Куранты

Глава 1. «Куранты» и «курантельщики»

400 лет первому информагентству России

Текущий год богат на разные исторические юбилеи – от 300-летия провозглашения России империей до 30-летия распада СССР. Есть среди этих круглых дат одна не слишком заметная, но важная – традиционно считается, что именно в 1621 году, то есть ровно 400 лет назад, в России началось издание самой первой регулярной газеты. Если же разобраться подробнее, то знаменитые «Куранты», стартовавшие четыре века назад, были не просто газетой и даже не столько газетой, сколько тем, что в наше время называют информационным агентством – первым информагентством на Руси!

«Самые старинные Ведомости, называемые куранты…»

Историей СМИ в России заинтересовались ещё два века назад – первопроходцем на этом поприще в 1827 году стал дипломат Александр Булгаков, будущий директор почт и сенатор Российской империи, а тогда сотрудник Московского архива Министерства иностранных дел (ныне это часть РГАДА, Российского государственного архива древних актов). В хорошо знакомом Пушкину журнале «Московский телеграф» Булгаков опубликовал первую в нашей стране статью по истории отечественной прессы.

«Самые старинные Ведомости, так называемые куранты, сохранившиеся в Московском государственном архиве, от 1621 года…» – писал дипломат. Именно с его лёгкой руки и повелось отсчитывать тот год, как первый в истории наших газет.

Позднее историки найдут в архивах и более ранние «ведомости» – то есть сводки новостей из Европы и Азии. Некоторые будут восходить ещё ко временам Бориса Годунова. Но регулярный выход «так называемых курантов», действительно, прослеживается лишь с рубежа 1620-21 годов.

Булгаков оставил нам и первое определение «ведомостей-курантов» именно как газеты. Современник Пушкина, он просто ещё не знал такого термина, как информационное агентство. Мы же в XXI веке, спустя четыре столетия после начала выпуска регулярных «курантов», можем смело считать их информагентством – на него они похожи куда больше… Попробуем кратко рассказать историю появления «курантов», и пусть читатель в итоге решит сам – газета это или нечто другое?

Итак, надвигается 1621 год. Россия буквально вчера едва не погибла, пережив Смутное время, а на Западе разгорается то, что историки позднее назовут Тридцатилетней войной – беспрецедентно кровавый и долгий конфликт с участием почти всех государств Европы. Нашей стране тогда удалось остаться в стороне от общеевропейской бойни, уничтожившей треть населения Германии и Чехии. Избегая большой войны, Русь тогда смогла залечить раны и потери Смуты. Но именно такая острожная политика и требовала хорошей информированности о том, что же происходит у наших разбушевавшихся европейских соседей.

Не зря дипломат Булгаков определял «куранты» именно как «переводы и выписки из разных иностранных газет». Собственно сам термин «куранты», хорошо знакомый и нам, пришёл в Россию в XVII веке из западноевропейской прессы. Изначально так – courant или бегущий, текущий – на ряде европейских языков именовались не только башенные часы, но и первые газеты.

Голландцы до сих пор называют газету krant, именно от старинного courant, а самая первая газета на их языке, возникшая в 1618 году, именовалась – Courante uyt Italien, Duytslandt, &c. В переводе на русский название будет звучать так: «Известия из Италии, Германии и пр.»

Напомним, что в ту эпоху Россия враждовала с католической Польшей, зато с протестантами далёкой Голландии шла оживленная торговля. Именно голландский купец Исаак Масса четыре века назад стал одним из первых поставщиков в Москву европейских газет и новостей. «Во всех землях у меня есть друзи добрые и могу проведать что есть и что надобно…» – гласит в переводе на старый русский язык его челобитная царю Михаилу Фёдоровичу, первому из династии Романовых.

Портрет Исаака Массы работы Франса Халса, 1626 г.

Вскоре Исаака Массу дополнили другие собиратели информации – голландцы Юлиус Кранк и Давид Николаас Рутс («Давыд Миколаев» на русском языке той эпохи), а так же немцы Мельхер Бекман и Юстус Филимонатус. Так у России впервые появились те, кого ныне именуют собственными корреспондентами.

«Европейские поведения»

Понятно, что с такой корреспондентской сетью в Москву четыре века назад поступали в первую очередь всяческие голландские courante и германские couranten (на немецком языке той эпохи – текущие вести, известия). Поэтому их перевод и сводку извлечённых из них новостей, предназначенную для царя и бояр, наши предки именовали то просто «вестями» или «вестовыми листами», а то и на западный манер – «курантами». Кстати собственно термин «газета» в русском языке той эпохи отсутствовал – то, что мы сегодня называем газетой, наши предки четыре века назад именовали «летучими листками», либо «вестовыми листами».

Рукописи с переведёнными новостями из западноевропейских газет в Москве XVII века по традиции делопроизводства той эпохи не сшивали в привычные нам тетради или книги, а склеивали в длинные «столбцы»-свитки. Сегодня мы говорим «лента новостей», имея в виду бесконечную ленту на экране компьютера, а тогда, четыре столетия назад, свиток с новостями был в прямом смысле бумажной лентой – пусть и не бесконечной, но длинной, до нескольких метров!

Немало таких новостных «лент» сохранилось в архивах до наших дней. Для примера возьмём свиток от 1621 года. Содержание его любопытно даже сегодня. Первыми, конечно, идут новости о разгоравшейся в центре Европы тридцатилетней войне или, на языке той эпохи, «европейские поведения»:

«Цесарскому величеству ехать было в город Регенсбурх и для воинскаго страху на шесть недель отложил…» – речь о том, что германский император Фердинанд II из-за военных действий отложил поездку по своей стране. «Князя Бевиерского люди грабят и секут и все городы и деревни выпустошили…» – так ровно 400 лет назад на русском языке звучала новость о боевых действиях, начатых курфюрстом Баварии.

«Граф Мансфелт еще со своими людьми хотел стати в городе Видене, а из города ему не позволили стати и для того он велел против города большой наряд поставити и хотчет его силою взять…» – новость о том как знаменитый в европейской военной истории предводитель наёмников граф Мансфельд пытался наступать на «Видень», то есть Вену.

«А из Цряграда пишут что у турсково царя будет в феврале войско збиратца а будет ево триста тысяч, а хочет идти на короля полсково…» – новость из «Царьграда»-Стамбула о том, что турецкий султан собирается в поход на Польшу.

Но только войной известия 1621 года не ограничиваются. Есть и то, что мы бы сегодня назвали криминальной хроникой: «Из Итальянские земли в грамотах пишут что розбойник Самсон на море многих торговых кораблей взял…»

Есть и сообщения об удивительных и непонятных событиях – совсем как сегодня популярные сенсации в интернете. Например, царю и боярам 400 лет назад зачитали такую забавную новость: «В Голанскои земле в поморье под островом Теселом рыбники рыбу ловили и ведели чюдо в море – голова у него человеческая да ус долгой, а борода широкая. И рыбники от того добре устрашилися. И один рыбник побежал из судна в нос и хотел то чюдо смотрети. И чюдо под судно нырнуло и опять вынырнуло и рыбники побежали на корму и хотели ево ухватит и он опрокинулся и оне видели у него туловище что у рака и хвост у него широк, да и ноги у него также широки были, а плавал что собака».

Неизвестно, что же увидели голландские рыбаки – может заплывшего к их берегам огромного тюленя, а может, действительно, некое морское «чюдо» – но «под островом Теселом» явно имеется в виду остров Тексель, крупнейший на севере Голландии.

Эта подшитая в свиток новость 400-летней давности до сих пор хранится в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА). Документ с переводом «европейских поведений», повторим, не печатный, а рукописный – и вся процитированная выше короткая новость о «рыбниках» и «чюде» занимает больше одного листа в столбце-склейке.

«Курантельщики»

В Москве четыре века назад довольно быстро сложился целый механизм сбора, перевода и донесения новостей до адресатов. Известно, что за иностранные известия тогда платили дорого, по-настоящему огромные суммы. Так в 1665 г. московские власти заключили контракт с «Иваном Шведовым» (голландцем Иоганном фон Сведеном) о доставке в течение года не реже двух раз в месяц всяческих «вестовых листов», то есть газет и новостей из европейских государств. Для приобретения заграничной прессы голландцу выдали собольих мехов на 500 рублей, а за быструю доставку газет через Ригу в Москву уплатили еще 500 руб. наличным серебром. Напомним, что в ту эпоху хороший дом в Москве стоил всего 10 рублей.

Голландец ««Иван Шведов» не подвёл – как позднее уточнили историки, между выходом некоторых европейских газет и их переводами в Москве проходило не более трёх недель. Для эпохи, когда любая корреспонденция доставлялась конным курьером или морем под парусом, это огромная скорость обработки информации!

Доставленные из Европы «листки» в Москве переводили в Посольском приказе (предшественнике Министерства иностранных дел). Но для большей оперативности создали и группу переводчиков, постоянно работавших в Пскове – именно через этот древний город в XVII веке шла на Русь большая часть европейской корреспонденции. Иногда такие выездные группы переводчиков европейских новостей работали в Смоленске, тогда пограничном городе между Россией и польскими владениями.

Со временем всех трудившихся над доставкой, переводом и анализом иностранных известий стали именовать «курантельщиками», а итог их работы – «Курантами». И вплоть до эпохи Петра I термином «курантельщик» в России назывались те, кого мы сегодня зовём журналистами.

Некоторые свитки «Курантов» содержат указание на авторство журналистов в стилистике той эпохи, например: «Ивашко Тяшкогорский переводил и руку приложил…» Ведь «курантельщики» не просто переводили тексты или готовили краткие выдержки – нередко они давали к ним свои пояснения и замечания. Такие сноски в стилистике XVII века отмечались не звёздочками и цифрами с примечаниями внизу листа, как у нас сегодня, а маленькими дугами и пояснениями на боковых полях рукописи. Напомним, что в ту эпоху отдельный лист вообще не имели низа – листы склеивались в длинный, иногда многометровый «столбец»-свиток.

Как пример – в одном из свитков «Курантов» за 1665 год есть фраза, что «аглинской караван на море вскоре ж поедетъ под началомъ князя Роберта». И неизвестный нам «курантельщик», готовивший этот свиток, на полях добавил примечание, что указанный князь Роберт «аглинского короля брат». Журналист-«курантельщик» XVII века не ошибся – в 1665 году Англия, действительно, готовилась воевать с Голландией, и британскую эскадру возглавил герцог Руперт Пфальцский, двоюродный брат короля, известный в британской истории политик и военачальник.

«Государю чтено и бояром…»

«Куранты» не были газетой в собственном смысле слова – их не печатали и даже не переписывали сколь-либо заметным тиражом. Более того, они даже не предназначались для самостоятельного чтения! Их зачитывали вслух специальные чтецы либо индивидуально для царя, либо царю вместе с боярами. На полях некоторых «Курантов» об этом сохранились записи, например: «Государю и светлейшему патриарху чтена», «Государю чтено и бояром».

Однако порою экземпляры «Курантов» попадали и к простым людям, хотя и необычными способами. Так в 1642 году «в избе у стрельчихи Катеринки Андреевой» при обыске по постороннему уголовному делу случайно нашли несколько рукописных листков. Оказалось, что это кусок свитка «Курантов». Следствие выяснило, что «стрелец Гришка», муж «Катеринки», выпросил этот кусок бумаги от неизвестного «подьячего» (чиновника) – «он ему из-под стола драную бумагу на заряды давал». Бумага требовалась стрельцу, чтобы ловчее готовить ружейные пыжи, и едва ли он читал то, что считается первой русской газетой.

Кстати, так и не потраченный на пыжи стрельцом Григорием кусок «Курантов» содержал отрывок любопытных новостей из итальянского Неаполя: «…из Наполи пишут в Калабрии новой пророк явился и сказывался что Моисеев сын, и о том де стала в Калабрийском королевстве великая страсть».

Вообще «Куранты», как и современные новостные ленты информагентств, помимо чисто политических известий, всегда содержали массу любопытных и просто забавных материалов. «В столице фронцузской был град такой болшой, как курячья яйца, и много гораздо шкоды учинило по полмили виноград и хлеб попортило и лежал тот град часа четыре и выпало граду в ступень вышиною…» – это из новостной ленты «Курантов» за 1664 год.

Порою такие ленты содержали и полные переводы разных статей и материалов, имеющих интерес для «государя и бояров». Например, свиток за 1621 год, с которого по традиции и начинается отсчёт регулярных «Курантов», содержит «перевод речи, что говорил англинскому королю полского короля посол Георгиус Оссолинский».

«Георгиус» (он же Юрий, Ежи) Оссолинский, портрет работы Петера Данкерса, 1643 г.

Царю и боярам 400 лет назад этот поляк был хорошо знаком – «Георгиус», он же Юрий Оссолинский, будущий канцлер Речи Посполитой, лишь несколько лет назад, в 1618 году был среди командиров последнего рейда польской шляхты к стенам Москвы, когда наши ближайшие соседи с Запада пытались заменить первого царя из династии Романовых на сына своего монарха.

У английского короля посол Оссолинский пытался выпросить военную помощь для борьбы с турками, но в Москве подозревали, что и для войны с Россией. Потому перевод речи посла («…тою Полскую землею за всю Европу принимается» и пр.) читали внимательно – благо информагентство «Куранты» уже 400 лет назад работало исправно и оперативно.

Глава 2. «Великий Государь указал казакам…»

Три столетия вхождения казачества в состав России

Три века назад, 14 марта (3 марта старого стиля) 1721 года, царь Пётр I подписал короткий, но очень важный для истории нашего Отечества документ. Он настолько краток, что его легко процитировать полностью: «Великий Государь указал Донским и Яицким и Гребенским казакам во всех управлениях быть в ведении в Военной Коллегии».

Всего 18 слов, включая предлоги, на самом деле означали великое дело – окончательное включения в состав России огромных казачьих земель по берегам Дона, на Северном Кавказе и в степях Азии к востоку от Волги. Для наглядности укажем, что по площади эти просторы гораздо больше территории современной Германии, и лишь чуть меньше Франции.

Ранее, до указа от 14 марта 1721 года все отношения государства Российского с казачеством велись через Посольский приказ, предшественник Министерства иностранных дел – то есть так же, как с другими государствами или иноземными племенами.

«За службу жаловати хотим…»

Конечно, и раньше, до 1721 года, православные казаки Дона, Терека и Яика (ныне Урала) отнюдь не считались на Руси иностранцами. Однако «вольные» люди с берегов тех южных рек – очень южных, по меркам лесов центральной России! – долгое время не являлись и подданными русских царей.

Казачьи земли в безбрежных степях «Дикого поля» до эпохи Петра были не столько частью нашей страны, сколько тем, что историки и политологи ныне именуют «фронтиром» – обширной, зыбкой, неопределённой и в духе тех веков совсем не мирной границей. При том границей даже не с какими-то державами и странами, а в первую очередь с огромными пространствами неосвоенных и слабо заселённых земель. Там, на степном казачьем «фронтире», на Дону, на Тереке и за Волгой, с момента падения Золотой Орды какая-либо государственность ощущалась очень слабо на протяжении четверти тысячелетия!

Документы наших древних архивов впервые упоминают казаков ещё во времена Ивана Грозного. Сохранилась датированная январём 1570 года «грамота царя и великого князя Ивана Васильевича на Донец Северской атаманам казацким и казакам». Грозный московский монарх просил донцов «без всякого ослушания нам послужить, а мы вас за вашу службу жаловати хотим». Впрочем, сохранились и грамоты, где первый русский царь гневается, что «атаманы и казаки нашим людем многие грабежи и убытки чинили».

Казаки в ту эпоху были скорее беспокойными и не всегда удобными союзниками русских царей. Казачьи станицы и «юрты» (у казаков Дона таким термином обозначалось не жилища, а степные угодья вокруг их хуторов) защищали южные рубежи России от кочевников «Дикого поля». Начиная с эпохи царя Фёдора, сына Ивана Грозного, из Москвы регулярно направлась помощь казакам. Как гласят архивные грамоты за разные годы: «Послали к вам нашего жалования атаманам и всем казакам… Сто пятьдесят портищ добрых, да пятьдесят пуд селитры, да пятьдесят пуд свинцу, шесть пуд с четвертью серы, да запасу сухарей и круп…»; «Атаманы и казаки нашим государским жалованием пожалованы… Посылаем денги, и сукна, и зелье, и свинец, и хлебные запасы и вино…»

Видно, что помощь была не только гуманитарная (от хлеба и «вина», как тогда на Руси именовали именно водку, до тканей-«портищ» на одежду) но и военная – сера с селитрой для «зелья»-пороха и свинец для пуль. Обычно такое царское «жалование» сопровождалось различными просьбами «послужить» – от призывов на войну до призывов, наоборот, к сохранению мира с соседями. Так и писали из Москвы на Дон при политической надобности: «Посылаем наше государское жалование и вы бы в поход на море и никуда не ходили и не задирались, покамест наши посланники к турскому салтану сходят, чтоб нашему делу помешки не было…»

Но ещё до эпохи Смуты известна, как минимум одна, как сказали бы сейчас, чисто гуманитарная акция Москвы в отношении казачества. В архивах за 1594 год сохранилась обширная, на десятки страниц «Ведомость о хлебном жалованьи, выданном Донским, Волжским, Терским и Яицким атаманам и казакам». Без всяких условий православным обитателям степного «фронтира» осенью того года передали 320 тонн ржи и овса – для той эпохи очень внушительный объём! Дело в том, что весной 1594 года казаки участвовали в одном из первых походов русского войска в Закавказье, где понесли большие потери. И правительство решило поддержать их семьи массовой раздачей продовольствия, благодаря чему древняя «Ведомость» донесла до нас множество казачьих имён: «Ивашка Степанов, Макар Васильев, Богдашка Терский, Володька Ондреев, Михайла Кобелев, Панька Болохонец, Семенка Семенов, Первушка Холмитин, Мишка Угримовский, Тренка Богданов, Харя Жигулин, Кузьма Данилов, Селиванка Сумороков, Тимоха Порыханов, Ероха Евсеев, Филька Родивонов, Гришка Юрьев…»

«Сделали без нашего повеленья самовольством…»

Долгое время союзные Москве казаки отнюдь не всегда были послушными исполнителями её воли. И здесь речь даже не о «воровстве», как тогда именовали нередкий казачий разбой и восстания, а о той политике, которую проводили казаки, зачастую не оглядываясь на царей. Так в истории русской Смуты начала XVII века немалую роль сыграл донской атаман Иван Заруцкий, открыто претендовавший на высшую власть в российском государстве. Лихой авантюрист, воевавший со всеми по всей стране от Ярославля до Астрахани, в итоге сел в Москве не на трон, а на кол… Легендарный донской казак Стенька Разин, предводитель грандиозного восстания, известен всем.

Но даже вполне лояльные царской власти казаки нередко проводили вполне самостоятельную внешнюю политику, порою ставившую Москву пред неожиданным и сложным выбором. Например, с 1637 года донское казачество пять лет вело свою отдельную войну с Османской империей.

Казаки тогда, без всякого согласования с Москвой, не только героически захватили сильнейшую турецкую крепость Азов в устье Дона, но и убили посольство, отправленное турецким султаном к русскому царю. При том убитый посол, Фома Кантакузин, был не каким-то «басурманином», а православным греком, потомком византийских императоров. Однпако желание пограбить перевесило все традиционные для казачества христианские лозунги. В оправдание убийства дипломатов храбрые, но совсем не безгрешные атаманы Дона придумали креатив, даже для той эпохи граничащий с детской наивностью – написали в Москву, что убитые посол и его свита занимались колдовством: «Злым волшебством чинили пакости великие… на наши таборы нарядныя чары пущали». Ну а ценности и документы посольства со слов казаков «неведомо коими мерами истерялись».

В столице России, читая это простодушное до дерзости письмо, наверняка произнесли в адрес буйных атаманов некоторое количество древних русских слов нецензурного характера… Дело в том, что в Москве хорошо знали убитого турецкого посла – ранее Фома четыре раза посещал нашу столицу, был хорошо знаком царю и боярам, как православный ходил с ними на общие богослужения. Так что правители Руси хорошо понимали – причиной убийства стало отнюдь не колдовство.

В итоге первому русскому царю из династии Романовых пришлось оправдываться перед турецким султаном, писать ему: «И вам бы, брату нашему, на нас досады и нелюбья не держать за то, что казаки посланника вашего убили и Азов взяли: они это сделали без нашего повеленья самовольством, и мы за таких воров никак не стоим и ссоры за них никакой не хотим, хотя их, воров, всех в один час велите побить; мы с вашим султановым величеством в крепкой братской дружбе и любви быть хотим…»

Дело в том, что для России тогда был крайне невыгоден любой конфликт с турками. Пусть султан и был покровителем Крымского ханства, регулярно беспокоившего русские рубежи грабительскими набегами, но куда более опасным противником нашей страны в те годы была Польша. Польское государство, охватывавшее тогда Литву, Украину, Белоруссию и Смоленские земли даже по численности населения превосходило московскую Русь, всё ещё ослабленную Смутой. Польские короли открыто претендовали на русский трон – с военной и политической точки зрения они были куда могущественнее и опаснее самых разорительных набегов из Крыма. Буквально накануне своевольного азовского похода донских казаков русское войско потерпело от поляков жестокое поражение в неудачной попытке отбить Смоленск.

При этом в борьбе с поляками далёкий турецкий султан был фактическим союзником Москвы – войска османской империи тогда тоже регулярно воевали с польской державой на землях современной Молдавии. Словом, самочинная победа «донцов» у Азова поставило государство Российское в весьма непростое положение. Воевать с турками было не выгодно, но и позволить могущественным османам (а тогда турецкая империя была на пике своего могущества!) в отместку за захват Азова разгромить православных донских казаков тоже было нельзя.

И уж совсем запутывало ситуацию, что в союзе с донскими атаманами против турок воевала часть татар, недовольных Крымским ханом, а сами захватившие Азов казаки вовсе не горели желанием пустить в стратегическую крепость гарнизон московских стрельцов. От такого предложения, сделанного Посольским приказом, посланцы Дона официально отказались.

В итоге Москве пришлось тайно и на тот момент, в сущности, в ущерб своим главным интересам поддерживать оборонявших Азов храбрых, боеспособных, но слишком уж своевольных и неуправляемых казаков. Русский царь, первый из династии Романовых, формально оставаясь в мире с турецким султаном, был вынужден послать на самостийно воюющий Дон хлеб и порох, а так же разрешить уйти в казаки из центральных областей России многим тысячам «вольных ратных людей», как тогда именовали добровольцев.

От буйных атаманов к «наказным»

Впервые с точки зрения российских законов той эпохи казаки стали подданными Москвы только 350 лет назад, в 1671 году. Именно донские атаманы, сохранившие верность монархии, в том году пленили Степана Разина, завершив тем самым грандиозное восстание. После чего на Дону состоялось принесение присяги царю Алексею Михайловичу – «всем войском великому государю обещанье учинили перед Евангелием».

По законам и понятиям Московской Руси принесшие такую присягу становились подданными царя. Однако даже в таком статусе казаки сохраняли обширную автономию – общение Москвы с ними продолжалось через Посольский приказ, продолжало действовать и правило, сформулированное самими казаками: «С Дона выдачи нет!»

Крестьяне продолжали уходить на казачий фронтир в надежде стать «вольными людьми», и все попытки центральных властей вернуть беглых ещё много десятилетий оставались тщетными. Не всегда обращали внимание казаки и на тонкости внешней политик Москвы – так в 1685 году немалое количество «донцов» приняли участие в походе против турок по призыву польского короля.

Лишь при Петре I продолжился процесс превращения российского казачества из «вольных» союзников царей в «служилых людей». Любопытно, что личную присягу Петру Алексеевичу Романову казаки принесли ещё в 1685 году, когда будущему императору исполнилось всего 13 лет. Присягу организовало правительство царевны Софьи, едва ли ожидавшее, что юный царь начнёт править самостоятельно слишком скоро и слишком резко.

Реформы и методы Петра I хорошо известны. На Дону они приведут к очередному восстанию части казаков под предводительством Кондратия Булавина. Поводом к восстанию станет именно «сыск» беглых крестьян. Впрочем, то восстание скорее напоминает гражданскую войну в казачьей среде – Булавин казнил главного донского атамана Лукьяна Максимова и позднее сам погиб от рук враждебных ему казаков. Напомним, что страсти подогревал и бушевавший в то время церковный раскол православных. Именно после этих событий на Дону появляются «наказные атаманы» – выдвигаемые казачьим «кругом», но утверждаемые высшей царской властью.

И вот, к марту 1721 года, под конец Северной войны царь Пётр I – спустя семь месяцев он примет титул императора! – завершает процесс встраивания вольного казачества в «вертикаль власти». Вместо Посольского приказа (при Петре переименованного в «Коллегию иностранных дел») казаки Дона, Терека и Яика передаются в ведение высших армейских властей. При петровской Военной коллегии создаётся специальное «Казачье повытье». Этим ныне прочно забытым термином – «повытье» – на Руси издавна именовалось то, что мы сегодня называем отделом или департаментом какого-либо министерства.

При Петре I предприняли и первые попытки сосчитать казачество. Благодаря им мы знаем, что в начале XVIII века на Дону проживало порядка 28 тысяч казаков, их жён и детей. На кавказском Тереке и азиатском Яике численность казачества была скромнее. Число яицких (позднее – уральских) казаков нам благодаря архивам известно точно – на 1723 год их было 16 203 человек, из них 5 572 мужчин и 10 631 женщина. Нёсших, как тогда говорили, ««всякие государевы великие и нужные кровопролитные службы за истинную непорочную христианскую веру», т.е. взрослых казаков, на берегах реки Яик насчитывалось 3 195 человек. На Терке же три века назад казаков было ещё совсем не много – около пяти сотен бойцов, не считая жён и детей.

Конечно, даже реформы Петра I ещё не превратили буйное казачество в безоговорочно преданную «опору престола». Достаточно вспомнить пугачёвское восстание – кстати, и Степан Разин и Емельян Пугачёв с разницей в век с лишним родились в одной казачьей станице на берегу Дона!

Лишь после масштабной крестьянской войны под предводительством «царя Петра Фёдоровича» (как именовал себя донской казак Емельян, вполне серьёзно претендовавший на русский трон) казачьи войска станут привилегированной и дисциплинированной частью военной и административной «вертикали власти» Российской империи. Настолько дисциплинированной, что к началу XX века среди «наказных атаманов» будет немало царских генералов из русских немцев. Так терских казаков накануне 1914 года возглавлял атаман Флейшер, забайкальских казаков – атаман Эверт, семиреченских – атаман Фольбаум. К тому времени эпоха вольных и слишком буйных атаманов с говорящими именами – типа Иван Каторжный, Семён Драный или Никита Голый – давно канула в лету.

Глава 3. «Избавятся дворянские роды от разорительных долгов…»

Кредитная история в эпоху золотого века русской литературы

Кредиты, займы, ипотека, рефинансирование, закредитованность – всё это, пусть и не всегда в современных терминах, было вполне привычно российскому дворянству со «времён очаковских и покоренья Крыма». Пожалуй, не найти ни одного героя того времени без кредита! Великий поэт Пушкин был хорошо знаком с ипотекой, не раз закладывая свои имения с крепостными «душами», а жалобы знаменитого полководца Суворова даже стали причиной изменения некоторых правил работы банков с добросовестными должниками. Попробуем рассказать об этой малоизвестной и в то же время так хорошо нам знакомой истории.

«Патриотический банк» против «лихвы»

29 мая (9 июня нового стиля) 1786 г. – ровно 235 лет назад! – государство Российское впервые обеспокоилось значительными долгами и кредитами своих подданных. В тот день один из самых доверенных сановников Екатерины II князь Александр Вяземский, генерал-прокурор Сената, представил царице довольно пугающий анализ. Уже к началу её правления порядка 100 тыс. дворянских имений были заложены под кредиты банкирам и ростовщикам. Если на 1750 г. общая сумма частных долгов российского дворянства составляла около 1 593 000 руб., то за следующие четверть века она выросла более чем пятикратно, до 8 430 733 руб.

князь Вяземский Александр Алексеевич (1727 – 1793), генерал-прокурор Сената

Обер-прокурор Сената – нечто среднее между современным Генеральным прокурором и главой Счётной палаты. Потому цифры князя Вяземского стоит воспринимать серьёзно. Отнеслась серьёзно к ним и Екатерина II – частные долги и кредиты правящего сословия превысили треть от ежегодных доходов госбюджета и имели явную тенденцию к стремительному росту. Вспомним, что дворянство той эпохи это не только основа армии и госаппарата, но и череда дворцовых переворотов – сразу станет понятнее беспокойство высшей власти по поводу кредитной историей своих дворян.

Граф Андрей Шувалов, директор Ассигнационного банка, ответственного за выпуск и размен бумажных купюр, тут же предложил спасти дворянство от долгов путем выдачи новых льготных кредитов уже от имени государства. Запланировали раздать 17,5 млн. бумажных рублей сроком на 20 лет под 8% годовых. У частных ростовщиков и банкиров ставки по кредитам начинались от 12%, а чернозёмных южных губерниях порою доходили до 30%. В русском языке тогда был распространён ныне забытый термин «лихва» – так ёмко и эмоционально именовали завышенные проценты по кредитам.

граф Андрей Петрович Шувалов (1743- 1789), директор Ассигнационного банка

В итоге решением Екатерины II был создан особый Заёмный банк, который к исходу XVIII в. выдал 1864 льготных кредита на сумму 11 442 427 руб. Скромное для нашей эпохи количество заёмщиков не должно смущать – для «времён очаковских и покоренья Крыма» это весьма много, ведь общая численность дворянства тогда едва превышала 100 тыс. человек всех полов и возрастов.

Естественно, что первыми и основными получателями льготного кредитования стали лица, близкие к столичным правящим кругам. При том далеко не все из них вернули даже такие займы. Так бывший посол в Париже князь Иван Барятинский из взятых 88 тыс. руб. за 10 лет погасил всего 6720, остальное ему в итоге простил новый император Павел I.

Уже к концу царствования Екатерины II стало очевидно, что просто раздачей напечатанных рублей российское дворянство от непомерных долгов не спасти. К тому же такое льготное кредитование вкупе с победоносными, но затяжными войнами, весьма обременяло госбюджет и способствовало росту инфляции. Любопытный проект решения проблемы предложил Гавриил Державин.

Сейчас мы его помним только как выдающегося литератора XVIII в., но при жизни Гавриил Романович был заслуженным и весьма опытным государственным деятелем. Как сенатор российской империи и статс-секретарь царицы в 1791 г. он предложил проект «Патриотического банка». В понятиях Державина и его современников кредитное учреждение, призванное спасти дворянство России от чрезмерных долгов, было именно патриотическим проектом.

Державин Гавриил Романович (1743 – 1816), сенатор и литератор

По плану Державина предполагалось от имени государственного «Патриотического банка» выдавать дворянству льготные кредиты под залог их имений (на языке той эпохи – «заложенными в банке дворянскими имениями обнадеживать заём»). Но выдавать такие займы предполагалось уже не деньгами, а долгосрочными облигациями, при том эти облигации должны были в обязательном порядке направляться на погашение долгов дворянства перед частными кредиторами.

«Подать дворянству скорую помощь…»

При жизни Екатерины II проект Державина реализовать не успели. Его воплощением в жизнь занялся уже новый император Павел I. Один из его ближайших друзей, князь Александр Куракин в 1797 г. подготовил детальный проект. «Осмеливаюсь донести, – писал князь только что коронованному царю, – что с учреждением сего банка не только избавятся дворянские роды от разорительных долгов, обеспечат потомству своему имение, получат способы к приведению в лучшее состояние хозяйства каждого, а заимодавцы, быв обеспечены в своих капиталах и процентами, удовлетворены будут, но через установленные обороты обогатится публика взаимным доверием, падет лихва и корыстолюбие, и самый банк, приобретя важные суммы, в состоянии будет подкрепить государственные доходы…»

Павел I и князь Куракин были сами на практике хорошо знакомы с «лихвой» и корыстолюбием частных банкиров – в юности, чтобы помочь «Павлушке» (так князь в частных разговорах всегда называл своего коронованного друга детства), Куракину пришлось как-то заложить под кредит одно из своих имений.

князь Куракин Александр Борисович (1752 – 1818)

К тому же Павел I, вопреки расхожим мифам, не был глупым. Начав своё царствование с явного «закручивания гаек», демонстративно отменив многие служебные вольности дворян, он понимал, что помимо кнута должен преподнести правящему сословию ещё и какой-то пряник. Облегчение кредитного бремени и должно было стать этим «пряником».

Так 18 декабря 1797 г. появился «Манифест об учреждение Государственного Вспомогательного Банка для Дворянства». От имени царя в пышном нравоучительном стиле XVIII в. констатировалось на всю Россию тяжкое материальное положение дворянства: «…с крайним прискорбием видим что многие роды дворянские, стеная под бременем долгов, из рода в род с наследством влекущихся или небережливостью нажитых, не многие из них воспользовались сложением с себя сего бремени способами в государственных банках отверзтыми, но большая часть усугубляя свои долги, расстроили состояние своих одолжителей и от неминуемой крайности впадая в руки алчных корыстолюбцев и ростовщиков, умножая число сих зловредных хищников, а всего ужаснее приготовляют плачевный жребий нищеты невинному своему потомству. Болезнуя о таковых сердечно, и поспешая извлечь из сего бедственного состояния сохранением наследственного имения, похвальною службою и трудами предков их приобретенного, восхотели Мы из всегдашнего милосердия Нашего подать Дворянству новую и скорую помощь, учреждением Государственного Вспомогательного Банка для Дворянства…»

Суть манифеста заключалась в учреждении сроком «не более двух лет» особого «Вспомогательного банка», призванного под залог «недвижимых имений» выдавать дворянству льготные кредиты для избавления от долгов перед «алчными ростовщиками». Но эти кредиты («вспомогательные суммы» в манифесте Павла I) под 6% годовых выдавались не рублями, металлическими или бумажными, а особыми «банковыми билетами» – облигациями с 25-летним сроком погашения и ежегодным доходом в 5%.

