я про это забыл уже, столько всего случилось.

— Сочтемся.

— Конечно, сочтемся, — с некоторой угрозой подтвердил он. — Зеул тебя хочет видеть.

Мы находились в предбаннике кабинета Зеула, и Топырь тотчас впихнул меня во внутреннюю дверь.

Рептилоид сидел, задрав ноги в лаковых штиблетах на стол, сверху ему на макушку светила розовая ультрафиолетовая лампа, по двум сторонам от стола стояли кадки с декоративными деревцами. Деревца были разных форм, но одинаково безупречны.

— Скажи, что принес мне сведения, где спрятана сумка, — ровным голосом сказал он.

Я покачал головой:

— Нет.

— Тогда что? Зачем явился сюда — вместо поисков?

— Фока приказал, — ответил ему правду я, и в этот момент, нервно подергивая хвостом, в кабинет быстро вошла еще и Селена.

— Ты! — тявкнула она.

Честное слово, “тявкнула” — наилучшее описание.

— Пришел, потому что я ваш, Зеул, — продолжил я. — Повязан и должен. Я и со связи не пропадал — честно звонил Фоке. Правда, я еще крепостной. Поэтому и с Татищевым пришлось пообщаться.

Селена фыркнула.

— Фока, значит, приказал? А ко мне ты явиться не планировал? Или вот к Зеулу?

Я медленно, точно ступая по офигенно толькому льду, проговорил:

— Тут такое дело… Давайте я буду честен. Вы оба мне предлагали утаить местонахождение сумки от всех — и сказать лишь вам. Так и было! Но я бы не смог ничего скрыть ни от Топыря, ни от Лиссы. Они оба видели. Сумку и вправду кто-то успел забрать.

Лисица фыркнула, Зеул зашипел негромко — и оба уставились друг на друга, а потом на меня.

Я опустил глаза в пол и прижал уши.

— Каков наглец, — сказала Селена, — ну каков наглец! Рассчитываешь, что нам обоим будет неловко друг перед другом распорядиться о твоем наказании?!

А Зеул спросил:

— И Фока тоже тебя об подобном просил?

— Нет.

Они снова переглянулись.

— Фока сказал, что граф знает про бумаги? Хочет их получить? — требовательно спросила лисица.

— Знает, — подтвердил я, — и хочет. Он меня зельем правды поил. Я сказал ему, что добуду.

Лисица зарычала сквозь зубы, ее хвост стукнул по стене.

— Да ты совсем страх потерял, кобель!

— Селена, не нужно сцен в моем в кабинете, — сказал Зеул. — Парень выбрал говорить правду, сейчас это для всех удобно и максимально ускоряет коммуникации. Хорошо. А мы… Мы же были прекрасно осведомлены, что Пол тут у нас собирает сведения для Татищева. Было бы странно, если б это было не так. Мы всегда этот момент… учитывали.

— Плохо учитывали, выходит! — окрысилась Селена.

Зеул пожал плечами.

— Наверное. Расскажи-ка нам, Пол, как ты ищешь сумку?

— Фока сказал, ее не надо особо искать, — сказал я. — “Не найдется — и к лучшему”. Я приехал что-то там сделать, чтобы Фока за Тубуса поручился. Чтобы того тоже выпустили.

Лисица и рептилоид снова переглянулись.

— Чтобы никому не досталась, — задумчиво сказала Селена. — Ни нам, ни графу, ни Формации. Может, он и прав?

— Ага, — саркастически отозвался рептилоид, — и чтобы мы не задавали вопросов “как это твой отдел потерял такой ценный груз, Фока”. Нет уж. Но ладно, вернемся к нашей собаке. Верно ли говорит Фока, Татищев тебе на поиски три дня дал? И казнить грозится?

— Это правда, — сказал я. — Осталось уже два, впрочем.

— Правда… — прошипел Зеул. — Действительно, правда…

Он щелкнул каким-то тумблером на пульте, встроенном в стол, и я вдруг понял, что всё это время не только Зеул сидел под розовым светом, но и на меня было направлено несколько белых лучей. Сейчас они погасли. Смолкло тихое гудение.

— Правда, — сказал рептилоид Селене. — Зрачки, пульс, тембр голоса — не врет.

— Я сама чую, — фыркнула лисица. — Но, может, недоговаривает?

— Ну и спроси тогда о чем-то сама! — прошипел Зеул раздраженно, а лисица померяла раздраженным взглядом меня.

— Ой, всё! У меня вообще другие задачи, научные. Иди к Фоке, юноша. И кстати. Ты ведь, надеюсь, не уповаешь на графскую милость? В смысле, что он помилует? А спрятаться можно будет только у нас. Ну если, конечно, ты не намерен сестру бросить. Поэтому… после всех визитов к Фоке — доложиться мне! Вечером. Решу, что с тобой делать.

— Решим, — поправил Зеул. — Доложиться нам.

И они в третий раз уставились друг на друга — яростно.

Я выскользнул из кабинета. Черт побери… Еще и детектор лжи! Вышло страшновато. Это не “Сон в летнюю ночь”, где всё перепуталось, это уже какой-то “Слуга трех господ”. Где я выезжаю только на общей неразберихе. И еще на том факте, что меня скоро хотят казнить. Людям, которых хотят казнить, оказывается, другие не задают много вопросов.

Проходя мимо когтеточки, я с трудом удержался от желания ее пнуть. Вместо этого выпил несколько стаканов воды из кулера и пошел к Фоке.

Глава 12. Шпала, Кирпич и чо хотел вообще, а?

По прежнему в среду перед обедом

Фока пил кисель. Да, ни чаем, ни кофе эта тягучая черная бурда точно не была. Окна снова стояли заштореными, увлажнители выдыхали пар.

— Насчет Тубуса я позвоню, — начал Фока, — но есть одно дельце. Простое.

И паскудно так улыбнулся.

— Слушаю, — вздохнул я.

— Я понимаю, конечно, что у нас беготня насчет той миссии, — продолжил он вкрадчиво, — но надо же и рутинные дела делать. Организация должна деньги зарабатывать. Если бы Тубус был, я как раз бы его туда и послал. А его нету — тебя шлю. Так что всё честно.

— Угу.

— Надо, чтобы один человечек съехал с одного места, — сказал Фока. — Не имея к нам никаких претензий. Возьмешь Кирпича и Шпалу, двоих хватит. Наведите там беспорядок, пошумите. В крайнем случае, можно сказать, что сожжете всё. На самом деле, ничего жечь не надо, знаю я вас! …Но, если что, человечек семейный. Жена, дочь. Ну ты понял! Вот тебе… краткие сведения. Для солидности.

Он положил на стол листок А4, на котором было крупным кеглем напечатано всего несколько предложений. Очень краткие сведения!

Велико было искушение плюнуть — возможно, как раз на листок? — зарядить Фоке по роже и уйти. Но это было бы глупо… сейчас.

Я взял листок и бегло его просмотрел.

— Автосервис, — сказал я. — Владелец: Сергей Темляков. Так?

— Да, мутят там какой-то бизнес в гаражах, — отмахнулся Фока, — неважно. Твоя задача — так сделать, чтобы завтра их там не было. Уговорить, понимаешь? А еще — у этого самого Сергея есть бумага на тот гараж. Может быть, она там же хранится, он часто и ночует в автосервисе. А может, спрятана где-то, дома в земщине. Тогда пусть принесет. Если надо, съездите с ним, куда скажет, но бумагу добудьте.

Опять бумага. С одной стороны, у них тут киборги разгуливают, биотехнологии фантастические. С другой — бумаги… Госуслуг, что ли, не имеется на этой Тверди?

— И что, одной этой бумаги нам хватит? — спросил я. — Если на него записан гараж — это в каком-нибудь электронном реестре указано. Ну или в архиве.

— То ведь земщина, — отмахнулся Фока, — самый край ихней территории. В земщине всё на бумаге. Короче, реестры, Шурик, не твоя забота!.. А вообще, какой-то ты сильно умный стал? Вот и Селена заметила, — и Фока с подозрением на меня уставился.

Я пожал плечами.

— Тебе главное, — наставил на меня толстый палец он, — чтобы Темляков шум не захотел поднимать. А то, понимаешь ли, ветеран… Может выйти, как его, резонанс.

— Что за ветеран? — спросил я хмуро.

— Так с Балканской войны! Инвалид, — Фома хихикнул. — Поэтому Кирпича со Шпалой тебе точно хватит! Всё, Шурик, топай! Просил дела — вот тебе дело. Тубус твой сам из изолятора не выпрыгнет. Вечером жду на доклад! Лично!

— Доклад будет, — мрачно пообещал я.

И, прихватив листок, вышел.

***

На Балканской войне военнослужащие Государства Российского сражались с упырями. Именно так было написано в Сети.

Только минут через пять я понял, что упыри имелись в виду настоящие. То есть, вот, на Тверди существовали магия и существовали вампиры. И они, стало быть, некоторым образом пришли к власти в государстве под названием Балканская Федерация… И вот началась война… Сражались там, в основном, конечно, люди с людьми. Маги и эти самые упыри выполняли — с разных сторон — роли… э… живого оружия массового поражения? Одновременно с офицерскими обязанностями, потому что упыри на Балканах считались некой высшей кастой, ну а маги-аристократы вроде Татищева — были элитой у нас… Уф.

Я закрыл вкладки: ладно. Разбираться еще во всем этом и разбираться: в сортах магов и упырей. Но вот что я понял сейчас: Балканская война шла к концу, обещая закончиться победой наших, и бойцы начинали понемногу возвращаться с фронта. Обычные мужики, не маги. К себе домой: кто в земщину, кто в опричнину, кто в сервитут. И в сервитуте — у нас, как минимум — имелись весьма ушлые ребятки, готовые помогать ветеранам. Потому что Формация, например, делала крутые протезы. А Зоотерика специализировалась на биологических имплантах.

Только вот обе этих конторы были такими, с которыми связываться не посоветуешь. Пришьют палец — откусят руку. Это я уже понял.

Судя по распечатке, которую вручил мне Фока, Сергей Темляков — уже после демобилизации, по личному желанию — проходил в Зоотерике дорогостоящую программу реабилитации, за которую остался должен. Никаких документов не прилагалось, просто запись на бумажке. Ее предлагалось использовать как повод, чтобы забрать у мужика гараж. Беспредел и подстава! Но я принял решение сделать вид, будто играю в эту игру. Чтобы лучше понять, как и какие Зоотерика дела обстряпывает. И тогда уже совершить свой ход.

И да — ввязываясь сначала в аферу с сумкой, а потом в эту, я четко понимал, что жутко рискую собственной шкурой. Лезу в воду, не зная броду. Вспрыгиваю на крышу вагона, чтобы в темном туннеле прыгать по поезду. И тому подобные метафоры.

Но… Со мной ведь настоящее чудо произошло. Я умер, однако не умер. Переселился.

И после этого меня закрутил и потащил водоворот событий: погоня! спектакль! опасные игры с аристократами и мафиозными боссами!

Это было круто. И останавливаться я не собирался. Если с тобой произошло чудо — надо соответствовать. Ловить волну, так сказать!

И вот, бывший рерайтер и якобы журналист, потом временно безработный, потом безработный совсем, потом курьер-самозанятый; разведен, детей нет, никому нахрен не нужен, неудачник с желтой коробкой! — я решил здесь дать газа на полную.

Ну а угроза, что меня убьют, или там казнят… “Что, в первый раз?” — как говорил висельник на той картинке.

С этими мыслями я зашел в тренажерный зал. Потому что Шпалу и Кирпича нужно было искать именно тут.

***

Зал раскинулся под парковкой — огромный. Это было что-то такое среднее между корпоративным фитнесом-залом для велнес-баланса и бандитской качалкой из 90-х. Зеркал куча — но мутные. Покрытие хорошее, новое — однако кое-где в резине застряла шелуха от семечек. А вон там за колонной — это… ринг. И двое мутантов по-братски лупят друг друга.

А может, и не мутанты. Явно выраженных модификаций я не увидел: просто крепкий такой, накачанный парень — и против него тип постарше, долговязый и какой-то нескладный, в черном костюме.

— Ху! — выдохнул качок и пробил долговязому двоечку: правой по голове и левой в корпус. — Ха!

Вроде бы и технично, и резко — а вроде бы и не положено так сильно “на выдохе” работать? Будто каждый удар — последний. А впрочем, я ни фига в этом не разбираюсь.

Длинный, дергаясь, принял оба удара и, мне показалось, поплыл, качнулся вперед. Здоровяку тоже так показалось — не отступая, он облапил соперника для решающего броска. А длинный, у которого голова лежала на груди крепыша, неожиданно распрямился — как-то всем собой сразу.

Я точно услыхал хруст — когда длинный врезал здоровому затылком в подбородок.

— Булик чо, капу себе не засунул? — сочувственно спросил у меня какой-то зритель у ринга.

— Засунул, — хрипло ответил ему другой, — я видал.

— Тогда чё?

— Чо-чо… Не надо было лезть против Шпалы, вот чо. У того жопа, спина и шея со вставками. Обратный головой — это его коронка, на. А Бублику челюсть делать — новый кредит. Он так не поднимется.

— Ну, вот тебе Шпала, — администратор зала, очень похожий на хомяка, ткнул пальцем в долговязого. — Решай с ним. А Кирпич… его там ищи, — он махнул рукой в неопределенном направлении. — У меня дел много, понял?

И торопливо удалился.

Я встретил длинного сразу за канатами.

— Задание от Фоки, — сказал я после кивка, — ты, я и Кирпич. Едем через полчаса.

— Ты, что ли, за старшего?! — театрально изумился Шпала, надвинувшись на меня всем корпусом и нависнув.

Я почувствовал, как уши прижались, а верхняя губа дернулась.

— Да! Фока назначил, — рыкнул я, не отступая. — Через полчаса на парковке. — Ты принял?

— Сильно громко-то не рычи, щеняра, — сказал Шпала, — а то голосок сорвешь. Назначили его, ха!

Он резко дернул рукой, а потом плавно пригладил волосы. Шпала, кажется, был лысоват — поэтому длинные пряди с виска зачесывал на макушку. Красавчик.

Интересно, они с Полом были знакомы? Кажется, да — но не очень-то ладили.

Препираться и играть в гляделки я не хотел, поэтому просто улыбнулся Шпале в лицо во все сорок два зуба (теперь у меня было столько).

Тот моргнул.

— Вот и славно, — подытожил я и направился за Кирпичом.

***

Второй бандит обнаружился рядом с кулером. Тут же была стойка с батончиками из насекомых и стояли банки разноцветными пилюлями-капсулами. Будто конфеты в супермаркете на развес. Впрочем, одна из секций была с металлической дверцей и закрыта на ключ.

Кирпич же ел бутерброд с колбасой.

— Хочешь? — предложил мне он.

На первый взгляд Кирпич выглядел обычным лысым и бородатым качком с руками-базуками, довольно-таки добродушным.

На второй становилось понятно, что руки у него какие-то не такие — там не обычные мышцы бугрятся, а еще что-то.

— Как хочешь. А ты кто? — благожелательно спросил Кирпич.

…Ага, вот как.

— Я Пол. Я от Фомы. Есть задание на троих: ты, я, Шпала. Я за старшего. Выезжаем через двадцать минут, расклад в машине дам.

— Ладно, — пожал широченными, но угловатыми плечами Кирпич и облизал крошки с пальцев. — Чо брать? Холодняк, огнестрел?

Простые у них тут нравы, неиспорченные.

— Бери, к чему душа лежит, — сказал я.

— О, это я люблю, когда так, — обрадовался Кирпич.

***

Администратор спортзала по совместительству оказался диспетчером подобных выездов.

— Там Раду возьмешь на парковке, — сказал он. — В самый раз для вас будет. Только не Головастика, понял? Бери мокрый асфальт, ту, у которой фары нету.

И он положил передо мной ключ, похожий на домофонный.

— Это всё? — спросил я.

— А чего еще? Фока Андреич меня набрал, сказал, вас трое едет. Дать тачку.

— А ты где-то вообще отмечаешь, что мы… ну, на дело поехали?

Диспетчер буркнул что-то неразборчивое про “меньше потом к делу подошьют”.

Ла-а-адно… я от него отстал.

Но, отойдя на пару шагов, вернулся.

— А оружие где мне взять? Где арсенал?

Хомяк снова проворчал невнятное, вытащил из под стойки мясницкий тесак и положил на стойку.

— Серьезно? — спросил я. — Это подойдет, знаешь, чтобы ребят на улице пугать. Которые рекламные листовки раздают. А у нас там другие ребята… оттуда.

Ворчание. В этот раз передо мной лег потертый ПМ — пистолет Миронова. Может, тот самый, с которым Пол вёз в сумке купоны.

— Ветераны, говорю, автосервис держат, — сказал я хомяку. — Теперь намек ясен?

— Да что ты ко мне прицепился! — вызверился администратор. — Проверь багажник, в Раде татарин должен валяться. По регламенту.

Я вздохнул:

— Яс-сно, пулемета ты нам не дашь. Хорошо. Посмотрим, что там за татарин валяется...

Цапнул со стойки мирон и пошел на парковку.

Найти тачку с разбитой фарой, цвета “грязный асфальт” оказалось не так уж просто.

Потому что это была самая убитая тачка, стоявшая в самом дальнем углу! На заднем стекле прямо по грязи было написано: “Формация — ссать”.

Кирпич уже был здесь и что-то жевал.

— Я поведу, ага? — смирно спросил он.

— Ага.

Я сам, во-первых, не знал, куда ехать, а только адрес. Во-вторых, электромобили эти местные… У них, может, кардинально отличается управление? Ну а “в-третьих”, как я минуту назад выяснил, значения не имело, потому что в Государстве Российском для управления транспортным средством права не требовались: сел и поехал. Однако и штрафы были лютые.

— Багажник проверял? — поинтересовался я.

— Проверял, я своё туда положил. А еще там татарин. Живой вроде.

— Да блин, — пробормотал я под нос и полез сам проверять багажник.

***

Шпала, конечно же, опоздал минут на десять. Что я ему немедленно и поставил на вид.

— Слышь, ты, щеняра, — прохрипел Шпала, — ты чё-то в край оборзел! Ты чё, думаешь, если Фока тебе задание выдал, ты типа теперь поднялся? Пшли в спарринг! Я тебе нос твой собачий в жопу засуну…

Я сел в машину — назад, — аккуратно захлопнул дверь. Потом опустил стекло и сказал Шпале:

— Щас кинулся с тобой кувыркаться, ага. Лезь в тачку! Или я звоню Фоке и прошу дать другого бойца. Честно, мне похрен. Не западло позвонить. И Фока, поверь, трубу возьмёт.

Шпала тоже с руганью распахнул дверцу, плюхнулся на переднее сиденье. Я тут же приставил к его затылку ствол мирона.

— Ты чо, э!!! — заорал Шпала, и Кирпич тоже повернул ко мне рожу с круглыми глазами.

— Спокуха, — ласково сказал я, — палить не планирую. Это чтобы ты, Шпала, меня послушал без резких движений. Ты же, наверное, хотел сделать резкое движение? На кресле назад отъехать. Так вот, не надо. У меня тут ножичек. Одним концом в пол упирается, другим — в переднее. Будешь ерзать — жопу себе пропорешь. У тебя там какое-то укрепление, я понял. Но будто бы проверять твою жопу на крепость сейчас — плохая идея?

— Ноги вырву! Вставлю спички! — заорал Шпала и рванул переднюю дверцу, чтобы выскочить — и потом меня вытащить, — но я нажал секундой раньше на кнопочку, и заблокировал ему открывание.

Хрустнула ручка передней дверцы, да в самой дверце тоже что-то хрустнуло.

— Машину не ломай, э, — флегматично сказал Кирпич.

Я дернул затвор, чтобы тот снова угомонился.

— Так вот, палить не планирую. Но могу. Мне, Шпала, на тебя и твои метания насрать, понял? Меня Татищев послезавтра казнить обещал. Слышали об этом? Клык даю, это правда. Я единственное, чего хочу — чтобы Фока Тубуса выдернул на волю. И он обещал, если мы вот это дело сделаем.

— Тубус пацан нормальный, — подтвердил Кирпич, и тачка плавно тронулась с места. — Надо его выдергивать.

— Выдергиватели… — пробормотал Шпала. — С дела я не соскакиваю. Помогу вам. Потом поговорим, ска… если жив будешь.

Последняя фраза, конечно, предназначалась мне. Но сиденьем он меня зажимать не стал, перестраховался. И нервно поправил прическу.

Мы выехали с парковки, вокруг замелькали приземистые старинные здания сервитута. Шпала потребовал брифинг по диспозиции.

— Автосервис там, — объяснил я. — Нужно, чтобы его хозяин освободил помещение и бумагу, подтверждающую его право собственности, нам отдал.

— Основание? — спросил Кирпич.

Вел он, кстати, отлично: мягко, уверенно.

— Вроде как он у нас реабилитацию проходил, должен.

— А, ясно. Но всё равно как-то сильно круто выходит, не? Выкинуть — это ладно, но чтобы еще сам бумагу отдал…

— Девок его прижмем — увидишь, как запоет, — отозвался Шпала. — Чадолюбие, понимаешь, очень развито у таких типов!

Я про себя отметил, что не говорил ничего ни Шпале, ни Кирпичу про семью этого ветерана. Однако промолчал.

***

Среда. Где-то после обеда

— Медленно мимо них сначала проедь, понял? — распорядился Шпала.

Он моментально, едва я ослабил хватку, присвоил лидерские полномочия.

— Мимо ворот, чтобы мы внутрь посмотрели. Просто проедь, ну, на расслабоне. Музон выруби!

Музон мы раздавали всю дорогу: в ушатанной тачке обнаружилась аудиосистема, достойная дома культуры. Треки, правда, были не в моем вкусе.

Кирпич послушался, и Рада прошелестела мимо ворот автосервиса, уж так сильно необходимого Фоке.

Я пригляделся. Ну, автосервис и есть.

Синие облупленные ворота, рядом с вывеской — от руки нарисованный гаечный ключ. Нарисован ровно! Прейскурант в пластиковой папке, приколоченной к рейке — кажется, тоже написан от руки. В старой покрышке у правой воротины растет бурьян. Внутри виден двор, вымощенный плиточкой, и эстакада. Двор и гараж — здоровенные. Ангар целый, а не гараж!

— Останови за углом, — сказал я, прерывая указания Шпалы. — Вы посидите в машине. Я один пойду.

Кирпич и Шпала переглянулись.

— С чего это вдруг? — спросил Шпала.

— Потому что Фока просил тихо всё сделать, — ответил я. — И я сделаю тихо.

— Слышь, зяблик, — протянул Шпала.

Но я рыкнул:

— Ша! Знаешь, что Кирпич с собой взял? В багажнике?

— Что ты взял, Кирпич? — спросил он.

— Огнемёт, — радостно ответил наш водитель.

Шпала поразился: “Ты вообще нормальный, Кирпич?”, я подвел итог:

— Поэтому я иду один. Всё нормально будет.

Шпала, ошарашенный новостью про огнемёт, тихо моргал, Кирпичу было всё до фени, поэтому я вышел из тачки и двинулся к синим воротам. Поглядим, что там за товарищ Сухов.

За воротами, помимо эстакады, обнаружилась древняя тачка со ржавым шильдиком “Солонец”, стоящая на кирпичах, верстак под навесом и пластиковый зеленый таз, выполняющий функции собачьей лежанки. Там лежала дворняжка, которая, завидев меня, радостно завиляла хвостом.

Гараж был открыт: ворота распахнуты, а тяжелая рольставня, висящая над входом внутри — поднята.

А еще там, внутри, было трое.

Глава 13. Не, пёсиков я люблю!

Среда. Всё ещё после обеда

Один обитатель ангара — мужик средних лет, с металлической рукой, копался в машине со снятым капотом, стоящей в центре. Хотя двигатель тачки висел тут же на цепной тали, на парне были надеты перчатки. В том числе и на железной руке.

Второй, постарше, в расстегнутом до пуза комбезе, с рукавами, завязанными на поясе, сидел на диване в углу и пил чай. Чайник, воткнутый в длинный удлинитель, гудел перед ним на козлах. Над диваном висел полинявший флаг Государства Российского, а рядом — календарь с полуголой эльфийкой.