Замысел такового билета выглядел очень убедительно – ведь он обеспечивался реальным имуществом (заложенными во «Вспомогательном банке» дворянскими имениями), а выплата 5% дохода гарантировалась государством. Отныне «билеты Вспомогательного банка» становились обязательными к приёму при любых платежах, наравне с рублями. Но сами дворяне, получившие от государства льготный кредит «билетами Вспомогательного банка», обязывались тратить их исключительно на погашение долгов перед частными кредиторами и банкирами. Кредиторы же в случае отказа принимать оплату долгов новыми «билетами» по царскому манифесту объявлялись «явными корыстолюбцами», после чего лишались права истребовать задолженность.

По подсчётам князя Куракина для выкупа большинства дворянских долгов перед частными банкирами и кредиторами хватило бы эквивалента 100 млн. руб. Сумма на самом деле гигантская, равнявшаяся тогда всем доходам имперского бюджета за полтора года. Но по исходному замыслу «билеты Вспомогательного банка» стоили государству куда меньше – всего 5% от этой суммы в год. Куракин и Павел I оптимистично рассчитывали, что выпуск «билетов Вспомогательного банка» не только позволит погасить долги дворян, но и не приведёт к всплеску инфляции, ведь итоговые держатели «билетов» предпочтут не предъявлять их к оплате, а сохранять как инвестиционные бумаги и четверть века каждый год получать свои верные 5%.

«От греха брать излишние проценты…»

Любопытно, что царский манифест об учреждении «Вспомогательного банка для дворянства» предполагал, что новое кредитное учреждение в итоге поможет частным банкирам «избавиться от душегубного греха брать излишние проценты». Задуманный царём банк со штатом в 60 чиновников начал работу 1 марта 1798 г.

Показательно, что в первый же день одним из первых получателей его льготных кредитов стал инициатор проекта, сам князь Куракин. В несколько приёмов он занял в новом банке внушительные 155 тыс. руб. Однако самым серьёзным заёмщиком стал один из крупнейших землевладельцев Российской империи граф Григорий Чернышёв. По отзывам современников «бонвиван и чудак», заведующий царскими винными погребами, он получил во Вспомогательном банке 600 тыс. руб. – фантастический заём для частного лица, тогда равный примерно 1% всех доходов государства Российского за год.

Чтобы получить такую сумму графу пришлось заложить во Вспомогательном банке большую часть из своих 7244 крепостных. Любопытно, что на тот момент общая сумма долгов Чернышёва равнялась 1 167 166 руб. – треть составляли долги казне, треть ростовщикам и частным банкирам и ещё треть разным графским знакомым из высшей аристократии.

граф Чернышёв Григорий Иванович (1762 – 1831)

Российское дворянство активно брало льготные кредиты в новом банке, ведь первые пять лет требовалось выплачивать только проценты. И буквально за два года под залог 708 тыс. крепостных «душ» роздали «банковых билетов» на 50 084 200 руб. (т.е. на сумму, сопоставимую с годовым доходом бюджета Российской империи). «Билеты Вспомогательного банка» выпускались номиналом от 500 до 10 000 руб. Так как они обращались наравне с бумажными рублями, то получалось, что в России тогда имела хождение купюра с поистине гигантским номиналом – 10 тыс. руб. для XVIII в. по покупательной способности примерно как 33 млн. руб. сегодня!

Изначально кредиты Вспомогательного банка планировалось выдавать не только под крепостные «души», но и под промышленные предприятия. Как гласил царский Манифест: «Кроме означенной раздачи на недвижимые имения по числу душ, будет производиться таковое же вспоможение равно под заводы и фабрики, в России состоящие…»

Однако быстро выяснилось, что в отличие от крепостных имений оценить реальную прибыльность заводов и фабрик в России той эпохи сложно, почти невозможно. В итоге под залог стали принимать исключительно «души» – для удобства расчётов всю империю разбили на четыре категории губерний. В 1-й категории (куда входили, например, Рязанская и Киевская губернии) за крестьянскую душу давали 75 руб. кредита, а в четвёртой (например, нечернозёмная Новгородская губерния) – всего 40 руб.

Одним из немногих аристократов, кому Вспомогательный банк отказал в выдаче льготного кредита, оказался Винцент Потоцкий. Магнат только что ликвидированной Речи Посполитой просил почти миллион рублей под залог города Немиров на Украине. Зато одним из самых исправных заёмщиков оказался Александр Суворов – в 1798 г. под залог дюжины своих деревень в Псковской губернии он получил 37 тыс. руб. Великий полководец был рачительным хозяйственником и, попользовавшись почти бесплатными деньгами, попытался на следующий год вернуть их досрочно. Тут-то генералиссимус и столкнулся с тем, что и сегодня хорошо знакомо многим клиентам банков – штрафом за досрочное погашение кредита.

По уставу Вспомогательного банка с досрочных плательщиков полагалось удерживать 160 руб. с каждой тысячи в счет упущенной прибыли. Въедливому Суворову это показалось обидным и он, готовясь к военному походу в Италию, буквально завалил банк и самого царя Павла I жалобами на такое безобразие. В итоге император велел отменить штрафы за досрочное погашение.

Были и обратные примеры должников, злостно уклонявшихся от уплаты малых процентов даже по столь льготным кредитам. Например, царю пришлось даже издать указ о розыске полковника Бориса Мансурова, занявшего во Вспомогательном банке 5,5 тыс. руб. Это, кстати, не помешало Мансурову позднее стать губернатором Казани.

«Начала у нас вкрадываться роскошь…»

В целом новое кредитное учреждение оказалось удобным и желанным для дворянства, но весьма обременительным для бюджета империи. Вопреки оптимистичным расчётам князя Куракина большинство получателей «билетов Вспомогательного банка» предпочли не получать с них четверть века ежегодные 5%, а тут же предъявлять их государству к размену на серебро – в России тогда ещё просто не было ни привычки к ценным бумагам, ни доверия к таким долгосрочным финансовым инструментам.

Например, в марте 1799 г. только за три дня к размену на серебро было предъявлено «билетов Вспомогательного банка» на сумму свыше 1 млн. руб. Вместо уплаты умеренных 5% годовых, царской казне пришлось за два года потратить более 40 млн. руб. в драгметаллах и ассигнациях на размен и поддержку курса «билетов». При этом из-за неумеренного выпуска купюр для покрытия «билетов Вспомогательного банка» падал как курс бумажного рубля к серебру, так и курс самих «билетов».

В итоге 19 июля 1802 г. Вспомогательный банк был ликвидирован решением нового императора Александра I. Но выкуп оставшихся «билетов» и приём платежей по прежним займам продолжались ещё много лет. Даже в военном 1812 г. должники ликвидированного банка выплатили в казну 4,5 млн. руб. И лишь через три года правительство предоставило 7-летнюю рассрочку тем заёмщикам, чьи имения «потерпели от неприятеля разорения».

Такой льготой воспользовался, например, дед знаменитого литератора Грибоедова. В последние годы XVIII в. он получил во Вспомогательном банке два кредита на общую сумму 65 тыс. руб. под залог 874 крепостных «душ», и по состоянию на 1815 г. всё ещё был должен ликвидированному банку 12 753 руб. 65 коп.

В целом государственная казна смогла вернуть траты, осуществлённые в 1798-99 гг. на «скорую помощь» дворянству. Однако по завершении эпопеи со «Вспомогательным банком» высшие власти империи уже более не надеялись избавить правящее сословие от растущих долгов и постоянного обременения кредитами. К эпохе Пушкина и Лермонтова жизнь в долг из поколения в поколение, с постоянно заложенными под кредиты имениями и крепостными стала для российского дворянства неизбежной и привычной.

Возможно, в этом не было бы большой проблемы и греха, трать дворяне полученные кредиты на хозяйственные нужды. Однако большинство расходов были абсолютно непроизводственными и тратились на то, что мы сегодня именуем статусным потреблением. Об этом с тревогой говорилось ещё в 1786 г. в записке генерал-прокурора Вяземского для Екатерины II: «Неоспоримо утверждать можно, что с учреждением банков для дворянства начала у нас чувствительным образом вкрадываться роскошь».

С последующими поколениями эта тенденция лишь усиливалась. К примеру, граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, президент Академии художеств и первооткрыватель знаменитого «Слова о полку Игореве», в 1811 г. получил годовой доход в 17600 руб., из них более половины (9164 руб.) составили выплаты должников графа, а треть займы самого графа у ростовщиков и в банках. Свыше 98% из этих денег граф потратил, как записано в дневниках, на «содержание Володеньки» и покупку комплекта мебели с фаянсовым сервизом.

граф Мусин-Пушкин Алексей Иванович (1744 – 1817), президент Академии художеств и первооткрыватель знаменитого «Слова о полку Игореве», отец «Володеньки»

«Володенька» был самым младшим сыном графа, и денег на любимого отпрыска Мусин-Пушкин не жалел. Поэтому уже в 1813 г., когда «Володенька» заканчивал Пажеский корпус в Петербурге, самое престижное учебное заведение той эпохи, расходы графа-отца на 40% превысили доходы: «Володеньке» потребовалась престижная «боровая» шуба (так в ту эпохи именовали модные и чрезвычайно дорогие шубы из меха добываемых на русской Аляска каланов) и несколько дюжин шелковых сорочек, на отделку которых кружева выписывались исключительно из Парижа. «Володенька» в итоге стал декабристом и азартным карточным игроком, отсидел в Петропавловской крепости и был сослан на Кавказ, где умудрился не прерывать привычно роскошный и разгульный образ жизни. В итоге к 1850 г. граф Владимир Мусин-Пушкин был должен разным банкам и частным лицам порядка 1,5 млн. руб.

граф Мусин-Пушкин Владимир Алексеевич (1798 – 1854), он же «Володенька», сын предыдущего Мусина-Пушкина, декабрист, карточный игрок и крупный должник банков

«Я состою должен казне…»

Непропорционально высокие расходы на статусное потребление, обеспеченные не хозяйственными прибылями, а непомерными займами – это не исключение, но типичный дворянский образ жизни той эпохи. Так князья Куракины ровно два века назад, к началу 20-х годов XIX в., из 600 тыс. руб. своих доходов половину тратили на уплату различных долгов и процентов по ним. Их современник, граф Николай Шереметев – между прочим, не только царский камергер, но и директор Московского дворянского банка – за 1809 г. имел огромный доход более 1,85 млн. руб., но должен был уплатить долгов за тот год порядка 1 млн. Из этого миллиона 675 тыс. приходилось на разные государственные кредитные учреждения, в том числе по старым займам во Вспомогательном банке.

граф Шереметев Николай Петрович (1751 – 1809), царский камергер и директор Московского дворянского банка

Когда Пушкин завершал работу над «Евгением Онегиным» граф Дмитрий Шереметев (сын Николая Шереметева и крепостной актрисы) был должен ростовщикам и банкам 2,3 млн. руб. При этом самому Шереметеву разные лица по займам задолжали порядка 1,23 млн. – среди должников графа числились три княгини (Репнина, Волконская и Вяземская), князь Трубецкой и генерал-лейтенант Павел Голенищев-Кутузов, на тот момент губернатор столичного Петербурга. Спустя десятилетие, к 1840 г. задолженность Шереметева вырастет до фантастических 5 млн. руб., а два десятка аристократов иных фамилий будут должны ему 2 млн.

граф Шереметев Дмитрий Николаевич (1803 – 1871),

сын предыдущего Шереметева и крепостной актрисы, крупный должник банков и ростовщиков.

Уже не портрет, а фото со второй женой и сыном

Кстати, сам Александр Пушкин тоже жил в кредит – готовясь к свадьбе с Натальей Гончаровой, в феврале 1833 г. великий русский поэт заложил в московской «Сохранной казне» (один из крупнейших госбанков той эпохи) принадлежавшую ему часть нижегородского имения Болдино с двумя сотнями крепостных «душ», получив кредит в 38 тыс. руб. Спустя три года долг Пушкина достигал уже 45 тыс.

В ноябре 1836 г. поэту даже пришлось обращаться к самому министру финансов. «Я состою должен казне 45 000 руб., из коих 25 000 должны мною быть уплачены в течение пяти лет…» – писал поэт и предлагал вернуть долг в 25 тыс. передачей в казну Болдинского имения «в 220 душ». На тот момент по законодательству Российской империи кредиты в госбанках под залог крепостных «душ» можно было получать на срок до 37 лет, но максимально за одну «душу» давали кредита 70 руб. серебром, тогда как Пушкин желал расплатиться по сотни с лишним руб. за душу.

В том году на балансе московской «Сохранной казны», крупнейшего банка центральной России (именно у него в 1833 г. занимал деньги Пушкин), значилось 459,4 млн. руб. выданных кредитов. В основном это были кредиты именно дворянству под залог крепостных – таковых на балансе банка тогда числилось 1 997 240 «душ». Поскольку при расчёте подобной «ипотеки» учитывались исключительно взрослые крестьяне мужского пола, то речь идёт о порядка 8-10 млн. живых предметов залога.

В последующие годы кредитная задолженность дворянства только росла. Накануне отмены крепостного права, по официальным данным в залоге только в государственных кредитных учреждениях находилось не менее 40% всех дворянских имений. К 1859 г. в обеспечение кредитов было заложено свыше 7,1 млн. «душ» или более 44 тыс. сёл и деревень с населением порядка 30 млн. человек.

Глава 4. «Доброхотные датели…»

Имперская система благотворительности Екатерины II

258 лет назад – четверть тысячелетия тому! – великая императрица дала старт целой системе благотворительности общероссийского масштаба. То была именно система, которая, не полагаясь на спонтанные и разовые акции, позволила финансировать многие, как бы сказали сейчас, социальные программы. «Профиль» расскажет об этой имперской благотворительности, заодно напомнив, как на русском языке XVIII в. официально именовали филантропов, меценатов, спонсоров и прочих благодетелей.

«Первый предмет сострадания…»

«Что может быть жалостнее как новорожденный младенец, который всякой помощи лишен и неминуемой погибели повержен безвинно и безвременно? Не первый ли то предмет сострадания человеческого быть должен? Не главнейшим ли и душеспасительнейшим делом христианского милосердия почесться может подаяние в сём случае всякой помощи по силе и по мере каждаго…» – эти строки написаны генерал-поручиком Иваном Бецким в 1763 г. и адресованы царице Екатерине II, только что ставшей владычицей России после успешного гвардейского переворота.

Генерал Бецкой в перевороте не участвовал, более того – он был в фаворе у свергнутого императора Петра III, официально заведуя всей недвижимостью царской фамилии. Но, к удивлению многих, захватившая престол царица откровенно благоволила стороннику свергнутого мужа, тут же дала Бецкому должность личного секретаря и относилась с откровенным почтением к этому разменявшему шестой десяток лет старику.

Бецкой Иван Иванович (1704 – 1795)

Родившийся в самом начале XVIII в. Иван Бецкой, незаконный сын «последнего боярина России» фельдмаршала Трубецкого, по меркам той эпохи считался уже глубоким стариком и едва ли подходил на должность царского секретаря. Зато когда-то в бурной юности, проведённой в дипломатических разъездах по Европе, Бецкой был близок к княгине Ангальт-Цербстской – матери Екатерины II. Злые языки в Петербурге даже утверждали, что незаконный сын «последнего боярина» и был настоящим отцом новой русской императрицы… Мы, потомки, правды уже не узнаем, но данную версию стоит иметь в виду.

При любых раскладах Иван Бецкой на личном примере хорошо знал, что такое «незаконный» ребёнок в ту эпоху. Его отец, Иван Трубецкой в 1700 г., командуя дивизией в неудачном для нас сражении под Нарвой, попал в шведский плен, где и провёл долгие 18 лет. Там, в плену, от неизвестной шведки и родился его «незаконный» сын, тоже наречённый Иваном. Фамилию отца по законам и понятиям той эпохи рождённый вне брака ребёнок носить не мог, поэтому появившемуся на свет в Стокгольме сыну боярина Трубецкого дали фамилию Бецкой – типичное сокращение для аристократических «бастардов». Впрочем, в языке русского простонародья тогда для бастардов (от немецкого bastard – «внебрачный, побочный, незаконнорожденный») был куда более ёмкий, ещё не носивший совсем уж ругательного оттенка, но весьма обидный синоним – ублюдок.

Ивану Ивановичу Бецкому повезло быть «ублюдком» сверхбогатого аристократа – боярин Трубецкой заботился о ребёнке, дал внебрачному сыну блестящее образование, обеспечил вполне безбедную жизнь и хорошую карьеру. Однако для большинства незаконнорожденных детей та эпоха была куда злее и страшнее. Даже вполне «законные» дети бедного большинства в те столетия имели массу шансов умереть во младенчестве, голодать, страдать и надрывно работать с самых малых лет. «Ублюдкам» же та эпоха готовила ещё более страшную и печальную судьбу – традиционное религиозное сознание их не принимало, их стыдились, такое было несмываемым позором, от них старались избавиться всевозможными способами. При том рожали много, никакой контрацепции не зная.

Словом, «незаконные» дети были весьма большой и больной проблемой той эпохи. В Москве ежедневно на папертях многочисленных церквей находили подброшенных младенцев. Ситуация была настолько острой, что даже царь Пётр I, не слишком то склонный к абстрактному милосердию, в 1714 г. в самый разгар тяжелейшей Северной войны издал указ создать при церквах приюты «для зазорных младенцев, которых жены и девки рожают беззаконно», а в Москве устроить особые «гошпитали» чтобы спасать таких подкидышей. «И для воспитания избрать искусных жён» – гласил царский указ. Хотя страна была истощена многолетней борьбой со Швецией, царь Пётр выделил воспитательницам «ублюдков» весьма щедрую оплату – 3 рубля в год и 40 кг зерна ежемесячно. Из казны выделялись и немалые средства на прокорм подкидышей – по 3 деньги (полторы копейки) на младенца в день.

К последнему году царствования Петра I только в Москве за государственный счёт выхаживали полтысячи незаконнорожденных младенцев, брошенных неизвестными матерями. Искусственного кормления тогда не было и для такого количества грудных детей казне требовалось оплачивать 120 кормилиц. В итоге спасение одного «зазорного» ребёнка стоило государству дорого – не дешевле, чем содержание казака на дальней границе в Сибири. При этом московские «гошпитали» даже на полтысячи младенцев спасали лишь малую часть брошенных «ублюдков». Проблема была острой и страшной.

«На самоизвольном подаянии…»

Вскоре после воцарения Екатерины II генерал Бецкой представил императрице свой «План об учреждении Воспитательных Домов приносным детям с гошпиталем для бедных родительниц». Предполагалось открыть такие «Дома» в обеих столицах, при том в Москве аж на 8 тысяч детей, т.е. с расчётом на спасение «приносных» подкидышей со всей центральной России. Эти сиротские приюты должны были заниматься спасением и дальнейшим «воспитанием в пользу общества пропадаемых доныне безчеловечно бедных и невинных младенцев».

При этом план Бецкого был направлен на массовое использование благотворительности – «основание и содержание онаго Дома учреждается на едином самоизвольном подаянии от публики и потому не может быть ни в малейшее отягощение штату Вашего Императорскаго Величества…»

Царица Екатерина II настолько серьёзно отнеслась к плану своего престарелого секретаря, что утвердила его особым Манифестом от 1 сентября 1763 г. Манифестом императрицы стартовала самая настоящая рекламная кампания по благотворительности. Екатерина в качестве примера передавала на создание «Воспитательного Дома» 100 тыс. руб. и обязалась отчислять в его пользу по 50 тыс. ежегодно. Также и наследник престола, будущий император Павел, обязался каждый год передавать в пользу «Дома» по 20 тыс. руб.

Манифест от имени царицы разъяснял и рекламировал этот монарший пример по всей России: «Объявляется всем и каждому. Призрение бедным и попечение о умножении полезных обществу жителей суть две верховныя должности и добродетели каждого Боголюбивого владетеля… Надеемся, что наши подданные, прямыя дети Отечества, последуя евангельской любви к ближнему и гражданскому обязательству, к общей пользе и Нашему собственному с Любезным Нашим Сыном и Наследником примеру, каждый по возможности своей потщится снабдевать Боголюбивым подаянием, как на строение сего Дома, так и на содержание сего общаго добродетельнаго дела…»

Рекламная кампания не ограничилась одним манифестом. Святейший Синод русской православной церкви издал особое «Уведомление», призывая «как духовных, так и светских особ, содействовать благому начинанию Императрицы…» Отпечатанное огромным для той эпохи тиражом в 20 тыс. экз. «Уведомление» было разослано по всем городам Российской империи. Помимо призывов следовать царскому примеру, оно содержало исторические образцы благотворительности – там были ссылки и на указ Петра I о «зазорных младенцах», и на деятельность новгородского митрополита Иова, создававшего в XVII в. многочисленные «сиропитательницы».

От духовной не отставала и светская пропаганда той эпохи. Сам Ломоносов написал оду в честь Манифеста царицы, рекламируя благотворительность в тяжеловесном стиле поэзии того века:

Блаженство общества вседневно возрастает,

Монархиня труды к трудам соединяет:

Стараясь о добре великих нам отрад,

О воспитании печётся малых чад!

Натура то гласит, повелевает вера,

Внемлите важности Монаршего примера –

Екатерина вас предводит к чести сей,

Спешите щедростью, как верностью за Ней!

«Спешите щедростью за Ней…»

И подданные поспешили щедростью вслед за императрицей с наследником. Крупнейшим жертвователем стал Прокофий Акинфиевич Демидов, внук и наследник основателя знаменитой династии уральских промышленников. Владелец огромной горнорудной империи, он внёс на постройку «Воспитательного Дома» 200 тыс. руб. В дальнейшем Демидов так же отчислял деньги и передавал ценности на нужды сирот и развитие проекта Бецкого – в итоге его благотворительные «взносы» превысили 1 млн. руб., что превратило Прокофия Демидова в крупнейшего благотворителя XVIII в.

Демидов Прокофий Акинфиевич (1710 – 1786)

Данный портрет из упомянутой ниже в тексте «Опекунской серии» ныне находится в Третьяковской галерее

Кстати, термин благотворитель тогда был не в ходу, обычно говорили и писали – «доброхотный датель». Помимо Демидова крупнейшим «доброхотным дателем» стал и сам автор проекта Иван Иванович Бецкой, за последующие годы передавший на нужды «Воспитательного Дома» денег и имущества на сумму в 162 995 руб.

Вообще же в списке благотворителей, «доброхотных дателей» присутствовала почти вся высшая аристократия Российской империи – придворным было не с руки уклониться от столь демонстративного и разрекламированного примера императрицы. Первым попасть в список жертвователей сумел генерал-фельдмаршал Бестужев-Рюмин – бывший канцлер империи обязался ежегодно перечислять на нужды «Воспитательн6ого Дома» по 3 тыс. руб.

Князья Голицыны, Гагарины, Шаховские, Куракины, Волхонские, Несвицкие, Долгорукие, графы Салтыков, Чернышев, Шувалов, Строганов, Мордвинов, Миних, Толстой, Панин, Нарышкин, Стрешнев, Олсуфьев не факт, что по своей охоте, но стали «доброхотными дателями». В списке благотворителей отметились даже буйные фавориты царицы – братья Орловы.

Среди женщин крупнейшими благотворительницами стали три дамы – подруга царицы Анна Нарышкина, супруга Малороссийского генерал-губернатора и будущего победителя турок графиня Екатерина Румянцева и казанская помещица Марфа Кашкадамова. Из духовных лиц щедрым пожертвованием отличился будущий Московский архиепископ Амвросий, сын одного из приближённых гетмана Мазепы – отец будущего пастыря Москвы и благотворителя во время знаменитой гетманской измены сохранил верность России и чудом выжил.

В перечне «доброхотных дателей на устроение Воспитательного Дома» были, само собой, и купцы – Логинов, Лапин, Собакин, Лазарев (крупнейший ювелир той эпохи) и Сериков (тогда один из ведущих производителей парусины для нашего флота). Среди благотворителей 1763 г. числится даже крепостной крестьянин, правда, не простой – Никифор Артемьевич Сеземов был богаче многих купцов, заработал огромные капиталы на «винном откупе», торговле алкоголем, сам владел имениями с полутысячью крепостных «душ», но по закону числился крепостным графа Шереметьева.

Никифор Сеземов передал на «устроение Дома приносным детям» 14 788 руб., больше чем многие купцы и аристократы, за что удостоился особой чести. Иван Бецкой, автор проекта воспитательных домов, явно понимал толк в пиаре – лучшим художникам той эпохи была заказана целая галерея портретов самых щедрых благотворителей. В итоге до наших дней частично сохранилась «Опекунская серия» – группа картин с изображением «доброхотных дателей», на которых мы можем увидеть Прокофия Демидова, князя Сергея Гагарина, Марфу Кашкадамову и некоторых иных жертвователей, в том числе крестьянина Сеземова.

На портрете кисти Дмитрия Левицкого, рисовавшего портреты самой императрицы, крепостной благотворитель держит в руке лист с изображением плана «Воспитательного Дома». На обороте портрета надпись того времени – «Человеколюбивый Податель села Выхина поселянинъ Никифоръ Артемьевъ Сеземовъ».

Сеземов Никифор Артемьевич, крепостной благотворитель

князь Гагарин Сергей Васильевич (1713 – 1782) Портрет кисти знаменитого художника Рокотова из «Опекунской серии»

А вот оригинал портрета Марфы Дмитриевны Кашкадамовой, увы, до наших дней не сохранился.

Ныне имеем лишь его чёрно-белую копию...

2 рубля за подкидыша

Помимо сбора пожертвований от «доброхотных дателей», благотворительный проект Бецкого и Екатерины II предусматривал и ряд иных источников финансирования. Например, царица повелела отчислять в пользу «Воспитательного Дома» четверть всех сборов «с публичных позорищ», т.е. с комедий и опер «на большом театре за Красными воротами» и со всех дворянских маскарадов, проводимых в Москве. В итоге за полгода с 26 публичных маскарадов для дворянства старой столицы собрали в пользу незаконнорожденных сирот 2000 руб. Напомним, что речь идёт об очень крупных суммах – крепостной человек в те годы стоил от 30 до 100 руб.

2 мая (нового стиля) 1764 г. в день рождения императрицы Екатерины II состоялось официальное открытие Московского воспитательного Дома. Из Успенского собора Кремля к месту закладки Дома на месте бывшего Гранатного двора и Васильевских бань (ныне Москворецкая набережная к востоку от парка Зарядье) прошёл крестный ход, во всех церквах первопрестольной столицы звонили в колокола. Место строительства украсила «закладная доска» с надписью: «Екатерина II, императрица и самодержица всероссийская, для сохранения жизни и воспитания в пользу общества в бедности рожденных младенцев, а притом и в прибежище сирых и неимущих родильниц, повелела соорудить сие здание…»

В тот же день Воспитательный Дом официально принял двух первых младенцев. Иван Бецкой и тут проявил способности в пиаре – девочку («найдена в приходе Богоявления, что в Елохове…») нарекли Екатериной в честь царицы, мальчика («найден в Немецкой слободе у Денисовских бань…») назвали Павлом в честь цесаревича, наследника престола. За следующий век своего существования «Дом» примет 625 987 младенцев – огромная цифра для той эпохи.

За принесённых в Дом подкидышей из его фондов выплачивали щедрую премию – 2 руб. Но сразу платили только за здоровых, больных и недоношенных пытались по возможности лечить и платили только после того как принесённые младенцы выживали и выздоравливали.

Детская смертность в ту эпоху была очень высокой даже среди благополучных имущих классов. У незаконнорожденных же того века, появившихся на свет в неблагополучной социальной среде, она просто ужасающа для нашего современника – в первый 1764 г. Воспитательный Дом принял 523 младенца, из которых умерло 424 (смертность 81%). В отдельные годы смертность была ещё выше – так в 1767 г. из 1089 принятых подкидышей умерло 1073 (смертность более 98%). Однако, к чести Ивана Бецкого вскоре смертность удалось снизить, в среднем она составляла 20%, а в отдельные годы на закате XVIII в. опускалась ниже 10%, т.е. выживаемость младенцев Воспитательного Дома была выше, чем во многих крестьянских семьях той эпохи.

При Екатерине II ежегодно в Московский воспитательный дом приносили в среднем порядка 1800 незаконнорожденных подкидышей (или порядка 5 младенцев ежедневно). Детей выкармливали молоком, как от нанятых кормилиц, так и коровьим. Позже воспитатели Дома изобрели даже искусственное вскармливание, хотя на наш современный взгляд и несколько пугающее – смесь крахмала, воды, сахара и небольшого количества… крепкого алкоголя, желательно рома.

Но многие медицинские и педагогические методы Бецкого опередили своё время. Например, в эпоху, когда регулярно пороли даже дворянских «недорослей», он прямо запрещал работникам «Воспитательного Дома» жестоко наказывать подопечных. «По физике доказано, что бить детей, грозить и бранить, хотя и причины к тому бывают, есть существенное зло…» – гласила написанная Бецким инструкция.

Вид на Кремль и Московский воспитательный дом (справа), рисунок начала XIX века

Пока шло активное строительство корпусов Воспитательного Дома – первый закончат в 1767 г. – благотворительное заведение размещалось в частных домах, временно или навсегда переданных в его пользу. При этом «Дом» был не просто приютом, а целым благотворительным комплексом. Например, при нём работали бесплатные кухни для пропитания нищих и ежегодно, по рекомендациям священников приходских церквей Москвы, выделялись средства на 50 свадеб и венчаний неимущих.

«Казны в пользу всего общества…»

Иван Бецкой озаботился и образованием сирот – при московском «Доме» вскоре создали «Воспитательное училище для коммерции», на которое крупнейший меценат XVIII в. Прокофий Демидов выделил 205 тыс. руб. Уже в 1770 г. стараниями Бецкого аналогичный Воспитательный Дом с «родильным гошпиталем» открылся и в Петербурге, первоначально он располагался на территории Смольного монастыря.

К тому времени выяснилось, что одной благотворительности для содержания разросшихся «Домов» и тысяч воспитанников откровенно не хватает. Щедрый пыл «доброхотных дателей», в 1763 г. по примеру царицы бросившихся жертвовать на незаконнорожденных сирот, довольно быстро иссяк. Средств от разовых благотворительных акций и спорадических подношений было явно недостаточно. Иван Бецкой и его сотрудники пытались изобретать любые способы добычи денег – например, подаренный Прокофием Демидовым для развлечения воспитанников «кабинет курьёзных вещей» превратили в платный музей.

Но для развития заложенной Бецким системы массовой социальной защиты требовался регулярный и не зависящий от настроений публики источник средств, притом немалых. Оригинальный и изящный выход предложил всё тот же Прокофий Акинфиевич Демидов. Крупнейший русский меценат XVIII в. был очень колоритным человеком – в эпоху всеобщей «государевой службы» он всегда подчёркивал, что ни дня не служил, и вообще бравировал своим недворянским происхождением, разговаривая с утончённой аристократией нарочито «народным» языком. Если Ивана Бецкого царица подчёркнуто уважала, то богатейшего отпрыска демидовской династии откровенно не любила, называя его «дерзким болтуном».

Однако при всех чудачествах хозяин уральских заводов был весьма образован и неглуп. За выдающуюся благотворительность – свыше миллиона рублей, чудовищная сумма для той эпохи! – царица вынуждена была присвоить «болтуну» генеральский чин статского советника. Именно Прокофий Демидов в итоге предложил Бецкому изящный выход – на собранные благотворителями капиталы учредить банк, прибыль от которого и использовать для регулярного финансирования «Воспитательных Домов».

На тот момент в Российской империи, помимо полулегальных контор ростовщиков и представителей иностранных банкиров, работал по сути лишь один государственный Дворянский банк. Существовал ещё и Купеческий банк, но к тому времени почти обанкротившийся. Так что предложение Демидова имело шанс занять свою нишу на финансовом рынке. Сам термин «банк» в проекте Демидова и Бецкого отсутствовал – на языке XVIII в. предложенная ими кредитная организация именовалось «исполнительным учреждением Вдовьей, Ссудной и Сохранной казны в пользу всего общества».

«Вдовья казна», предназначаясь «для избавления от нищеты вдов и сирот», должна была работать как своеобразный пенсионный фонд дворянства и купечества – мужья вносили в эту «казну» вклады, из которых после их смерти вдовы получали пенсии. «Ссудная казна», создаваясь «на помощь всем нужду в деньгах имеющим и в той самой нужде ростовщиками утесняемым», должна была заниматься тем, что сегодня именуется микрофинансированием – выдавать небольшие и краткосрочные кредиты под «ручные заклады», то есть залог движимого имущества, прежде всего драгоценностей дворянских жён. «Сохранная казна» в проекте Бецкого и Демидова должна была принимать денежные вклады под проценты «с надежным защищением от всякаго прикосновения» и, фактически, являлась прообразом того, что в будущих веках назовут «сберегательной кассой».