Третий мужик, судя по голосу, находился в другом углу — за ширмой из мятого профлиста. Кроме голоса — молодого, — оттуда еще раздавался скрежет.

От груды канистр с надписью “Электролит” доносился кисловатый запах, а на стене над канистрами висел бараний череп с рогами, которому в рот была вставлена лампочка. Откуда-то бормотало радио.

— А я говорю — самим надо в кучу собираться, никто нам не… — говорил мужик с кружкой, но увидел меня и прервался, сказав: — Ну, здрасьте.

— Добрый день, — протянул и второй, в перчатках, и шагнул от машины вбок. — Чем можем помочь?

— Ну-у, я из Зоотерики, — сказал я, — по мне, наверное, видно?

За ширмой перестало скрежетать, и в тишине раздался громкий щелчок чайника, который вскипел.

— То есть с первого раза непонятно было, да? — рявкнул парень, явившийся из-за ширмы. — И со второго, да?

На этом была грязная майка и штаны военного кроя, оливковые. В руке он сжимал монтировку.

— Ладно, объясним в третий раз! Если словами не понимаете! — крикнул он и с монтировкой в руках кинулся на меня.

Я стоял спокойно, поэтому тот, что с железной рукой, перехватил оливкового на полпути:

— Тихо, Петя. Дай человеку сказать перед тем, как мы ему объяснять будем.

Он кивнул мне:

— Из Зоотерики, и чего хотел? Ну? Вам уже дважды сказали: никаких сделок. Я ничего вам не должен.

Я вздохнул. Медленно показал пустые руки — хотя и так держал их на виду. И вполголоса проговорил:

— Ну, вообще-то меня и еще двоих прислали с приказом вас отсюда вышвырнуть. Но лично мне этот приказ не нравится. У меня к вам другое предложение.

Услыхав про “приказ” и “вышвырнуть”, оливковый взвыл и опять попытался ринуться, но железнорукий его удержал:

— Да угомонись ты, Пётр! Я человека выслушать хочу. Этот хоть не орет с порога, как те двое.

— А кто у вас тут был? — полюбопытствовал я. — Ну, чтобы мне понимать расклад.

— В первый раз был баран один, — выплюнул оливковый.

Я покосился на череп с лампочкой, поднял ухо.

— Ага, ему не понравилось, — кивнул мужик в перчатках. — А второй раз приходили двое — один длинный, а второй бородатый, с руками как у гориллы.

Я поднял второе ухо, покосившись на его железную руку — и он, усмехнувшись, помотал головой:

— Не, с настоящими.

— И мы им уже сказали… — зарычал парень в военных штанах, но я перебил его.

— У меня, парни, хотите верьте, а хотите нет, свой интерес. С вами сейчас бодаться у меня никакого желания нету. Вернусь к начальству — скажу, что поговорил. А дальше уже вы сами. Кстати… это ты — Сергей?

— Я, — подтвердил Железная Рука, но руки, конечно, не протянул. — Допустим. Тогда вопрос: какого хрена тебе, господин мутант, от нас надо? Ври своему, — он сплюнул, — командованию, что хочешь. А мы здесь будем свою работу делать.

— Хочу понять, что творится, — честно ответил я, — нюансы выяснить. Есть у меня чуйка, что дело мутное.

— Чуйку в задницу себе засунь! — завопил Оливковая Майка, там самым до некоторой степени повторив предложение Шпалы.

Блин, да что же все грубые-то такие.

— Вали отсюда, — сказал и Сергей Железная Рука Темляков. — Я так понял, сказать тебе нечего? Вот и мне нечего тебе разъяснять. Говорю коротко, как и тем: никакой госпоже Тихомировой эта земля не достанется.

“Тихомирова” — вот откуда я эту фамилию знаю?

Я хотел сказать что-то еще, но в следующий момент произошло сразу несколько событий.

Во-первых, снаружи раздался истерический лай, а потом грохот выстрела и скулеж.

Во-вторых, Сергей повалился куда-то за машину — и Оливковую Майку повалил тоже.

В-третьих, в дверях объявился Шпала, и в руке у него был пистолет-пулемет.

— Все легли, на хрен! — рявкнул он, поводя стволом в разные стороны. — И ты, Пол, тоже… на пол!

— На хрен — это значит на пузо? — осведомился третий обитатель гаража с дивана.

Он всё это время так и сидел с кружкой — и, кажется, даже заварил свежий чай, невзирая на наши разборки.

— Я, с твоего позволения, воздержусь, — продолжил этот дядька. — Нога у меня, понимаешь…

Он водрузил правую ногу на козлы, где стоял чайник, и стало видно, что это протез. Причем не навороченный, а самый примитивный, дешманский.

Шпала несколько раз моргнул, затем дважды загладил челку направо.

— Сидеть! Не вставать! А ты на пол, собака сутулая, кому сказано! И руки на затылок!

— Шпала, — произнес я максимально убедительно, не двигаясь. — Ну какого лешего? Где Кирпич?

— Такого, что нет тебе веры, Пол! Ты с ними договориться пытался!

— Всё правильно, договориться, — пожал плечами я. — И даже почти получилось, — пока ты не влетел.

— Брешешь, сука! — заорал Шпала. — Бумагу о собственности добыл?

— Да вон она, на столе лежит, — сказал я.

Не знаю, почему я об этом соврал именно в этот момент. Просто чтобы сбить Шпалу с толку.

И тот купился.

Снова моргнул, вытаращился на дальний верстак. Там действительно лежал лист А4, неуместный в данных обстоятельствах. Издалека он был очень похож на официальный документ.

— Видишь, — сказал я. — Дело сделано. Пушку опусти.

— А, — сказал Шпала. — Ну, если сделано. Если так.

К верстаку ему было идти неудобно, потому что тогда он потерял бы кого-то из нас из виду, да и дистанцию бы пришлось сокращать.

— Слышь, Пол, принеси мне эту бумажку.

— Ствол убери.

— ЖИВО!

Пришлось повиноваться. Я добрел до верстака, взял листок — кстати, это была квитанция об оплате за электричество, — сложил вчетверо, чтобы было не видно, что там такое.

— Кинь, — сказал Шпала. — Потом иди к стенке. Руки на затылок положи.

Нервничая, он схватил квитанцию с пола и засунул ее в штаны — в задний карман.

— Ты зачем собаку убил? — спросил я. — Ты ее убил?

Шпала пригладил волосы.

— Я пёсиков люблю, — сказал он, — если настоящих. Чего б я в собаку стрелял, я конченый, что ли? Так, пуганул. Но вот ты, Пол, ты-то другое дело. У тебя голова собачья, а душонка-то человеческая. Что бумажку добыл — за это тебе спасибо. От меня и от Фоки. Только запомни: не надо было на меня тявкать, ПЁС!

И с этим пафосным восклицанием Шпала выстрелил прямо в меня. Но за миг до этого я прыгнул на него — и вбок! — а Серега с пола метнул в Шпалу монтировку, а дядька с дивана пальнул в него же из какого-то строительного пистолета, невесть как прыгнувшего ветерану в руку.

Шмяк! Бац! Бумс! БАБАХ!

Монтировка с хрустом врезалась Шпале в правое плечо, а гвоздь из пистолета — в колено. Его пуля прошла мимо моего уха, я же плечом въехал Шпале в живот и мы с ним упали на пол, я — сверху.

— Хана тебе, — прохрипел Шпала и, кажется, попытался взять меня в какой-то захват, забыл в горячке про свой пэпэ, выпавший из руки.

Или не забыл. Но рука слушалась Шпалу плохо, я дотянулся до оружия первым — и от души треснул напарника рукоятью по голове. Он обмяк.

Я, пошатываясь, поднялся с пола.

На меня ошалело смотрели три пары глаз. Дядька с дивана, который по-прежнему сжимал строительный пистолет. Парень в оливковой майке, которому что-то стало нехорошо — он сидел на полу и трясся. И Сергей с железной рукой, не успевший вскочить достаточно резво, потому что с ним рядом был этот парень.

Между тем, пуля Шпалы попала в какую-то полупустую канистру — та грохнула, и мусор, лежащий рядом, уже начинал гореть.

— Спокойно, мужики, — хрипло сказал я, — говорю же: я свой! Но теперь мне еще интереснее, что тут за расклады… Убери свой инструмент, дядя! И я оружие убираю, гляди… Хорошо, что этот придурок одиночным пальнул…

Бормоча это, я демонстративно вытащил из пэпэ магазин — и сунул его в карман. В другой, не туда, где у меня лежал мирон. Безногий одновременно со мной отвел руку в сторону и положил свое страшное орудие на диван. Фух.

Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом. Особенно если не доставать пистолет.

И в этот момент Шпала на полу что-то замычал — да у него череп носорожий, что ли? — а в проеме входной двери появился Кирпич.

В руках у Кирпича был автомат Татаринова. Тот самый, безумно похожий на калаш, татарин.

— Никому не двигаться, — сказал Кирпич добродушно.

— Братюня, — проныл с пола Шпала, — вали их всех!

— Бумажку добыли? — осведомился Кирпич.

— У меня в кармане она, который на жопе… Помоги встать, брат!

— Давай бумажку, — сказал довольно Кирпич.

— Да не могу я, рука отнялась… Встать помоги! Пока огонь сильно не занялся…

— Тогда левой рукой достань, — скомандовал бородач и шмальнул Шпале в раненое плечо. — А ну, живо!

— Ты чё-ё, — заорал Шпала, корчась от боли, — ты чё-ё, Кирпи-и-ич! Ты не въезжаешь, у меня приказ от Фоки — завалить вот этого, когда дело сделаем! Типа, это он виноват и его тут ветераны хлопнули!

Кирпич поскреб макушку огромной пятерней. Автомат он без проблем удерживал в одной руке — ствол не гулял. Никогда такого не видел, даже в кино.

— Это ты не въезжаешь, Шпала, — вздохнул Кирпич, — да и никогда не въезжал. Ты зачем, идиота кусок, сюда поперся? Еще и орешь. Пол бы принес нам бумажку, ты тихонько бы его придушил, положил бы в кустиках. Повесили бы на солдатиков. Я вообще спокойно бы в машине посидел. А теперь… Придется мне всех валить, а на тебя вешать, Шпала. Мертвого. А пожар — хрен с ним! Водопровод-то уцелеет, небось.

И он, — клянусь, мне это было отлично видно, — начал выбирать спуск, целясь в голову Шпале.

А потом очередью полоснул бы по всем нам.

— Аз-за-за-ув-ув!

Комок бешеной ярости — дворняжка, живая и невредимая, переборов испуг — залетел в ангар со стороны двора и атаковал Кирпичу ногу.

— О-о! — взвыл бандит, ствол вильнул, пуля врезалась в бетон рядом со щекой Шпалы.

Я, Железная Рука и Оливковая Майка дернулись, кинулись кто куда — Сергей в угол, Оливковая Майка на Кирпича, а я просто отпрыгнул в сторону и попытался выхватить пистолет.

…Безногий, сидящий на диване, рванулся в сторону. Дернул рычаг на висящем на стене пульте.

Р-ррррр! — сказала тяжелая рольставня, обрушиваясь вниз. Прямо на лысину Кирпичу.

Бандит рухнул, ставня отчего-то поехала обратно вверх, а парень в оливе застыл над повалившимся телом, с безумным взглядом.

— Петя, не надо! В сторону! — заорали одновременно Сергей и мужик с дивана.

Тот отпрыгнул, и тогда Сергей заорал мне:

— Пушку на землю, быстро! — в руках у него уже был дробовик.

Я отшвырнул оружие, которое взял у Шпалы.

— Пожар, пожар тушите, ёк-макарёк, — крикнул безногий с дивана. — За этими гангстерами недоделанными я пригляжу!

Этот снова схватился за строительный пистолет.

Искренне надеясь, что он имеет в виду в первую очередь Кирпича и Шпалу, и не станет в меня пулять из этой штуковины, я метнулся за огнетушителем. Тот был покрыт толстенным слоем пыли.

— Да он сто лет как просроченный! Песком, песком засыпайте! — орал безногий.

Ящик с песком стоял тут же; Сергей и второй молодой парень, который, кажется, немного пришел в себя, уже вовсю черпали его ведрами и швыряли на пламя.

Интересно, не зарыт ли и в этом ящике неожиданный клад, — мелькнула шальная мысль.

Сорвал пломбу, выдернул чеку из огнетушителя.

Со звуком “пффф” пошла тонкая серая туманная струйка. Зараза, и вправду не работает! Своевременно заменяйте огнетушители с истекшим сроком годности!

— Горит! — заорал Петя и снова остановился. — Не потушим!

— Соберись, Петр! — рыкнул на него Сергей, но отвлекся.

А что-то делать нужно было оперативно. Ящик-то у парней имелся, а вот нормального пожарного ведра не было.

Я метнулся наружу, во двор, перепрыгнув через оглушенного Кирпича.

— К-куда, сука! — рявкнул мне безногий, но стрелять не стал.

Я схватил таз, стоящий у стены. Ломанулся обратно.

Принялся очумело черпать тяжелый песок крупными порциями, обильно засевая его и гася пламя.

***

Уф.

Успели.

…Мы стояли в дыму и в гари — я с тазиком, Сергей с железной рукой и Пётр в оливковой майке; безногий ветеран сидел на табуретке, которую успел себе подтащить, и держал под прицелом своего грозного оружия Шпалу; Шпала лежал на бетоне и ныл. Кирпич не ныл, потому что был без сознания, вокруг его головы растеклось кровавое пятно.

Дворняжка жалась к табуретке.

— Пульс есть, — сказал одноногий дядька, поймав мой взгляд, — я проверил. Жив он! Башку только перевязать надо.

— Кончать их надо, всех троих! — завопил Пётр, но Сергей пообещал ему врезать и тот заткнулся.

— Я вызову скорую, — сказал я, — так будет лучше. И поеду к Фоке.

— Это к тому, который тебя подставил? — спросил Сергей. — Начальнику? Ну дело твое, конечно. Но я бы на твоем месте валил куда подальше.

— Ага, щас, — оскалился я. — Кто меня съесть хочет, еще сам подавится.

Пнул легонько по здоровой ноге Шпалу.

— Слышь, коллега! Щас в скорую поедешь.

— Да что мне та скорая, — захрипел с пола Шпала, — что там в земской больнице сделают? У меня меня плечевой и коленный — к морготу! Это значит, опять кредиты… До конца жизни на эту сраную Зоотерику ишачить буду…

— Ну, — пожал я плечами, — твой выбор. Скажи-ка, Шпала… А кто такая госпожа Тихомирова?

— Понятия не имею, кто… Жена или дочка Фоки… Тихомиров — его фамилия…

— Ну вот всё и складывается, — сказал я, — смотрите, мужики. В смысле, я ко всем обращаюсь, и к тебе, Шпала, в том числе. Это задание — подстава. Оно вне системы пошло. Поэтому нам самую битую тачку дали, верно? Списанную.

— У вас еще и система там есть, — хмыкнул безногий. — Ну-ну.

— Предполагаю, имеется, — сказал я.

А Шпала завыл:

— Ну да! Мимо системы! Мне Фока сам позвонил! И чо?

— А то, — сказал я, — что Фока эту землю хочет на себя оформить. На себя, а не на Зоотерику, сечете? Это раз. Второе: он хотел, чтобы ты, Шпала, меня грохнул, но без палева. Чтобы я как бы случайно погиб на разборке. Так?

— Так, — проскрипел Шпала. — И чо?

— А Кирпич был дублирующий, запасной контур. Если бы ты, Шпала продолбался — а ты продолбался! — Кирпич и тебя грохнул бы тоже, и следы бы замел. Вот только и Кирпич продолбался.

— Нет в мире совершенства, — печально заметил Сергей. — Ваш Фока этого не учел. А зачем он хотел тебя грохнуть по такой сложной схеме, э-э… как тебя?

— Пол.

Мы пожали друг другу руку, и с одноногим мужиком тоже — он оказался Маратом.

— Я вам потом расскажу, — сказал я, — когда сам пойму толком. Но есть встречный вопрос! Про какую такую ценность местного водопровода Кирпич говорил? Иначе говоря, зачем ему ваш гараж? Мне что-то не верится, что он тоже намерен автосервисом заниматься.

Сергей только пожал плечами, Марат, хмыкнув, ничего не ответил.

Поднимая огромные клубы пыли и переваливаясь на ухабах, появилась скорая. Вместо красного креста на боку машины изображена была огромная красная капля.

Прибывший врач — неожиданно веселый дядька, — увидав Шпалу и Кирпича, присвистнул.

— Будут вопросы, — предупредил он всех сразу, и меня, и автомехаников. — Не у нас, у милиции. Или у полиции…

— Будут — ответим, — буркнул Сергей.

Я только кивнул.

Когда Кирпича укладывали на носилки, я спросил у врача:

— Как он?

— Жить, вроде, будет, — безмятежно ответил доктор, — и то ладно… Ничего себе он тяжеленный!

— Это руки, — сказал я. — Руки у него тяжелые.

А когда Шпалу грузили в скорую, я наклонился к нему и спросил:

— Слушай, ну так ты понял, что Фоку теперь лучше не выгораживать? А ему самому лучше не докладывать, что здесь случилось?

— Да пошел этот Фока козе в трещину, — буркнул Шпала. — Такая подляна от него прилетела… Я вообще трубу пока брать не стану — отлежусь в земской больничке. И правда оно к лучшему.

— Ну и славно.

Машина с красной каплей на борту исчезла в клубах пыли.

— Подвеску им бы поправить, — сказал Марат.

Петя убрел куда вглубь ангара — уж не знаю, валерьянку пить или что, — а мы с Сергеем, одновременно посмотрев друг на друга, сказали:

— Вот теперь время поговорить.

Глава 14. Ты же ко мне первому пришёл?

Среда. Вторая половина дня

В приемной кабинета Фоки Бараш заигрывал с секретаршей. Увидев меня, он набычился (или как правильно? набаранился?) — но секретарша захлопала глазками и тут же меня пропустила. Очевидно, Фока очень хотел меня видеть! Учитывая, что мне мне пришли уведомления о дюжине пропущенных, едва я включил телефон. Ведь покидая ангар Серёги, я его предусмотрительно вырубил.

…Телефон, не Серёгу.

— Так-так, — сказал Фока, когда я зашел. — Так-так.

Двери у меня за спиной едва слышно лязгнули: закрыл. Чтобы опять не ворвались Зеул или Селена, или оба разом.

— Дело сделано, Фока Андреевич, — сказал я, предвосхищая вопросы. — Но всё пошло не по плану. Простите, я машину потерял.

— Что? — воскликнул Фока. — Какую… Да к черту машину! Где Кирпич? Почему все пропали со связи? Что значит “не по плану”?

— Ну такую, “Раду” без одной фары. Цвета “мокрый асфальт”. Там еще сзади было написано “Формация — ссать”...

— К черту машину, говорю! — заорал Фока. — Она под списание была! Где Кирпич? Что со Шпалой? Бумагу о собственности добыли?

— Так точно, — исполнительно гавкнул я.

— Давай ее сюда!

— Она сгорела, Фока Андреевич.

Фока подавился киселем, выплюнув чуть ли полстакана чернильной массы на винтажную, обитую дорогим сукном столешницу.

Заколотил по кнопке, вызывая секретаршу, потом начал искать другую, чтобы разблокировать секретарше дверь. Наконец, справился.

Ворвались секретарша и Бараш.

Девушка начала промокать столешницу влажными салфетками, Бараш бешено вращал глазами, Фока орал.

Наконец, он выгнал из кабинета секретаршу, оставив телохранителя, и сызнова запер дверь.

— Шутки в сторону, — объявил Фока. — Бараш, прищеми-ка этого придурка.

Рогатый цапнул меня за плечо и умело вывернул руку. Я взвыл.

— Сюда его мордой клади, прямо на сукно! Всё равно — менять. А ты меня слушай!

Фока набрал воздуха в грудь.

— Ты кого морочить вздумал, щенок, — заорал начальник транспортного цеха, — я и не таким рога обламывал!

На этом месте Бараш недовольно кашлянул, и Фока сбился.

— Четко на мои вопросы отвечай, — продолжил он. — Где бумага?

— Говорю же, сгорела! Кирпич пожар там устроил! Он, дурак, огнемет взял!

— Опять, — проворчал Фока. — Я же тебе сказал: никаких пожаров!!!

— Но есть и хорошие новости, Фока Андреевич! Бумага сгорела, следовательно, ее ни у нас нет, ни у Темлякова?

— Хорошие новости? Бараш, заверни ему локоток посильнее!

— У-у-у! — кабинет у Фоки, по всему видать, был звуконепроницаемый.

— Где Кирпич, — повторил Фока, — почему на звонки не отвечает?

— В больнице, — затараторил я, — в земской! И Шпала тоже. Но Шпала в сознании, а Кирпич по голове получил. Шторой.

— Чего?!

— Железной шторой, Фока Андреевич, не тканевой! Но доктор сказал, жить будет! А вот остальное непонятно!

— Да м-мать-перемать! Что там у вас случилось?

— Ну так они беспределить начали, Фока Андреевич!

— Кто? Ветераны?

— Какие, блин, ветераны! Сначала Шпала, а потом и Кирпич.

Я живописал Фоке батальную историю. В целом она не слишком-то отличалась от реальной, разве что, по моей версии, Темляков готов был уйти с земли и отдать бумагу. Но агрессивное поведение Шпалы привело к драке, и Кирпич решил застращать ветеранов всерьез — огнеметом…

— Гы! — влез Бараш. — Прямо как наяву всё вижу! Два кретина… Три, — поправился он и усилил нажим.

— У!

— Ну ты сильно не усердствуй, Бараш, — проворчал Фока, — тебя-то эти ветераны вообще на хрен послали, а пацан хоть как-то справился…

Доброго полицейского включил, сволочь, раз уж я уцелел. Для контраста.

— Значит, снова поедешь к Темлякову уже с договором, Бараш, — распорядился Фока. — Пусть подписывает, если одумался.

Ага. Меня-то он “с договором” засылать не стал. Снабдил ничего не значащей распечаткой с “информацией”, чтобы ниточку не оставлять. Если решу для него вопрос — то отлично. А если в процессе пулю поймаю — то еще лучше.

— Почему телефон снова выключил? Почему добирался так долго? — наехал Фока, но уже больше для порядка. В мою версию произошедшего он поверил, потому что хотел поверить. А еще потому что “лучшее вранье — это полуправда”.

— Так ведь мы без машины остались! Я пешком шел через весь сервитут, батарея села… Кирпич без сознания, а Шпала… Не знаю, почему трубку не брал! Может, ее отняли в больнице.

— Кретины, — повторил Бараш.

А Фока проворчал:

— Шпала с десятого раза взял трубку… Правда, и бросил тут же почти… Но по крайней мере насчет больницы твоя версия подтверждается, мы их там навестим… И выходит, ты самый ловкий среди них, Шурик! Целым вышел.

— Фока Андреевич, — прохрипел я, — а что с Тубусом? Вы когда команду дадите, чтобы освободили его? Вы обещали! Я вообще ради Тубуса в это вписался!

Фока скривился, будто лимон съел. Взглянул на Бараша. Тот вопросительно посмотрел на Фоку.

Ага! Зря он сюда телохранителя пригласил. Держу пари, были бы мы вдвоем, Фока бы просто “забыл” про Тубуса.

Но теперь неловко.

— Ладно, Бараш, отпусти его, — распорядился Фока, снова разблокируя дверь и вызывая секретаршу. — Мария! Это насчет тех договоренностей с земскими. Скажи, что мы еще одно имя в список добавили — Тубус. Ну то есть как там его официально зовут, погляди в базе. Его тоже надо освободить, в рамках тех же договоренностей, по тому же прайсу.

Секретарша вышла.

— Садись, — сказал мне Фока и уставился прямо в глаза. — Ты же сейчас ко мне первому пришел?

— Конечно, — сказал я чистую правду.