Прибыль со всех трёх «казён» (именно так это слово склонялось в XVIII в.) должна была идти на финансирование воспитательных и сиротских домов или, как писалось в утвердившем проект царском указе, «не в обогащение своё, но единственно в пользу неимущим».

Благотворительный «банк» империи

Финансовый проект Бецкого и Демидова царице и её приближённым сразу понравился. «Что же касается до казны Сохранной, то каждому известно, что от разных опасностей сохранить немалые суммы денег партикулярные (частные – прим. ред.) лица по сие время могли только выходя в иностранные банки, а через то недоверенность собственному своему Отечеству и от прямых патриотов место иметь может…» – в вычурном стиле того века гласила правительственная резолюция на проекте Демидова и Бецкого.

Екатерина II «высочайше утвердила» проект 20 ноября 1772 г. Без сомнения три казны – «Вдовья, Ссудная и Сохранная» – оказались лучшим финансовым предприятием в России той эпохи. «Казны» не только обеспечили финансирование «Воспитательных Домов» и массу иной социальной помощи, но и стали крупнейшим кредитным учреждением империи. Спустя четверть века, к 1795 г. сумма частных вкладов в Петербургской «сохранной казне» достигла 6,9 млн. руб., а в Московской – 8,7 млн. То есть на финансирование «Воспитательных Домов» работал очень внушительный капитал, равнявшийся четверти всех доходов Российской империи за тот год.

К исходу царствования Екатерины II кредиты от 10 руб. до 50 тыс. выдавались «Ссудной казной» под 6% годовых (у ростовщиков той эпохи – минимум 10% и выше). Дополнительно все заёмщики в обязательном порядке жертвовали в пользу «Воспитательных Домов» по 1 копейке с каждого полученного в кредит рубля.

При предоставлении залога кредиты «Ссудной казны» выдавались под 2% годовых. Залогом в XVIII в. могли быть не только недвижимость, товары или ювелирные изделия, но и меха, различное дворянское платье и даже кружевное бельё. Но проще всего кредиты получали под залог крепостных крестьян – с 1781 г. стандартный залог за кредит в 1000 руб. составлял 30 «душ». Большинство населения для банков в ту эпоху всё ещё были не клиентами, а товаром…

Вклады в «Сохранную казну Воспитательных Домов» принимались под 3%, при том открывались как именные счета, так и на предъявителя, которые оформлялись особым «билетом» – прообразом сберегательной книжки. Поскольку правления «Воспитательных Домов» находились в Москве и Петербурге, то «Сохранная казна» тут же занялась безналичными переводами между столицами, а затем и в другие крупные города империи. За безналичный перевод с клиентов брали по 0,25% от суммы.

В стране всем было известно о личном покровительстве императрицы этому необычному «банку», что немало способствовало его популярности и высокой репутации среди вкладчиков. У трёх «казён» по всей России вскоре появилась целая сеть губернских филиалов, а среди вкладчиков петербургского отделения был, например, и Абрам Петрович Ганнибал, прадед А.С. Пушкина, хранивший в этом банке 31 800 руб. Самый же крупный вклад на исходе XVIII в. принадлежал Алексею Бобринскому, сыну Екатерины II и Григория Орлова – 627 417 руб. на счетах внебрачного ребёнка царицы способствовали финансированию социальных программ империи по спасению внебрачных детей малоимущих слоёв населения.

Любопытно, что казны «Воспитательных Домов» стали первым банковским учреждением России, где повсеместно использовалась «итальянская бухгалтерия» – привычная всем в наши дни система двойной записи дебета и кредита. К исходу XVIII в. три казны «Воспитательных Домов» стали настолько серьёзным финансовым явлением, что правительство Российской империи начало прибегать к их помощи в случае чрезвычайных расходов. Например, в 1797-98 гг. император Павел I, накануне войны с Францией, занял со счетов Петербургского воспитательного дома почти 2 млн. руб. Так что знаменитый итальянский поход Суворова готовился, в том числе, и на эти «сиротские» деньги.

Мощная финансовая база воспитательных домов позволила им к началу XIX в. превратиться в разветвленную сеть благотворительных, социальных и учебных заведений по всей стране. По сути, для той эпохи они стали системой социальной поддержки и помощи имперских масштабов. Начавшись с двух «Домов» в Москве и Петербурге, накануне наполеоновского нашествия эта система включала множество образовательных и медицинских заведений по всей стране, всяческие «богадельни» и «родительные» госпитали с повивальными училищами, «вдовьи дома», «дома для призрения девиц благородного звания», «сиротские институты», фельдшерские и ремесленные школы, училище глухонемых и пр. Даже знаменитый Царскосельский лицей, воспитавший А.С. Пушкина, частично финансировали три казны «Воспитательных Домов» – главного социального и благотворительного учреждения Российской империи.

Глава 5. «Наука, которую надобно создать…»

Русские ракеты за век до космической эры

Человечество шагнуло за пределы планеты Земля именно из нашей страны – о первом спутнике 1957 г. и первом космонавте 1961-го помним мы все. Но далеко не все вспомнят, что далёкими прообразами космических ракет в России активно занимали даже современники Пушкина. Ровно за век до первого искусственного спутника Земли в отечественных арсеналах ракеты исчислялись многими тысячами, а мысль о создании теории и науки о баллистических свойствах ракет впервые в истории человечества прозвучала за столетие до полёта Гагарина. И прозвучала именно из России – притом из уст правнука Екатерины II. Правнук, однако, был незаконный и носил выдуманную фамилию. Словом, история интересная – попробуем разобраться в ней.

«Били челом о присылке пушек, гранат и ракет…»

Термин «ракета» впервые в отечественных документах встречается 29 августа 1673 г. в грамоте царя Алексея Михайловича. Русский монарх отвечал на просьбу запорожского атамана Ивана Серко, готовившегося воевать с турками и Крымским ханством: «А что били челом о присылке пушек ломовых, гранат и ракет и мастера, чтоб стрелять и сыпать из труб, и по нашему Великого Государя указу ломовые пушки и гранаты и иные воинские запасы присланы вам в кош будут…»

По легенде хитрый атаман Серко считается автором знаменитого «письма запорожцев турецкому султану». Но, как видим из документов, в реальности он создавал и письма о ракетах. Впрочем, сама конструкция, которую мы и сегодня именуем термином «ракета», встречается ещё в русских документах, относящихся к самому концу Смутного времени.

«Воинская книга», созданная в Москве начала XVII века компиляция европейских и отечественных хитростей по военному делу, содержит описание «рогатины со многими стрельбами», очень похожей на простейшую ракету. Прикреплённую к деревянной палке «трубу железную» полагалось набить порохом с примесью льняного масла и «смолы греческой Калафония» (так наши предки именовали канифоль), «чтоб не прытко горело…»

Переиздание той самой «Воинской книги», осуществлённое по приказу князя Потёмкина в конце XVIII в.

В эпоху Петра I ракеты уже хорошо известны и широко распространены, но не столько в военном деле, сколько в области «огненных потех». Живший в России немецкий дворянин Фридрих Берхгольц, описывая фейерверк в честь победы над Швецией, упоминает «несколько тысяч ракет», украсивших разрывами небо Петербурга. Он же описывает реакцию царя на подарки, прибывшие в 1722 г. из Китая: «Привезли также несколько китайских ракет (длиною около одного локтя или более), которые император рассматривал больше всего и об устройстве которых подробно расспрашивал… Его величество одну из этих ракет взял с собою, чтобы тотчас же сделать опыт, и она, говорят, взлетела очень хорошо».

Именно Китай, напомним, считается родиной простейших ракет – там их пытались применять в военном деле ещё в эпоху борьбы с монголами Чингисхана. Однако реальная боевая эффективность подобных конструкций («длиною около локтя», т.е. 50-60 см) была низка. Поэтому при Петре I и его наследниках на протяжении XVIII в. русская армия применяла пороховые ракеты только как сигнальные средства.

Петровская сигнальная ракета образца 1717 г.

Рисунок из издания «Краткое руководство артиллерийской службы», отдел III, СПб., 1878 г.

О ракетах, как оружии, в России заговорили вновь лишь при Александре I в эпоху наполеоновских войн. К этому подтолкнули успехи англичан в области военного ракетостроения. Ещё в 1780 г. британские колонизаторы столкнулись с массовым применением ракет в Индии. В том году у городка Полипур на юге индийского субконтинента их войска были на голову разгромлены армией Майсурского княжества – под ракетным обстрелом взорвались пороховые заряды британских пушек. «Майсурские ракеты» изготовлялись из жести и были чуть лучше древних китайских или общеизвестных в Европе сигнальных, но сработал именно эффект массового применения.

Англичане, испытав такую смертоносную эффективность на собственной шкуре, вплотную занялись разработкой усовершенствованных ракет по майсурским образцам. Уже в 1807 г. британский флот весьма впечатляюще для современников обстрелял многими тысячами ракет Копенгаген. В столице Дании тогда сгорело каждое третье здание, и вся Европа тут же заинтересовалась ракетами, превратившимися из сигнальных и фейерверочных-«потешных», в неожиданно грозное оружие.

Британский рисунок конца XVIII века, поясняющий принцип использования «майсурских ракет»

На западе Европы быстро образовались два ведущих ракетных центра – в Лондоне и Вене. Если англичане по наследству от всё же разгромленного ими Майсурского княжества предпочитали «центральный» стабилизатор (грубо говоря, длинную палку в хвосте ракеты), то австрийцы первыми оснастили ракеты боковыми стабилизаторами, подобно оперению стрел средневековых лучников. На западе Европы от опытов с вошедшими в моду ракетами отказался только Наполеон – победоносный император Франции в те годы вообще надменно отвергал любые непроверенные новинки военной техники, предпочитая им массу привычных пушек и «больших батальонов».

«Полезность ракет неоспорима...»

В России отказываться от опытов по усовершенствованию ракет не стали. Тем более что англичане на тот момент были нашими союзниками против Наполеона, и уже в 1811 г. британский принц-регент Георг передал царю Александре I несколько образцов нового оружия. В Петербурге их анализом занялся «Артиллерийский учёный комитет», главный научный центр русской армии той эпохи.

Работы с ракетами поручили Алексею Картмазову. Потомок новгородских бояр, он при Александре I считался одним из главных научных экспертов страны – помимо ракет, в те же годы занимался анализом первых образцов паровых машин. Исследовав начинку ракет, Картмазов пришёл к выводу, что «в составе нет ничего особенного и что ракеты сии не суть какое-либо новое особенного свойства зажигательное средство». Т.е. эффект этого оружия скрывался в особенностях тактического применения и тонкостях самой конструкции, или как тогда говорили, «механической части».

Первые российские опыты по созданию усовершенствованных ракет начались в роковом 1812 г. Война с Наполеоном затормозила работы, но уже в 1814 г. под Петербургом на Волковом поле прошли испытания боевого ракетного оружия отечественного производства. Процессом опытных стрельб руководил полковник Пётр Козен, недавний участник Бородинской битвы и штурма Парижа.

В отличие от привычных сигнальных и фейерверочных, боевым ракетам требовалась не только повышенная дальность полёта, но и точность, кучность залпа. Увеличить дальность удалось почти сразу, зато прицельность стала серьёзной проблемой (в ту эпоху она была проблемой для ракетчиков всех стран). Картмазов быстро определил источник затруднений – не столько в конструкции, сколько в технологиях ручного производства, которые не позволяла делать ракеты точно и идентично.

Работы подстёгивали сведения о новых успехах британцев – в ходе англо-американской войны 1812-14 гг. их флот разрушал прибрежные города США не только артиллерией, но и зажигательными ракетами. Именно с тех пор в официальном гимне Соединённых Штатов есть строки о том, как их флаг пережил «алый отблеск ракет» – And the rockets’ red glare, the bombs bursting in air…

В России к тому времени появились не только первые специалисты-ракетчики, но и первые энтузиасты ракетного дела. Полтавский помещик и ветеран наполеоновских войн Александр Засядько даже продал часть своих имений, чтобы заняться опытами или как писал сам энтузиаст – «поиском открыть способ употребления ракет…»

Единственный прижизненный портрет Александра Дмитриевича Засядько (1779 – 1837)

В апреле 1817 г., ровно за 144 года до полёта Гагарина, под Петербургом прошли пробные пуски усовершенствованных русских ракет. Максимальная дальность полёта составила (в современных единицах) 2986 м. Весьма достойный результат для той эпохи – и фельдмаршал Барклай-де-Толли, недавний победитель Наполеона, получил доклад по результатам испытаний: «Опыты сии, сделанные в употреблении действий нового и вообще ещё улучшения требующего оружия, конечно, не могут быть сочтены окончательными, однако доведены до такой степени, что полезность ракет неоспорима, равно как и необходимость иметь оные войскам».

«Вслед за ядрами зашипели ракеты…»

На испытаниях 1817 г. присутствовал Великий князь Константин, брат русского царя и наместник Царства Польского. По его приказу первые группы rakietnikow были созданы в польских войсках, тогда являвшихся частью русской армии. В Петербурге же продолжались работы над новым оружием – в 1823 г. в Россию пригласили англичанина Турнера, у себя на родине участвовавшего в разработке ракет. На Охтенском пороховом заводе ему создали отдельную лабораторию – британский ракетчик стал конкурентом русских коллег, работавших над тем же оружием в «Ракетном заведении», организованном при артиллерийском полигоне на Волковом поле. Таким образом, царь Александр I предвосхитил советскую методику оружейных разработок, когда над новой перспективной темой трудились сразу два конкурирующих научно-конструкторских центра.

Любопытно, что приглашённый английский ракетчик навсегда прижился в России, даже принял православие и во всех документах той эпохи фигурирует как Евграф Францевич Турнер. Два соперничающих конструкторских центра позволили перейти к практическому использованию нового оружия – в 1827 г. в русской армии сформирована «ракетная рота №1». В том же году состоялось и первое боевое применение новых ракет.

25 августа 1827 г. на землях Армении во время войны с Персией, в ходе ожесточённого боя с превосходящими силами иранской кавалерии неподалёку от стен древнего монастыря Эчмиадзин, русская пехота использовала новое оружие. «Весьма удачно были пущены около 20-ти ракет, которые разгоняли толпы неприятельские…» – писал участник сражения.

Один из первых образцов полевых ракетных станков начала XIX века

Спустя год ракеты использовались в бою уже против турок на глазах самого царя Николая I., когда «ракетная рота №1» участвовала в успешной осаде крепости Варна. По турецким укреплениям тогда выпустили несколько тысяч ракет. В том же году состоялось и первое применение ракетного оружия на судах – в устье Дуная с плотов успешно обстреливали турецкие канонерки. Как вспоминал очевидец: «Вслед за ядрами и гранатами зашипели ракеты. Сперва одна полетела огненной змеей над поверхностью Дуная, за ней – другая и прямо в канонерскую лодку. Искры, как будто от фейерверка блеснули от ракеты и обхватили весь бок неприятельской лодки. Потом показался дым, а за ним и пламя…»

Прибывшие из Петербурга специалисты наладили производство ракет поближе к театру военных действий, в Тирасполе. Архивная статистика даёт внушительные цифры – за 1828-29 гг. в будущей столице Приднестровья произвели 13 235 ракет разного калибра и назначения. Один из очевидцев применения нового оружия против турок назвал русские ракеты «огненными змеями, которые своим гремучим и шипящим полетом в состоянии поколебать не только заносчивое мужество азиатцев, но и прозаическую стойкость европейского строя…»

Вскоре после той войны в России провели первые в мире опыты по электрическому воспламенению ракетного пороха и даже пытались реализовать опередивший время проект подводной лодки с ракетным вооружением. Словом, два века назад в эпоху расцвета гладкоствольной артиллерии ракеты были признаны специфическим, но важным элементом системы вооружений.

Специфику их применения на языке той эпохи ёмко сформулировал в 1845 г. ветеран наполеоновских войн, а тогда Кавказский наместник Михаил Воронцов: «Увидев на смотрах и учениях употребление ракет, мне тотчас показались, что они могут быть, особливо в местах гористых, одним из полезнейших орудий в войне. Конечно, пушки стреляют вернее, но при всех пушках есть лафеты, зарядные ящики, словом обоз. У ракет малого размера ничего этого нет; везде, где проходит кавалерия, можно иметь при ней сколько угодно малых ракет. Каждый всадник может везти с собой ракету вместо пики; станки для них самые малые, а в случае нужды можно обойтись и без них. Словом сказать, ракеты суть артиллерия, конечно, не самая лучшая, но которую можно иметь всегда и сколько угодно там, где всякую другую артиллерию иметь или трудно, или опасно, или даже невозможно…»

Царский племянник и «ракетная пустота»

Накануне Крымской войны в России существовала уже целая система производства ракет. На Волковом поле под Петербургом располагался комплекс из двух десятков зданий «Ракетного заведения», где трудились две сотни солдат и офицеров. Нам такая цифра покажется незначительной, но для той эпохи это уже промышленный уровень. К тому же была налажена производственная кооперация ракетчиков с другими заводами Петербурга. «Начинку» для реактивных движителей производил Охтинский пороховой завод (работает и ныне, как одно из крупнейших в РФ химпроизводств). Механический завод Томсона (сегодня это «Невский завод», один из флагманов энергетического машиностроения) изготовлял, выражаясь современным языком, «боеголовки» для ракет. Отдельные сложные элементы конструкции, «хвостовые трубки», производил завод, созданный Борисом Якоби, русским химиком, первым в мире изобретателем технологии гальванопластики.

С 1850 г. «Ракетным заведением» руководил полковник Константин Константинов. Именно этот человек с весьма нетривиальным происхождеием стал ведущим специалистом отечественного ракетостроения за век до космической эры.

Главный ракетчик Российской империи был близким, но в понятиях той эпохи «незаконным» родственником царей. Внебрачный сын Великого князя Константина Павловича от французской актрисы, он приходился племянником сразу двум императорам – Александру I и Николаю I. Воспитывался в семье князей Голицыных, в 15-летнем возрасте определён на учебу в артиллерийское училище (прародитель современной Академии РВСН).

Константин Константинов (1818 – 1871)

Как и отец, Константин Константинов увлёкся ракетами. Но, что особенно важно, царский племянник не ограничился только опытами с конструкцией нового оружия – массу внимания он уделил технологиям производства, их усовершенствованию. Именно полковник Константинов первым в мире создал баллистический маятник для ракет, измерявший тягу порохового двигателя.

Константинову принадлежит масса изобретений – внешне не таких эффектных, как сами ракеты, но не менее важных. Например, по технологиям той эпохи в пороховом заряде каждой ракеты надо было тщательно высверливать конус – как тогда говорили, «ракетную пустоту». Процесс был опасным – увеличение числа оборотов сверла могло повысить температуру, приведя к воспламенению пороховой начинки. Чтоб устранить эти риски Константинов создал акустический регулятор, снабжённый двумя колокольчиками разного тона. Первый звенел, когда скорость вращения сверла была недостаточной для создания идеальной поверхности «ракетной пустоты», второй – когда она была чрезмерной.

С началом в 1854 г. Крымской войны русская армия использовала против турок несколько тысяч ракет. Ракеты и пусковые станки конструкции полковника Константинова применялись на обоих театрах военных действий – на Дунае и в Закавказье. Из официального описания сражения под Баязетом: «Командование выдвинуло конно-ракетные команды вперед под прикрытием донских сотен. Они открыли ракетную стрельбу. Турецкая конница пришла в ужас и обратилась в бегство…»

Ракеты за и против Севастополя

Однако при столкновении с куда более дисциплинированными и подготовленными армиями Западной Европы ракетное оружие той эпохи оказалось менее эффективным. Имевшиеся на вооружении ракеты были слишком малого калибра и несли недостаточно мощный заряд, чтобы поражать крупные морские корабли. Пока в «Ракетном заведении» под Петербургом в 1855-56 г. пытались экстренно наладить производство более мощных образцов, в Севастополе во время обороны города действовала лишь одна ракетная батарея поручика Щербачёва, имевшая на вооружении три сотни ракет и 5 пусковых станков.

Остальные ракеты и ракетные части Российской империи были разбросаны по огромному пространству от Закавказья до побережья Финляндии. При том какой-либо эффект против подготовленных войск ракетное оружие той эпохи могло дать лишь при массированном применении. И всё же в ходе обороны Севастополя отмечен по крайне мере один случай срыва атаки французской пехоты удачным пуском десятка русских ракет.

В августе 1855 г. впервые в мире ракеты по вражеским позициям выпустили с верхних этажей и крыш высоких строений. Стреляли из трёхэтажных Лазаревских казарм, расположенных неподалёку от Малахова кургана, уже захваченного англичанами и французами. Спустя 90 лет подобный способ стрельбы ракетами от «катюш» используют советские войска при штурме Берлина и Кёнигсберга…

Так уже в ХХ веке художник пытался изобразить применение русских ракет в осаждённом англо-французами Севастополе с высоты Лазаревских казарм

Противник в свою очередь тоже применял реактивное оружие против Севастополя, благо большой город был удобной целью. В 1854-55 гг. на севастопольские дома обрушилось порядка 3000 зажигательных ракет французского производства.

По итогам Крымской войны военные рассудили, что ракеты нужны, но большего калибра и поражающей мощи. Особенно этим оружием заинтересовался флот, по мнению Морского министерства Российской империи: «Вопрос боевых ракет принадлежит к предметам в высшей степени интересным для флота… Ракеты доставляют возможность с самых незначительных судов предпринимать губительные бомбардирования против населенных городов… Сверх того, ракеты весьма полезны при десантах».

С 1857 г. «Ракетное заведение» поставляет свою продукцию на Балтийский флот и Аральскую флотилию. Первую сотню боевых ракет отправляют даже в русские владения на Аляске.

Ровно за век до запуска первого искусственного спутника Земли, ракетчики России сталкиваются и с прежде неизвестной проблемой – необходимостью утилизации тысяч ракет с истёкшим сроком хранения. В 1857 г., при попытке разрядить более 2 тыс. ракет со складов Новогеоргиевской крепости под Варшавой, взрыв унёс жизни 14 солдат. Пришлось разрабатывать технологии и инструкции по утилизации.

Продолжалось и производство новых ракет – с момента окончания Крымской войны и по 1861 г. их произвели почти 20 тыс. Тот период, ровно за столетия до начала космической эры, стал пиком развития отечественного ракетостроения XIX в.

Показательно, что именно главному ракетчику Константину Константинову поручили всю техническую сторону коронационных торжеств нового царя Александра II – помимо традиционного фейерверка, тогда впервые для зрелищности были использованы электрическое прожектора и специально разработанное полковником Константиновым дистанционное управление орудийными залпами по электрическим проводам.

«Возможность теории ракет…»

В 1861 г., аккурат за век до полёта Гагарина, появляется первая в истории человечества научная книга о ракетостроении – Lectures sur les fuses de guerre, «Лекции о боевых ракетах». Книга генерала Константинова (к тому времени он получил генерал-майорский чин) вышла в Париже на французском, в ту эпоху основном языке науки и международного общения. Заграничное издание было санкционировано императором Александром II в обмен на доступ русских представителей к ряду французских военных новинок.

Генерал Константинов, помимо практической работы с ракетами, вплотную подошёл к созданию науки о них. «В каждый момент горения ракетного состава количество движения, сообщаемое ракете, равно количеству движения истекающих газов» – эту формулировку царского ракетчика позднее превратит в чёткую математическую формулу его тёзка, Константин Циолковский, основоположник отечественной космонавтики.

«Факты, относящиеся к баллистическим свойствам ракет, составляют результат наблюдения, но они указывают возможность математической теории конструкции ракет. Но эта наука, которую ещё надобно создать…» – сформулирует генерал Константинов за век до полёта Гагарина.

1861 г. стал пиком отечественного ракетостроения в том столетии. Вскоре очередной виток развития техники на долгие десятилетия отправил в небытие ракеты и зарождавшуюся науку о них. Эру гладкоствольной артиллерии стремительно и триумфально сменили нарезные орудия – на том уровне технологий ракеты не могли соперничать с ними ни по дальности, ни в точности. Созданные под руководством Константинова образцы ракетной техники будут лишь периодически использовать против средневекового противника в ходе покорения Средней Азии.

Ракетный взвод Семиреченского казачьего войска (ныне пограничье Казахстана и Киргизии), 80-е годы XIX века

Любые государственные проекты по части ракетостроения в Российской империи официально прекратят с 1887 г., ровно за 70 лет до запуска первого спутника. Но тем, кто уже в XX в. займётся будущими «катюшами» и космическими ракетами, не придётся начинать с нуля – в предыдущем столетии у них были достойные предшественники и наработки.

Глава 6. Воздушный змей для броненосца

Первые шаги морского воздухоплавания были зачастую нелепы, а порой и трагикомичны

Первое доподлинно известное нам столкновение морского флота с воздухоплавательной техникой произошло, как ни странно, более двух веков назад. В августе 1798 г. в знаменитой битве при Абукире у дельты Нила британские моряки, сами того не зная, среди прочих французских кораблей утопили транспорт, перевозивший оборудование для воздушных шаров. Франция в ту эпоху была лидером по опытам воздухоплавания, так что Наполеон, отправляясь покорять Египет, собирался поражать всё ещё средневековых арабов и этой надутой газом новинкой европейского прогресса… Расскажем, как морскому флоту потребовалось более столетия, чтобы обрести воздушное измерение, ныне зримо воплощенное в атомных авианосцах.

«Наполеоновские» планы первых атак

Ещё знаменитые братья Монгольфе, создатели первого успешно летающего аэростата, в конце XVIII в. предлагали использовать своё изобретение для воздушных бомбардировок – атаковать с воздуха предлагалось именно вражеский флот, расположившийся в гавани захваченного британцами и роялистами Тулона. Но как все мы знаем, вопрос с Тулоном тогда решили не воздушной экзотикой, а традиционной артиллерией, умело применённой молодым капитаном Бонапартом…

Ещё в 1785 г. аэростат впервые пересёк пролив Ла-Манш, что и изображает гравюра XIX века...

В 1807 г., когда британский флот пушками и первыми ракетами сжёг Копенгаген, датчане пытались спешно и безуспешно строить воздушные шары для бомбардировки неприятельских кораблей. В том же году французский майор Николас Ламонд, выпускник парижской «аэростатической школы» и участник египетской экспедиции, представил Наполеону план использования воздушных шаров против британского флота в проливе Па-де-Кале.

Французы к тому времени имели уже некоторый опыт использования воздушных шаров на суше в целях разведки и наблюдения – но Ламонд впервые предлагал план систематических и массированных атак на корабли с воздуха, чтобы обеспечить высадку французских войск в Англии. Однако технологии производства и навыки применения воздушных шаров в то время ещё не гарантировали их успешное использование даже на суше, на море эта новая техника была ещё капризнее. И Наполеон планами майора Ламонда не увлёкся.

В итоге первая реальная попытка боевого применения воздушного шара в сочетании с флотом состоялась на четыре десятилетия позднее и относится к малоизвестным у нас событиям европейских революций 1848-49 гг. Среди прочих итальянских земель тогда против австрийской метрополии взбунтовалась Венеция, ещё помнившая свою тысячелетнюю республиканскую историю. Австрийская армия, подойдя к мятежному городу, не могла применить против него артиллерию – даже самые тяжелые осадные орудия той эпохи не могли достать расположенные на островах дома восставших, а применению корабельных пушек препятствовали многочисленные отмели Венецианской лагуны.

Выход из тактического тупика предложили лейтенанты артиллерии, два брата Франц и Йозеф Учатиусы. Родившиеся в Чехии (славянская версия их фамилии – Юхатек) братья верой и правдой служили австрийскому императору, их предложение заключалось в бомбардировке Венеции беспилотными воздушными шарами с зажигательными зарядами.

Франц Учатиус уже в генеральском чине, гравюра конца XIX века

Австрийцы изготовили более сотни небольших шаров, каждый с 30-фунтовой (почти 17 кг) зажигательной бомбой, отцеплявшейся от носителя через установленное время – в сущности, прообраз современных ударных беспилотников. Но их запуск с суши часто срывался из-за переменчивости ветров в Венецианской лагуне, поэтому запускать такие первые «дроны» решили и с кораблей.

Первая в мире воздушная атака, осуществленная флотом, состоялась 12 июля 1849 г. С борта парохода «Вулкан» запустили несколько шаров, но цели не достиг ни один – ветром их всех опасно рассеяло над своими же кораблями. Операцию повторили спустя три дня и один из прообразов «дронов», покинув борт парохода, всё же достиг цели, осуществив взрыв над крышами города. Хотя первые атаки с воздуха были не слишком результативны, но произвели немалое впечатление на бунтующих итальянцев – уже в августе 1849 г. Венеция капитулировала.

Воздушный кирасир

В России первые опыты с воздушными шарами, в том числе в сфере военного использования, проводились с начала XIX в.. Но применительно к морским баталиям об атаках с неба у нас впервые задумались лишь в ходе Крымской войны, когда превосходящий англо-французский флот стал господствовать у берегов Чёрного моря и Балтики. Уже в 1854 г. к царю поступил «Проект применения воздушных шаров в текущую кампанию» за авторством Ивана Мацнева. Отставной штабс-ротмистр гвардейского полка кирасиров буквально накануне войны прошел во Франции обучение полётам на воздушных шарах и стал ярым энтузиастом этого дела.

Бывший кирасир предлагал создать в Севастополе и Кронштадте «воздухоплавательные обсерватории» – группы привязных аэростатов для наблюдения за противником и его флотом. Подобные опыты в ходе войны не без успеха проводились. Но Мацнев пошёл дальше – он предлагал атаковать англо-французскую эскадру при помощи аэростатов с воздуха, подобно тому, как это пытались недавно делать австрийцы под Венецией. Император Николай I отнюдь не был противником технического прогресса, но проект Мацнева отверг – «…не рыцарский способ ведения войны».

Решение императора, однако, диктовали не эмоции. На том уровне техники корабль, даже стоящий на якоре, был слишком сложной целью для свободнолетящего, в сущности неуправляемого аэростата. При этом Англия и особенно Франция в ту эпоху являлись лидерами по изучению воздухоплавания – потенциально они могли ответить массовым применением подобного оружия, для которого города типа Севастополя, Кронштадта или Петербурга были куда более удобной целью, чем подвижный флот.

Во всех последующих войнах эпохи Льва Толстого и Достоевского воздушные шары и аэростаты использовались уже весьма широко и регулярно. В ходе гражданской войны в США для армии северян даже планировали ввести должность «главного аэронавта». Сошедшиеся во внутренней междоусобице американцы уже в 1861 г. с успехом использовали для разведки воздушные шары, базировавшиеся на огромных баржах, буксируемых пароходами вдоль речных и морских берегов. Так что американские авианосцы имеют длинную предысторию…

1862 год, перестроенный из угольной баржи прадедушка авианосцев США...

Воздушные шары в военном деле тогда стали модной и популярной новинкой – подобное на наших глазах недавно случилось с ударными и разведывательным беспилотниками. В Российской империи с 1869 г. при Главном инженерном управлении Военного министерства работала постоянная «Комиссию для обсуждения вопросов применения воздухоплавания к военным целям» – её первым председателем стал генерал Эдуард Тотлебен, военный инженер и герой обороны Севастополя.

Эдуард Иванович фон Тотлебен (1818 - 1884)

«Взрыв» и «Самоед» осваивают небо

Отечественный флот на исходе XIX в. тоже отметился рядом оригинальных, и даже прорывных для своего времени экспериментов в области воздухоплавания – и не только в целях разведки. Наши моряки решили использовать воздушные шары для обеспечения дальней связи флотов.

В 1884 г. на Чёрном море миноносец «Взрыв» (кстати, первый в мире мореходный носитель торпед специальной постройки) провёл любопытный опыт – с его палубы на высоту до 300 метров подняли небольшой привязной аэростат с тремя мощными электролампами. Для этого на паровом миноносце не только смонтировали «газопроизводящую» машину для аэростата, но и генератор тока – управляемые по проводам лампочки зажигались попеременно и позволяли использовать азбуку Морзе. Красная лампа соответствовала точке, белая – тире, а зеленая обозначала промежуток между словами. В итоге такая «гирлянда» передавала сложные сообщения на расстояние более 35 морских миль (порядка 65 км). До изобретения относительно устойчивой радиосвязи оставалось ещё целое десятилетие, и такая система была в ту эпоху самой дальнобойной.

Тот самый миноносец "Взрыв", фотография XIX века

Первое длительное и систематическое применение над морем аэростатов с экипажем в России произошло в июле 1894 г., и не с учебными, а сугубо практическими целями – для поиска затонувшего корабля. Годом ранее при переходе из Ревеля в Гельсингфорс (сейчас эти некогда российские города именуются Таллинн и Хельсинки) неожиданно со всем экипажем затонул броненосец береговой обороны «Русалка». Никто из экипажа не спасся – море позже лишь выкинуло на берег несколько трупов.

«Русалку» долго и безуспешно искали традиционными для той эпохи способами, всматриваясь в воды Финского залива с борта кораблей. Столь же безуспешно пытались применять тралы и даже водолазов. Тогда то и решили привлечь для поисков воздухоплавателей – полтора месяца в море выходила шхуна «Самоед» (самоедами в ту эпоху именовали заполярные племена ненцев и нганасанов) с привязным аэростатом. Наблюдатели в его корзине поднимались до 400 м в высоту и пролетели над морем в общей сложности 200 миль или более 370 км.

Тем летом 1894 г. в небо с борта «Самоеда» поднялись почти полсотни офицеров Балтийского флота. Хотя воздушная новинка затонувший броненосец так и не нашла, но убедила моряков в полезности аэростатов для обнаружения мин и отмелей – в безветренные дни и при отсутствии больших волн с высоты можно было различать объекты на глубине до 20 м.

В следующем году по примеру Балтики провели учения по поднятию аэростатов с наблюдателями над броненосцами Черноморского флота. Однако парящий над мачтами воздушный шар так и не стал неотъемлемым признаком флота – именно тогда у огромных баллонов, надутых газом, в небе над волнами появился маленький, но сильный конкурент. И то был ещё вовсе на аэроплан…

«Змеиная» хитрость против аэростата

«Все офицеры были на стороне воздушных шаров, но командующий флотом находил их детской забавой…» – так в самом начале русско-японской войны писал о знаменитом адмирале Макарове лейтенант Михаил Лавров, первый начальник «воздухоплавательного отделения» в Порт-Артуре. Командовавший Тихоокеанским флотом адмирал, однако, не был ретроградом – просто вместо «воздушных шаров» являлся сторонником использования в тех же целях… воздушных змеев. В ту эпоху эти прообразы современных дельтапланов нередко ещё именовали «летательными змеями».

Первые аэростаты были дороги и крайне сложны в эксплуатации, особенно на кораблях в открытом море. Потому на рубеже XIX и XX веков Черноморский и Балтийский флоты провели опыты с использованием для воздушного наблюдения «летательных змеев». Благо морские ветра и скорость судна почти всегда позволяли запускать такие конструкции в небо.

При Морском министерстве Российской империи даже создали особую комиссию по их испытанию. В январе 1904 г. буквально за несколько дней до начала русско-японской войны она утвердила доклад «О применении воздушных змеев для подъема наблюдателей с судов флота» с категоричным выводом: «Применение таких змеев на судах флота не только желательно, но даже необходимо».

Эпохальный самолёт братьев Райт взлетел лишь за месяц до этого доклада, да и то преодолел лишь считанные сотни метров. Предсказать тогда скорое рождение массовой авиации и её молниеносный прогресс было вне сил человеческого мозга. Именно в те несколько лет в самом начале прошлого века «летательный змей» мог показаться в морском деле перспективнее «воздушного шара».

1908 год, использование воздушного змея для запуска наблюдателя с британского броненосца Revenge

Относительно простой и небольшой летательный аппарат, известный ещё в древнем Китае, был дешевле в изготовлении, не требовал сложного «газопроизводящего» оборудования, да и просто был безопаснее для корабля, чем гигантский баллон с водородом… Словом, адмирал Макаров сделал свой выбор в пользу «змеев» – доживи он до появления в ближайшие годы первых удачных аэропланов, наверняка стал бы горячим сторонником их применения на флоте.

Макаров до авиации, однако, не дожил – погиб на броненосце, подорвавшемся на японской мине. Ту минную постановку могли бы обнаружить с воздуха, но в Порт-Артуре не оказалось ни аэростатов, ни готовых «летательных змеев», хотя приказ о создании «Морского воздухоплавательного отделения» в главной базе Тихоокеанского флота был подписан ещё в 1902 г.

Отправленный в конце 1903 г. из Петербурга в Порт-Артур пароход «Маньчжурия», вёзший на Дальний Восток аэростаты и всё их оборудование, в самом начале войны перехватили японцы у берегов Китая. В итоге прибывший в Порт-Артур первый командир «Морского воздухоплавательного отделения» лейтенант Лавров оказался без ничего. На местных складах он с удивлением обнаружил вполне современный аэростат, несколько лет назад захваченный у китайцев, когда наши войска подавляли их восстание – но без должного ухода трофейный «шар» уже пришёл в негодность.

Попытки делать аэростат из подручных средств («…из дамских юбок» – как невесело шутил сам Лавров) в осаждённом Порт-Артуре по понятным причинам провалились. Главным препятствием стало отсутствие водорода. Для его производства требовалась в значительных объёмах серная кислота. Ещё в 1903 г. из Порт-Артура в Главный морской штаб ушёл запрос о доставке «воздухоплавателям» кислоты, на что буквально накануне войны был получен изумительный по бюрократичности ответ: «Оная кислота имеется в Японии в большом количестве и недорого». В итоге первый командир «Морского воздухоплавательного отделения» Тихоокеанского флота погиб в сухопутном бою с японцами, так ни разу не взлетев в небо.

«Со змеями ничего не успели сделать…»

«Летательные змеи» тоже не поднялись в небо над броненосцами Тихоокеанского флота. Хотя 2 апреля (20 марта старого стиля) 1904 г. столичный журнал «Воздухоплаватель» с энтузиазмом писал: «Известный знаток воздушных змеев лейтенант Шрейбер, проходивший в этом году курс в офицерском классе учебного воздухоплавательного парка, по требованию вице-адмирала Макарова отправлен а Порт-Артур для производства подъемов наблюдателей с судов флота. В хорошую погоду со змея можно увидеть в море на 30-40 верст. Это будет первое применение воздушных змеев для военных целей…»

Лейтенант флота Николай Шрейбер и его «змеи» доехали до Порт-Артура всего за несколько дней до гибели адмирала Макарова. Вскоре наш флот оказался прочно заперт в гавани, и «змеев» Шрейбера перенацелили на сухопутную разведку, к которой они оказались мало приспособлены – расстреливались японскими солдатами из винтовок. «Со змеями ничего не успели сделать… Их запустили, но, как только 5 штук были в воздухе, неприятель сосредоточил по ним такой прицельный огонь, что людям пришлось ретироваться. Никого, благополучно, не ранили, а змеи летали и расстреливались старательно часа полтора…» – писал Шрейбер о первой и последней попытке воздушной разведки в небе над Порт-Артуром весной 1904 г.

«Не успели» – вообще ключевое слово к русским усилиям в той войне. Для эскадры адмирала Рожественского, что вскоре погибнет у Цусимы, готовили специальный «аэростатоносец» для обеспечения дальней морской разведки. Но не успели. Летом 1904 г. за миллион руб., пожертвованных графом Строгановым, в Германии спешно купили пароход. За два месяца его переоборудовали под эксплуатацию аэростатов, смонтировали газовое оборудование и радиостанцию – как тогда говорили, «газовый завод» и «беспроволочный телеграф».

Судну дали новое имя – «Русь». Фактически это был первый в России и один из первых в мире прообразов авианосцев, специально оборудованный всей техникой для «воздухоплавания». На корабле впервые электрифицировали весь цикл обслуживания аэростатов, от получения водорода до подъема и спуска.

В октябре 1904 г. аэростатоносец «Русь», нёсший 9 «летательных аппаратов» германского производства, должен был уйти на Дальний Восток вместе с новой Тихоокеанской эскадрой. Но тут выяснилось, что корабль, спешно оснащённый новейшим воздухоплавательным оборудованием, покупали тоже в спешке – его двигатели и котлы слишком «побиты и поношены». Их доводка затянулась до начала 1905 г. и на войну носитель аэростатов банально не успел.

Аэростатоносец «Русь», газетное фото той эпохи

В несчастном для нас Цусимском сражении русская эскадра участвовал без воздушной разведки, тогда как японцы пытались применять наблюдение с аэростатов. Впрочем, воздухоплавание тогда всё же сыграло роль в спасении одного из наших кораблей. Эскадренный миноносец «Бравый» – в ходе боя, не смотря на попадание тяжёлым 203-мм снарядом, спасший из воды полторы сотни моряков утонувшего броненосца «Ослябя» – сумел ночью прорваться сквозь Цусимский пролив и вражеский флот.

Но уже на подходе к Владивостоку на миноносце закончился уголь, а ещё примитивной рации не хватало мощи, чтобы связаться с базой. Тогда антенну «радиотелеграфа» подняли на дополнительную высоту посредством воздушного змея – лишь так сумели установить связь и вызвать помощь.

«Мы не были огорчены потерей шара…»

В ходе русско-японской войны применять аэростаты на практике попытались лишь крейсера, базировавшиеся во Владивостоке. Первые опыты с ними на кораблях в столице Приморья провели 19 апреля 1905 г., а уже через пять дней крейсера пошли к берегам Японии. Аэростат неё броненосный крейсер «Россия».

В теории всё выглядело эффектно – разведка с воздуха поможет нашим морякам охотиться за японскими транспортами. На практике в морском походе эксплуатация надутого водородом «шара» оказалась крайне сложной, хлопотной и непредсказуемой.

«В начале шестого часа стали готовить шар к подъему. Приготовление занимает весьма значительное время, что считаю безусловным недостатком, в особенности на судне… За время приготовления ветер засвежел и когда начали травить концы, то один лопнул, и шар был вынесен ветром за левый борт крейсера, причем корзина с мичманом Гудимом несколько раз окуналась в воду и ударялась о борт крейсера. Поэтому подняли шар снова на палубу, отложив дальнейшие опыты до другого дня…» – так контр-адмирал Иессен, начальник владивостокских крейсеров, рапортовал о первой попытке поднять аэростат в открытом море.

На следующий день «шар», за цвет оболочки прозванный матросами «жёлтой опасностью» (намёк на распространённый тогда антияпонский мем) всё же сумели поднять ввысь, наблюдатель даже разглядел далёкие берега Японии. Но 27 апреля 1905 г. при подготовке к смене водорода аэростат, привязанный канатами к корме крейсера, оторвало и унесло в море.

Как вспоминал мичман Платон Панаев: «Вдруг налетел верховой порыв, почти не ощущаемый на палубе. Раздался звук, похожий на отдаленный выстрел; я обернулся – шар бился о воздух, путаясь в массе веревок. Не прошло и 5 секунд, как лопнул и второй канат, и шар начал свой свободный полет. Мы не были очень огорчены потерей шара, т.к. от него не было никакой пользы, а было много неприятностей и стеснений: прежде всего от него ужасно пахло, во-вторых, он загромождал палубу и, в-третьих, мешал действию кормовой артиллерии… Матросы тоже были довольны, стали прибираться на корме и говорить воздухоплавательной команде: Ну, ребята, убирай вашу снасть...»

Словом, отношение к первым, ещё далёким от совершенства «воздухоплавательным» аппаратам у большинства моряков было скептическим. Да и наполнявший «жёлтую опасность» водород в ту эпоху получали при помощи воздействия серной кислоты на цинк – образовавшаяся газовая смесь имела не просто плохой, а крайне отвратительный запах.

Вообще с аэростатами царскому флоту не везло. Первый специализированный аэростатоносец «Русь» продали на металлолом сразу по окончании конфликта с Японией.

Уже в ходе Первой мировой войны, накануне 1917 г., в Англии закупили четыре крупных дирижабля – они предназначались для Чёрного моря и потому получили официальное наименование «Черноморы». Способные нести свыше тонны бомб и находится в воздухе много часов, эти аппараты предназначались для поиска и уничтожения подводных лодок. Однако два «Черномора» потерпели аварии в первых же полетах, третий сгорел в порту, а четвертый даже не был собран.

Один из «Черноморов» на поле Качинской аэрошколы в Крыму

Впрочем, к тому времени небо уже стремительно осваивала крылатая авиация. И там же на Чёрном море наш флот не без успеха применял против турок плавучие носители летающих лодок, первые гидроавиатранспорты. Тогда же за рубежом, именно в ходе Первой мировой войны, появились и первые настоящие авианосцы, с палуб которых могли взлетать боевые самолёты – разведчики, бомбардировщики и торпедоносцы. В ту эпоху такой тип кораблей у нас чаще именовали «авиаматками». Но это уже совсем другая история, далеко выходящая за рамки рассказа о первых, ещё неловких попытках морского флота использовать небо.

Глава 7. «Кто начал царствовать Ходынкой…»

125 лет массовой трагедии на Ходынском поле во время коронации Николая II

«У одного из буфетов лужа крови – трупа нет, а лежит оскальпированная часть белокурых волос с кожей, на которой запёкшаяся кровь. Рядом – изорванный башмак и кусок мозга….» – воспоминания очевидцев этого события пугают даже сегодня, спустя век с четвертью. В тот день, 30 мая 1896 года, полумиллионная толпа в неуправляемой давке, в порыве почти религиозного экстаза и столь же страстного желания халявы, убила и покалечила несколько тысяч человек.

Со столь ужасной трагедии началось царствование последнего русского монарха – царствование несчастное и столь же трагическое, с не менее страшным финалом, который многие современники после «Ходынки» сочли закономерным. «Ходынка» тогда стала словом нарицательным. Трагедия Ходынского поля в разгар коронационных торжеств Николая II во многом предопределила отношение общества к его царствованию, став одним из политических факторов, погубивших монархию. Попробуем разобраться, что же там и тогда – на Ходынке 125 лет назад – произошло.

«К царю на обед…»

Ходынское поле располагается к западу от начала Ленинградского проспекта, можно сказать – на задворках Белорусского вокзала. Сегодня это уже очень близко к центру Москвы, но век с лишним назад «Ходынка» находилась за чертой города. На исходе XIX столетия это было именно поле – отмеченное редкими строениями пространство в ближних окрестностях «первопрестольной» столицы.

Ещё со времён Екатерины II данное поле стало местом проведения народных гуляний по поводу каких-либо значимых событий государственного масштаба. В 1775 году здесь повелением царицы праздновалось победоносное окончание войны с Турцией. Согласно древней, ещё средневековой традиции любой праздник такого рода сопровождался массовой раздачей еды и алкоголя для простого народа. По проекту знаменитого архитектора Василия Баженова примыкающее московским окраинам Ходынское поле тогда символически превратили в берега Чёрного моря – деревянные «балаганы» и закусочные с бесплатной едой и выпивкой символизировали покорённые турецкие крепости и крымские города.

Коронационные торжества трёх последних императоров России сопровождались массовыми – для той эпохи небывало массовыми! – народными гуляниями на Ходынском поле. Именно на этом поле, к которому от самого Кремля вела прямая Тверская улица, было удобно устраивать празднества для низших, то есть наиболее многочисленных слоёв населения. Если аристократия и средний класс отмечали коронацию во дворцах, театрах и парках Москвы, то для крестьян и простых горожан отводилось ближайшее обширное поле.

Надо понимать, что коронация нового царя в ту эпоху была самым главным, самым большим и поистине религиозным торжеством в жизни человека. В позапрошлом веке редко кто мог увидеть две коронации – для большинства это был уникальный шанс единственный раз в жизни увидеть небывалое, волнующее и навсегда запоминающееся зрелище. Ведь в ту эпоху у населения, в массе ещё совершенно неграмотного, выбор доступных развлечений был скуден. Коронация тут была вне конкуренции, к тому же она всегда сопровождалась бесплатным угощением народа.

Власть прекрасно понимала и сакральное, и политическое значение такого редкого и уникального торжества – потому коронации делали максимально яркими и роскошными, не считаясь с затратами. Парады, молебны, маскарады, салюты и «иллюминации» – в ход шло всё и по максимуму. Коронационные торжества в «первопрестольной» Москве длились много дней, и халявное угощение на Ходынке всегда становилось одной из кульминаций.

Напомним, что простолюдин XIX века мясо ел редко, любые виноградные вина были для него дорогим лакомством, а на коронационных торжествах в «балаганах» Ходынского поля выставлялось бесплатно мяса и алкоголя в количестве, способном насытить даже не десятки, а минимум сотню тысяч человек. «К царю на обед…» – так образованные очевидцы той эпохи характеризовали настроения простонародья, собиравшегося на подобное торжество. Искреннее, вполне религиозное отношение к царю, как «божьему помазаннику», тут сочеталось с вполне понятным и нашему современнику желанием гульнуть от души, притом бесплатно.

«Народ привык к понятию о царском угощении…»

За сорок лет до печально знаменитой трагедии, в 1856 году на Ходынке в ходе коронационных торжеств Александра II поесть и выпить от щедрот нового царя собралось почти 200 тысяч простого народа – для той, ещё крепостной эпохи небывалая цифра! И тогда не обошлось без давки с бесчинствами неуправляемой толпы, которая под проливным дождём штурмовала павильоны с угощением и фонтаны с вином. Но к счастью в тот день столпотворение завершилось без смертельных жертв, лишь несколькими десятками покалеченных… А свежеиспечённый император был искренне шокирован видом разгромленной Ходынки – за считанные минуты огромные массы народа не в переносном, а в самом прямом смысле слова разнесли по щепкам все сооружения с бесплатной едой и выпивкой. Десятки тысяч жареных кур и баранов, почти 70 тонн ветчины и колбасы, 13 тысяч литров красного вина и почти 40 тысяч литров пива, а так же 49920 пирогов и 14580 калачей (причуды статистики сохранили нам эти точные цифры!) исчезли вмиг.

Спустя поколение, в 1883 году состоялась коронация императора Александра III. Поскольку предыдущего царя убили революционеры-террористы, то эти торжества проводились при максимально возможных мерах безопасности – в Москве для охраны и поддержания порядка в дополнение к войскам и полиции мобилизовали в особые дружины 20 тысяч окрестных крестьян. На Ходынском поле «к царю на обед» тогда собралось уже не менее 300 тысяч человек! «Русский народ привык к понятию о царском угощении, к щедрости, к руке, широко раздающей ему яства и пития…» – так писалось в те дни в документах Коронационной комиссии, главном имперском органе, ведавшем проведением всех церемоний по восшествию на престол нового царя.

И в официальных отчётах «народные гуляния на Ходынском поле прошли без каких-либо происшествий». В тот день толпа, давясь за царским угощением, всего лишь… задавила насмерть 32 человека! Но бюрократы эпохи Александра III вполне искренне считали, что подобное и есть «без происшествий».

Это в наши дни три десятка погибших воспринимаются трагедией, могут даже объявить траур. Однако в эпоху, когда умирал каждый третий младенец, а неграмотный крестьянин вполне официально, по закону, являлся низшим сословием, подобные события посчитали малоинтересными подробностями блестяще и впечатляюще прошедших торжеств. К тому же при коронации 1883 года впервые на Ходынке народу не просто показывали развлечения (например, были, «канатоходцы и учёные обезьяны»), не только кормили и поили бесплатно, но и раздавали подарки – два пирога, пакетик с леденцами и глиняную кружку с гербом каждому!

Спустя чёртову дюжину лет – пресловутая цифра 13! – в 1896 году новый восходящий на престол император решит перещеголять по подаркам отца. И, похоже, именно это соревнование в сувенирах от царских щедрот станет для Ходынки роковым.

«И каждый шел на Ходынку чтобы добыть такую кружку…»

Коронационные торжества Николая II в Москве начались 18 мая 1896 года. Первопрестольная столица к тому времени была настолько забита народом, съехавшимся со всей страны, что цены на жильё, конные экипажи и прочее, по воспоминаниям очевидцев, взлетели в 5-6 раз.

Народные гуляния на Ходынском поле были запланированы на 12 день коронационных торжеств. Уже заранее пошли слухи о щедром угощении и небывалых подарках. Действительно, в построенных на Ходынке многих десятках деревянных буфетов и балаганов планировалось бесплатно раздать народу только пива и медовухи почти полмиллиона литров, а 150 ларьков должны были раздать 400 тысяч «царских гостинцев». По примеру предыдущей коронации 1883 года сочли, что 400 тысяч это максимум, который соберётся на Ходынке и «царских гостинцев» хватит на всех с лихвой.

«Гостинец» от нового царя по тем временам был вполне щедр – булка белого хлеба и яркий ситцевый платок с изображением Кремля и царской четы. В платок были завернуты бумажные пакетики с полуфунтом (около 200 грамм) колбасы, медовым пряником и набором примерно 300 грамм сладостей – карамелью, грецкими и кедровыми орехами, небольшим количеством изюма, вяленого инжира и чернослива. Венчала «царский гостинец» расписная эмалированная кружка с императорскими вензелями, гербом и золоченым ободком.

Та самая кружка...

Эмалированная посуда тогда была редкостью для низших социальных слоёв, а власти, желая привлечь на коронационные торжества побольше народа, ещё и придумали, как казалось, очень удачный рекламный ход. «Коронационные кружки» заранее выставили во многих магазинах Москвы, но запретили их продавать. И как вспоминал очевидец тех событий писатель и знаменитый московский краевед Владимир Гиляровский: «Хорошенькие эмалевые, белые с золотом и гербом, разноцветно разрисованные кружки были выставлены во многих магазинах напоказ. И каждый шел на Ходынку не столько на праздник, сколько за тем, чтобы добыть такую кружку…»

Гуляния и раздача царских подарков должны были начаться в 10 утра 30 мая (нового стиля), но народ стал собираться на Ходынском поле десятками тысяч ещё днём накануне. К полуночи с 29 на 30 мая здесь уже были сотни тысяч, и в ночной темноте толпы стали превращаться в столпотворение. Появились первые жертвы.

Организаторы рассчитывали, максимум, на 400 тысяч – наивно полагая, что такое небывалое количество народа будет собираться и концентрироваться на поле не разом, а с утра до обеда. Но уже к рассвету 30 мая на Ходынке толпилось не менее полумиллиона. Встречаются и более внушительные оценки – от 600 до 700 тысяч. При этом на месте назревавшей трагедии заранее присутствовала лишь немногочисленная охрана ларьков и буфетов. Основные силы войск и полиции для поддержания порядка должны были подойти только с утра 30 мая.

Все очевидцы утверждают, что эпицентром трагедии стал овраг или ров, тянувшийся вдоль буфетов на Ходынке. Владимир Гиляровский оставил яркие зарисовки самого начала давки: «Народ начал собираться еще накануне, чуть не с полудня, ночью же потянул отовсюду, из Москвы, с фабрик и из деревень, полностью запруживая улицы, прилегающие к заставам Тверской, Пресненской и Бутырской. К полуночи громадная площадь, во многих местах изрытая ямами, представляла из себя не то бивуак, не то ярмарку. На более гладких местах, подальше от гулянья, стояли телеги приехавших из деревень и телеги торговцев с закусками и квасом. Кое-где были разложены костры. С рассветом бивуак начал оживать, двигаться. Народные толпы все прибывали массами. Все старались занять места поближе к буфетам. Немногие успели занять узкую гладкую полосу около самих буфетных палаток, а остальные переполнили громадный 30-саженный ров, представлявшийся живым, колыхавшимся морем… К трем часам ночи все стояли на занятых ими местах, все более и более стесняемые наплывавшими народными массами. К пяти часам сборище народа достигло крайней степени – не менее нескольких сотен тысяч людей. Масса сковалась. Нельзя было пошевелить рукой, нельзя было двинуться. Прижатые во рве к обоим высоким берегам не имели возможности пошевелиться. Ров был набит битком, и головы народа, слившиеся в сплошную массу, не представляли ровной поверхности, а углублялись и возвышались, сообразно дну рва, усеянного ямами. Давка была страшная. Со многими делалось дурно, некоторые теряли сознание, не имея возможности выбраться или даже упасть: лишенные чувств, с закрытыми глазами, сжатые, как в тисках, они колыхались вместе с массой. Так продолжалось около часа…»

«Синеватое испарение от сотен тысяч людей…»

Владимир Немирович-Данченко, ныне известный как знаменитый режиссер и основатель Московского Художественного театра, тогда был корреспондентом популярного журнала «Нива». Он тоже описывает страшное утро 30 мая 1896 года: «Давка началась с ночи. Площадь перед буфетами была так полна, что уже к трем часам утра там были задавленные… Весь овраг был полон народа – плечо к плечу, голова к голове. Очевидцы рассказывают характерную подробность, что над всей этой сплоченной массой стояло синеватое испарение от сотен тысяч людей… Вся громадная масса терпеливо ждала, сплачиваясь сильнее по мере того, как от Москвы приближались новые толпы. Сжатая в овраге толпа то и дело выставляя из себя подростков, которые пробирались по головам народной массы на четвереньках. Те, которые ползли к Москве, находили свободу, другие, по ошибке ли, рассчитывая ли все-таки добраться до подарков, двигались по головам в сторону буфетной цепи и потом находили там смерть. Крики раздавались повсюду, но народ уже не мог освободить тех, с кем сделалось дурно или кто был сдавлен. К пяти часам не могли выбраться назад даже те, которые занимали площадь перед оврагом. Расталкивавшие народ и стремившиеся назад возбуждали колыхание массы, но выбраться не могли…»

Катастрофа произошла между 5 и 6 часами утра 30 мая и продолжалась не более 15 минут. Именно за эти минуты в неуправляемой гигантской толпе по официальным данным погибло 1389 человек. Тяжкие травмы получили более 1300, счёт пострадавших шёл на тысячи.

Владимиру Гиляровскому повезло выжить в той давке (привёзший его на Ходынку извозчик в толпе погиб!), писатель оставил нам натуралистичные зарисовки тех роковых секунд, когда люди умирали массово: «Прижали, а толпа сзади всё плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплошную, спрессованную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползли по головам и плечам народа на простор. Остальные были неподвижны: колыхались все вместе, отдельных движений нет. Иного вдруг поднимет толпой, плечи видно, значит, ноги его на весу, не чуют земли… Вот она, смерть неминучая! И какая! Ни ветерка. Над нами стоял полог зловонных испарений. Дышать нечем. Открываешь рот, пересохшие губы и язык ищут воздуха и влаги. Около нас мёртво-тихо. Все молчат, только или стонут, или что-то шепчут. Может быть, молитву, может быть, проклятие, а сзади, откуда я пришёл, непрерывный шум, вопли, ругань. Там, какая ни на есть, – всё-таки жизнь. Может быть, предсмертная борьба, а здесь – тихая, скверная смерть в беспомощности…»

Ходынское поле, помимо всего прочего, служило полигоном для солдат Московского гарнизона, потому было изрыто траншеями и ямами, которые накануне коронационных торжеств закрыли досками и присыпали песком. Для многих зажатых толпой в те минуты это стало ловушкой и могилой. Очевидцы оставили нам множество страшных описаний последствий Ходынки – буквально растоптанные в месиво трупы, погибшие беременные с выдавленными наружу так и не рождёнными младенцами и многие другие ужасы.

В ту эпоху видеозаписей не было, репортажная фотосъёмка была ещё редкостью, поэтому очевидцы и журналисты описывали события крайне подробно, натуралистично, не скупясь на самые ужасные детали. Нет нужды их повторять, но стоит привести отрывок из написанной по горячим следам статьи Владимира Немировича-Данченко, который и без лишней натуралистичности передаёт весь ужас произошедшего в тот день на Ходынке.

Через час-другой после катастрофы, когда наконец разбрелась по окрестностям смертельно перепуганная толпа (испуг, кстати, не помешал разгромить и разнести часть ларьков с подарками!), выжившие стали искать потерявшихся в давке родственников. Немирович-Данченко вспоминает те минуты, не менее страшные, чем сама трагедия давки: «К одной группе трупов вместе со мной пробирается человек лет сорока… Вдруг он издает глухой стон. Взглядываю на него – он смотрит широко расширенными глазами на труп парня с высоко закинутой головой, потом вдруг закрывает глаза, не двигаясь с места, и шепчет: “Николка! Николка! Господи помилуй!”... Он снова открывает глаза, всматривается, тяжело дыша, и потом с болезненной улыбкой, тихо обращается ко мне: “Нет, не он. Сына потерял. И как увижу вот этакого, всё мне мерещится, что это мой Николка. Нет, пойду домой. Может, голубчик, ждет меня, сам тревожится…” Он решительно отошел, но спустя четверть часа я его снова встретил. У него не хватало силы воли уйти. Лицо бледное, взгляд растерянный. “Вот всё не могу пойти домой, всё тянет, не лежит ли здесь где Николка…” – говорит он мне опять, не возвышая голоса, точно в комнате больного…»

«Праздник над трупами начался!..»

Не меньшим потрясением, чем сама катастрофа, стала и последовавшая за ней реакция властей. Точнее – отсутствие какой-либо публичной реакции. Пострадавшим оказали материальную и медицинскую помощь, насколько она была возможна в ту эпоху. Но никаких заметных изменений в официальных коронационных торжествах не последовало.

Через 7 часов после катастрофы на Ходынское поле торжественно прибыл Николай II. Новый самодержец принимал поздравления от специально подобранных народных делегаций фактически на поле, где только что поспешно убирали куски человеческих тел. Для многих современников это стало шоком. Владимир Гиляровский, сам чудом спасшийся в давке, писал: «Праздник над трупами начался! В дальних будках ещё раздавались подарки. Программа выполнялась: на эстраде пели хоры песенников и гремели оркестры…»

На Ходынке за несколько минут апофеоза давки погибло немногим меньше, чем при знаменитом крушении «Титаника» шестнадцатью годами позднее. До мировых войн и до эпохи крупнейших техногенных катастроф тысячи убитых и раненых за считанные минуты – это очень большое число жертв! Страна осознала произошедшее не сразу, газеты под давлением властей старались об этом не писать. Но катастрофа в день коронации глубоко врезалась в память как простого народа, так и образованных верхов общества. «Ходынка» с того дня и надолго стала в русском языке словом нарицательным…

Для крестьян с их ещё средневековым, религиозным сознанием, катастрофа становилась приметой, сулившей несчастное царствование. Для образованной части общества плохой «приметой» стало отсутствие публичной реакции власти и самого царя на катастрофу. «Впечатление было потрясающее, особенно в простонародье, разнесшем преувеличенные слухи далеко, по самым глухим деревням. Все были уверены, что царь отменит остававшиеся балы и праздники…» – писал один из современников.

Однако ничего не отменили. При этом последний монарх вполне осознавал трагичность «Ходынки». Правда, осознавал слишком уж специфически – скорее как досадную кляксу на белой мантии своей коронации. «До сих пор всё шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех…» – 125 лет назад записал Николай II в личном дневнике о трагедии на Ходынке.

Катастрофа случались на рассвете, а уже вечером того дня новый царь с царицей плясали на балу в посольстве Франции. Ряд высших сановников советовали монарху на фоне тысяч пострадавших отменить хотя бы этот элемент праздника. Но как вспоминал Сергей Витте, тогда министр финансов: «Государь с этим мнением совершенно не согласен, по его мнению, эта катастрофа есть величайшее несчастье, но несчастье, которое не должно омрачать праздник коронации – ходынскую катастрофу надлежит в этом смысле игнорировать…»

Но игнорировать в итоге не получилось. Общество не забыло ни трагедию, ни реакцию на неё самой высшей власти. Не случайно через десять лет после катастрофы на Ходынском поле и задолго до краха монархии Константин Бальмонт, один из известнейших поэтов «Серебряного века», создал стихотворение с пророческими строками: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит – встав на эшафот».

Глава 8. «А вместо сердца пламенный мотор…»

Нелёгкое начало авиационного моторостроения в царской и советской России

«Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца пламенный мотор…» – эти строки из некогда популярного советского «Авиамарша», созданного век назад, многие помнят до сих пор. Поэтические метафоры в данном случае предельно точны технически. Мотор, действительно, сердце самолёта. Сердце всей авиации.

И в прошлом России довелось преодолеть немало трудностей, прежде чем сердце отечественной авиации смогло биться надёжно и ровно. Расскажем эту историю.

Импортное сердце русской авиации

Ещё знаменитый экспериментатор Можайский пытался приспособить к своей крылатой конструкции американскую «газовую машину», один из первых образцов двигателя внутреннего сгорания. На исходе XIX в. и прототип аэроплана, и прототип двигателя оказались слишком несовершенны. Поэтому первый сделанный в России двигатель поднял самолёт в воздух только 110 лет назад, в 1911 г.

Мотор в 35 л.с. был создан рижским инженером Фёдором Калепом на основе усовершенствованного им германского образца. К тому времени военное ведомство Российской империи уже рассматривало вопрос о закупке авиационных двигателей – самолёт, пусть ещё только в роли воздушного разведчика, уже становился важным фактором войны.

В итоге царские генералы выбрали самый на тот момент надёжный, но, увы, не самый перспективный путь – вместо попыток наладить своё производство, закупили во Франции полсотни авиамоторов, огромную для той эпохи серию. Двигатели парижской фирмы Gnome тогда, действительно, были из самых лучших и мощных. В 1912 г. французы создали в Москве свой производственный филиал – однако русским среди первых работников был только дворник.

Рабочие механического цеха московского завода «Гном» и французский инженерный персонал с мотором «Гном» 60 л.с., 1913 год. Рабочие на фото в полном составе – предприятие оставалось весьма небольшим.

К началу Первой мировой войны в России уже существовало серийное производство авиамоторов. Но не более дюжины в месяц, по иностранным лицензиям и во многом из импортных комплектующих. Это привело к тому, что русская авиация, до войны по праву считавшаяся одной из лучших (вспомним знаменитый многомоторный биплан «Илья Муромец»), по количеству и качеству стала быстро отставать от противников и союзников.

За первые 20 месяцев мирового конфликта в России произвели всего 461 мотор – лишь треть от заказанного армией у отечественных заводов после начала войны. Если, к примеру, во Франции за тот же период производство авиадвигателей выросло в 10 раз, то у нас в стране – всего вдвое.