Доверенные морды Зеула и Селены пытались поймать меня и на парковке, и в лифте, и даже на этом этаже, но я через всех прорвался, чтобы первым посетить кабинет начальника транспортного цеха.

— Я всё понимаю, Фока Андреевич. К вам — первому. Но Зеул и Селена тоже будут меня расспрашивать. Все видели, что я сюда иду.

Фока снова скривился. Ну да, ну да. По его плану, я вообще не должен был больше тут появиться. Вот только и основной контур подвел, и дублирующий… Живучий я оказался, падла! Точнее, везучий.

Он скрипнул зубами и велел:

— Говори им как есть. Получил задание, то, сё. Выполнил как смог. Насчет подробностей не в курсе.

Ну да, Фока ведь не знает, что я выяснил, на чье имя Темляков должен был переписать участок. Кажется, моего реципиента вообще не воспринимали всерьез в плане того, что он понимает насчет всяких левых схем. Тем лучше.

— Ночевать где планировал? — спросил Фока как бы между делом, снова заглядывая мне в глаза. — Тут, в общаге? Или к Татищеву поедешь?

— Тут, — сказал я твердо.

Фока кивнул:

— Вот и ладушки… Завтра от меня еще одно задание получишь. Надо, Шурик, работать. Работа, она ведь никуда не денется!

— Конечно! — с энтузиазмом воскликнул я.

Хотя интеллектуальные способности Пола в Зоотерике не слишком принимали в расчет, Фока явно решил прикончить меня: слишком много проблем вокруг Поликарпа Шурикова, слишком много тот знает — даже если не очень-то понимает. Но не в этом же кабинете! И не общаге, наверное… Хотя ночевать я всё равно буду в другом месте, на всякий случай.

— …А пока иди, — велел мне Фока.

***

Среда. Обед давно прошел

Я успел выяснить, что в Зоотерике есть не только общага для своих, но и столовка — и даже полистать ее меню, онлайн. Питание в столовой и поселение в общаге были, оказывается, вовсе не бесплатны — деньги за это просто списывали по умолчанию с твоего внутреннего счета, который тут имелся у каждого. На него же приходила “зарплата”: пехоте за выезды, подобные выезду в гаражи, в котором я принял участие; другим сотрудникам “офиса” — за другого рода задачи. С этого же счета оплачивались биомодификации, которые делала Зоотерика — и, конечно, лечение.

У меня такой счет тоже имелся, я нашел специальную приложуху в смартфоне. И денег там было… немного. Но десятка на три-четыре обедов в столовой мне хватило бы.

Поэтому я решил так: если по выходу из кабинета Фоки меня первыми перехватывают люди Селены, то беру борщ и котлетки с пюрешкой. А если люди Зеула, то гороховый супчик и рагу.

Ну и, наконец, если никому я не окажусь нужен, стану грызть батончики из насекомых. Я ведь еще не обедал!

И вот…

— …Пол! — завопила Лисса.

— Иди сюда, быстро! — зашипел Топырь.

Оба тусовались в коридоре у кулера и ринулись ко мне синхронно; но Лисса была быстрее и раньше схватила за руку.

— Со мной пойдешь! — безапелляционно заявила она, и кольнула меня в ладонь жалом, выползшим из запястья. Руку неслабо так дернуло электричеством.

— Борщ, — сказал я.

— А потом — сразу к Зеулу! — прошипел Топырь нам в спины.

Ага, ага, волосы назад.

***

Лисса потащила меня не в кабинет Селены, который вообще-то располагался тут же на этаже, а куда-то в другое место. В недра этого огромного комплекса, включавшего общаги, столовую, тренажерку, офисы в прямом смысле этого слова и моргот знает что еще. Смотрите-ка, я уже говорю как местный.

Специальный лифт привез нас на специальный этаж, где тетенька, похожая на жабу, заставила обоих надеть белые халаты, и очень неодобрительно косилась на мою мохнатую морду. Мы вошли в специальные двери.

Здесь находились те самые лаборатории Зоотерики, в которых и я когда-то потерял голову. И обрел новую… ух, блин!

С новой силой накатило ощущение нереальности, киношности происходящего.

Ну ладно, я уже повидал разных мутантов, включая себя, любимого, в зеркале. Но целые лаборатории! И всякая фантастическая — по земным меркам — дичь рождается прямо тут. На моих глазах. Как в кино.

По левую и по правую сторону коридора тянулись боксы с круглыми окошками. В большинстве — нормальные пациенты, смирно лежащие в кроватках. Но в одном иллюминаторе я заметил голого человека, враскоряку сидящего под потолком, точно в хорроре. А в другом — минотавра, который бил кулачищами боксерскую грушу. Интриговала не груша в палате и даже не голова минотавра, а то, что его человеческий торс весь покрыт был цветными, крупными “греческими” татуировками: меандрами, лабрисами и прочим таким. Мужика словно для гладиаторских боев сделали — мелькнула мысль.

Наружных окон тут вообще нигде не имелось: их роль выполняли экраны, где демонстрировались безлюдные альпийские луга под голубым небом. Возможно, лаборатории находились под землей. Еще ниже тренажерки.

Были и пациенты на вольном выпасе, которые, как в обычной больничке, бродили в пижамах по коридорам и кряхтели. Сквозь дверь открытой палаты я увидел двух перебинтованных стариков, играющих в шахматы. У одного из-под острых лопаток торчали пучки белых перьев, а второй, кажется, курил какую-то дудку, пряча ее в рукаве. Дым при этом шел у него из-под ребер, и старик опасливо зыркал на дверь, но местному медперсоналу было пофиг. Н-да, здоровье в этой клинике явно не на первом месте.

Селена — кстати, она белым халатом пренебрегла — обнаружилась в операционной.

Тут находились десяток столов и дюжина кресел самого зловещего вида, с ремнями и зажимами. Над каждым имелась многоглазая лампа, и вокруг трех столов толпились хирурги, у одного из которых было четыре руки. На тележке с колесиками стояла банка, где красиво плавали внутренности, какие именно — я решил не приглядываться.

Светили огонечками аппараты, по трубкам, идущим к столам, текли разноцветные жидкости, и некоторые из них мерцали самым волшебным образом.

А вокруг операционных столов и кресел начертаны были магические фигуры, то есть даже не начертаны, а изначально являлись частью здешнего интерьера и оборудования. Всяческие руны, звезды, треугольники и непонятная вязь. Среди хирургов тоже обнаружился мужик, который ничего не резал и не зашивал, а с очень сосредоточенным видом совершал пассы руками. Что характерно, это был не четырехрукий.

— Шуриков, — буркнула Лисса, подводя меня к начальству.

Лисица кивнула.

Царственно обозрела свои владения — мне показалось, она специально меня тут ждала, чтобы произвести впечатление, — еще раз кивнула кому-то из докторов и сказала: пойдем.

Мы направились в отдельную комнату, которая тоже оказалась операционной: имелся хирургический стол и громоздились приборы. Подозрительно. Селена плюхнулась в кресло на колесиках, а я остался стоять у двери.

— Рассказывай, — велела она, нацелив на меня ноготь.

И я рассказал ей про задание Фоки — всё как есть.

Селена каталась по комнате, вертелась на стуле и стучала пальчиками по планшету, делая вид, что не слушает.

— Хах, значит, Фока гребет под себя, — сказала она, едва я закончил. — Зеулу будет очень интересно это услышать. У него вечно дебет с кредитом не сходится, а тут, оказывается, такие схемы мимо бухгалтерии. Кстати, можешь не дергаться, второй раз повторять эту историю тебе не придется. Я всё записала и ему отправила.

— Что будет с Фокой? — спросил я.

— А что с Фокой? — удивилась она. — На своей жердочке обстряпывает делишки, откладывая на безбедную старость, пока мы с Зеулом рулим другими отделами. Ничего сверхъестественного. Ну ладно. Что ты мне всё это рассказал — молодец. А что будет дальше — не твоего ума дело. Понял?

— Ну так он ведь меня убить хочет, — сказал я. — И я даже догадываюсь, почему. Дело в той сумке. Ее, конечно, мы с Тубусом потеряли. Но глобально этот инцидент — косяк Фоки. Потому что перевозки его зона ответственности. И то, что сумка пропала, это полбеды. А вот если она теперь попадет к кому не надо — тогда Фоке совсем наступят кранты. Короче, ему проще шлепнуть меня, чтобы замять историю.

— Ну, мы с Зеулом тебя защитим, — сказала Селена внимательно меня разглядывая. — Можешь сильно не беспокоиться.

— Нет уж, я хочу беспокоиться. Вы если хотите с Зеулом сбросить Фоку, делайте это в ближайшие пару дней. Иначе я…

— Что? — спросила Селена и даже похлопала глазками. Ну-ну.

— Иначе я продолжу беспокоиться. А я, когда беспокоюсь, очень суетливый.

Лисица, не отводя взгляда, откатилась на стуле, перебросила ногу на ногу — и я внезапно почувствовал себя героем того фильма с Шарон Стоун. “Основной инстинкт”, да?

— Давай сменим тему, Пол, — предложила Селена и поднялась. — Хватит о Фоке. Давай поговорим о тебе. Тебе, наверно, хотелось бы увидеть сестру, да?

Оба-на.

— Раньше у тебя только и вопросов было “как Танечка”, — промурлыкала Селена, — а сейчас не спрашиваешь.

— Как Танечка? — спросил я.

Момент, чтобы завести разговор, проясняющий еще и эту область моего прошлого, был удобный. Место удобное. Но что-то меня смущало.

— Пойдем, вместе на нее посмотрим, — сказала лисица. — На твою Танечку. За мной.

Мы вышли из операционной через отдельную дверь и оказались в лифте. Селена набрала что-то на сенсорной панели — я не успел заметить, что. Лифт дрогнул и пошел вниз. Еще ниже. Мягко остановился.

Створки разъехались.

Здесь было что-то вроде дежурного поста — нам навстречу вскочила из-за стойки взволнованная мутанка. Юная девушка: тоже лисица, как и Селена.

— Всё хорошо, — успокоила ее та, — мы с обычным визитом, хоть и не по графику. Как там сестра… Поликарпа?

— Как обычно, — пропищала лисичка, — у нас тоже всё хорошо!

Она повела нас по полутемному коридору, где свет загорался по датчику движения, а мягкое покрытие под ногами глушило шаги.

С обеих сторон коридора располагались такие же толстые двери с иллюминаторами, как и наверху, в обиталище Минотавра.

Но было совершенно безлюдно. Темно — большую часть времени. И только на посту медсестры горел свет.

Коридор вскоре пересекся с другим таким же, потом с третьим… Пятым… Лиминальненько. Когда мы свернули за угол, а потом повернули еще пару раз, и, наконец-то, остановились, все трое, свет погас — и стало по настоящему жутко.

Я ощутил, как у меня на загривке поднимается шерсть.

Глава 15. Самый примитивный эксперимент

Среда. Где-то наверху скоро вечер

— Здесь, сейчас, — сказала юная лисичка.

Приложила ключ-карту, лязгнул замок и лампы опять зажглись — в том числе внутри этой комнаты… или палаты?.. как ее назвать?

Внутри той подземной камеры, где содержалась моя сестра.

Это была красивая девушка со светлыми волосами, стриженными почти под ноль. Лет двадцати пяти.

Была.

Красивая.

Сейчас лицо Танечки — так ее назвала Селена? — выглядело исхудавшим и неестественно бледным.

Лежала она на кровати, подобной которой я никогда не видел.

Во-первых, то было ложе для поддержания жизнеобеспечения. Здесь тоже мигал огонечками специальный аппарат, на лице девушки была маска с трубкой, в венах — катетеры.

Во-вторых, кровать явно была приспособлена для массажа. То есть не для массажа даже, а… Для обеспечения работы всех мышц. Сложная система валиков, зубцов и зажимов окружала всё тело девушки — эти штуковины явно умели ходить ходуном и, эм-м… тело пациента, очевидно, в таком случае ходуном ходило тоже.

Ну и в-третьих, тут была ванна.

Эмалированная. Может быть, даже бассейн! С водой.