При том подавляющая часть отечественных моторов производилась с вынужденным использованием импортных деталей. Но мировая война оборвала многие производственные связи, да и союзники царской России, занятые своими фронтами, не спешили делиться ресурсами. Так французы, на тот момент наши главные поставщики авиатехники, в разгар знаменитой битвы под Верденом, с весны и до конца 1916 г. просто запретили своим фирмам любые поставки за рубеж любых авиационных комплектующих. В итоге московский завод парижской фирмы «Гном и Рон», на тот момент крупнейший отечественный производитель авиамоторов, в марте и апреле 1916 г. не передал русской армии ни одного двигателя, а в следующие несколько месяцев выпуск не превышал довоенных объёмов.

«Правильная постановка производства…»

Мировая война быстро показала, что авиационное двигателестроение это один из максимально непростых секторов промышленного производства. Сердце самолёта, «пламенный мотор» требует массы сложной производственной кооперации, без которой любое формальное владение лицензиями остаётся бумажкой. Тот же московский завод фирмы «Гном и Рон» за время Первой мировой войны так и не смог найти в Российской империи надёжных производителей и поставщиков всей номенклатуры деталей. В итоге поршни для двигателей в разгар войны пришлось заказывать в нейтральной Швеции и даже за океаном, в США.

Ровно 105 лет назад, в 1916 г. генерал-майор Николай Пневский, первый начальник только что образованного Управления военного воздушного флота (в сущности, наш первый главком ВВС), сформулировал мысль, отсутствовавшую в штабах и министерствах до войны: «Возможность постройки аэропланов далеко не обусловливается наличностью одних только аэропланных и даже моторных заводов. Необходима правильная постановка производства сырья, т. е. специальных сортов никелевой, хромоникелевой и тому подобной стали, с выработанными марками, определяющими пригодность их в тех или иных целях, с заранее разработанными способами обработок…»

Николай Вячеславович Пневский (1874 - 1928) на фото второй справа. По правую руку от него стоит Садао Араки, к началу Первой мировой войны помощник военного атташе Японии, позднее влиятельный политический деятель самурайской империи.

Проблемы с авиационным двигателестроением усугубляли не только сложности с импортом и производственной кооперацией. Знаменитый бомбардировщик «Илья Муромец» до войны производился в Риге на не менее знаменитом в нашей истории Русско-Балтийском вагонном заводе. Но этот очень удачный самолёт изначально оснащался моторами германского производства. После 1914 г. двигатели попытались заменить на свои. Отечественные инженеры вполне справились с этой задачей, а вот производители и управление подвели.

В Риге успели выпустить лишь 5 моторов, но в 1915 г. завод решили эвакуировать под угрозой немецкого наступления. Эвакуацию стратегического производства в Петербург провели столь бездарно, что завод фактически перестал существовать. Поезда со станками и оборудованием помешали воинским эшелонам, спешащим к фронту, и часть вагонов завода сбросили под откос. В итоге под откос отправилось и производство моторов для тяжелого бомбардировщика – в Петербурге до конца 1917 г. их смогли произвести менее сотни штук.

В итоге именно моторостроение выглядит самым слабым и самым провальным в отечественной истории Первой мировой войны. После 1914 г. царская Россия пережила и даже частично смогла справиться с целой чередой военно-технических кризисов – не до конца, но всё же был преодолён дефицит винтовок на фронте, дефицит обуви, «снарядный голод», сумели решить ряд ключевых проблем с химическими производствами, до войны полностью завязанными на промышленность Германии. Но проблема «сердца» авиации, проблема моторов не была решена совершенно.

К февралю 1917 г. по числу действующей на фронте авиации Россия в два раза уступала союзной Франции и в три раза Германии. За годы Первой мировой войны все воюющие державы произвели более 200 тыс. авиамоторов – на долю России приходится чуть более 0,5% от этого числа. За годы войны для наших ВВС купили у иностранных производителей около 4 тыс. авиационных двигателей и порядка 1 тыс. произвели в стране по иностранным лицензиям и образцам. Но из этой тысячи моторов, собранных без импортных комплектующих наберется не более трёх сотен…

Царское наследство

Нельзя сказать, что царское правительство не понимало глубины и важности проблемы с отечественными авиадвигателями. Ещё в феврале 1916 г. приняли большую программу по созданию пяти крупных заводов по всей стране – под Ростовом, в Москве, Ярославле и Рыбинске.

Все они до революции так и не успели развернуть производство, хотя и сыграли свою роль в будущем – например, моторные заводы в Ярославле и Рыбинске заработали уже при советской власти и успешно функционируют в XXI веке. Рыбинский завод «Сатурн», задуманный ещё при царе и начавший работу при большевиках с ремонта бронеавтомобилей, сегодня является ведущим производителем двигателей для гражданской авиации.

Словом, советской власти от прежней империи досталось противоречивое наследство. С одой стороны, очень печальное – почти полная зависимость «сердца» авиации от импорта. С другой – в стране уже были свои научно-технические заделы, которые при должном подходе и внимании могли дать весомые плоды.

Советской власти достался «по наследству» даже первый главком царских ВВС. Генерал Пневский, выходец из потомственных дворян Варшавской губернии, не просто поддержал большевиков – на пике гражданской войны именно он был начальником штаба Южного фронта, разгромившего главные силы «белых» на подступах в Москве. Позднее первый главком царской авиации занимал крупные должности в аппарате Красной армии и Научно-техническом комитете ВВС СССР.

Пневский с дочерью в 1927 году

Однако, век назад, когда рождались знаменитые строки бодрого «Авиамарша» про «пламенный мотор», реальное положение советской авиации было довольно печальным. «Всё выше и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц, И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ…» – пелось в популярной песне. Тогда как в действительности наши «птицы» заметно отставали от зарубежных аналогов и зависели от импортных поставок.

Например, по статистике 1928 г. почти 70% моторов, стоявших на советских боевых самолётах, были изготовлены за рубежом. Страна и раньше не имела развитого производства двигателей, к тому же была разорена гражданской войной. И новой власти пришлось решать комплексную проблему. Во-первых, необходимо было создать свои работоспособные образцы моторов – за годы мировой войны и сразу после крупнейшие державы далеко продвинулись вперёд в смысле мощи и количества лошадиных сил. Во-вторых, и эта проблема была даже сложнее – требовалось не просто создать свои моторы, не хуже лучших у соседей по планете, но и поставить их на поток промышленного производства.

Напомним, что в царской России удавалось создавать свои конструкции, не уступавшие зарубежным. Однако с их поточным, массовым производством имелись большие проблемы, зачастую провалы. Словом, стране требовались разнообразные моторы на лучшем мировом уровне, при том собранные не единично искусными руками специалистов из конструкторских бюро, а производимые массово на заводах.

Требовались тысячи специалистов в многочисленных и сложных цепочках производственной кооперации. Требовалось всё то, что первый царский главком ВВС в разгар мировой войны назвал «правильной постановкой производства». В СССР эту проблему решали упорно и мучительно на протяжении первых полутора десятилетий существования советского государства.

«Жалкие крохи авиационной промышленности…»

Век назад, в конце января 1921 г. в «Известиях», одной из самых главных газет страны, появилась программная статья, начинавшаяся словами: «Даже по тем отрывочным сведениям, которые просочились к нам в последнее время из-за границы, мы наблюдаем колоссальные, ошеломляющие, головокружительные достижения в области покорения воздушной стихии…»

Далее официальная газета не только перечисляла успехи и новинки зарубежной авиации, но и констатировала печальное положение авиации советской: «Представим себе, что мы столкнулись не с Врангелем, Петлюрой и т.д., а с одной из капиталистических стран с такими огромными авиационными средствами… Что мы сможем противопоставить? Жалкую пару сотен старых, по нескольку раз чинёных самолетов, несколько десятков издёрганных и измученных, “потерявших сердце” боевых лётчиков… Отсутствует совершенно, если не считать уважаемого профессора Жуковского, научная авиационная мысль. Жалкие крохи авиационной промышленности затерялись где-то в непроходимом лесу Главков и прозябают там, лишенные тепла и света… Вот всё то, что мы можем противопоставить против десятков тысяч лётчиков и усовершенствованных самолётов, против сотен лабораторий, профессоров и специалистов-инженеров, посвятивших себя этой увлекательной отрасли техники, против многих тысяч рабочих, занятых в авиационной промышленности любой капиталистической державы».

Та самая статья в «Известиях» от 28 января 1921 г.

В итоге одна из первых газет страны констатировала, что необходимо создание своей мощой авиации, «если мы не хотим, чтобы нас постигла участь Афганистана». Век назад, как и сегодня, Афганистан был разгромлен и оккупирован войсками Запада, только не США, а Британией. Крупнейшая колониальная империя той эпохи, пользуясь внушительным развитием авиации по итогам Первой мировой войны, в 1919 г. буквально смела афганские войска своими бомбардировщиками. Так что «участь Афганистана» была неиллюзорной угрозой – и для спасения от неё требовалась современная авиация, прежде всего её современное «сердце», моторы…

Первые шаги на этом поприще были сделаны ещё в разгар гражданской войны, когда в марте 1920 г. на окраине Москвы создали НАМИ, Научный автомоторный институт. Его возглавил русский немец Николай Брилинг. Ещё в XIX в. он арестовывался царской полицией за распространение газеты «Искра», что не помешало ему стать одним из ведущих научных специалистов России в области двигателей внутреннего сгорания. Кстати, и в советское время у социал-демократа Брилинга не раз были проблемы уже с ЧК и НКВД, что не помешало ему успешно работать в сталинскую эпоху, получив массу орденов за научные достижения.

Николай Романович Брилинг (1876 – 1961)

НАМИ, Научный автомоторный институт стал интеллектуальным центром будущего двигателестроения. Например, именно здесь в 1923 г. учеником Брилинга начинал конструкторскую карьеру Александр Микулин, племянник знаменитого профессора Жуковского, «отца русской авиации». Микулин создаст первый советский авиационный двигатель жидкостного охлаждения. Именно его двигателями в годы Великой Отечественной войны оснащался штурмовик Ил-2, самый массовый боевой самолёт в мировой истории авиации.

«Русский авиационный мотор»

Однако первые шаги советского моторостроения были мучительны. В 1923-26 гг. пробная попытка создать собственный авиамотор большой мощности, фактически, провалилась. РАМ, «Русский авиационный мотор» пытались сделать в Москве на заводе №4, бывшем французском заводе Gnome – в итоге конструкцию признали устаревшей ещё на исходе затянувшихся испытаний. Впрочем, работы не были напрасны – не случайно, завод №4 известен и сегодня, как «Салют», один из крупнейших производителей отечественных авиадвигателей.

Чуть мене века назад в одном из цехов завода № 4 им. М. В. Фрунзе, будущего НПЦ газотурбостроения «Салют»

В итоге к собственному «сердцу» авиации в СССР двинулись не наскоком, а методично, шаг за шагом осваивая передовой зарубежный опыт и сложнейшие для той эпохи технологии. Вообще об этой истории технологического прорыва даже сложно рассказывать – в отличие от всяких авиационных рекордов скорости и дальности, от всяких боевых эпопей, это был очень незрелищный внешне, скрупулезный и нудный процесс… Процесс, состоявший из массы мелких шажков и подготовительный действий. Так в 1925 г. в США приобрели для советской авиапромышленности первый в нашей истории рентгеновский дефектоскоп – эпизод абсолютно неизвестный на фоне отечественных авиарекордов, но значимый не меньше, чем самые громкие полёты.

Советский Союз в первое десятилетие существования, подобно царской России, активно закупал иностранные авиамоторы и авиатехнику. В отдельные годы СССР был крупнейшим импортёром в этой сфере. Например, в 1926 г. советские заказы составили 16% от всего авиационного экспорта США, а в 1934 г. – все 20%. При этом лучшие образцы и технологии приобретали по всему миру – во Франции, в Англии, вплоть до Швейцарии.

Но в отличие от царской России, в СССР сумели организовать системную учёбу за границей, комплексное изучение и освоение лучшего зарубежного опыта. Зачастую учёба шла в прямом смысле – инженеров и рабочих отправляли набираться опыта за рубеж. Так в 1935 г. только в США советские делегации изучали производство масляных фильтров на фабриках CUNO Engineering Corporation в штате Коннектикут, отдельных узлов мотора «Райт-Циклон» на заводах в штате Мичиган, методику испытаний бензиновых насосов на заводах Нью-Джерси. Пользуясь разгоревшейся «Великой депрессией» Советский Союз сумел относительно недорого приобрести за рубежом немало техники и технологий.

Эти системные усилия дали плоды уже к началу 30-х гг. Только за пару лет, в 1930-31 гг. число занятых в авиационной промышленности возросло на 230%. Количество производств, выпускающих авиадвигатели, за те же годы удвоилось. Здесь показательна история Пермского моторного завода (сегодня знаменитые «Пермские моторы») – его начали строить в 1931 г., спустя три года здесь уже собрали первый двигатель по американской лицензии с использованием импортных комплектующих. Но уже со следующего 1935 г. на заводе начался серийный выпуск моторов исключительно из отечественных деталей, на безе собственных технологических цепочек.

Если в 1931 г. в СССР произвели 1409 авиамоторов, то к 1937 г. их производство выросло в 11 раз! При том росли не только количественные, но и качественные характеристики. В итоге Вторую мировую войну наша страна встретила с собственным моторостроением, уже способном давать и отдельные уникальные образцы, и массовое производство на хорошем мировом уровне. Нет нужды говорить, какую роль это сыграло в нашем выживании в 1941 г. и в нашей Победе 1945-го.

Глава 9. Как Сталин работал нянькой

(рождест)венские истории вождя СССР

Венский вокзал в начале XX века

В последние дни декабря 1912 года в Вену, ещё не закончившую отмечать католическое рождество, экспрессом из Кракова приехал Ставрос Попандопулос. По крайней мере так, по утверждениям некоторых западных историков, гласили документы невысокого усатого брюнета с внешностью явно не нордической – в столице Австрии такую обычно называли балканской. В России же, откуда в действительности и прибыл пассажир краковского поезда, его типаж скорее связали бы с Кавказом. И не ошиблись – под личиной небогатого греческого коммерсанта скрывался Иосиф Сталин.

Впрочем, инкогнито посетивший столицу Австрии кавказский революционер ещё не стал Сталиным. Этот псевдоним возникнет именно в рождественской Вене. Родится спустя несколько суток по приезду, в дни рождества уже православного – бывший семинарист из Тифлиса, даже став убежденным марксистом и атеистом, едва ли мог забыть главнейший праздник восточных христиан.

«Счастливое для него время…»

В Вене будущий Сталин работал над своей самой знаменитой из дореволюционных публикаций – «Марксизм и национальный вопрос». Религия, среди прочих этнических свойств и свобод, будет не раз возникать на её страницах.

Полтора месяца за границей, из них месяц в столице Австрии – от православного Рождества до начала февраля 1913 года – это самое длительное пребывание будущего великого диктатора вне пределов России. Заграничный вояж стал для Сталина кратким перерывом посреди нервной и опасной жизни политического подполья, чередовавшегося арестами и ссылками. Не удивительно, что ему навсегда запомнился тот месяц с в праздничной столице Австрии – в городе, который очаровывал и более избалованных туристов. «Создавалось впечатление, что это было счастливое для него время и ему доставляло удовольствие вспоминать о нем…» – так позднее напишет личный переводчик вождя СССР, вспоминая общение с ним уже после Великой Отечественной войны.

Историки и публицисты от истории любят акцентировать внимание на том, как именно в начале 1913 года в Вене также проживали или бывали другие известнейшие персонажи бурного XX века – неудачливый художник-акварелист Адольф Гитлер, основатель психоанализа Зигмунд Фрейд, основатель и политический автор термина «фашизм» Бенито Муссолини, чернорабочий и будущий югославский диктатор Иосиф Тито. Со всеми из них Сталин в те дни, теоретически, мог пересекаться на венских улочках и площадях. Со всеми позднее он будет воевать или враждовать, включая доктора Фрейда – марксизм в сталинской версии окажется весьма критичен к «буржуазной философии» фрейдизма.

Если же вспомнить, что тогда, на заре 1913 года в столице Австрии жили политический эмигранты Лев Троцкий и Николай Бухарин – будущие соратники и будущие жертвы Иосифа Джугашвили – то такая плотность сталинских визави в рождественской Вене не может не удивлять историческими и географическими совпадениями. Впрочем, самого Сталина в те дни интересовали не уже знакомые ему Троцкий с Бухариным, не совершенно неизвестные ему Гитлер, Муссолини и Тито, и даже не популярнейший тогда Фрейд.

И позже, после революции это будет одна из самых известных и центральных работ И. Сталина...

Работая над брошюрой о национальном вопросе, «чудесный грузин» (именно так назовёт его именно в те дни Ленин) больше интересовался аналогичными работами своих австрийских коллег, местных социал-демократов. Австро-Венгерская империя, как и Российская, была калейдоскопически многонациональна, объединяя часто враждующие нации. И местные марксисты были не чужды попыткам хотя бы теоретически разрешить этнические противоречия «лоскутной» империи, как часто современники называли Австро-Венгрию.

Это знакомство с представителями австрийского марксизма еще сыграет роль в судьбах Вены начала 1945 года, но пока вернёмся в этот город на треть столетия раньше. Рассказ о пребывании самого спорного персонажа отечественного прошлого в столице Австрии не будет полным, если не подчеркнуть ещё одну деталь, обычно выпадающую из внимания историков.

По крайней мере, никто из его биографов – ни у нас, ни на Западе – об этой стороне венской жизни Сталина не рассказывал, хотя мемуарный источник давно общедоступен. Возможно, эта деталь слишком сильно выбивается из облика Сталина, будь то облик кровавого тирана или, наоборот, образ великого революционера.

«Стал довольно приятным собеседником…»

В центре Вены на доме №30 по Schonbrunner Schlosstrasse есть мемориальная табличка с хорошо знакомым нам усатым профилем. Именно здесь жил Сталин в январе 1913 года, тогда это была городская окраина, но совсем не бедная – неподалёку располагалась летняя резиденция императоров Австрии. Тогда ещё был жив самый пожилой монарх Европы, престарелый император Франц-Иосиф, начавший царствовать ещё до Крымской войны и возникновения единой Германии. Едва ли в те дни скромный политэмигрант – просто Иосиф, порою разглядывавший с обочины роскошный кортеж коронованного Франца-Иосифа – мог догадываться, что спустя десятилетия будет лично распоряжаться судьбами многих имперских столиц, включая Берлин и Вену.

В доме по Schonbrunner Schlosstrasse, 30 в 1913 году снимали квартиру Александр и Елена Трояновские, потомственные дворяне и эмигранты из царской России. Александр, бывший офицер и участник русско-японской войны, увлёкся марксистскими идеями ещё во время революции 1905 года и прошёл достаточно стандартный путь оппозиционного интеллигента той эпохи – соучастие в подполье, арест, ссылка, побег в эмиграцию…

За рубежом супруги Трояновский сотрудничали с Лениным, помогая ему в издании политической литературы. К ним, в их венскую квартиру, и направил лидер большевиков выбравшегося за границу «одного чудесного грузина». Гость говорил с сильным кавказским акцентом и поначалу был нелюдим.

Судьба сохранила для нас личные воспоминания четы Трояновских о тех днях, записанные и поведанные миру Олегом Трояновским, сыном Александра. Олег позднее сам был знаком со Сталиным, не раз общался с ним лично, ведь Трояновский-младший в 40-е годы минувшего века не раз работал переводчиком вождя СССР.

«Хозяева встретили гостя как можно радушнее, поместили в отдельной спальне, благо квартира была достаточно просторная. В целом Трояновские, как отец позднее рассказывал, не бедствовали в эмиграции. Он неплохо зарабатывал, давая уроки детям русских богачей, и оба они, особенно Елена Федоровна, получали деньги от родных из России. Их гость показался им несколько мрачноватым и малообщительным, но объясняли это тем, что ему, быть может, впервые пришлось жить в интеллигентной семье. И действительно, через некоторое время он как бы раскрепостился, привык к новой обстановке. И даже стал довольно приятным собеседником…» – так со слов отца рассказывает Олег Трояновский о январских днях 1913 года.

«И каждый раз покупал ей сладости…»

Хозяева квартиры, где поселился Сталин, днями отсутствовали – зарабатывали на жизнь репетиторством. В эпоху, когда высшее образование ещё было редкой ценностью, такая работа дворян, ставших революционерами, давала им неплохой доход. Однако эмигрантская жизнь требовал экономии и супруги Трояновские решили сэкономить при помощи своего товарища.

Вероятно Сталин (в те дни только становившийся Сталиным) в личном общении показался им заслуживающим доверия, к тому же он имел надёжные товарищеские рекомендации. В итоге будущий всесильный диктатор стал… нянькой.

Супруги Трояновские уже в 30-е годы, когда Александр Антонович Трояновский (1882 - 1955) стал послом или как тогда у нас официально называли «полномочным представителем» СССР в США...

У четы Трояновских была дочь, Галина, в то время совсем маленькая девочка нескольких лет отроду. Практичные супруги быстро решили, что вместо найма почасовой няньки, дешевле выйдет, если сидеть с их малолетней дочкой будет загостившийся «чудесный грузин». Так что в процессе создания небезызвестной работы «Марксизм и национальный вопрос» товарищ Сталин подрабатывал нянькой. Трояновские оставляли ему немного денег, и организатор кавказских боевиков дисциплинированно каждый день прогуливал маленькую девочку по улицам Вены. «Он частенько водил Галю погулять в парк и каждый раз покупал ей сладости…» – позднее рассказывал младший брат Глины Трояновской, Олег.

Та картина из января 1913 года представляется весьма нетривиальной – ещё молодой и гламурный (а в юности он был мрачноватым, но ярким модником) Сталин идёт по Вене мимо бомжующего акварелиста Гитлера, ведя за ручку маленькую девочку и угощая её конфетой или пирожным.

Будущий вождь СССР в досье полиции Российской империи буквально за несколько месяцев до Вены

Как известно, Сталин был человеком со специфическим чувством юмора, сегодня в соцсетях такого бы назвали «знатный тролль». В итоге через пару недель работы усатым нянем он «потроллил» и жену Трояновского – поспорил с ней, к кому первой подбежит маленькая Галя, если они вместе её позовут. Малютка к тому времени уже привыкла к сладостям от дяди Иосифа и первым делом, в ожидании очередного гостинца, подбежала не к маме, а к нему…

Немало мемуаров свидетельствуют, что Сталин, при всей своей занятости, грубости и брутальности, был иногда сентиментален и весьма чадолюбив. К маленькой Гале он сохранил привязанность и спустя десятилетия. Уже в начале 30-х годов, когда российская империя превратилась в сталинский СССР, Галина Трояновская стала женой Валериана Куйбышева, одного из ближайших друзей и помощников Иосифа Джугашвили. Когда же Куйбышев, в то время заместитель председателя правительства, фактически бросил свою заболевшую жену, то Сталин устроил верному соратнику большой скандал.

Начало 30-х годов минувшего века, Валериан Куйбышев (1888 - 1935) по левую руку Сталина. Другие лица на этом фото тоже легко узнаваемы для всех интересовавшихся начальным периодом истории СССР

Сквозь десятилетия сохранил «чудесный грузин» сентиментально отношение и к отцу Галины, Александру Трояновскому, хотя его политическая биография для эпохи 30-х годов была весьма рискованна. Трояновский-старший поссорился с Лениным еще до революцииу на почве отношения марксистов к мировой войне, – бывший офицер стал «оборонцем», сторонником защиты России от германского кайзера. Трояновский долгое время был меньшевиком, идейным оппонентом ленинских большевиков, резко и публично критиковал Ленина за Брестский мир. В годы гражданской войны его даже арестовывали чекисты. Но всё это не помешало бывшему дворянину и меньшевику Трояновскому абсолютно благополучно пережить 30-е годы, ставшие финальными для многих с куда менее тревожным политическим прошлым.

Более того, именно тогда Александр Трояновский, бывший противник Ленина, занял высокие и ответственные дипломатические посты – посол СССР в Японии, затем в США. Сталин явно с симпатией относился к некогда гостеприимному хозяину венской квартиры.

«Карлу Реннеру оказать доверие…»

Иосиф Джугашвили, работая в Вене над брошюрой «Марксизм и национальный вопрос», еще не стал Сталиным, товарищам по подполью он тогда был известен как «Васильев». Именно в Вене в январе 1913 г. он окончательно определится с псевдонимом и навсегда станет Сталиным – сначала для соратников-революционеров, потом для всего мира…

В апреле 1945 года на окраине Вены в штаб нашей 103-й гвардейской дивизии 3-го Украинского фронта пришёл странный немец, точнее австриец. Он уверял, что ему надо срочно связаться с genosse Stalin и что лидер мировой антигитлеровской коалиции давно знает о нём и непременно ответит ему. Как вспоминал позднее один из наших генералов: «Высокий седой человек в черном костюме был проведен в помещение, где работали офицеры штаба, и назвал себя по-немецки. Сначала никто на него не обратил особого внимания. Затем, однако, один из политработников сообразил, с кем имеет дело, и быстро доложил начальству…»

Сообразительным политработником оказался генерал-полковник Алексей Сергеевич Желтов. Вероятно, он вспомнил лекции по истории марксизма, которые когда-то слушал в московской Академии имени Фрунзе. Желтов сообразил кто перед ним – австрийский социал-демократ Карл Реннер был именно тем, с кем новорожденный товарищ Сталин спорил на страницах своей венской брошюры «Марксизм и национальный вопрос».

Алексей Сергеевич Желтов (1904—1991) в штабе 3-го Украинского фронта в 1945 году

В 1913 году Сталин был ещё малоизвестным эмигрантом, лишь на месяц вырвавшимся из подполья, а Реннер уже блистал красноречием среди депутатов Рейхсрата, парламента Австро-Венгерской империи. Последующие десятилетия всё кардинально изменили – Сталин стал Сталиным, подобно библии его статьи и брошюры для граждан и сторонников СССР превратились в обязательные к изучению.

В 1913 году Сталин и Реннер заочно спорили по вопросам автономии национальных меньшинств внутри крупных государств. Немецкоязычного чеха Реннера его понимание национального вопроса позднее привело к приветствию «аншлюса», присоединения Австрии к гитлеровской Германии. Хотя, как марксист и социал-демократ, он был убеждённым противником нацизма и не попал в концлагерь только из-за преклонного возраста. Приход советских войск 75-летний Карл Реннер, давний оппонент Сталина, встретил недалеко от Вены, уже много лет находясь под домашним арестом и надзором гитлеровской полиции.

В начале XX века усы у Карла Реннера (1870 - 1950) были посолиднее сталинских усов...

Сообщение о старом венце быстро ушло из штаба 3-го Украинского фронта в Москву. Следом отправилось личное письмо Реннера к «Его Превосходительству маршалу Сталину», именно так дисциплинированный австро-марксист обратился к своему старинному антагонисту. Хотя немногочисленные коммунисты Австрии были против, но вождь СССР, видимо, и тут не обошёлся без сентиментальных воспоминаний о зимних, но лично для него тёплых днях в Вене – из Москвы в занятую нашими войсками австрийскую столицу пришла директива, первый пункт которой был по-сталински лаконичен: «Карлу Реннеру оказать доверие». Так старый оппонент Сталина был им же назначен первым президентом послевоенной Австрии.

Глава 10. «Первый маршал»

Климент Ворошилов может по праву считаться одним из создателей советского государства – пусть не в числе самых первых творцов социализма, как Ленин, Сталин или Троцкий, но уж точно в первой дюжине. И в исторической памяти нашего общества его образ прошёл эволюцию, характерную для большинства крупных политиков той сложной эпохи – от безмерного восхваления в 30-е годы минувшего века до столь же безмерного охаивания в 90-е годы.

При Сталине, наряду с культом личности «вождя народов», процветал и «малый культ» народного комиссара (министра) обороны Ворошилова. «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведёт!..» – эти песенные строки в ту эпоху знали все. «Первый маршал» – почти официальный титул Ворошилова в советской пропаганде тех лет. Один из главных создателей и руководителей могучей Красной армии, ближайший соратник вождя – вот образ бывшего шахтёра и слесаря в ту эпоху. Не зря в сталинском СССР многие миллионы людей с гордостью носили почётный и желанный значок «Ворошиловского стрелка»…

После Сталина «малый культ личности» Ворошилова поблек, но его вполне сусальный образ прочно оставался в пантеоне основателей советского государства. С распадом СССР маятник исторической памяти качнуло в другую сторону – бывший «первый маршал» стал виновником поражений и репрессий. То, что раньше было плюсом, стало минусом. Выходец из народных низов, ставший маршалом слесарь – в советское время это было составной частью парадного образа, но в постсоветское превратилось в синоним неграмотного назначенца, занявшего ответственный пост.

К 140-летию со дня рождения маршала и слесаря попробуем немного разобраться с его личностью, не впадая в крайности.

Непростой слесарь

Будущий «первый маршал» всё же не был выходцем из самых социальных низов, как то любила подчёркивать советская пропаганда. В современных понятиях родившийся 4 февраля 1881 года Климент Ефремович Ворошилов являлся скорее представителем middle class, пусть и самого нижнего среза. Его отец был путевым обходчиком на железной дороге – вполне «средний класс» по меркам миллионов безграмотных крестьян на закате XIX века.

Ворошилову повезло получить и неплохое начальное образование по меркам той эпохи, а с первым учителем ему повезло по меркам всех эпох. Семён Рыжков, преподаватель земской школы, у которого приобрёл страсть к чтению юный Ворошилов, ещё при царе станет оппозиционным депутатом Государственной думы, после революций 1917 года будет противником большевиков, окажется в эмиграции за границей. Но даже в сталинские годы маршал Ворошилов, по свидетельству очевидцев, будет не раз тёплым словом вспоминать антисоветского эмигранта, своего первого учителя…

Трудовую биографию молодой Клим Ворошилов начинал на заводе, который сегодня называется Алчевский металлургический комбинат – это название последние годы не раз мелькало в новостях, связанных с недавними боевыми действиями на Донбассе. Ворошилов ведь родился и вырос именно в промышленном Донецком бассейне – напомним, что город Луганск именно поэтому в советское время назвался Ворошиловград, в честь «первого маршала» СССР.

Но вернёмся к трудовой биографии нашего героя. Слесарь – в советское время это считалось почётно и народно. В постсоветское, наоборот – воспринималось чем-то слишком низким, почти синонимом малограмотности, по крайней мере, для уровня одного из руководителей государства. Однако стоит пояснить, что для начала XX века слесарь это далеко не самая массовая и весьма «продвинутая» профессия, требовавшая умений и навыков, которые тогда были ещё недоступны большинству населения.

Более того, если вдаваться в детали начальной биографии Ворошилова, то увидим, что работал он «слесарем электроцеха» – для той эпохи это вообще хай-тек, высокие технологии. Если уж проводить параллели с современностью, то профессия Ворошилова по уровню сложности, квалификации и оплаты труда примерно соответствует работе современных программистов. Так что «слесарь» был непростой и по меркам своей эпохи вполне грамотный.

Именно высокая и востребованная тогда квалификация позволяла молодому Ворошилову совмещать работу на донецких заводах с активной оппозиционной деятельностью. Донбасс более века назад был одним из эпицентров рабочих волнений. И накануне первой русской революции, в 1904 году, в Луганске, который позднее назовут его именем, Климент Ворошилов вступает в нелегальную партию большевиков.

До 1917 года он переживёт и многочисленные аресты и ссылки в Приполярье. Но, благодаря той же оппозиционной деятельности, как делегат партийных съездов большевиков побывает в Стокгольме и Лондоне, лично познакомится с Горьким (не говоря уже о Ленине, Сталине и иных лидерах грядущей социалистической революции). Словом, только в снобистских предрассудках конца XX века «слесарь» это тот, кто чинит раковины и унитазы, потому что плохо учился в школе и не учился в университетах. Но в эпоху столетней давности были и такие весьма продвинутые слесари, как Ворошилов.

Не случайно на всех дореволюционных фото молодой революционер и хорошо зарабатывающий представитель трудового класса выглядит весьма импозантно – модный пиджак, галстук, воротник с отворотами, почти денди. Позже язвительный Троцкий будет вспоминать о нём: «Хотя Ворошилов был из луганских рабочих, из привилегированной верхушки, но по всем своим повадкам он всегда больше напоминал хозяйчика, чем пролетария…»

Из слесаря в маршалы

Ещё Наполеон говорил, что «каждый солдат носит в своем ранце маршальский жезл». К маршалу Ворошилову эта мудрость не относится – солдатом он не был ни дня. Но, как ни странно, это не умаляет его военных заслуг перед той политической силой, убеждённым сторонником которой он был.

Защищать социалистическую революцию с оружием в руках Климент Ворошилов начал весной 1918 года. К тому времени он поучаствовал в октябрьском перевороте в Петрограде и даже стал депутатом Учредительного собрания. Когда Украину и Донбасс заняли германские и австрийские войска, наспех созданный рабочий отряд под командованием Ворошилова с боями отступил из Луганска к Царицыну (будущему Сталинграду, ныне Волгограду). Не вдаваясь в детали, скажем, что то отступление под натиском немцев через мятежные казачьи станицы было настоящим вестерном – и бывший слесарь Ворошилов проявил себя как толковый, а главное лично храбрый «полевой командир».

Последующие годы гражданской войны это лишь подтвердили. Нет, гениальным или великим полководцем Климент Ворошилов не был – но он оказался хорошим организатором, способным эффективно работать в смертельном хаосе междоусобицы.

Именно в Царицыне летом 1918 года судьба навсегда свела его со Сталиным. Ранее знакомые по большевистскому подполью, они именно там и тогда стали единой командой – с тех пор Ворошилов был одним из самых преданных сторонников и проводников политики сталинизма. Это предопределило и то, что вскоре по окончании гражданской войны бывший слесарь возглавил всё военное ведомство СССР. На этом посту он сменил умершего Фрунзе – при этом Ворошилов усыновил и воспитал двоих детей покойного красного полководца. Тимур Фрунзе, приёмный сын Ворошилова, станет военным лётчиков и погибнет в бою в 1942 году…

Полтора десятилетия накануне Второй мировой войны Ворошилов возглавлял военное ведомство. Когда в 1935 году ввели отменённые революцией персональные воинские звания, бывший луганский пролетарий получил маршальский чин в первой пятёрке, наряду с самыми прославленными полководцами гражданской войны. Среди всех маршалов СССР именно он занимал самый высокий армейский пост, к тому же, являясь членом ЦК ВКП(б), был одним из руководителей правящей партии – словом, в советской пропаганде Ворошилов сразу и надолго стал «первым маршалом».

Из первой пятёрки маршалов трое не пережили то, что позже назовут сталинскими репрессиями. Но именно в 30-е годы армия гражданской войны превратилась в современные вооружённые силы. Позже, на исходе XX века Ворошилова вместе с Будённым (вторым выжившим из пяти первых маршалов) нередко изображали отсталыми «кавалеристами», узколобыми противниками нововведений. При углублении в детали такая картина оказывается несостоятельной – да и не возможно столь масштабное и активное перевооружение под руководством противника новизны.

Ворошилов, некогда продвинутый слесарь, вполне понимал и ценил значение новейшей техники. Однако с осторожностью относился к наполеоновским планам в этой сфере. Архивы сохранили следы его жарких дискуссий с Тухачевским, маршалом, не пережившим 30-е... Ворошилов призывал не обольщаться слишком красивыми и смелыми техническими замыслами, которые могла не потянуть едва начавшая индустриализацию советская экономика: «Хорошо иметь наилучшую технику, нужно делать всё, что в наших силах, даже сверх наших сил, чтобы эту технику получить. Но ежели её нет, нужно пользоваться всем, что есть в наличности, но пользоваться уже по-настоящему, умело…»

Как «первый маршал», как один из ближайшего сталинского окружения, Климент Ворошилов ответственен за все успехи и неудачи, за все достижения и преступления той великой эпохи. Но отдельно среди его забытых ныне успехов накануне Великой Отечественной войны отметим массовое движение «Ворошиловских стрелков» – более 6 миллионов юношей и девушек прошли начальную военную подготовку, чтобы иметь право носить почётный значок с фамилией бывшего слесаря. Скажем прямо, «ворошиловские стрелки» – один из немногих примеров эффективной молодёжной политики за всю нашу историю!

Первый контрудар

Трагические поражения 1941 года навсегда и заслуженно оставили тень на исторической памяти Ворошилова. «Первого маршала» нет среди маршалов Победы. И всё же роль луганского слесаря в Великой отечественной войне требует прояснения. До сих пор бытуют мифы, как осенью того рокового года, первого года войны, Ворошилов, не справившись с командованием, якобы от отчаяния лично водил бойцов в контратаки…

Документы и свидетельства очевидцев опровергают этот миф – вместо беготни в атаку, бессмысленной для командующего фронтами, имеем факт присутствия маршала Ворошилова на наблюдательном пункте непосредственно у линии фронта во время контратаки бригады морских пехотинцев на южных подступах к уже окружённому врагом Ленинграду. Да и в целом результаты фронтового командования в исполнении Ворошилова, как минимум, не однозначны.

С июля 1941 года «первый маршал» возглавлял Северо-Западное направление советских фронтов. Этот пост он принял в разгар кризиса, уже после того как наши войска потерпели поражение в приграничных битвах. Ворошилов сумел не только сохранить управление разгромленными войсками, но и провести один из первых успешных контрударов по наступающему врагу. Контрудар под Сольцами (городок в Новгородской области) известен меньше, чем знаменитый контрудар Жукова под Вязьмой – однако он сумел не только временно задержать немцев, рвущихся к Ленинграду, но и дал в руки советскому командованию уникальные трофеи. Как пишет Алексей Исаев, один из ныне ведущих военных историков Великой Отечественной войны: «Под Сольцами была захвачена немецкая документация по использованию танковых войск... Эти документы стали для советских штабистов “ключиком” к тайнам использования немцами подвижных соединений».

Заметим, что к началу войны Ворошилов разменял седьмой десяток лет и по меркам той эпохи считался уже весьма пожилым человеком. Это ещё одна причина, почему «первого маршала» нет среди маршалов Победы – страшное напряжение мировой войны в итоге вытянули полководцы на поколение младше, такие как Жуков или Рокоссовский. Но даже на вторых ролях «первый маршал» провёл впечатляющую работу. Повторим – он не был великим полководцем, но явно был хорошим организатором.

Именно Ворошилов руководил созданием и подготовкой резервных армий, которые пошли в контрнаступление в 1943 году. Он же занимался выполнением множества внешне незаметных, но важных задач – например, руководил «Трофейным комитетом», органом, ответственным за наиболее рациональное использование захваченной вражеской техники.

Пришлось «первому маршалу» во время войны потрудиться и на дипломатическом поприще, прежде ему мало знакомом. На первой конференции союзников по антигитлеровской коалиции, прошедшей в Москве осенью 1941 года, СССР представляли именно Сталин и Ворошилов.

Все последующие периоды военного лихолетья для бывшего слесаря выглядят не менее впечатляюще. Возьмём, напрмиер, конец 1943 года. В октябре он участвует в Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии – союзники создают Европейскую консультативную комиссию, куда представителем нашей страны входит именно Ворошилов. Задача комиссии – совместная выработка условий капитуляции гитлеровской Германии. В ноябре Ворошилов участвует в знаменитой Тегеранской конференции, на которой впервые встретились главы трех стран антигитлеровской коалиции. В иранской столице советский маршал согласовывает с западными военными условия и сроки открытия «второго фронта» в наступающем 1944 году. В декабре, сразу по возвращении из Тегерана, маршал Ворошилов как представитель ставки главнокомандующего отправляется на фронт, на Керченский полуостров – дипломатические приёмы вновь сменяют окопы и штабные землянки. Там, под Керчью готовят общее наступление, готовятся освободить Крым…

Из маршалов в «президенты»

В 1941-45 годах Ворошилов постоянно бывал на фронтах, как полномочный представитель Ставки. От пуль и бомб не прятался – сохранились свидетельства как рядом с ним, на наблюдательных пунктах непосредственно у передовых окопов, под обстрелом погибали штабные офицеры. «Первого маршала» при жизни и после смерти упрекали во многом, но только не в отсутствии личной храбрости.

Великую Отечественную войну Ворошилов закончил на должности начальника совместной советско-англо-американский контрольной комиссии в Венгрии. Фактически несколько лет, вплоть до 1947 года, бывший донецкий слесарь руководил этой немаленькой центрально-европейской страной.

Вплоть до смерти Сталина маршал Ворошилов был одним из его заместителей в Совмине (правительстве) СССР. И по свидетельствам архивных документов, он оказывался одним из немногих, кто мог спорить с великим диктатором. Впрочем, это не удивительно – они были лично знакомы почти полвека, впервые повстречавшись задолго до революции.

После смерти Сталина, с марта 1953 года именно Ворошилов стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Хотя всем в стране руководила коммунистическая партия, но с точки зрения международных отношений именно этот парламентский пост являлся главным и первым в советском государстве. Так что за рубежом Ворошилова в те годы нередко считали «президентом» СССР.

Бывшему слесарю и первому маршалу тогда пришлось неоднократно побывать с государственными визитами во многих странах мира. И, судя по ряду свидетельств очевидцев, старик Ворошилов даже тогда сохранил многие убеждения революционной юности. Весной 1957 года, после посещения скромной резиденции главы социалистического Вьетнама, по сути крестьянской хижины под пальмами, Ворошилов в сердцах бросил секретарям: «Как же мы выглядим в глазах Хо Ши Мина в Москве, в Кремле, в особняках, дачах. Будь всё проклято…»

В начале 1960 года, во время дипломатического визита в Индию, Ворошилова, как самого высокого гостя, возили по всем знаменитым достопримечательностям. Он же просил вместо мраморного Тадж-Махала показывать побольше фабрик и деревень, рабочих и крестьян… Главный партийный руководитель Хрущев, которому упрямый старик Ворошилов на высшем государственном посту мешал стать безусловным владыкой СССР, использовал эти дипломатические казусы против «первого маршала».

Вскоре по возвращении из Индии 79-летнего Ворошилова по инициативе Хрущева сняли с поста Председателя Президиума Верховного Совета. Индийский визит, однако, был предлогом – Хрущёва и его сторонников особенно взбесило то, что Ворошилов в апреле 1960 года оказался единственным из высших руководителей СССР, кто активно поддержал Василия Сталина, только что вышедшего из тюремного заключения сына покойного вождя.

На первом посту государства Хрущёв заменил Ворошилова своим протеже, молодым политиком Брежневым, в преданности которого не сомневался… Вскоре Ворошилова выведут и из членов ЦК правящей партии. Леонид Брежнев, сразу после свержения Хрущёва, демонстративно восстановит «первого маршала» в ЦК. Впрочем, для старика это уже было лишь почётным утешением.

Родившийся 140 лет назад и проживший большую жизнь – почти девять десятилетий! – луганский слесарь и советский маршал покинул этот мир на исходе 1969 года.

Глава 11. «Сталинский маршрут»: с аэродрома Чкалова на остров Чкалова

Холодная война в воздухе – 85 лет рекордному авиаперелёту от Москвы на Дальний Восток

Выкрашенная в алый цвет крылатая машина поднялась в небо ранним утром 20 июля 1936 года с военного аэродром в подмосковном городке Щёлково. Отправлявшихся в дальний и рискованный рейс лётчиков провожала масса людей. Как вспоминал позднее Георгий Байдуков, один из троих авиаторов, находившихся тогда в кабине алого самолёта: «Среди провожающих были все, кроме родных и близких. Этого требовали врачи, штаб перелета, и с этим согласился экипаж…»

Слишком рискованным для той эпохи был задуманный полёт – на одномоторном самолёте без единой посадки от Москвы вдоль полярных берегов России до Камчатки и затем через Охотское море к берегам Амура. Риск был высок. Высока была и вероятность, что покинувший аэродром в Щёлково самолёт больше не увидят никогда.

«Зачем рисковать без надобности?..»

Алая машина, перегруженная топливом и всем необходимым для столь дальнего перелёта, набирала высоту тяжело – как вспоминал Байдуков: «….метр за метром, проходим ниже дымящих заводских труб Щелкова».

Лётчики – их было трое, командир экипажа Валерий Чкалов, второй пилот Георгий Байдуков и штурман Александр Беляков – шли на риск сознательно, готовились установить мировой рекорд по дальности беспосадочного полёта в самых сложных климатических и географических условиях Крайнего Севера. Авиация той эпохи, стремительно развиваясь, фактически породила «гонку рекордов», в которой вольно и невольно участвовали все страны, имевших свою авиапромышленность. Но полёт, начавшийся 20 июля 1936 года, задумывался не только ради рекорда – его главной, хотя так никогда и не озвученной вслух целью была безопасность страны. Безопасность наших дальневосточных границ.

Опытные авиаторы Чкалов и Байдуков, задумавшие беспосадочный перелёт, изначально собирались лететь через Северный Полюс в Америку. Годом ранее другой экипаж с участием Георгия Байдукова уже пытался через ледовую «крышу мира» пролететь от Москвы до Сан-Франциско. Но тогда, в августе 1935 года, новейший самолёт АНТ-25, созданный конструкторами Туполевым и Сухим (любой, кто хотя бы чуть- чуть знает историю отечественной авиации, сразу поймёт эпохальное значение этих фамилий), вынужден был прервать рекордный рейс из-за проблем с моторным маслом.

Руководители того полёта сочли, что АНТ-25 ненадёжен. Но Георгий Байдуков решил доказать, что при должном управлении эта крылатая машина способна на мировой рекорд. Он уговорил на новую попытку полярного перелёта своего старого друга, Валерия Чкалов. Оба приятеля были опытнейшими авиаторами, имея за плечами много лет экстремальных полётов. Оба знали друг друга давно и близко – Чкалов звал приятеля «Байдук», а Байдуков всегда в шутку обращался к Валерию Чкалову не иначе как «Валериан».

В то время все рекордные полёты обсуждались и утверждались непосредственно в Кремле. И вот в июне 1936 года «Байдук» и «Валериан» оказались в кабинете Сталина. Здесь они были не впервые, но вождь СССР их удивил.

«Зачем лететь обязательно на Северный полюс? Летчикам все кажется нестрашным, рисковать привыкли. Зачем рисковать без надобности?..» – вспоминал позднее Чкалов сталинские слова (заметим, что в этих рублёных фразах так и слышится знаменитый грузинский акцент и не менее знаменитый взмах руки с трубкой). Сталин вдруг предложил совсем иной маршрут – не через Полюс в Америку, а вдоль северных границ России на Камчатку и затем к Приморью и Приамурью с финальной посадкой в Хабаровске.

Такой маршрут ранее никогда не обсуждался и был внове. Удачный перелёт в Америку имел бы большой пропагандистский эффект, но вождь СССР – как к нему ни относись – умел мыслить хитро и политиком был ловким. Именно в тот момент ему потребовался ещё один явный, но не озвучиваемый вслух эффект от демонстрации небывалого уровня советской авиации – военный.

Байдук и Валериан против самураев

Мы сегодня привыкли, что Хабаровск соседствует с Китаем, что Сахалин вообще не имеет сухопутных границ с иными государствам, а Камчатка отделена от других держав минимум тысячью километров океанской воды. Но тогда, 85 лет назад, всё было не так. Хабаровск тогда граничил с… Японией. Точнее – с Японской империей, чьи войска в 1932 году захватили весь прилегающий к России северо-восток Китая. Весь Корейский полуостров и южная половина острова Сахалин в ту эпоху тоже были территориями подвластными Токио ещё со времён неудачной для нас русско-японской 1905 года.

Добавим, что и вся – абсолютно вся! – цепочка Курильских островов тогда также была японской. В 1936 году, всего 85 лет назад, с территории Японии – с самого северного курильского острова Шумшу – можно было разглядывать берега нашей Камчатки даже без бинокля.

При этом Япония той эпохи являлась весьма агрессивным государством, её армия и флот по праву считались одними из крупнейших и сильнейших в мире. В 1934-36 годах на советско-японской границе в Приморье постоянно шли вооружённые стычки, счёт убитым шёл на десятки. Обе страны балансировали на грани открытого конфликта, находились де-факто в состоянии «холодной войны», которая в любой момент могла стать «горячей»... Если наши сухопутные силы на Дальнем Востоке ещё могли на равных тягаться с японцами, то на море ситуация для СССР была крайне сложной – наш Тихоокеанский флот тогда бесконечно уступал по мощи и уровню техники эскадрам Дай-Ниппон тэйкоку кайгун, «флота Великой Японской империи».

Как раз в начале 1936 года в Токио произошла попытка военного переворота, нацеленные на экспансию японские генералы и адмиралы фактически контролировали правительство, главой которого в том же году стал бывший посол Японии в СССР Хирота Коки. Господина Хироту в Кремле очень хорошо знали именно как убеждённого и деятельного противника нашей страны. Японцы тогда уже принялись по частям завоёвывать Китай (в следующем 1937 году они захватят Пекин) и вполне не иллюзорно с откровенным аппетитом геополитического хищника приглядывались и к нашим дальневосточным землям.

Пусть читатель простит это углубление в советско-японскую политику 85-летней давности, но без него не понять, зачем же и с какой «надобностью» Байдук и Валериан – Байдуков и Чкалов – рисковали жизнями. Итак, на Тихом океане СССР тогда флота по сути не имел, в то время как императорские военно-морские силы Японии являлись одними из мощнейших на планете. Противопоставить самурайскому флоту наша страна могла лишь воздушный флот. Демонстрация его впечатляющих возможностей должна была остудить самые горячие головы в Токио и снизить военно-политическое напряжение между двумя державами. Ведь в ту эпоху дальний бомбардировщик играл такую же «сдерживающую» роль, как сегодня баллистические ракеты с ядерными боеголовками.

Именно с этой целью Сталин и предложил (а по факту приказал!) Чкалову и Байдукову особый маршрут рекордного полёта. Сами лётчики и советские СМИ тут же назовут этот маршрут «сталинским». Добравшись без посадок от Москвы по небу до Камчатки, нашему самолёту предстояло всё так же без единой посадки фактически пройти вдоль границ Японской империи – мимо японских Курил, мимо японской части Сахалина до Хабаровска, которого от японской Маньчжурии 85 лет назад отделяли лишь считанные километры. Авиация Японии – да и любая другая авиация в мире! – тогда ничего подобного «сталинскому маршруту» продемонстрировать не могла.

«Вот бы махнуть прямо на полюс!..»

Первые сутки полёта ярко-красный АНТ-25 от Москвы всё время шёл не на Восток, а к Полюсу – к архипелагу Земля Франца-Иосифа, одному из самых северных на нашей планете. «Окно в облаках позволило рассмотреть очертания какого-то острова. В этом месте повернули на материк, взяв курс на Нордвик... В очень тяжелых метеорологических условиях, пробиваясь сквозь сплошные облака, борясь с циклоном, вышли в Хатангский залив. Отсюда мы взяли курс на реку Оленек, добрались до нее и пролетели до Лены. По Лене повернули к бухте Тикси…» – так скупо и по-деловому описывал позднее свой полёт командир экипажа Валерий Чкалов. Нордвик – основанный при Сталине и ныне заброшенный порт на берегу полуострова Таймыр. Хатангский залив – это море Лаптевых, где температура воздуха ниже нуля держится минимум десять месяцев в году.

Лететь предстояло непрерывно несколько суток – пилоты сменяли друг друга за штурвалом. Помимо 32-летнего Чкалова и 29-летнего Байдукова третьим, самым старшим по возрасту членом экипажа был 39-летний Александр Беляков, начальник кафедры штурманской службы Военно-воздушной академии имени Жуковского (и в наши дни это главный вуз России, готовящий инженеров военной авиации). Для той эпохи даже Чкалов с Байдуковым считались уже не молодыми, а Беляков так вообще пожилым – в рекордный полёт шли опытные, немало пожившие и много летавшие специалисты своего дела.

Опыт, однако, не мешал им оставаться и романтиками дальних перелётов. Байдуков позднее так вспоминал секунды, при повороте с полярного курса к востоку над водами Северного Ледовитого океана: «Когда я передавал указания штурмана Чкалову, тот не удержался. – Вот бы махнуть прямо на полюс! Рукой подать!.. – кричал мне на ухо Валерий Павлович. – Разговорчики в строю, товарищ командир! – шутливо крикнул я. В ответ Чкалов, улыбаясь, сунул мне в бок кулак…»

Впрочем, над берегами полуострова Таймыр, самой северной части континентальной России и вообще Евразийского континента, экипажу стало не до шуток. Чтобы не лететь в сплошной облачности красному самолёту пришлось много часов держать высоту не менее 4 км. У лётчиков начиналось выматывавшее силы кислородное голодание, но, посоветовавшись, экипаж решил пока не применять баллоны с запасом дыхательного газа. Как вспоминал Байдуков: «Шестичасовой запас кислорода будем беречь к концу полета, когда после Камчатки начнем пересекать Охотское море и пробиваться к Хабаровску. Там, возможно, потребуется выход на высоту 6 километров, а усталому экипажу без кислорода выполнить такой полет будет весьма затруднительно…»

Уже над горами современной Магаданской области, приближаясь к берегам самой северной части Охотского моря, на самолёте получили лаконичную радиограмму из Кремля, подписанную Сталиным и всем высшим руководством СССР: «Страна следит за вашим полетом. Ваша победа будет победой советской страны…»

«Снова полёт только по приборам…»

На третьи сутки непрерывного полёта красный АНТ-25 сделал круг в небе над Петропавловском, столицей Камчатки. «Город был закрыт облаками. Лишь в самый последний момент он открылся нам из-за облаков, и нам удалось его сфотографировать с высоты 4000 метров…» – вспоминал позднее Чкалов.

От камчатских берегов полетели на юг через Охотское море. «Вечно покрытое туманом и облаками, оно представляло на нашем пути самый неблагополучный участок…» – признал позже командир экипажа АНТ-25.

«Шли самые напряженные часы, последние часы перелета, – так вспоминал этот отрезок пути уже второй пилот Байдуков, – Обширный циклон, сопровождавшийся густой облачностью, дождями и туманами, встретил нас над Охотским морем. Снова полет только по приборам. Погода в районе Сахалина и Приморья крайне неблагоприятная – так же облака, дожди и туманы».

Именно здесь для лётчиков и их техники началась своя «холодная война» – уже не с японцами, а погодными условиями. Из-за сильной облачности решили идти на высоте не более 50 метров над волнами Охотского моря, пробиваясь к северной части Сахалина и устью Амура. «От штормовых порывов ветра крылья и хвостовое оперение самолета опасно вздрагивали и беспомощно вибрировали. Мне никак не удавалось вызвать по радио Николаевск-на-Амуре. Дождь стал настолько сильным, что определить расстояние до воды становилось очень трудно. Вот где пригодился тот не всегда одабриваемый бреющий полет именно чкаловского стиля, когда до поверхности остаются считанные метры…» – вспоминал Байдуков, намекая, что Валерия Чкалова многие считали «воздушным хулиганом» именно за его способность летать, например, под мостами, почти касаясь самолётом воды.

На 55 часу непрерывного полёта, в районе Татарского пролива между материком и Сахалином, обстановка стала критической. Байдуков те минуты описал так: «Валерий буквально впился в штурвал, напряженно всматриваясь в туманную мглу… Погода в море становится все хуже: расстояние до воды определить невероятно трудно. Мы поняли, что в таких условиях врежемся в прибрежные сопки прежде, чем войдем в устье Амура. Чкалов мгновенно принимает совершенно правильное решение: вверх! И тут же набирает высоту, разворачивая АНТ-25 на восток. Облака скрывают всё, высота быстро увеличивается, а температура воздуха резко понижается...»

Но на высоте встречает другая, столь же смертельная в тех условиях опасность – обледенение самолёта. Слово Байдукову: «На 1500 метрах сплошное мерзкое и холодное молозиво тумана, и, конечно, наступает интенсивное обледенение. Особенно быстро покрывается льдом стабилизатор и его несущие стальные расчалки. Идут напряженные, опасные секунды. Самолет уже на высоте 2500 метров, но обледенение продолжается. Я сидел за передатчиком, вызывая Николаевск, когда почувствовал резкие удары и сильную тряску самолета. Это уже весьма опасно, так как самолет может разрушиться… Чкалов срочно убавляет обороты мотору, и обледеневший гигант идет на снижение…»

«Такое мог сделать только Чкалов!..»

Экипаж покрытого льдом красного самолёта принимает решение – пока не стемнело искать место для посадки где-то на побережье близ устья Амура. Как вспоминал Байдуков: «Натыкаемся сначала на скалистый остров Лангр – сесть негде. В вечерних сумерках и туманной мгле вдруг видим низкий, весь изъеденный озерами и оврагами островок с несколькими домишками. – Идем на посадку! Шасси! – кричит мне Валерий и решительно начинает снижаться…»

В те секунды Байдуков еще не знал, что через два десятка лет «скалистый остров Лангр» переименуют в его честь. Садились же на остров Удд, тоже не зная, что очень скоро, решением Сталина, его переименуют в остров Чкалова.

Этот островок в заливе Счастья на северном побережье Хабаровского края вытянут в длину почти на 17 км, но шириной всего 200-300 метров. В последний момент при посадке прямо на песок и гальку авиаторы заметили опасный овраг и сумели проскочить его. На закате 22 июля 1936 года алый самолёт коснулся земли – ровно через 56 часов и 20 минут непрерывного полёта.

«Через несколько секунд открываем люки и усталые вылезаем из машины. – вспоминал Байдуков, – Казалось, сесть на этом месте было невозможно – вокруг глубоченные овраги-блюдца, заполненные водой, крупная галька и валуны, один из которых вклинился между колесами левой ноги шасси и оторвал одно из них… Чкалов смотрел на нас и как-то виновато улыбался, как будто извиняясь. – Да, такое мог сделать только Чкалов! – сказал я Белякову…»

Хотя сели не в Николаевске или Хабаровске, но это был мировой рекорд – 9374 км беспосадочного перелёта в самых сложных условиях Крайнего Севера и Дальнего Востока. За следующие 10 суток при помощи местных жителей и пограничников лётчики починили сломанное шасси и даже построили 500 метров импровизированной взлётной полосы из гальки и брёвен.

2 августа 1936 года Чкалов сумел поднять усталую машину в воздух – от острова Удд в заливе Счастья полетели на Запад. До Москвы добирались неделю с посадками в Хабаровске, Красноярске и Омске. В столицу СССР прилетели ранним вечером 10 августа. К тому времени здесь уже приготовились к возвращению рекордсменов – перед посадкой алый АНТ-25, в сопровождении воздушного эскорта из 12 истребителей, сделал круг над Кремлём. На лётном поле в Щёлково экипаж встречал, жал руки и обнимал сам Сталин – беспрецедентный случай для лётчиков.

Тогда, в августе 1936 года начался настоящий триумф – всем троим участникам перелёта присвоили звания Героев, о них писали многочисленные статьи, им посвящали целые спецвыпуски печатных изданий, снимали документальные фильмы. В центральных советских газетах «Правде» и «Известиях» многократно печатались даже стихи в честь Чкалова, Байдукова и Белякова.

Вот, например, начало стихотворения, опубликованного в газете «Правда» 11 августа 1936 года, сразу после встречи лётчиков в Москве:

На славу родине, на страх её врагам

Вы победили льды, ветра, туман.

И миллионы рук сегодня рвутся к вам,

Гул с площадей Москвы летит за океан…

«На страх её врагам…» – это, кстати, едва ли не единственное открытое упоминание о военно-политическом значении перелёта, завершившегося ровно 85 лет назад. О героизме лётчиков, о достижениях и успехах авиатехники СССР, о мировом рекорде, о покорении просторов Севера и Дальнего Востока тогда писали очень много. Военную же сторону вопроса публично не освещали, но все кому надо – в том числе в Токио – всё поняли без слов.

И в завершение – немного любопытных фактов, как эпилог истории перелёта 20-22 июля 1936 года. Ещё на острове Удд борт ярко красного самолёта АНТ-25 украсила сделанная от руки надпись: «Сталинский маршрут». Уже в следующем 1937 году именно эта машина с этой надписью и тем же опытным экипажем – Чкалов, Байдуков и Беляков – отправится через Северный Полюс в Америку, успешно осуществив первый в мире беспосадочный перелёт из нашей страны в США. Аэродром в Щёлково тогда переименуют в Чкаловский – так что завершившийся 85 лет назад дальневосточный полёт под руководством Валерия Чкалова оказался полётом с аэродрома имени Чкалова на остров Чкалова.

Глава 12. «Лётчиком был настоящим…»

Век назад, 24 марта 1921 года, родился сын «отца народов» Василий Сталин

Для начала – цитата из мемуаров. Ведь первое впечатление о человеке зачастую бывает самым верным. Тем более если это первое впечатление сложилось в первые месяцы самой страшной войны: «Как-то летом 1941 года на аэродроме под Орлом почти в сумерках произвёл посадку истребитель… Посадка была выполнена на “отлично”, по всем правилам лётного искусства. В авиации считается, что посадка является самым трудным элементом полёта, поэтому служит главным критерием оценки качества лётчика. Ко мне подошёл старший лейтенант, рыжий, небольшого роста, и без представления, в тоне, не терпящем возражений, потребовал, чтобы самолёт его был немедленно заправлен. Выяснив, кто он такой, я дал команду заправить его самолёт. Бросив небрежно “до свидания”, он сел в кабину и улетел, хотя сумерки всё более сгущались. Это была моя первая встреча с Василием Сталиным. Куда он улетел, я не знал, но понял, что к нам прилетал уверенный в себе лётчик. Как известно, самолёт не признаёт ни рангов, ни званий, ни имён, ни заслуг – он признаёт только лётчика. Лётчиком Василий Сталин был настоящим…»

Автор цитаты – Алексей Подольский, в годы войны командир штурмовой авиации. Что важно, у генерала Подольского уже в послевоенное время был конфликт с сыном «отца народов», поэтому в мемуарах он оценивал Василия Сталина без лишних комплиментов. Но даже из этих кратких строк заметно главное – отличный лётчик с трудным характером.

«Дикарёнок, тип скифа!..»

«К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот…» – так в июне 1938 года писал Иосиф Сталин о сыне. Вождь СССР, в то время уже почти обожествляемый «культом личности», писал школьному учителю Василия и в своих характеристиках сына был предельно строг: «Василий – избалованный юноша средних способностей, дикаренок (тип скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких “руководителей”, нередко нахал… Его избаловали всякие “кумы” и “кумушки”, то и дело подчеркивающие, что он “сын Сталина”. Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе… Если наглец Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку. Мой совет – требовать построже от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника…»

На счёт избаловавших сына «кумов» и «кумушек» вождь СССР был, несомненно, прав. Однако не они одни оказали влияние на характер подростка. Василий с 11 лет рос не только без матери (её трагическая судьба нам всем известна), но, по сути, и без отца – тот круглосуточно работал «отцом народов» и был слишком занят большой политикой. Даже без груза отцовского «культа личности» и без низкопоклонства окружения, лишённый родительского внимания подросток скорее всего вырастет, говоря словами Сталина-старшего, «дикарёнком типа скифа».

Едва ли мы можем утверждать, что великий диктатор Советского Союза не любил своего первого ребёнка от второго брака. Наверняка любил, но воспитывал подростка как мог с высоты своего политического олимпа – то есть редкими и вполне диктаторскими наездами. Как мы понимаем, при любых раскладах это далеко не лучший способ воспитания.

Но начнём по порядку. С рождения. Ровно век назад, когда родился Василий Сталин, Иосиф Сталин почти умер – в марте 1921 года будущий вождь СССР перенёс тяжелейший аппендицит, едва выжил. В ту эпоху, до эры антибиотиков, такие болезни, тем более с осложнениями, были почти смертельны. Однако Сталин-старший почти чудом выжил и вскоре стал «отцом народов». Как позднее вспоминала Светлана Аллилуева, дочь Иосифа Сталина: «Отец нас не стеснял (правда, он был очень строг и требователен к Василию), баловал, любил играть со мной, – я была его развлечением и отдыхом. Мама же больше жалела Василия…»

Но мамы, как мы помним, рано не стало. И мальчик Василий в итоге стал типичным «трудным ребенком», однако с очень нетипичным отцом. Любопытны ранние воспоминания сестры Светланы о словах брата, тогда десятилетнего, о родителе: «А знаешь, наш отец раньше был грузином. Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами…»

«Вася был хорошим парнем…»

Впрочем, трудный подросток Василий Сталин, судя по воспоминаниям хорошо знавших его людей, состоял не только из буйств и недостатков. Артём Сергеев, воспитывавшийся в семье Сталина сын погибшего революционера, так вспоминал о своём ровеснике и друге детства: «Василий был властолюбивым мальчиком, но материально абсолютно бескорыстным. Он мог всё отдать, что у него было, даже если за это ему могло попасть. Всегда старался товарищам что-то подарить, если даже ему и самому эта вещь была нужна. “За други своя” он готов был “живот положить”… Василий, будучи школьником, много дрался, но никогда не дрался с теми, кто был слабее его или меньше. Дрался со старшими после какого-нибудь спора или обиды, нанесенной слабому...»

Сталин-старший тоже не только «резал всех кинжалом» во всех смыслах, но и был весьма интеллектуальным человеком. Вождь СССР много читал и любил дарить книги, в том числе сыну. Один из таких подарков на день рождения – книга «Первые воздухоплаватели» – явно оказала влияние на дальнейшую судьбу трудного подростка. Осенью 1938 года 17-летний Василий стал курсантом знаменитой Качинской авиашколы в Крыму.

Авиацией трудный подросток, выросший в буйного юношу, увлёкся искренне и истово. Как вспоминал позднее один из его сослуживцев по авиашколе: «Вася был хорошим парнем, вспыльчивым, правда, но быстро отходчивым. Высокомерия с его стороны не замечал, но что был избалован, – точно». Характерный и показательный эпизод: изначально командование авиашколы приготовило для Василия Сталина отдельную комнату, хотя все другие курсанты обитали в казармах. И лишь после замечания отца Сталина-младшего поселили на общих основаниях.

По воспоминаниям очевидцев курсант Василий в годы учёбы нередко буйствовал и нарушал дисциплину, но много летал и много читал. Ему очень нравился афоризм, найденный им в книге одного из американских авиаконструкторов: «Изменить своё решение на посадке – всё равно, что пригласить друзей на свои похороны…»

С детства нравился Сталину-младшему и знаменитый роман Фадеева «Разгром». «Вот это мужик! Его разгромили, а он сопли не распустил, остался боевым командиром!..» – приводит близко знавший Василия очевидец его слова о главном герое этого популярного в те годы романа. Как свидетельствует Артём Сергеев, фактически сводный брат Василия Сталина: «Он любил читать об успехе, которого добились через преодоление, когда обстоятельства против. Это было характерно и для него. Любил читать о конном деле, кавалерии, и всё, что мог схватить интересного об авиации – читал, продумывал, запоминал…»

«Первым атаковал их Василий…»

Военное образование, в том числе Военно-воздушную академию имени Жуковского, Василий Сталин закончил буквально накануне Великой Отечественной войны – в мае 1941 года. Осталось немало документальных и мемуарных свидетельств о сыне вождя СССР в то страшное и трудное время, начавшееся для нашего народа утром 22 июня рокового года. При всей вольной и невольной привилегированности своего положения сын Сталина воевал честно, храбро и вполне умело.