Сейчас тело девушки находилось над водой — но было понятно, что его туда опускают. А потом поднимают. И опять…

Как в школьной задаче по математике, через одну трубу вода в эту в ёмкость втекала, а по другой вытекала. Та труба, из которой вода текла, находилась у пациентки над головой. Тонкая такая трубка, торчащая из стены. Падавший из нее ручеек лился девушке прямо на лоб, растекался двумя тонкими струйками, а те змеились куда-то за уши.

Селена, прищурившись, наблюдала за мной. Вид подопечной на этом монструозном ложе ее, казалось, нисколько не впечатлил.

— Да, — хрипло сказал я, — точно. Всё хорошо. Как обычно. Да?

Юная лисичка поморгала.

— Ну… да, — пропищала она. — Состояние Анны стабильное. Питательные вещества поступают в нужном количестве. Двигательную нагрузку тело получает в полной мере. Все показатели, связанные с активностью аномалии, тоже в норме! Вода из озера поступает как положено.

— Вода из озера? — поперхнулся я.

— Диана, — сказала Селена, — ну-ка, выйди.

Лисичка-медсестричка выскользнула за дверь.

В тишине раздавалось тихое журчание воды и жужжание приборов.

— Мы пробовали простые обтирания, — пояснила Селена, — но этого недостаточно. Хозяину нужен контакт ее тела с водами озера. Остановились на вот таком варианте, он оптимален.

— Хозяину нужно так, понимаю, — сказал я, чувствуя себя полным идиотом. Какому хозяину? Татищеву?

— А ты почему постоянно повторяешь, что я тебе говорю? — поинтересовалась Селена. — У тебя вроде бы песья голова. Не попугайская.

Я неопределенно хмыкнул.

— Не хочешь меня расспросить о состоянии Татьяны? Раньше только этим и занимался.

— Она Анна, — сказал я. — Анечка, а не Танечка. Я думал, вы оговорились, а вы, оказывается, не помните. А спрашивать… Ну а что мне спрашивать? Всё в норме, всё под контролем. Я уже привык, что вы всегда так отвечаете.

Селена тонко улыбнулась. Ее хвост опять взвился в воздух — и кончик мазнул меня по щеке.

— Хватит так делать! — рыкнул я.

Но лисица подшагнула вперед.

Мы оба застыли, и свет внезапно погас. Кромешная темнота.

— Скажи мне фамилию, имя и прозвище вашего отца, — в темноте прошептала она.

Я молчал.

— Ну-у?

Эта пауза длилась еще несколько долгих секунд, потом Селена щелкнула пальцами.

Стерильный свет опять загорелся.

— Не помнишь, — констатировала она. — Так я думала!

Машина, внутри которой лежала сестра, неожиданно загудела и пришла в движение. Валики и поршни задвигались — тело девушки приняло полусидячее положение. Теперь вода лилась ей на макушку, словно в китайской пыточной. Это было жутко.

— Допустим, — сказал я.

— Ты о-очень сильно изменился… Пол, — проговорила лисица, заглядывая мне в глаза. — Задаешься умными вопросами. Употребляешь непростые слова. — Она усмехнулась. — Интригуешь. Пытаешься подсидеть Фоку. Что случилось?

— Ничего не случилось.

Она помахала прямо перед моим носом пальчиком с черным коготком, а кончик хвоста опять мягко чиркнул меня по щеке.

От лисицы пахло чем-то терпким, не слишким приятным, но и не противным. Я прикладывал большие усилия, чтобы не оскалить зубы.

— Нет-нет-нет, мальчик. Такой ответ не пройдет. Я тебя уже раскусила. Теперь у тебя выбор: рассказать мне всё-всё-всё честно, и тогда мы останемся друзьями. Или продолжать врать. Тогда я всё равно узнаю всю правду. Но мне придется поставить немного экспериментов… над тобой. Они тебе не понравятся.

Коготок лисицы нежно коснулся моей шеи — и она повела его вдоль шва.

— Ну? — интимно шепнула Селена.

— Я потерял память, — сказал я хрипло, — после удара электричеством. Это было на том самом задании. Позавчера. Это честно.

Селена почесала меня коготком под подбородком.

— Хорошо, — сказала она. — Идем за мной.

Дверь тяжелого бокса, где покоится тело Анны, открылась и выпустила нас в коридор.

Селена, цокая каблуками, повела меня дальше. Не обратно к посту медсестры, а вглубь.

— Куда мы идем?

— Увидишь.

Я набрался наглости.

— Ладно, если уж я признался, что потерял память. Теперь порасспрашиваю. Умными словами. Вы сказали: “хозяину нужен контакт ее тела с водами озера”. Что это, блин, за хозяин? Что за требование?

Селена лишь хмыкнула.

***

Среда. Вечером

…Лисица привела меня в дальний отнорок этого подземного лабиринта. Аппендикс.

Дверь сюда вела глухая, без иллюминатора. Похожая на раздвижные двери в петербуржском метро. По ключ-карте Селены она отворилась.

Внутри аппендикса возвышались над полом края бетонной трубы, какие используют при строительстве канализации и колодцев. Метра полтора в диаметре. Труба была накрыта черной пластиковой крышкой, притянутой металлическими тросами. На краю висел амбарный замок.

— Лови, — сказала Селена и швырнула тяжелый металлический ключ, обычный.

Я поймал.

— Открывай.

Я, сжимая ключ в кулаке, сложил руки на груди.

— Нет.

— Почему это?

— Не раньше, чем получу ответы на мои вопросы.

Ну а что? Подземелья какие-то, девушка внутри жуткого устройства, китайские пытки. Теперь вот стрёмный колодец. Да еще эта лиса выкупила, что я какой-то странный. “Открывай”, ага.

Щас.

Наброситься на нее, скрутить, оглушить? Не вариант. Черта с два я потом незаметно отсюда выберусь.

Но и делать, что она говорит — не стану.

Селена вздохнула.

— Ладно. Анима твоей сестры — в клетке Хозяина Хтони. На дне озера. Мы должны сохранять контакт ее тела с озерной водой, чтобы не было Инцидентов.

— Каких инцидентов?

— Неужели ты и этого не помнишь? — спросила лисица. — Прорывов Хтони. От них страдает весь сервитут.

Про прорывы я знал.

— Сейчас я хочу поставить самый примитивный эксперимент, — сказала Селена. — Раз уж мы оба здесь. Видишь вот эту штуку?

Рядом с колодцем стояло устройство, неуловимо напоминающее восточную сувенирную жабу величиной с табуретку. Потому что было приземистым и желтым, в медном корпусе. Сверху имелось окошечко, в котором виднелась шкала. Показаний я не понимал, но цвет поля был зеленым.

— Это штука для измерения активности аномалии, — пояснила лисица. — А там, в колодце — ну в общем-то, ничего особенного. Вода из озера Неро. Подземный слой, из которого она берется, связан с озером напрямую. Это важно. Я хочу, чтобы ты поднял крышку и… ну, просто туда посмотрел. …Да ради Бога, Пол! Не столкну же я тебя в эту дырку?

— Просто посмотрел, — хмыкнул я. — Чтобы что? Допустим, я загляну в колодец — и тогда показатели некой активности вырастут. И?

— Тогда и поговорим, — сказала Селена. — Может, ты всё вспомнишь? Прикинь?

— Вряд ли, — проворчал я.

— Кстати, мы и вправду кое о чем забыли, — добавила лисица. — Хорошо, что не стал снимать крышку сразу.

Она шагнула к стене, к небольшому переговорному устройству, как в метро — “связь с машинистом”. Зажала кнопку.

— Тут я, — сказала лисица, вместе с Шуриковым. — Снимите с сигнашки главный колодец. Будем открывать.

— Так точно, — сказал голос из устройства.

— Ну ладно! — воскликнул я.

“Надо идти по мейн-квесту”.

Отщелкнул замок, освободил крышку от тросов.

Лисица внимательно за мной наблюдала.

И, схватившись за пластиковую ручку в центре крышки, поднял ту.

***

Из отверстия в бетонной трубе дохнуло влагой, и больше я ничего поначалу не ощутил.

Потянул носом: вода. Нормальная вода, чистая.

Потом из колодца потянулись нити. Тонкие, еле видимые, точно паутинки — полупрозрачные нити. Они росли из дыры вверх — как водоросли — и слегка колыхались.

Я покосился на Селену. Нет. Она их не видела! Только я.

…А нити потянулись ко мне. Качнулись, потом легли на пол, поползли по бетону. Коснулись моих кроссовок.

“О-О-О, ВОТ ТЫ ГДЕ!” — сказал голос в голове. Это был раскатистый баритон, словно у театрального артиста. Слегка дребезжащий.

У меня никогда в жизни не было галлюцинаций — ну вот таких, чтобы я чётко слышал какой-то голос, но не ушами, — и я вздрогнул. Отдернул ногу.

— Что-то чувствуешь? — жадно спросила Селена.

Кончики мерцающих нитей осыпались пылью, но сами они тут же с удвоенной скоростью поползли ко мне.

Ладно. Кажется, эта штука легко разрушается, вернее… разбрызгивается? Нити представляли собой этакие водоросли из воды, да еще и нематериальные, кажется: Селена не видела их, и мокрого следа на бетоне не осталось. Вряд ли они меня спеленают и задушат. Я усилием воли заставил себя не убирать ногу, хотя было страшно.

— Что происходит? — теребила меня лисица.

— Тихо, — сказал я. — Не мешай.

“ТАК ЕЕ, СТАРУХУ”, — одобрил Голос.

Я попытался мысленно спросить: “Ты кто?” — начать, так сказать диалог.

Нет.

Он меня не слышал. Хотя невидимые Селене нити поползли вверх по правой штанине, и я почувствовал… нет, не влажность, а холод.

“ИШЬ ТЫ, ИНТРИГАНКА ОБЛЕЗЛАЯ! — Голос продолжал честить Селену, словно та ему чем-то насолила. — ОПЫТЫ ОНА СТАВИТ… ХВОСТ ЕЙ ОТ ДОХЛОГО КАРАСЯ, А НЕ ОПЫТЫ! ВО!”

Я почувствовал, как что-то произошло. Непонятно, что. Но тем самым холодом будто дохнуло изнутри меня — как будто я выпил залпом стакан холодной воды. Только холод растекся не в животе… а в голове!

Я рывком освободил ногу от подозрительных нитей, отпрыгнул.

— Что?! — закричала Селена.

И тут же впилась взглядом в “жабу”, на циферблате которой явно что-то происходило.

— Зеленая, но идут возмущения, — сказала лисица. — Пол, немедленно расскажи мне, что ты чувствуешь! Или закрывай крышку.

— Из колодца что-то исходит, — сказал я. — Лезет ко мне.

— Что значит “исходит”? Ты что-то видишь, слышишь? Отвечай!

Внизу громко плеснуло, так что Селена тоже подпрыгнула, а самая прыткая нить опять выстрелила к моей ноге, точно ус надоедливого сорняка.

“ТЫ ЕЙ ЛУЧШЕ НЕ ГОВОРИ, ЗАМУЧАЕТ ПОТОМ, — добродушно посоветовал Голос. — “ЧТО-ТО ЛЕЗЕТ”, ИШЬ! НАГЛЫЙ. КАК БЫЛ, ТАКИМ И ОСТАЛСЯ”.

— Не вижу, — сказал я, — не слышу. Чувствую что-то… невнятное.

— Оставайся на месте, не дергайся, — распорядилась лисица. — Постарайся расслабиться.

Ну да, ну да…

Может, я делаю и не лучший выбор — врать местному ученому боссу и допускать, что меня трогает непонятная местная хрень — те есть, простите, Хтонь! — но Селена и вправду замучит экспериментами, ну а Голос… Это еще один шанс хоть что-то узнать, понять. Хотя тот факт, что его носитель с такой легкостью, на ходу может воздействовать на мои чувства и ощущения, мне совсем не понравился.

— “С СОБАЧЬЕЙ-ТО ГОЛОВОЙ ДА-А-А… — протянул Голос. — НЕСПОДРУЧНО ТЕБЕ. КАКОЕ УЖ ТУТ СОПЕРНИЧЕСТВО С ГРАФЬЯМИ, СМЕХ ОДИН. ХОТЯ… С ЛИЦЕДЕЙСТВОМ — ЭТО ТЫ ЗДОРОВО ПРИДУМАЛ! МОЖЕТ, И ПОЛУЧИТСЯ ЧТО. ДАВАЙ-КА, ПОРАДУЙ СТАРИКА. ВОТ ТЕБЕ ЗАДАТОК”.