Приведем лишь один из многих, характерных мемуарных отрывков. Вспоминает Герой Советского Союза, боевой лётчик Сергей Долгушин, ровесник и однополчанин Василия Сталина: «В течение февраля-марта 1943 года мы сбили с десяток самолётов врага. С участием Василия – три. Причём надо отметить, что первым, как правило, атаковал их Василий, после этих атак самолёты теряли управление, и мы их потом добивали. По нашим лётным законам их можно было засчитывать Василию, как сбитыми лично, но он их считал сбитыми в группе. Я однажды сказал ему об этом, но он махнул рукой и бросил коротко: “Не надо !”…»

Победный май 1945 года полковник Сталин встретил под Берлином, командуя истребительной авиадивизией. Следующие два года служил в Германии. На Родину вернулся уже в генеральском звании и вскоре был назначен на должность командующего ВВС Московского военного округа. Фамилия явно способствовала высоким чинам и назначению – однако, в 30-40-е годы минувшего века в авиации было много столь же успешных и стремительных карьер.

В столице молодой генерал жил широко, любил шумные компании и застолья. Нередко скандалил, за что даже как-то сидел на гауптвахте по личному приказу отца. Увлекался юный генерал и женщинами – о чём свидетельствуют три брака. Среди жён – и дочь маршала Тимошенко, и чемпионка СССР по плаванию.

Впрочем, сын «отца народов» не был лишь типичным представителем «золотой молодёжи». Воспоминания выросшего вместе с ним Артёма Сергеева добавляют деталей: «Василий с детства любил животных. Хомяк был у него, кролик. Собак даже приблудных держал. Из Германии лошадь раненую привез и выходил…» Командующим Василий, судя по документам и мемуарам, тоже был неплохим, толковым. Заботился и о технике, и о подчинённых. При нём летчики и авиатехники осваивают новые реактивные самолёты, а их семьи переселяются из бараков в благоустроенные дома.

Высокий армейский пост и близкое родство с обожествляемым вождём СССР – всё это делало Сталина-младшего невольным элементом и участником большой политики. Хотя сам Василий по складу характера политиком совершенно не был, да и строгий отец держал его вдалеке от подобных сфер. Пожалуй, единственный раз Сталин-старший доверил сыну нечто политическое только накануне Олимпийских игр 1952 года.

Дело в том, что Василий страстно увлекался спортом – футбол, хоккей, скачки. Став командующим столичным округом ВВС и пользуясь своим привилегированным положением сын вождя СССР не только создал по сути личный футбольный клуб, но и собрал туда массу лучших спортсменов – кстати, со многими из них Василий сохранял хорошие отношения до конца жизни, не смотря на все её перипетии…

Летние игры 1952 года в Хельсинки стали первым участием Советского Союза в олимпийском движении. Но Олимпиада-1952 проходила уже в разгар «Холодной войны», и Сталин-старший возлагал на неё не только спортивные задачи. Безусловная победа сборных СССР должна была стать важным доводом в противостоянии с Западом. Наши спортсмены тогда дебютировали хорошо, однако полного превосходства не показали. Стареющий Сталин-старший явно был раздосадован на любимчиков сына, припомнил ему и недавнюю авиационную аварию после майского парада того же года – в итоге Василия сняли с должности командующего авиацией столичного округа. Тогда он еще не знал, что более ему не занимать никаких армейских постов, нигде и никогда.

«Правда ли, что он в Китае?..»

Смерть отца сразу сказалась на положении сына. В развернувшейся на самом верху подковёрной схватке за власть он был не нужен никому. К тому же все соратники покойного вождя СССР, без сомнения, недолюбливали и опасались молодого генерала – прежде слишком буйного и неизбежно привилегированного, а теперь способного, вольно или невольно, стать знаменем какой-либо политической группы, претендующей на наследие Сталина-старшего.

Уже в марте 1953 года Василий был уволен из рядов вооружённых сил, а в апреле арестован. Сестра Светлана позднее вспоминала о его последних неделях накануне ареста: «Тогда он совсем потерял голову. Апрель 1953 года он провел в ресторанах, пил с кем попало, сам не помнил, что говорил. Поносил всё и вся. Его предупреждали, что это может кончиться плохо, он на всё и на всех плевал, – он забыл, что времена не те, и что он уже не та фигура…» Как позднее напишут в приговоре: «Озлобленный заслуженным увольнением из рядов Советской Армии В. И. Сталин неоднократно высказывал резкое недовольство отдельными проводимыми партией и Советским правительством мероприятиями, дошёл и до прямых антисоветских высказываний...»

Инициатором ареста, скорее всего, был Георгий Маленков – у него после войны был давний конфликт с сыном Сталина. Следствие длилось более двух лет – Василий сидел и во внутренней тюрьме на Лубянке, и в Лефортово. Осенью 1955 года его – официально за «антисоветскую пропаганду» и «злоупотребление служебным положением» – приговорили к 8 годам заключения. Их отбывал во Владимирском централе, затем вновь в московской тюрьме Лефортово.

В январе 1960 года Василия досрочно освободили по инициативе Хрущёва, который хотя и «разоблачал культ личности Сталина», но со Сталиным-младшим личных конфликтов не имел. К тому же новый лидер СССР, недавно победивший в аппаратных интригах Маленкова, на тот момент чувствовал себя всесильным и, явно, хотел показать себя милостивым. Освобождённому Сталину-младшему вернули почти всё, кроме армейского поста.

Как вспоминала сестра Светлана: «Василий потом говорил, что Хрущев принял его “как отец родной”. Они расцеловались и оба плакали… Василий оставался жить в Москве. Ему дали квартиру на Фрунзенской набережной и дачу в Жуковке. Генеральское звание и пенсия, машина, партийный билет – без перерыва стажа, – всё это было ему возвращено вместе со всеми его боевыми орденами. Его просили лишь об одном: найти себе какое-нибудь занятие и жить тихо и спокойно, не мешая другим и самому себе. И еще просили не ездить в Грузию, – Василий с первого же слова просил отпустить его туда… Январь, февраль, март – он жил в Москве, и быстро почувствовал себя снова тем, чем был и раньше. Вокруг него немедленно собрались какие-то люди из Грузии, – затаскивали его в ресторан “Арагви”, пили с ним, славословили, курили ему фимиам… Опять он почувствовал себя “наследным принцем”…»

Впрочем, отставной 39-летний генерал не только пил по столичным ресторанам. Он искренне интересовался авиацией, встречался с бывшими сослуживцами. Генерал Андрей Бобровых, в годы войны сослуживец Василия Сталина, позднее так вспоминал апрель 1960 года, когда служил командующим авиации ПВО Московского военного округа: «Звонок Василия застал меня в кабинете. Он подробно расспросил о сегодняшнем дне авиации, о технике, о людях, о задачах, о тех проблемах, которые решаем сегодня. Мы договорились встретиться. Я выехал. Но встреча не состоялась. По дороге Василий попал в аварию с представителем иностранного посольства, с которым вдобавок поскандалил…»

В апреле 1960 года Сталина-младшего арестовали вновь. Нет, не за пьяную аварию с дипломатом, не за шумные поездки в Грузию на родину отца, и даже не за скандальные разговоры. Всё это всесильный тогда Хрущёв мог стерпеть. Однако Василий посетил посольство Китая – с маоистской КНР новый вождь СССР уже успел поссориться, в том числе и на ниве идеологического отношения к фигуре Иосифа Сталина. Визит сына покойного «отца народов» к тем, кто в пику Хрушёву продолжал поддерживать уважение к сталинскому наследию, не мог не обеспокоить нового хозяина Кремля.

В итоге Василия отправили на год в Лефортовскую тюрьму, досиживать оставшийся по приговору год. Затем буквально сослали в Казань, запретив жить в Москве и Грузии. Несколько месяцев он провёл без паспорта, отказываясь сменить фамилию Сталин на Джугашвили… Кстати, выросший полностью в русской среде и бывший в сущности абсолютно русским человеком, Василий Иосифович Сталин во всех советских документах в графе национальность фигурирует только как «грузин».

19 марта 1962 года, вскоре после насильственной смены фамилии Василий – уже не Сталин, а Джугашвили – умер. По официальной версии – от отравления алкоголем. Позднее, уже проживая в Америке, его сестра Светлана Аллилуева рассказывала, как многие не верили в его смерть и часто спрашивали: «Правда ли, что он в Китае?..»

Глава 13. «В природе женщин не только давать новую жизнь, но и защищать её…»

105 лет назад родилась Людмила Павличенко, самая знаменитая женщина-снайпер

В разгар войны на исходе 1942 года настоятель знаменитого Кентерберийского собора, один из самых авторитетных религиозных деятелей Англии той эпохи, сказал ей: «Рад встретиться с необычной русской женщиной, которая еще раз доказала истину, что когда речь идет о защите отечества, женщины способны совершать дела, что испокон веков были чисто мужскими. Я только могу лишь поинтересоваться – как, леди Павличенко, не тяготит ли вас груз поверженных вами врагов?..»

Груз поверженных ею врагов к тому времени был велик – три сотни захватчиков, застреленных из снайперской винтовки. И Людмила ответила просто: «В природе женщин не только давать новую жизнь, но если понадобится, то и защищать ее…»

Наверное, этот ответ мог бы стать эпиграфом ко всей её жизни.

«В полёте пули есть нечто завораживающее…»

Людмила Белова родилась 12 июля (нового стиля) 1916 года на Украине в городке Белая Церковь, куда переехали из столичного Петрограда её родители. Отец, Михаил Белов, работал слесарем – в ту эпоху редкая и высокооплачиваемая профессия. В годы гражданской войны отец Людмилы стал комиссаром полка в Красной Армии, позже служил в милиции. Мать, Елена Трофимовна Белова, выпускница гимназии, после всех революций и гражданской войны стала школьной учительницей, преподавала иностранные языки.

Счастливое детство девочки Люды прошло в Белой Церкви на берегах реки Рось. «Я верховодила в ватаге подростков потому, что лучше всех стреляла из рогатки, быстрее всех бегала, хорошо плавала и никогда не боялась затеять драку, первой стукнув обидчика…» – так позднее вспоминала она те годы.

В 1930 году семья переехала в Киев, столицу советской Украины. И вскоре юная и бойкая Людмила влюбилась. «Оглядываясь назад, я могла бы сравнить это с концом света, с добровольным ослеплением, с потерей рассудка. Такова была моя первая любовь…» – вспоминала она спустя десятилетия. Так в 1932 года Люда Белова стала Людмилой Павличенко, ещё не догадываясь, что именно под этой фамилией её узнает вся наша страна и почти весь мир.

Заключенный по страстной любви брак быстро распался, супруги Людмила и Алексей Павличенко вместе прожили не долго. Их сын, Ростислав, остался с матерью. Людмила тогда несколько лет проработала на киевском заводе «Арсенал», стала хорошим токарем.

При заводе, а в ту эпоху «Арсенал» был огромным военно-промышленным предприятием, работали различные кружки. Людмила – с детства активная и бойкая – первоначально записалась на курсы планеристов. Но первый же полёт с инструктором испугал её почти до обморока. Расстроенная, она записалась на соседние курсы стрелкового дела.

Впрочем, и этот выбор был не совсем случаен. Как позже вспоминала Людмила: «Инструктор заводского стрелкового кружка Федор Кущенко работал в нашем цехе и постоянно агитировал молодежь, приглашая ходить в тир. Сам он недавно отслужил срочную службу в Красной армии, увлекся там пулевой стрельбой и уверял, будто в полете пули и попадании ее в цель есть нечто завораживающее. Парень симпатичный и обаятельный, Федя подкатывал и ко мне…»

«К работе снайпера женщины приспособлены лучше…»

Людмила оказалась способной ученицей и метким стрелком. Не раз выигрывала соревнования снайперских кружков, получила желанный и популярный в те годы значок «Ворошиловский стрелок». Однако всё это воспринималось именно как увлечение, говоря современным языком – хобби.

Периодически развлекаясь стрельбой, она поступила на исторический факультет Киевского университета. Училась увлечённо, подрабатывала в центральной городской библиотеке. Летом 1941 года Людмила должна была защищать дипломную работу о Богдане Хмельницком и Переяславской раде, воссоединивших Украину с Россией.

По понятным причинам защита диплома не состоялась. Отметим, что до июня 1941 года судьба и жизнь Людмилы были самыми обычными, как у миллионов девушек и женщин нашей страны. Из необычного в её биографии только двухгодичная «Снайперская школа», оконченная во время учёбы в университете.

Занятия в этой «школе» проходили в будние вечера и субботу – именно тогда Людмила стала отличным стрелком и навсегда сохранила память о своём учителе снайперского дела, «Потапыче». Этот бывший солдат из лейб-гвардии Егерского полка, где в царское время были собраны лучшие стрелки, не только научил её основам меткости, но и объяснил многие тонкости, включая маскировку и наблюдение за полем боя. Людмила позднее не раз вспоминала слова учителя: «К работе снайпера женщины – не все, конечно, – приспособлены лучше…»

Она хорошо изучила и всё вооружение снайпера той эпохи – об обычной винтовки Мосина до новейшей полуавтоматической СВТ-40. «Вообще ручное огнестрельное оружие представляется мне совершеннейшим творением ума и рук человеческих. При его создании всегда использовались самые новые изобретения…» – напишет она уже на склоне лет.

Роковое 22 июня 1941 года застало Людмилу Павличенко в Одессе, куда выпускницу университета направили на преддипломную практику в городской библиотеке. Она запомнила, что тот день для неё начался с завтрака в «чебуречной» на улице Пушкинской. Вечер тоже был распланирован – куплен билет в театр на оперу Верди «Травиата». Но в 11 утра пришло сообщение о войне, сразу стало не до чебуреков и опер…

Вместо оперы Людмила отправилась в военкомат, чтобы добровольцем записаться в армию. Ей отказали. Она пришла на следующий день – уже с документами об отличном окончании снайперской школы в Киеве. И с 24 июня 1941 года в рядах 25-й Чапаевской стрелковой дивизии в 54-ом полку имени Степана Разина появилась рядовая Павличенко. В тяжёлый солдатский рюкзак Людмила всё же положила и платье с кружевным воротником. «Мы тогда мало представляли себе размер бедствия, вдруг обрушившегося на нашу страну…» – вспоминала она позднее.

Любовь и смерть на войне

Дивизия, которой в годы гражданской войны командовал знаменитый Чапаев, с июня 1941 года сражалась с наступающим врагом на землях Молдавии и Приднестровья. Именно здесь для Людмилы Павличенко начались боевые будни, далёкие от любых романтических представлений о войне.

Боевая работа снайпера вообще очень не романтична – на удивление, одновременно и смертельно опасна, и нудна. Необходимо долгими часами, а то и сутками лежать в засаде – в ожидании удобного момента для выстрела нередко приходится даже мочиться под себя. А после выстрела неизбежный и массовый ответный огонь противника – не только из стрелкового оружия, но из миномётов и даже тяжелой артиллерии.

В июле Людмила получила первую контузию, в начале августа – вторую. Из-за временной потери слуха три недели провела в госпитале. Первое ранение Людмила получила в начале октября 1941 года в боях под Одессой – осколок снаряда задел голову. Позднее она вспоминала, что именно в этом городе испытала свои самые страшные потрясения от войны – когда увидела разорванные бомбами трупы детей…

Одесса уже три месяца была осаждена противником и Людмилу вместе с другими ранеными морем эвакуировали в Крым. На её счету, как снайпера, к тому времени числилось 179 убитых врагов.

Уже после распада СССР, в 90-е годы минувшего века появились «разоблачили», утверждавшие, что женщина за несколько месяцев не могла застрелить такое количество. Однако напомним, что до октября 1941 году дивизии имени Чапаева, в которой сражалась Людмила, пришлось иметь дело не с немцами, а с румынами. Эти союзники Гитлера были подготовлены и воевали куда хуже – румыны провели ряд неудачных и весьма кровопролитных для них штурмов Одессы. Поэтому успехи талантливого стрелка, умелого снайпера против такого противника не удивительны. Когда с конца 1941 года Людмиле пришлось сражаться с немцами, куда более боеспособными, её снайперский счёт стал расти медленнее.

С ноября 1941 года снайпер Павличенко участвовала в обороне Севастополя. Накануне нового года получила новое ранение – осколок снаряда попал в правое плечо. Тогда её спас другой снайпер, 36-летний младший лейтенант Алексей Киценко, уроженец Донецка. Даже на самой страшной войне оставалось место человеческим чувством – Людмила и Алексей полюбили друг друга. В перерывах между боями и ночными выходами в снайперский поиск они читали друг другу вслух «Севастопольские рассказы» Толстого и даже пили шампанское – в осаждённом городе не хватало продуктов и снарядов, но запасы крымского игристого вина ещё оставались… К весне 1942 года они решили пожениться, подали начальству заявление (в условиях военного времени оформить брак имел право командир воинской части), но 4 марта Алексей погиб на глазах Людмилы – осколком ему оторвало руку.

Начальство тогда отобрало у Людмилы пистолет, опасаясь, что она застрелится – настолько сильным и явным было нервное потрясение. Однако женщина-снайпер предпочла застрелить ещё несколько немцев.

Спасительное ранение и большая политика

В июне 1942 года, спустя ровно год после начала войны, Людмиле повезло – она была вновь ранена, на этот раз в обе ноги. К тому времен немцы начали последний штурм Севастополя, который станет для них успешным. Останься женщина-снайпер в осаждённом городе, и она бы неизбежно погибла – в бою или плену, как почти все севастопольские защитники. Так что новое ранение стало невольным спасением от неизбежной смерти – её эвакуировали, под непрерывными бомбёжками вывезли на одном из последних рейсов с ранеными.

По итогам боёв за Одессу и Севастополь в июле 1942 года Людмилу наградили орденом Ленина, в ту эпоху высшей наградой СССР, и после недолгого лечения в госпитале направили инструктором снайперского дела в 32-ю гвардейскую дивизию, располагавшуюся на Таманском полуострове. Но в начале августа фронтовая жизнь девушки-снайпера резко и крайне неожиданно изменилась. Сначала её вызвали в Центральную школу снайперского дела в подмосковном посёлке Вешняки (сегодня это черта города Москвы) и там, буквально через несколько дней по прибытии, ошеломили приказом лететь в… Америку.

В судьбу Людмилы Павличенко – уже выдающуюся и трагическую судьбу простой русской девушки – неожиданно вмешалась большая политика. Самая большая, какая тогда была на нашей планете.

Дело в том, что в начале августа 1942 года президент США Рузвельт в одной из телеграмм Сталину, помимо прочих сугубо военных вопросов, сообщил о международной студенческой ассамблее, намеченной через месяц в Вашингтоне. На этом мероприятии должны были встретиться студенты из разных стран антигитлеровской коалиции, прежде всего из стран Запада – США, Канады и Англии. Но лидер Соединённых Штатов предлагал лидеру СССР прислать в Вашингтон и нескольких советских студентов.

Рузвельт и Сталин – опытные политики – прекрасно понимали, что участие в вашингтонской встрече студентов из сражающейся России станет наглядной и действенной агитацией за «Второй фронт». Наша страна выдержала первый, самый опасный удар Гитлера, но враг и после поражения под Москвой был ещё силён и страшен, в 1942 году он прорвался к Волге. Открытие США и Британией второго фронта против гитлеровской Германии на Западе Европы стало бы огромной помощью для СССР.

Но в далёкой Америке отнюдь не все политики и граждане поддерживали курс Рузвельта на участие войск США в европейской войне. Потому для Москвы и Вашингтона тогда был важен любой дополнительный аргумент, любая агитация за «Второй фронт». Прибывшие в столицу Америки молодые студенты-фронтовики из СССР могли стать такой агитацией, наглядной и убедительной даже за океаном.

Напомним, что Людмила Павличенко была не только одной из самых успешных женщин-снайперов, но и студенткой исторического факультета Киевского университета. Эффектная и бесспорно героическая девушка, бойкая, уверенная в себе, да ещё и с хорошим гуманитарным образованием, как никто подходила на роль представителя СССР на всемирном собрании студентов.

«Гостей и хозяев завораживали её улыбка и раскованность…»

Тогда, в августе 1942 года, в Москве срочно отобрали трёх студентов-фронтовиков. Выбор делался в спешке, но оказался более чем удачен. Напарниками Людмилы Павличенко стали ещё двое прошедших фронт учащихся столичных вузов – Владимир Пчелинцев и Николай Красавченко.

Студент-геолог из Ленинграда (как тогда назывался Петербург), 23-летний Владимир тоже был снайпером, участником самых страшных боёв у Невской Дубровки, где в 1941 году решалась судьба окружённого немцами города на Неве. На снайперском счету Пчелинцева к августу второго года войны было 144 убитых врага.

Официальным главой делегации из трёх студентов стал ровесник Людмилы – Николай Красавченко, один из секретарей комсомола Москвы. После распада СССР, в 90-е годы его нередко описывали как банального чиновника, официозного партфункционера. Но в реальности Красавченко, студент истфака Московского университета, тоже имел впечатляющий боевой опыт. Летом 1941 года он, как один из лидеров столичных комсомольцев, возглавлял строительство оборонительных рубежей под Смоленском. Осенью, в ходе прорыва немецких танков, оказался в окружении – с боями пробивался на восток вместе с нашими солдатами. Был контужен, попал в немецкий плен, но через несколько дней сумел бежать и в итоге выйти к своим. Так что кабинетным чиновником официальный глава студенческой делегации не был…

Подготовка визита на другой континент в августе 1942 года была делом непростым. Во-первых, межконтинентальные перелёты тогда еще не вышли из стадии рекордов и экспериментов – к тому же из Москвы в США тогда требовалось лететь, огибая всю захваченную Гитлером Европу, с многочисленными пересадками через Азию, Африку и Атлантику. Такой путь в условиях военного времени мог занять несколько недель. Во-вторых, у фронтовиков Павличенко и Пчелинцева вообще не было ни гражданской одежды, ни даже парадного обмундирования.

Делегацию экстренно готовили двое суток – у портных, работавших для дипломатов, спешно подбирали и подшивали гражданские костюмы и платья, а вопрос с парадной униформой вообще решили конфискацией генеральских мундиров из центрального ателье военного ведомства. С френчей спороли генеральские знаки и пришили петлицы старшего сержанта для Людмилы и старшего лейтенанта для Владимира Пчелинцева.

Накануне вылета им передали личную записку Сталина о направлении в Америку. Ранним утром 14 августа 1942 года все трое участников делегации были на аэродроме Внуково, начался двухнедельный перелёт в Америку. Сначала из Москвы до Астрахани, потом через Азербайджан в Тегеран, столицу Ирана. Оттуда уже на американских самолётах через город Басру на юге Ирака до Каира.

В столице Египта вылета ждали двое суток. Советских студентов-фронтовиков, по сути приглашённых в США лично президентом Рузвельтом, торжественно приняли в американском посольстве. Для молодых людей, буквально вчера покинувших окопы, дипломатический приём на берегах Нила был диковинкой. И тут сказался бойкий характер Людмилы, она сходу стала неофициальным лидером нашей делегации. Как вспоминал Владимир Пчелинцев: «…в разговор с сотрудниками американского посольства и членами их семей включилась Людмила. Это у неё, прямо скажем, получилось неплохо, гостей и хозяев завораживали её улыбка и раскованность. Признаться, у нас с Николаем так не получалось…»

«Какое белье предпочитает леди Павличенко?..»

В Каире студенты-историки Людмила и Николай Красавченко, оба искренне интересовавшиеся прошлым человечества, даже выкроили время бегло осмотреть знаменитые пирамиды. Далее их путь лежал через сердце Африки – суданская столица Хартум, потом аэродромы в Чаде и Сенегале. Во время коротких приземлений, когда меняли самолёты, они пробовали экзотические фрукты и даже кормили обезьян.

От западного побережья Африки – именно там наименьшее в Атлантике расстояние между континентами – делегация на гидросамолёте добралась до берегов Бразилии. В ту эпоху мир ещё не знал массового туризма, для большинства европейцев бананы и ананасы, сегодня горами лежащие во всех магазинах, были экзотикой, знакомой в лучшем случае по приключенческим книгам. Можно только догадываться, как подобное экзотическое путешествие сквозь цветущие тропики воспринимали люди, буквально вчера пережившие смерть в залитых кровью окопах под Севастополем или Ленинградом…

Вдоль побережья Южной Америки через Венесуэлу и над Карибским морем наша маленькая делегация на перекладных самолётах добралась до США. Приземлились в Майами, знаменитом солнечными пляжами курортном городе штата Флорида. Оттуда на поезде утром 27 августа 1942 года Людмила Павличенко и её товарищи, Владимир и Николай, прибыли в Вашингтон. Кстати в ходе долгой дороги, занявшей две недели, Людмила – убившая три сотни врагов – по извечной женской привычке ухаживала за товарищами, при случае мыла за них посуду, не давая Владимиру и Николаю заниматься этим «женским» делом.

Встреча в столице США была торжественной, почти на уровне глав самых авторитетных держав. Их приняла супруга президента, Элеонора Рузвельт – в знак уважения трёх советских студентов поселили прямо в Белом Доме. Позже они вспоминали, как оказавшись в своих комнатах, близ президентских апартаментов, первым делом бросились к радиоприёмнику – пытались услышать новости из СССР. Но расстояние до воюющей Родины было велико и наши радиостанции не добивали через океан…

Так, с ночёвки в резиденции президента США началось 142-дневное турне Людмилы и её товарищей по Соединённым Штатам, Канаде и Британии. Приезд молодых фронтовиков – фактически в гости к президентской чете – тогда вызвал ажиотаж в американских СМИ. Владимир Пчелинцев позднее вспоминал одну из первых пресс-конференций: «…присутствовало более сотни иностранных и американских корреспондентов. Признаться, их число несколько смутило нас, тем более что манера и характер задаваемых вопросов напоминали настоящую психическую атаку. Особенно доставалось Павличенко, на долю которой приходились самые каверзные, а иногда даже неприличные вопросы. Любопытству журналистской братии не было предела…»

«Красят ли женщины на фронте губы, и какую помаду при этом они предпочитают? Какие сигареты курят? Разрешит ли госпожа Павличенко печатать ее портреты на коробках сигарет? Фирма готова уплатить за это миллион долларов!.. Какое белье предпочитает леди Павличенко и какой цвет ей нравится?..» – вот неполный перечень тех первых вопросов. К счастью Людмила оказалась не только талантливым снайпером, но и настоящим дипломатом, находчивым полемистом, не лезущим за словом в карман.

«Леди Павличенко сама руководит нами…»

30 августа 1942 года ТАСС, Телеграфное агентство Советского Союза передало официальное сообщение: «Прибывшие в Вашингтон советские делегаты на международный съезд студентов товарищи Красавченко, Пчелинцев и Людмила Павличенко были в день прибытия приглашены в Белый дом в качестве гостей президента... В специальной радиопередаче, транслировавшейся по США, подробно описывалось их прибытие. Утренние газеты поместили фотографии советских студентов, и беседу с ними… Советские делегаты рассказали о своем опыте борьбы с гитлеровцами…»

С первого дня пребывания Павличенко и её товарищей в Северной Америке для них началась непрерывная дипломатическая и общественная работа – ежедневно встречи, приёмы, митинги, пресс-конференции… Тот четырёхмесячный визит в США, Канаду и Великобританию в итоге имел значительный пропагандистский эффект, способствовал убеждения большинства граждан этих стран в необходимости скорейшего открытия «Второго фронта». Были и материальные плоды – многие передавали им деньга на помощь Красной армии, в итоге собрали несколько сотен тысяч долларов (миллионы в современных ценах).

Тогда без преувеличения на весь западный мир прогремели выступления и фразы Людмилы – например такая, почти вскользь брошенная мужчинам-журналистам: «Мне 25 лет, на фронте я успела уничтожить 309 фашистских захватчиков. Не кажется ли вам, джентльмены, что вы слишком долго прячетесь за моей спиной?..»

Когда ей задали вопрос, как же женщина может убивать людей, «видя их лица в момент прицеливания» – то Людмила ответил искренне и исчерпывающе просто: «Я видела собственными глазами, как погиб мой муж, видела, как погибают дети...»

Чтобы рассказать о всех её встречах в Америке и Англии в сентябре-декабре 1942 года понадобится целая книга. Поэтому ограничимся лишь самым кратким изложением. Естественно, одним из первых студентов-фронтовиков из СССР принял президент США. Владимир Пчелинцев позднее вспоминал, что особое внимание Рузвельт уделил Людмиле, «попросив ее более подробно рассказать о себе, где она воевала, за что получила боевые награды…»

В то время Запад был ещё далёк от всяческого феминизма. Советские студенты-фронтовики, прошедшие фронт молодые парни, конечно, вызывали интерес и уважение, но не удивляли. Мужчин, ветеранов боевых действий, в ту эпоху было много. Однако молодая симпатичная женщина, героически сражавшаяся и убившая буквально сотни врагов, неизменно вызывала повышенный интерес и оказывалась в центре внимания.

С Людмилой захотел встретиться даже флагман американского капитализма, один из богатейших людей Америки – Генри Форд. Как позднее вспоминал Пчелинцев, на той встрече с советскими представителями знаменитый миллиардер «видел перед собой одну только Людмилу». Именно ей 80-летний «некоронованный король Америки» с гордостью рассказывал, что его огромные заводы производят не только автомашины, но и самолёты для армии США.

Уже будучи в Англии, наши студенты-фронтовики встретились и с Черчиллем. Британский премьер-министр не только уделил особое внимание Людмиле, но и в шутку спросил официального руководителя делегации Николая Красавченко: «Не трудно быть руководителем у такой очаровательной леди?» На что уже поднаторевший в светских беседах комсомолец ответил: «Леди Павличенко, мистер Черчилль, сама руководит нами. И в Америке, и здесь у вас, в Великобритании, в основном внимание ей. Поэтому ей приходится работать за всех нас…»

«Эта ручка убивала нацистов, косила их сотнями…»

Там же в Англии Людмила встретилась с будущим президентом Франции, генералом Шарлем де Голлем. Владимир Пчелинцев так вспоминал их встречу: «Выйдя из-за стола, де Голль протянул свою руку Павличенко. Чувствовалось, что, как ни опытен был по части приемов и визитов генерал, обворожительная Людмила поставила его в неловкое положение. Как вести себя с ней? Как с красивой женщиной или как с офицером армии, с которой устанавливались союзнические отношения?..»

Адъютант будущего главы Франции тогда извинился перед Павличенко, что вопреки французской традиции первый тост будет не за женщину, не за неё, а за победы русской армии. Второй тост французским шампанским пили уже за «русскую героиню Людмилу».

Впрочем, самой Людмиле больше всего запомнились не встречи с миллиардерами и главами государств, а поездка в гости к Чарли Чаплину. Во время поездки по США, в октябре 1942 года Павличенко пригласили в Калифорнию. И работники нашего консульства в Сан-Франциско организовали ей сюрприз – встречу с самым тогда популярным на планете комедийным актёром, хорошо известным и в СССР.

Память о тех часах, проведённых с Чаплином в Голливуде, Людмила сохранила на всю жизнь: «Каково же было мое изумление, когда в проеме распахнувшейся двери я увидела человека, которого невозможно было спутать ни с кем другим. Это был Чарли Чаплин! Не успела я прийти в себя, как Чаплин уже подхватил меня и, вальсируя, влетел со мной в гостиную, полную кинознаменитостей. Все, как я узнала вскоре из газет, уже давно ждали моего появления…»

Знаменитый комик в те минуты был в ударе. «Я сама поразилась, – вспоминала Людмила, – когда Чаплин, уже немолодой тогда человек, пройдясь на руках к корзине с напитками, принес мне в зубах бутылку шампанского. И еще больше удивилась я, когда он – на виду у всех – бережно усадил меня на диван и принялся целовать мне пальцы. “Просто невероятно, – приговаривал он, – что эта ручка убивала нацистов, косила их сотнями, била без промаха, в упор”. Репортеры начали фотографировать мою руку крупным планом… Потом, через некоторое время, я увидела этот снимок во многих американских газетах».

Впрочем, Чаплин тогда не только дурачился и упражнялся в галантности. Знаменитый актёр всегда резко выступал против Гитлера и с открытой симпатией относился к нашей стране. «Более четырех часов, – вспоминала Людмила, – мы беседовали с Чаплином о борьбе советского народа, о Севастополе, Ленинграде, Москве, Сталинграде. Он говорил, что даже его любимое искусство сейчас отошло для него на второй план – он чаще выступает на митингах, призывая к немедленному открытию второго фронта, нежели бывает в съемочном павильоне… В Америке, пожалуй, только Чаплину мне не пришлось доказывать, что моя страна в одиночку борется против оголтелых гитлеровских полчищ, что для скорейшей победы над фашизмом нужно немедленно открыть второй фронт в Европе. Он сам прекрасно это понимал…»

На Родину маленькая делегация студентов-фронтовиков вернулась только в начале января 1943 года. Для этого пришлось на многомоторном английском бомбардировщике пролететь над линией фронта. После светских раутов, приёмов и ассамблей для Людмилы вновь начались военные будни.