И я снова почувствовал, как неуловимая субстанция разливается внутри меня — в груди, в голове, в животе.

“А ТО ИТЬ СКУШНО: МОРЩАТ ВОДУ, МОРЩАТ — А ХИТРИНКИ НЕТУ… — посетовал Голос. — С ТВОЕЙ ПОДАЧИ, КСТАТИ”.

И, внезапно перескочив на деловой, тон, заключил: “НУ А КОЛИ МЕНЯ ПОРАДУЕШЬ — ТО И ГРАФА ПО НОСУ ЩЕЛКНЕШЬ! СПЛОШНАЯ ВЫГОДА ДЛЯ ТЕБЯ, БАРЫШ! НУ, БЫВАЙ, ПАРЕНЬ… ВЗДРЕМНУ Я…”

И после этого заявления Голос замолк, а серебряные нити опали и растворились. В колодце опять что-то глухо плеснуло.

— Почти желтая, — пробормотала Селена, глядя на шкалу прибора, — но нет… Нет.

— А что будет, если желтая? — спросил я.

— По опричным протоколам — фиксация начала Инцидента, — рассеяно ответила лисица, на практике — ну так, вода побурлит… Неважно! Что. Ты. Сейчас. Почувствовал?!

Я пожал плечами.

— Да честно говоря, ничего. Ну, показалось вначале, что из колодца что-то лезет. Потом прошло. Попустило.

Селена глядела на меня в упор, потом сама зачем-то потянула носом, слегка наклонившись вперед.

— Попустило… — пробормотала она.

Странно! Еще десять минут назад, в комнате с бесчувственной девушкой — мне было очень тяжело врать Селене. Стресс, непонятки, ситуация “с глазу на глаз”. А теперь… Будто защита какая-то включалась. Отвечаю на голубом глазу “ничего не было” — и всё! И она не распознает брехню.

— Ладно, — распорядилась лисица, опыт завершен. — Клади крышку, закрывай замок. Выходим.

***

К выходу мы двигались молча, но когда дверцы лифта открылись на лабораторном этаже, там откуда не возьмись оказались два дюжих охранника.

Меня без лишних слов взяли под руки.

— Пристегнуть его, — велела Селена, кивнув на лабораторный стол, а потом, обернувшись ко мне, добавила: — Если будешь хорошим мальчиком, то ненадолго. И больно тогда не будет!

Я не сопротивлялся.

И больно не было.

Руки и ноги взяли в зажимы, а на лоб мне положили какую-то ленту с датчиками.

Нервничая и сбиваясь, Селена принялась задавать мне вопросы о том, как я потерял память, и о том, что случилось прямо сейчас.

Я спокойно ей отвечал: не привлекался, не был, не состоял. Здесь помню, здесь не помню. Киборг, зараза такая, треснул электричеством. Сейчас? Нет, я же говорю — ничего особенного не почувствовал.

В какой-то момент лисица потребовала:

— Данные принесите мне по Шурикову, кинокефалу. Все, все данные! Да, прямо папки сюда тащи! — и некоторое время шуршала бумагой.

— Ты изменился, — вынесла приговор она, когда, наконец, закончила. И опять ткнула меня в пальцем. — Многие показатели выглядят иначе! Не просто потерял память! В тебе теперь есть кое-что, чего раньше не было.

В этот момент я всё же струхнул. “Ты что, попаданец?!” — прокурорским тоном спросила Селена у меня в голове; но в реальности лисица сказала совсем другое:

— Он что-то в тебе поменял. Что-то в тебя вложил. Но… Ты действительно этого не помнишь! Почему? Зачем? Что это за… закладка?

Пожимать плечами, лежа в зажимах, было неудобно, и я просто скорчил рожу.

Любопытно, что лисица не задала мне больше ни одного вопроса про купоны или про случившееся в автосервисе. “Он” — то бишь тот самый Хозяин Хтони, как логично было предположить — и мои с ним особые отношения волновали ее гораздо сильнее.

— Ночевать будешь здесь, — велела Селена, бросив взгляд на часы, — из общаги ни шагу. Люди Фоки тебя не тронут, не беспокойся.

Я усмехнулся:

— Это я уже слышал. Но, простите, ночевать буду в другом месте.

— Твоего мнения никто не спрашивает.

— Это точно. Я же крепостной графа Татищева! И он меня, кстати, сегодня ждет.

Селена выматерилась сквозь зубы.

— Верно… Но погоди-ка! Ты затирал, будто не нашел пропажу. И станешь искать от графа убежище в Зоотерике.

— Он дал мне три дня на поиски, — парировал я, — и сегодня только второй. А завтра у меня премьера в театре.

— Какая еще, к келебримбору, премьера?!!

— Я в спектакле играю главную роль, — сказал я невозмутимо, — можете посмотреть на сайте независимого молодежного современного театра “Воздух”. Античный герой Пирам, это вам не Бараш чихнул. Это еще сильнее.

Лисица моргнула.

— Ты не шутишь, — констатировала она.

— Конечно, не шучу, госпожа Селена! Приходите на премьеру. Я думаю, будет интересно. Граф придет… ну я так думаю. А сейчас отстегните меня пожалуйста — мне и в самом деле пора. Еще текст надо повторить, — и я сделал умильные глаза и поднял уши.

— Безумие, — пробормотала глава научного отдела ростовского отделения Зоотерики, или как оно там считалось.

И отстегнула мои запястья от стола.

====

В воскресенье, друзья, ждите три ярких главы. Спектакль и всё такое! И открытие продаж :)

Буду рад любому фидбэку -- каменты, лайки, упоминания, -- всё это и в самом деле мотивирует писать дальше! Так уж устроен писатель. А если вы нашли эту книгу где-то на левой площадке, то знайте: официально Пол из Зоотерики живет только здесь: https://author.today/work/606757 И написать автору можно только здесь. Никакого отношения к этой книге на других площадках я не имею.

Ваш П.К.

Глава 16. Третий звонок

Блин, ну раз так! Бонусная глава по вашим просьбам, друзья! (она прикольная).

Завтра всё равно будет три :)

Спасибо всем за каменты!

Ваш П.К.

====

Четверг. День, потом вечер

— Лизандр! А-ха-ха! Лизандр! Ну, Семён, я теперь так тебя и буду называть!

На этом месте Семён — смазливый, но крепкий парень — зарядил Виталику в ухо, и тот заткнулся.

— Прилягу здесь, — невозмутимо сказал по роли Семён и вправду прилег.

— Теперь подобным образом разберусь с Деметрием, — мрачно сказал Виталик, потирая ухо; бубенцы на его крылышках зазвякали.

— Отлично вышло! — крикнул из зала режиссер.

Репетиция шла своим ходом — последняя перед премьерой. Загоруевич всё так же стремился добавить в спектакль то и это, на что случайно падал его взор или что внезапно происходило на сцене — видимо, таков был его творческий метод. Странновато, но… работает же? Я видел, что спектакль ни шатко ни валко движется вперед — привычные ко всему актеры импровизировали, затыкали дырки, держали темп.

Ну и вообще… исполнитель роли Основы нашелся (это я, кстати), самочувствие у всех отличное, настроение бодрое… Короче, прекрасный режиссер Загоруевич! Видал я режиссеров и похуже. Хотя финальные выводы будем делать после спектакля.

А он неумолимо приближался.

На сцене периодически чувствовался мандраж, который Загоруевич неумолимо подавлял; в воздухе висела некоторая торжественность. Дядя Женя был выбрит.

Сцену украсили охапками ивняка, стоящими в античных вазонах; ивняк наломала феечка Элеонора Борисовна, наш художник-постановщик. Загоруевич распорядился один вазон из пяти заменить на концептуальный черный куб, остальные оставить. Верх от оборванного Барашем задника, на котором виднелся кусок Тауэрского моста — оставили, а его край бутафор Петрович красиво обуглил. Из-под старого торчал свежий, недавно напечатанный задник: зеленый лес, как на заставке ноутбука.

Все были в костюмах. Меня, как ни странно, переодевать не стали — черные, в один тон, водолазка, штаны и кроссовки, выданные Татищевым, Элеонору Борисовну устроили абсолютно.

— Безупречно! Нордический стиль! Прекрасная фигура, и сидит прекрасно!— воскликнула она, и хотя я ничего не понял, спорить не стал.

Зато Петрович и вправду соорудил “экран на палке”. На квадратном куске картона он талантливо изобразил что-то похожее на портрет думера из того самого мема: черно-белого небритого мужика с усталым понимающим взглядом. Портрет передо мною носила самая хрупкая из фей, и лицо у нее при этом было мрачное.

Настя, хотя и переживала, как большинство, изрядный мандраж, мне обрадовалась. Но постаралась это скрыть.

— Хорошо, хорошо! Есть химия! — заорал Загоруевич на первой сцене, где королева фей и простой ткач встретились.

— Нету никакой химии! — огрызнулась Настя. — Роман Григорьевич, прекращайте! Он вообще мутант!

На это Виталик заржал, феечки захихикали, а Элеонора Григорьевна грудным голосом заявила: “Много ты понимаешь!” — и стрельнула в меня глазками.

Мы продолжили.

Когда до спектакля оставалось около часа, началось какое-то бурление. Сначала один актер, потом другой выбегали из зала, потому что у них звонил телефон, потом возвращались и пытались Загоруевичу что-то сказать, но он только отмахивался:

— Нет, нет! Всё потом! Я специально отключил уведомления!

Наконец дело до дошло до Элеоноры, и та зычно крикнула:

— Рома! У нас опричный столоначальник хочет на премьеру! А мест нету! Надо что-то делать!

Произошло некоторое смятение. Как я понял по возгласам, театр раньше не удостаивался таких зрителей, и мандраж властно воцарился в зале, охватив большинство труппы. Про репетицию все забыли, принявшись решать, у кого из соседей можно взять дополнительные стулья и куда их ставить.

— Сюда вот поставим две табуретки, сюда и посадим, — излагал вахтер дядя Женя, тыкая пальцем в боковой проход.

— Я не могу же столоначальника посадить на приставное место, — протестовала Элеонора, — его надо в партер!

— Партер занят, — заявлял режиссер, — мы не станем пересаживать зрителей, честно купивших билет: это исключено!

— А если не табуретку, а мое личное кресло? — спрашивал вахтер.

Под партером здесь разумелись первые несколько рядов пластиковых стульев, ничем не отличавшихся от остальных. Ну кроме того, что стояли они перед сценой.

В этот момент штора, закрывающая выход из зала, отдернулась. Пружинистым шагом вошел Татищев.

— Это я выкупил весь партер, — громко сказал он, — когда узнал, что мой челядин будет тут играть. Весь! кроме двух мест. Пускай господин столоначальник расположится рядом со мной. Журналистов можете разместить там же.

Наступила тишина.

— Вы как сюда прошли, гражданин? — крикнул дядя Женя, путаясь в рулонах обоев, изображающих стену. — Там всё закрыто было! Нельзя еще!

— Дверь я снова закрыл, — ухмыльнулся Татищев, — не беспокойтесь. Я, с вашего разрешения, здесь посижу? Какая разница, где дожидаться звонка. Но перед этим поговорю со своим человеком.

На нем была та же мотоциклетная форма со щитками на локтях и коленях, волосы небрежно всклокочены.

Загоруевич побледнел, потом покраснел.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — я в курсе, что на сцене сегодня играет ваш крепостной. Но… я решительно против, чтобы вы находились здесь раньше, чем театр откроется для зрителей. Категорически.

Татищев поднял бровь.

— Вот как? — осведомился он. — А в противном случае — что? Если я начну бузотерить и не уйду? Ваш вахтер меня выведет?

Дядя Женя сам весь покрылся кирпичными пятнами. Сделал полшага с раскинутыми руками навстречу графу.

Загоруевич промокнул лоб, его мокрые волосы приподнялись.

— В противном случае я должен буду… эм-гхм… подумать об отмене спектакля, — сказал он.

— У вас, — заметил Татищев, — премьера и полный зал. Тебе, чтобы с ними рассчитаться, кредит брать придется.

— И возьму, — тихо сказал Загоруевич.

Повисла короткая пауза.

— Все возьмем! — воскликнула Элеонора Борисовна, а дядя Женя промычал: “Да!”, и покачал полотнищем с надписью “Цензуре — нет!”

Остальные актеры загудели — не то чтобы внятно, но скорее согласно, чем против. Вот что совместное творчество с людьми делает, удивительно.

— Ладно, — хмыкнул Татищев, — подожду с другими зрителями на улице. Встречу там господина столоначальника. Только вот… — он уперся взглядом в меня. — Поликарп! Сегодня вечер третьего дня. Тебе есть, что мне сказать?

— Нет, — ответил я. — Пока нечего.

Граф выдержал паузу. Ухмыльнулся.

— Ну хорошо, — сказал он, — говорят, в античных мистериях главного из актеров всегда приносили в жертву? Верно? Наверное, это знание стимулировало их ярко играть. Тренируйтесь, в смысле репетируйте. А вы не беспокойтесь, любезный, двери я сам закрою. Прекрасное должно быть величаво, — на этих словах он подмигнул Элеоноре Борисовне.

И вышел.

— Козёл, — сказали одновременно Настя и Катюха.

Загоруевич шумно, точно спортсмен перед тягой веса, выдохнул. Вскинул руку.

— Отставить все разговоры! — заявил он. — Работаем. Последние полчаса, последние пара сцен. Потом Евгений Вагрантович запускает зрителей — прямо в костюме Стены. А у всех остальных будет пауза, чтобы финально собраться и проверить готовность. Поехали!

***

Четверг. Ровно 19.00

У Загоруевича, разумеется, Шекспир игрался шиворот-навыворот. Пьесу-в-пьесе, которой в оригинале заканчивается “Сон в летнюю ночь”, здешний ростовский самородок вытащил в начало. Частично.

Когда грянул второй звонок, зал уже был набит битком. На первом ряду, помимо Татищева, закинувшего ногу на ногу, разместился уже знакомый мне Терентий Осипович с супругой — кстати, очаровательной. Жена опричного столоначальника выглядела весьма веселой и жизнерадостной барышней, но сам он сидел с похоронным лицом.

Я-то это лицо уже видел — оно, кажется, всегда такое. Но труппа опять разнервничалась. А еще вместе с Терентием Осиповичем прибыли два тележурналиста — и одному из них Загоруевич разрешил съемку.

Как мог, режиссер поднял моральный дух команды, произведя за кулисами пионервожатский ритуал единения.

И вот — третий звонок.

Покинув нас, Загоруевич в роли афинского герцога Тезея и Настя в роли его жены Ипполиты вышли на сцену. На голове у Загоруевича красовался шлем римского легионера.

— Привет, друзья! Пусть радость и любовь всегда живут средь вас! — бесстрашно выдохнул Загоруевич в зрительный зал. — Итак, что же мы сегодня будем смотреть?

Он выхватил из-под плаща рулон туалетной бумаги, изображая, будто разворачивает свиток. Рулон, разматываясь, улетел со сцены и укатился к ботинкам Татищева.

— Сражение кентавров афинский евнух пропоет под арфу? — заорал афинский герцог, глядя прямо на графа. — Или, может, как пьяные вакханки растерзали фракийского певца в своем безумье?!!

— Всё это скучно! — Настя торопливо схватила Загоруевича за руку. — Милый! Давай посмотрим пьесу! Ту самую, которую тогда…

…Которую все сейчас увидят, разумеется.

С самым решительным видом Загоруевич, таща за собою Настю, спустился в зрительный зал. Предполагалось, что эти двое будут смотреть и комментировать пьесу оттуда. До поры.

Стулья для актеров стояли, конечно, в партере — два пустых стула прямо рядом с высокими гостями. Загоруевич плюхнулся на соседний стул с Татищевым и чокнулся с ним пластиковым золоченым кубком, потому что в руках у графа была бутылка с минеральной водой.

— За искусство для всех! — крикнул афинский герцог.

Пора было начинать и нам.

На сцену торжественно вышел дядя Женя.

— Театр начинается с проверки билетов, — сказал он, — то бишь с цензуры для зрителей. Поэтому…

Он набычился и гаркнул:

— В сей интермедье решено так было,

Что Стену я сыграю, медник Рыло!

Но также в сей комедье положений

Побуду Рылом я. Я — дядя Женя.

— Деметрий, давай свиней! — зашипела Элеонора Борисовна, и на сцену выкатились две игрушечных заводных свинки, за которым бежала девушка с хворостиной. Та самая феечка, что будет таскать за мной “экран на палке”.

— Ой! — сказала девочка и ретировалась, потому что свиньи подкатились к краю сцены и упали ровно к ногам опричного столоначальника и его жены.

На сцену вышла Катюха в роли Пролога. Сразу за ней потянулись все остальные актеры “Пирама и Фисбы” — и настала пора “переклички”, где я должен был прохаживаться перед строем и всех нюхать.

— Простите! — громко объявила Настя, — мне нужно играть вторую роль! Вы остаетесь вместо меня!

Водрузила жене столоначальника на волосы веночек Ипполиты и выбежала на сцену, чтобы играть Фисбу.

…Я, стараясь, чтобы голова не слишком высовывалась из-за “экрана”, тяжелым шагом вышел из-за кулис.

— Вызови всех актеров по списку, любезный друг, — сказал я Катюхе. — А ну! Стр-ройся! В р-ряд!

…И тогда что-то случилось.

Со мной.

Со мной в сочетании со зрительным залом, мрачным Терентием Осиповичем, злым Татищевым, с парочкой на пятом ряду, с группой интеллигентных старушек — на третьем.. Со всем залом! А еще — в сочетании с музыкой, подобранной кое-как, со светом софитов, которые устанавливал муж кхазадки-владелицы полиграфии… И в сочетании с гениальной пьесой Шекспира в идиотской трактовке Романа Загоруевича.

Нет, трактовка по-прежнему казалась мне идиотской. Она такой и была.

Но я теперь понимал, как с этим работать. Как минимум — чтобы зрители почувствовали что-то еще, помимо недоумения, скуки и тяжелой неловкости. Удивление. Интерес. Вовлечение!

Это было естественно, как песня или как танец. Просто берешь — и делаешь!

Я издал грозный рык, который динамики разнесли по всему залу, высунул голову из-за экрана и обнюхал Катюху.

Вряд ли вы испытаете катарсис, господа. Но уж точно не останетесь равнодушными.

***

Четверг. Продолжение вечера

Спектакль шел! Я прыгал по сцене как цирковой пудель, ревел и скулил. Выяснил, что неплохо помню бачату, которой я занимался буквально пару недель, и то в прошлой жизни. Буквально. Предложил господину столоначальнику сыграть роль Льва — “там ведь всего лишь и нужно, что порычать”. Терентий Осипович, на которого глядели две журналистских камеры, отказался.

Когда пришло время той самой сцены, где в ткача со звериной головой влюбляется королева фей, я перед выходом шепнул Насте:

— Давай только не прогуливать химию, да?

Она хотела что-то ответить, но не успела: я уже вытащил ее на сцену.

Мы играли.

В глазах моих нечаянных коллег я видел разное: офигевание, испуг, азарт. Но они раскачивались, и азарта становилось всё больше. Даже у Виталика, порхающего над сценой на тросе и щедро посыпающего столоначальника пайетками.

Приближался финал — когда мы с Настей снова выходим на сцену в роли Пирама и Фисбы. Развязка трагедии, так сказать.

Спектакль шел без антракта.

— Отлично рычишь, Лев! — выкрикнул Загоруевич (он снова был в роли афинского герцога в зрительном зале), когда Катюха, перевоплотившаяся Львом, растерзала Настю-Фисбу. — Отлично! Но всё же у вас получилось бы лучше, ваше превосходительство: зря вы отказались!

Кажется, он хотел хлопнуть господина столоначальника по плечу, но всё-таки побоялся.

— А где же наш Пирам? Его возлюбленная мертва, что будет делать герой?

Я в последний раз в этом спектакле вышел из-за кулис. На плече висела красная спортивная сумка.

Сбросил сумку, взял из рук феечки палку с портретом думера и достал кухонный нож, который заранее примотал на обороту портрета скотчем. Остатки портрета выкинул за кулисы. Поковырял острием ножа под ногтями.

— У Шекспира, — сказал я, — Пирам в горе от гибели возлюбленной кончает с собой. Закалывается мечом. Но мы с вами можем сделать проще и интереснее. Внимание.

Я указал на Татищева.

— Глядите, к нам на спектакль пришел граф Василий Александрович. Как вам спектакль, граф?

Татищев молчал, только глядел на меня яростно.

— Василия Александровича все знают, — сказал я, — а меня вряд ли, но вообще-то я его крепостной. Осужден графом на смертную казнь — завтра, если не принесу ему кое-что. Запись в реестре актов крепостного состояния номер три-три-три-двадцать-восемь-ижица. Можете проверить, тут сеть ловится, хоть и земщина. Странно давать документам нумерацию на кириллице, хотя в надписях всюду латиница, верно? Или, наоборот, удобно… Впрочем, я отвлекся.

Подошел к краю сцены.

— Искомое я Василию Александровичу до сих пор не принес, — сказал я и пнул сумку, чтобы было понятно, что она пустая. — Поэтому у меня к вам, хозяин, предложение. Чего нам тянуть пса за хвост? Вы, может, казните меня прямо сейчас?

Спрыгнул со сцены и протянул ему ножик.

— Нож, то всё равно ваш, — разнес микрофон мой голос по всему залу, — я у вас его с кухни стибрил.

Коли же, мой клинок,

Меня под левый бок,

Туда, где сердца стуки,

Прерви же мои муки!

…А? Василь Саныч?

— Не надо! — закричала Настя со сцены (а вообще-то должна была играть труп Фисбы!), и то же самое тихо пробормотала супруга Терентия Осиповича.

Столоначальник набрал воздуху в грудь, чтобы всё-таки рявкнуть, хоть и не Лев.

Но Татищев опередил его.

— Балаган! — презрительно процедил он, прошел мимо сцены к двери с горящей табличкой выход — и вышел.

Штору, которая закрывала белую пластиковую дверь, сорвало; сама дверь, хоть Татищев ее и не трогал, распахнулась.

Хлопать дверью граф не стал — так и оставил настежь.

Загоруевич развернулся лицом к зрителям, поднял руки.

— С помощью хорошего хирурга, — громогласно произнес он, — этот парень мог бы исцелиться. И оказаться ослом.

…Кажется, он даже не переврал подлинную реплику Шекспира.

Терентий Осипович, не меняя каменного выражения лица, расплел скрещенные на груди руки и трижды медленно хлопнул в ладоши.

Ну а что ему оставалось?

…А вслед за столоначальником начал хлопать зал. Зрители переглядывались, физиономии у большинства были сложные — не то чтоб восторженные! — но они искренне и громко били в ладоши.

И тут…

Где-то на улице взвыла сирена — так, что слышно было даже здесь, в зале. Где-то под потолком ожил динамик.

— Граждане! Начинается Инцидент. Уровень опасности — желтый! Сохраняйте спокойствие и проследуйте в ближайшее укрытие. Повторяю…

Опричник вскочил, коротко кивнул режиссеру и быстрым шагом бросился прочь из зала; жена семенила за ним.

Дядя Женя, путаясь в обоях, подскочил к краю сцены.

— Работают все эвакуационные выходы! — крикнул он, надрываясь. — Ближайшее убежище — тут, на заводской территории! Тоже работает!

Одновременно с его словами таблички над дверями начали мигать. Публика, прекратив хлопать, поднималась с мест — торопливо, но без паники.

— Да, ну, какое убежище, — донесся до меня кусок разговора. — Просто домой поедем, желтый — не красный. Да тут ведь, считай, уже и не сервитут!

И тогда — возможно, мне показалось? — где-то далеко-далеко прозвучал голос. Тот самый, из колодца.

“ХОРОШО, — сказал он, — ХОРОШО БЫЛО, КРАСИВО! ПОРАДОВАЛ СТАРИКА…”