Пройдя обучение на курсах армейских командиров, она в звании лейтенанта стала инструктором по снайперской подготовке в штабе Воздушно-десантных войск Красной Армии. Неоднократно выезжала на фронт, осенью 1943 года была ранена осколком во время форсирования Днепра. Это стало её четвёртым ранением за войну…

После Победы летом 1945 года Людмила, получившая звания Героя Советского Союза, с успехом защитила дипломную работу на историческом факультете Киевского государственного университета. Ряд лет работала научным сотрудником в структурах Военно-морского флота в Ленинграде и Севастополе, позднее стала членом Союза журналистов СССР.

Людмила Михайловна Павличенко ушла из жизни осенью 1974 года. До конца с ней оставался любящий сын Ростислав, уволившийся с работы, чтобы ухаживать за больной матерью.

Женщина, убившая на самой страшной войне сотни врагов, всю жизнь сохраняла женское начало и теплоту чувств. «Бабушка очень любила детей и никогда меня не наказывала. Мы жили душа в душу. Чего только стоил один ее глубокий и нежный взгляд! Несмотря на то, что я была довольно шустрым ребенком, она мне всё всегда прощала…» – уже в XXI веке вспоминала её внучка.

Глава 14. Иркутск – порт семи морей

Едва ли кто-то поспорит, что для россиян романтический, пропахший парусами и соленым морем термин «адмиралтейство» ассоциируется, прежде всего, с Петербургом и его великим прошлым от Петра I до Екатерины II. Знатоки военно-морской истории вспомнят и ряд адмиралтейств на Чёрном море «времён очаковских и покоренья Крыма». И совсем мало кто вспомнит Иркутское адмиралтейство – город на Ангаре, расположенный посреди Сибири в двух тысячах вёрст от ближайшего моря, как-то мало ассоциируется с этим флотским термином.

Даже не все иркутяне знают, что два столетия назад на берегу реки Ушаковки, в районе стадиона «Динамо», располагались казармы «Иркутской морской команды» и отдельное Адмиралтейство Российской империи. Да, оно было куда скромнее петербургского, но сыграло в отечественной истории весьма серьёзную роль – впрочем, как и весь город.

Иркутск приморский

Для начала вспомним, что в прошлом Иркутск вполне официально считался приморским поселением. Ещё первопроходцы называли Байкал не иначе, как «Ламским морем». Автор одного из первых отечественных описаний Сибири, Николай Спафарий в 1675 году объяснял ситуацию с этим пресноводным морем простодушно, но вполне логично: «Байкал может называться морем потому, что величина его в длину и ширину, и в глубину велика есть…»

Спустя век первая научная карта Байкала, составленная инструментальной съёмкой в 1773 году, называлась: «Карта плоская, специальная Байкала-моря с показанием впадающих рек и речек». То есть «море» в отношении расположенного близ Иркутска самого глубокого озера нашей планеты это вполне официальный, а не только лирический термин из народной песни про омулёвую бочку…

Судоходство по Байкалу в эпоху весла и паруса было сложным. Ещё знаменитый раскольник протопоп Аввакум описывал в мемуарах, как «в Байкаловом море тонул и на берегу насилу место обрёл от волн». Первопроходцы пересекали «Ламское море» на самодельных лодках, зачастую одноразовых, а первый большой корабль для Байкала был построен именно в Иркутске 335 лет назад, в 1684 году.

Расположеное близ Иркутска «море» вело на Дальний Восток, к просторам Даурии и берегам Амура. Эта река, освоенная ещё Ерофеем Хабаровым и его казаками-первопроходцами, в XVIII столетии официально считалась китайской. Но именно она в эпоху до появления железных дорог была самой удобной трассой к настоящим, солёным морям Тихого океана. И в 1753 году власти Российской империи задумали восстановить наше плавание по Амуру – в историю та эпопея вошла как «секретная Нерчинская экспедиция». В строгой тайне, чтоб не конфликтовать с Китаем, начали исследование Амура на предмет будущего судоходства.

Но путь к амурским истокам лежал через Иркутск и волны Байкала. Поэтому ровно 265 лет назад, в июне 1754 года появляется царский указ о направлении в город на Ангаре «адмиралтейской команды» из столичного Петербурга. Так в Иркутске возникают своё Адмиралтейство, своя морская воинская часть и даже «навигацкая школа», готовившая геодезистов и штурманов для российской флотилии Камчатки и Охотского моря.

Первому руководителю Иркутского адмиралтейства, Михаилу Татринову, пришлось даже спорить с начальством в далёком Петербурге о конструкции кораблей для Байкала – условия навигации, характеристики волн и ветров этого пресного «моря» кардинально отличались от привычных балтийским адмиралам…

Иркутск океанский

Среди руководителей Иркутского адмиралтейства было немало интереснейших личностей, например с 1812 года его возглавлял Леонтий Гагемейстер. Флотскую карьеру он начинал на Балтике, учебную практику проходил в Англии, сражаясь с наполеоновским флотом под началом самого Нельсона, лучшего в мире адмирала той эпохи. Прежде чем попасть в Иркутск, Гагемейстер командовал вторым в отечественной истории кругосветным плаванием – на пути, от Балтики до Камчатки и Аляски, его корабль первым среди русских судов посетил Австралию.

Упоминание Камчатки, Аляски и даже Австралии в истории Иркутска не случайно. Вспомним, что в ту эпоху город на Ангаре был не просто областным центром. В XVIII веке Иркутская губерния охватывала всё дальневосточные владения России вплоть до Курильских островов. Мы все сегодня слышали про русско-японский спор вокруг Курил, но едва ли даже в Иркутске многие вспомнят, что первые в истории официальные переговоры с японцами о судьбе этого архипелага начались ровно 240 лет назад, летом 1779 года – и вёл их от имени иркутского губернатора иркутский купец Дмитрий Шабалин!

Именно через Иркутск в ту эпоху начинались все континентальные пути России к морским берегам Тихого океана. Например, все купцы, офицеры, чиновники, отправлявшиеся два столетия назад на Камчатку или даже к американской Аляске, сначала по Сибирскому тракту добирались до Иркутска, официальной столицы Восточной Сибири, а потом уже по Ангаре и её притоку Вилюю направлялись к верховьям Лены, чтобы плыть в Якутск, тогда уездный город Иркутской губернии. Из Якутска на вьючных лошадях через тайгу двигались к другому уездному городу той же губернии – Охотску на берегу одноимённого моря. Из Охотска уже на кораблях плыли в «Камчатскую область», тогда составную часть всё той же Иркутской губернии.

Дорога на Аляску шла так же через Иркутск. Не случайно возникшая 220 лет назад знаменитая Русско-Американская компания, осваивавшей заокеанские просторы вплоть до Калифорнии, зародилась именно в Иркутске – её непосредственным предшественником была «Северо-Восточная компания», основанная в 1783 году в городе на Ангаре. Среди четырёх первых членов совета директоров Русско-Американской компании трое были иркутянами.

Торжественная присяга первых руководителей русской Америки тоже состоялась в Иркутске, в одном из городских храмов в 1799 году. Изначально «главную контору» (или, как сказали бы сегодня, головной офис) Русско-Американской компании планировали разместить в Иркутске, и только по особому указу императора Павла I перевели в столичный Петербург. Но долгие десятилетия в городе на Ангаре, там где ныне стоит особняк по адресу: ул.Сурикова, 24, располагалась крупнейшая региональная «контора» этой знаменитой компании.

Иркутск чайный и необычайный

Добавим, что в ту же эпоху Иркутск был и важнейшими воротами в Китай. Именно из столицы Восточной Сибири по долине реки Иркут, давшей имя городу, начинался путь к русско-китайскому пограничью, тогда совсем близкому, пролегавшему менее чем в 200 верстах от Иркутска. Именно торговля с Китаем, в том числе добытыми иркутским купечеством мехами Аляски, превратила город на Ангаре в один из крупнейших коммерческих центров в масштабах всей страны. К исходу XVIII века торговый оборот Иркутской ярмарки составлял почти 6% от общероссийского ярмарочного оборота.

Уже три столетия назад, когда Иркутск насчитывал всего тысячу домов, здесь жили купцы из самых экзотических стран. Например, в истории города известен индийский купец из Дели по имени Парессотемагир, крестившийся здесь и женившийся на иркутянке. Вспомним, что в XVIII веке единственная в России школа японского языка располагалась в Иркутске.

Два столетия назад через город на Ангаре прошёл «чайный тракт», как только Россия распробовала этот прежде экзотический товар. Можно сказать, что именно Иркутск познакомил нашу страну с напитком, который почти все мы сегодня пьём каждый день. Ровно 130 лет назад, в 1889 году, по официальной статистике через Иркутскую таможню проходило 62% всего чая, поставлявшегося тогда в Россию…

В советское время была популярна фраза «Москва – порт пяти морей». Имелось в виду, что столица СССР, благодаря системе каналов, действительно, соединяет все пять морей европейской России: Чёрное, Азовское, Каспийское, Белое и Балтийское. Но если пристально вглядеться в историческую роль Иркутска, очевидно, что для азиатской России он также служил ключевым связующим звеном с акваториями многочисленных морей. Город на Ангаре и его Адмиралтейство, фактически, связывали страну с Охотским и Японским морями, со всем морями от устья Лены до Берингова пролива и даже с берегами Жёлтого моря, если вспомнить роль иркутян в торговле с Китаем той эпохи. Прибавим к этому «славное море, священный Байкал» и сможем по праву сказать – Иркутск порт семи морей.

Иркутск, гравюра 1-й половины XIX века

Глава 15. Меняем Крым на Таганрог?

История российско-украинской границы в свете одной «исторической» статьи Владимира Путина

В июле 2021 года повышенное внимание привлекла статья президента России «Об историческом единстве русских и украинцев». Разделяя главные тезисы Владимира Путина, изложенные в его тексте, хотелось бы внести некоторые уточнения и даже возражения. Среди всех вполне верных рассуждений об историческом прошлом России и Украины у президента нашей страны вдруг мелькает откровенно – не побоюсь этого слова – восторженная ссылка на… Собчака. На этого, по словам Путина, «одного из самых ярких политических деятелей новой России».

О, этот незабываемый сленг 90-х! – «новая Россия»… Президент рассуждает о тысячелетних корнях и тут же, из явного почтения к своему былому политическому покровителю, именует Россию эпохи ельцинского распада «новой». Но суть даже не в этой, вполне понятной и отчасти завидной приверженности Владимира Путина к памяти бывшего мэра Петербурга. Суть в том, что приводимая президентом цитата Собчака – приводимая с явным одобрением и сочувствием – в корне неверна. Даже нелепа, если разбирать её именно с исторической и юридической точки зрения!

Процитируем Путина, его пассаж о Собчаке: «Как высокопрофессиональный юрист он считал, что любое решение должно быть легитимно, и потому в 1992 году высказал следующее мнение: республики – учредители Союза, после того как они сами же аннулировали Договор 1922 года, должны вернуться в те границы, в которых они вступили в состав Союза».

Не знаю, был ли Собчак «высокопрофессиональным юристом», но историком он явно был плохим. Ведь если буквально последовать этому совету о «легитимности», то Украина должна уйти из аннулированного СССР, конечно, без Крыма, но с… Таганрогом. Исторический факт – в 1922 г. Советская Украина «вступила в состав Союза», владея этим ныне российским городом. Вряд ли Владимир Владимирович Путин таким странным образом предлагает современному Киеву разменять Крым на эту часть российского Приазовья. Скорее он, как и массы наших сограждан, как и покойный «высокопрофессиональный юрист» Собчак, просто не знает о том, как век назад складывались и менялись границы советских республик.

Попробуем кратко рассказать об этом.

Украинские границы от Керенского

Сегодня бытует мнение – разделяемое, кстати, и президентом России – что Ленин «заложил бомбу» под СССР, создав в нём отдельные республики с правом выхода. В Российской империи подобных «бомб» не было, что, однако, никак не помешало её развалу с первых же дней падения монархии. Царя свергли в Петербурге в конце февраля 1917 г., а через считанные дни, к середине марта в Киеве уже возникла «Центральная Рада», вполне открыто претендовавшая на роль правительства «самостийной» Украины.

Напомним, что в юридическом пространстве Российской империи никакой Украины не существовало с XVIII в. По обоим берегам Днепра были обычные губернии – т.е. никаких ленинских «бомб». Однако, как видим, рвануло даже быстрее чем при распаде СССР. Уже к лету 1917 г. заседавшая в Киеве «Центральная Рада» была весомым политическим фактором, с которым приходилось считаться всем министрам Временного правительства (которые, что характерно, как и Ельцин с Собчаком, тоже считали себя «деятелями новой России»…)

Первым, кто в XX в. подписал официальный документ о границах между «новой Россией» и Украиной стал Александр Керенский. 4 августа 1917 г. он утвердил «Временную инструкцию Генеральному секретариату Временного правительства на Украине». Пункт 2 это инструкции определял границы Украины в составе всего пяти губерний: Киевской, Волынской, Подольской, Полтавской и Черниговской. Однако он же признавал, что границы полномочий киевской Центральной Рады «могут быть распространяемы и на другие губернии или части их, в случаях, если образованные в сих губерниях земские учреждения выскажутся за желательность такого распространения…»

Для августа 1917 г. это был де-факто аналог Беловежского соглашения, оформлявший и углублявший распад некогда единого – и даже унитарного! – государства. Уже в ноябре того же года, пользуясь очередной сменой власти в Петрограде, киевская «Центральная Рада» заявила претензии на земли «частей Курщины, Холмщины, Воронежчины, так и смежных губерний, и областей, где большинство населения украинское». Если «Курщина» и «Воронежчина» это территориальные претензии к России, то «Холмщина» это уже аналогичные потуги к соседям с Запада – речь о ныне польском городе Хелм и его окрестностях.

Правительство Ленина к киевской «Центральной Раде» относилось враждебно и всячески пыталось ограничить её территориальное влияние. Именно поэтому в пику «самостийному» Киеву в Харькове на исходе декабря 1917 г. была провозглашена своя, просоветская Украина – «Украинская Народная Республика Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов», будущая УССР. Одновременно, в январе 1918 г., в том же Харькове – в отличие от Киева подконтрольном не «самостийным», а советским полупартизанским отрядам – провозгласили Донецкую Республику Советов, претендовавшую на земли исторической Новороссии по обе стороны Днепра, от Кривого Рога до Луганска. Всё это было не просто идейной реализацией теоретического «права наций на самоопределение», но и вполне практичной попыткой в условиях кризиса и гражданской войны перехватить дискурс у националистов и сепаратистов.

Украинские границы от кайзера

Политическое и военное влияние большевиков Ленина тогда было явно сильнее, чем у «Центральной Рады». Но киевские «самостийники» на тот момент уже имели могучего покровителя с Запада – две империи, Австро-Венгерскую и германский Второй рейх. Россия, за девять месяцев пережившая две революции, справиться с таким противником не могла. Уже к лету 1918 г. австрийские и немецкие войска – а де-юре «Центральная Рада» – контролировали всю территорию современной Украины, а так же массу прилегающих земель современной Российской Федерации, включая Крым, Ростов-на-Дону и пр.

Войска кайзера на улицах Таганрога, 1918 год

В части уездов Курской и Воронежской губерний тогда под защитой германских штыков было создана киевская администрация. Официальная Москва (правительство Ленина к тому времени уже переехало туда из города на Неве) в сентябре 1918 г. направила в Берлин протест с уведомлением, что данная «территория является российской, оккупированной украинским государством…»

Немцы, ещё тогда имевшие свои виды на чернозёмы Украины, такие протесты игнорировали. Однако через два месяца, в ноябре 1918 г., уже германская революция свергла кайзера, Берлину стало не до восточных территорий. В том же ноябре большевики сразу, в пику существовавшей в Киеве «Украинской державе» гетмана Скоропадского (с таким сарказмом описанной Булгаковым в «Белой гвардии»), создали Временное правительство Советской Украины. Сначала это правительство заседало в Курске, а с января 1919 г., по мере успешного наступления красных отрядов, переместилось в Харьков.

Без немецких штыков киевская «держава» гетмана Скоропадского моментально развалилась. Однако именно Скоропадский (стремительно натянувший «вышиванку» бывший генерал царской армии) первым заявил претензии Украины на ту часть Бессарабии, что с советских времён и поныне находится под властью Киева – Хотин, Аккерман и Измаил в устье Дуная. Претензии на эти территории заявлялись в адрес Румынии, которая в ходе Первой мировой войны была сначала союзником Антанты и противником Германии, но весной 1918 г. подписала с немцами свой сепаратный мирный договор. Немцы тогда не возражали против оккупации румынами части земель Бессарабской губернии бывшей Российской империи, но разрешали своей киевской марионетке дипломатически покусывать Бухарест.

Советская Москва территориальные потуги как румын, так и гетмана Скоропадского на Бессарабию официально не признавала (просоветские отряды тогда были единственными, кто пытались оказывать сопротивление румынам на Днестре и Дунае). Однако, создавая в противовес «самостийным» гетманам и петлюровским атаманам подконтрольную советской власти свою Украину, большевики в 1918-19 гг. сами не понимали, где находятся границы этой республики. Они были туманны на Севере и на Юге, на Востоке и на Западе.

Первые советские границы

Любопытно, что в начале 1919 г. часть Воронежской губернии, ранее оккупированная немцами и оформленная прогерманским Киевом в качестве своей, некоторое время числилась за Советской Украиной. Однако уже через пару месяцев этот кусок земли официально вернули в состав Советской России.

Всего за год, с декабря 1918 г. по декабрь 1919-го, власть в городе Киеве менялась минимум пять раз. На остальных землях Новороссии и Украины было не лучше – власть немцев и гетмана, власть петлюровцев, власть белых и красных, власть Махно и ряда фактически независимых ни от кого, кроме своих банд, атаманов... За 1919 г. большую часть Украины шесть месяцев контролировали красные и пять месяцев белые, линия фронтов трижды пробегала через всю страну от Киева и Харькова к берегам Азовского моря и обратно.

Но именно в том лихом году прошли первые официальные переговоры Советской Украины и Советской России о том, где же между двумя союзными республиками проходят их границы. До Советского Союза оставалось еще три года, но военно-политических союз двух большевистских республик был оформлен вполне официально уже тогда.

В Москве с 25 февраля 1919 г. работало специальное «Межведомственное совещание по вопросу о выделении Гомельской губернии и установлении границ с Украиной». Присутствие ныне белорусского города Гомель пусть не удивляет – на тот момент он был официальной частью Советской России. Большевики вполне логично считали, что основой границ двух республик должны стать старые границы губерний Российской империи, но с поправками, учитывающими этническую и экономическую ситуацию.

Кстати вопрос о Крыме между советскими союзными республиками тогда даже не ставился – в эпоху Ленина российская принадлежность полуострова считалась аксиомой, вне всяких сомнений и дискуссий. Поэтому бывшую Таврическую губернию разделили по Перекопу: всё что севернее – это советская Украина, а сам полуостров – это Россия.

В Россию тогда передали и часть северных уездов Черниговской губернии, зато представители советской Украины заявили претензии на Белгород. Но их оспорил Давид Гопнер, представлявший Советскую Россию в том «межведомственном совещании» о границах и, кстати, уроженец Херсона. В 1918 г. бывший бухгалтер и большевик с дореволюционным стажем Гопнер возглавлял Украинский отдел Наркомата (министерства) иностранных дел РСФСР и даже успел побывать советским консулом в Харькове при «державе» гетмана Скоропадского – именно поэтому уроженец Херсона очень не любил всю украинскую «самостийщину» во всех её проявлениях, хоть антисоветских, хоть советских.

«В экономическом отношении Белгородский уезд, как богатый хлебный центр, имеет большое значение лишь для Великороссии, оставаясь незначительным для Украины…» – заявил в 1919 г. херсонский бухгалтер Гопнер и тем навсегда сохранил Белгород в составе России.

Впрочем, в том году Москве, Харькову и Киеву быстро стало не до определения границ – знать, где пролегают фронты и где громыхают бои, оказалось куда актуальнее, чем умозрительно чертить административные линии на картах. К вопросу разграничения между советскими республиками большевики вернутся лишь в следующем 1920 г. И тут свою руку лично приложит товарищ Сталин.

«Единый Донбасс» от Сталина

Будущий вождь СССР был не только наркомом по делам национальностей аж с самого момента октябрьской революции 1917 г., но и занимал ряд ключевых постов в ходе гражданской войны. Одним из таких был пост председателя Украинского совета Трудовой армии – к началу 1920 г., на пике войны и экономического развала, эта специфическая армия, под началом Сталина восстанавливавшая угольные шахты и заводы Донбасса, оказалась ключевой в промышленности советской страны.

Именно как председатель «Укрсовета Трудармии» 15 марта 1920 г. Сталин подписал постановление об образовании Донецкой губернии в составе Советской Украины. Глава трудовой армии попытался собрать в единую административно-территориальную единицу весь без исключения экономической комплекс Донбасса. Поэтому новую губернию с центром в Луганске сшили из кусков трёх дореволюционных: из частей Харьковской и Екатеринославской губерний, а так же из западных земель Области Войска Донского.

Вот так, решением Сталина, в состав советской Украины попал ныне российский город Таганрог с обширным клином земель к северу от него, включая изрядный кусок современной Ростовской области с городами Шахты (тогда Александровск-Грушевский) и Каменск-Шахтинский. Хотя по статистике тех лет 70% сельского населения этих земель разговаривало на украинских наречиях, но большинство местных коммунистов встретили решение о присоединении к Украине в штыки. Возражали даже не потому, что были принципиально против неизвестной им «республики», сколько потому, что привыкли ориентироваться не на Луганск, а на куда более крупный и развитый в ту эпоху город, Ростову-на-Дону. И до обеих революций и после Ростов-«папа» по праву считался экономическим мегаполисом, раз в пять превосходя по населению провинциальный в сравнении с ним Луганск.

В итоге весной-летом 1920 г. из Таганрога шли жалобы в центральные органы власти, например такая: «Окружная партконференция возмущена неразберихой, творящейся вокруг вопроса о границах Донецкой губернии… Луганск предписывает Таганрогу подчиняться ему. Ростов-на-Дону на это телеграфирует Таганрогу, что границы остались прежние. Часть Таганрогского округа уже занята Донецкой губернией, где представители Луганска грозят представителям Таганрога арестом вооруженной силой. Партийная конференция убедительно просит прекратить безобразия…»

Впрочем, все эти конфликты остались в рамках административно-чиновничьих споров и жалоб. Реально же заняться русско-украинской границей советская власть смогла только по окончании гражданской войны, сразу после преодоления голода и самой вопиющей экономической разрухи.

Кавалеристы Красной Армии на улицах Таганрога, 1920 год

Через полтора года после официального создания СССР, 2 июля 1924 г. в Харькове, тогда официально столице Украинской ССР, получили телеграмму из Кремля с настоятельной просьбой «срочно выслать экономические, этнографические, географические и иные материалы по установлению границ между УССР и РСФСР». В Москве для решения пограничного вопроса тогда создали особую комиссию и, что любопытно, арбитром в русско-украинском споре назначили белоруса – Александра Червякова, на тот момент главу правительства Белорусской ССР.

Украина до Грузии

Николай Скрипник, нарком юстиции и генеральный прокурор советской Украины, тогда высказывался о «приобщении» к УССР даже Кубани и существовавшей на тот момент Черноморской области. Хотя те регионы действительно в немалой части заселяли потомки запорожских казаков, но эти мечты (как тут не вспомнить украинское – «мрії») остались сугубо теоретическими – слишком уж экзотически выглядела бы карта, где Крым российский, зато Украина граничит аж с грузинской тогда Абхазией.

Поэтому в июле 1924 г. из столицы УССР в Кремль поступили куда более умеренные предложения о коррекции границ, подготовленные профессором Багалеем, бывшим ректором Императорского Харьковского университета. Советская Украина претендовала на часть земель Курской и Воронежской губерний, населённых, как полагал харьковский профессор, «преимущественно украинским населением».

Речь шла о территории с населением почти в 2 млн. чел., и харьковскому коллеге возражал доцент недавно созданного Воронежского университета Сергей Введенский, доказывавший, что хотя в местных степях немало украинских переселенцев XVIII в., но ещё со времён независимого Рязанского княжества «территория Воронежской губернии всецело входила в состав коренных областей, освоенных великорусским племенем и никогда не представляла собой нейтральной, никому не принадлежащей или спорной полосы между двумя какими-либо этнографическими единицами…»

Любопытно, что, не смотря на прямые возражения из Кремля, часть дискуссий о границах в 1924-25 гг. выплеснулась на страницы центральной и местной прессы. Не остался в стороне от спора и Донбасс – пока советская Украина претендовала на изрядный кусок воронежских чернозёмов, Советская Россия в лице Ростова-на-Дону доказывала, что никак не может обойтись без Таганрога. Уже 11 июля 1924 г. Политбюро ЦК РКП(б), высший ареопаг правящей коммунистической партии, посчитал «желательным» вернуть Таганрог и город Шахты из УССР в РСФСР.

Как на самом верху обсуждалось и принималось такое решение – не известно, современные историки добрались в архивах лишь до самого решения, но не до подготовительных материалов. Напомним, что лето 1924 г. это первые месяцы после смерти Ленина, краткий миг, когда высшая власть балансировала среди тройки соперничающих лидеров – Сталина, Зиновьева и Троцкого. Двое последних, кстати, были родом с украинских земель, но весьма недолюбливали «буржуазных» националистов и всяческих «самостийников» – и у Зиновьева, и у Троцкого имелись родственники, пострадавшие на Украине от рук петлюровцев и националистических банд в ходе еврейских погромов.

Кроме того, возвращение Таганрога в состав России могло быть и шпилькой против Сталина, напоминанием от товарищей-соперников о его поспешной ошибке 1920 г. Но повторим – деталей мы не знаем. До сих пор никто из академических исследователей подробно этот вопрос в архивах не изучал, а 99% далёких от истории людей вообще не подозревают, что Таганрог когда-то был украинским.

«Русский национальный район»

Кстати, в самом Донбассе решение высших властей о передаче Таганрога в Россию вызвало умеренное сопротивление. Но без какого-либо националистического акцента – протестовали против раздела единого территориально-экономического комплекса. В августе 1924 г. газета «Кочегарка», главное СМИ в Донецком бассейне той эпохи, опубликовала (естественно, на русском языке) целую серию статей и местных резолюций под общим заголовком: «За единый Донбасс. Против отторжения Шахтинского и Таганрогского округов».

Доводы приводились именно и исключительно экономические: «Партийная ячейка рудника №1 считает подобное отделение с точки зрения хозяйственного нецелесообразным. Оно разрывает на части единое целое Донбасс… Отделение Шахтинского и Таганрогского округов неправильно, ибо этим самым распыляются революционные силы Донбасса. Промышленность раздробляется и на даёт возможности создать единое экономическое хозяйство…»

В Кремле, однако, эти возражения не приняли. К лету 1925 г. Таганрог, Шахты и окрестности (по площади это примерно треть Крыма) официально и окончательно передали из УССР в РСФСР. Тогда же из советской России в состав советской Украины перешёл бывший Путивльский уезд Курской губернии. Древний город Путивль – именно там плачет Ярославна в «Слове о полку Игореве» – в границах своего уезда глубоким клином, почти на сотню вёрст, врезался на запад между прежними Черниговской и Харьковской губерниями. В чисто административных целях этот клин срезали, передав его в состав УССР.

Русского и украинского населения вокруг Путивля было почти поровну и до Великой Отечественной войны эта часть Черниговской области официально считалась «русским национальным районом», одним из 22 «национальных районов УССР» (серди которых были русские, немецкие, еврейские, польский и даже три греческих). Всего на территории Украины в ту эпоху русских автономных районов, своеобразных национально-культурных автономий, насчитывалось семь – три в Харьковской, два в Донецкой и по одному в Черниговской и Днепропетровской областях.

В том же 1925 г. – выражаясь языком той эпохи, в ходе «выравнивания границ с соседними братскими пролетарскими республиками» – из Украины в Белорусскую ССР передали ряд территорий на севере Волынской губернии. Сегодня это граница Житомирской и Гомельской областей, граница двух соседних государств. Но тогда, почти век назад, эти линии на картах между Россией, Украиной и Белоруссией значили не больше, чем современные административные границы между районами и областями одной страны. Едва ли тогда кто-то рассчитывал, что вместо дорожных указателей и ритуальных стел на этих умозрительных линиях появятся пограничники, разделяющие отдельные государства – и, что ужаснее, враждующие государства.

Глава 16. «Мы Россию всю сделаем электрической…»

Полтора века со дня рождения Глеба Кржижановского, чьим наследием пользуемся мы все ежедневно и ежечасно

Многое началось на окраине имперской столицы, в доме №12 по улице Кабинетской. Сегодня это улица Правды почти в центре Петербурга. Забавно, что и сейчас в цокольном этаже дома есть пивбар – но точно так же и 129 лет назад, в 1893 году, первый этаж занимала «портерная», как в ту эпоху именовали небольшие пивные магазины и распивочные. Неизвестно, пил ли там пиво Ленин, но в сам дом №12 он тогда приходил неоднократно – квартиру, точнее комнату, здесь снимали сёстры Невзоровы. Подругой юных студенток была Надежда Крупская, будущая жена создателя советского государства.

Тот самый дом №12 на Кабинетской...

В ту же квартиру на Кабинетской, 12 часто захаживал Глеб Кржижановский, студент Петербургского технологического института – на пару лет моложе Ленина, он вскоре женится на одной из сестёр Невзоровых. Счастливый брак продлится дольше полувека – и в те 50 с лишним лет, начавшихся над «портерной» в доме по Кабинетской, уместится очень многое. Тюрьма и ссылка, коммерческий успех и пролетарская революция, взлёт к вершинам власти и скрытый конфликт с этой вершиной. Но начнём по порядку, с рождения героя, переместившись от берегов Невы к берегам Волги.

«На первый взгляд он не импонировал…»

Глеб Максимилианович Кржижановский родился 24 января (нового стиля) 1872 года в Самаре. По законам Российской империи ребёнок был «незаконнорожденный» – родители не венчались в церкви. При этом Глеб был сыном многонациональной империи: отец Максимилиан – потомок обрусевших поляков, мать Эльвира – из обрусевших немцев. Глеб в итоге вырос русским, в центре России на Волге. Большая часть его детства и юности прошла среди простых крестьян в селе Царёвщина под Самарой – так было дешевле, ведь в четыре года незаконнорождённый мальчик остался сиротой. Отец умер, и матери пришлось одной растить двоих детей, Глеба и его младшую сестру

«Несомненно, что очень многое из того, что руководило и руководит всей моей жизнью, дано было мне моей матерью, – писал позднее Глеб Кржижановский в автобиографии, – Трудная борьба за существование с ранних лет создала между мною и ею крепкую спайку. Мать была прямой, глубоко честный и энергичный человек, но не имела никакого специального образования и поэтому с большим трудом боролась за наше существование. Вспоминаю, что с 8 лет я уже отдавал себе ясный отчет о заботах и огорчениях матери. С 13 лет пришлось давать уроки…»

Отдать ребенка в гимназию средств не было, Глеб посещал «реальное училище» – отличная учёба давала возможность получать в нём образование бесплатно. Чтобы помочь матери ещё подростком начал сам подрабатывать, как бы сейчас сказали, репетитором. В 17 лет, окончив с отличием училище, Кржижановский поступает в Петербургский технологический институт (ныне Петербургский государственный технический университет). Поступает по конкурсу, набрав на вступительных экзаменах максимальный балл – т.е. добивается возможности учиться бесплатно.

Именно в стенах «Техноложки» – этим прозвищем технический институт именовали и в XIX веке, именуют и сегодня – Глеб Кржижановский увлёкся не только химией с физикой, но и оппозиционной политикой. Впрочем, его политические воззрения видны даже в юношеских стихах, тогда Глеб писал их часто:

Гранит Невы, дворцов роскошный строй,

чванливая толпа широких тротуаров –

какой контраст с суровой нищетой

окраин жалких и сырых подвалов…

Осенью 1893 года Глеб Кржижановский знакомится с молодым Владимиром Ульяновым, человеком который изменит судьбу не только молодого студента, но и всей России, а во многом и судьбу всего мира в надвигавшемся XX веке. «На первый взгляд он не импонировал... – вспоминал позднее Кржижановский, – Начнем хотя бы с простой скромной внешности. Его невысокая фигура в обычном картузике легко могла затеряться, не бросаясь в глаза, в любом фабричном квартале. Смуглое лицо с несколько восточным оттенком – вот почти всё, что можно сказать о его внешнем облике. С такой же легкостью, приодевшись в какой-нибудь армячок, он мог затеряться в любой толпе волжских крестьян…»

«За лучший мир, за святую свободу…»

Новый знакомый оказался решительным, способным увлечь за собой. Вскоре вместе с Ульяновым выпускник Технологического института Кржижановский становится одним из создателей «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» – нелегальной организации социал-демократов, сторонников революционного марксизма. «Союз» ведёт агитацию, организует забастовки рабочих, распространяет листовки. Готовились выпустить первый номер нелегальной газеты, но в одну декабрьскую ночь 1895 года столичная полиция арестует шесть десятков членов «Союза», включая Владимира Ульянова и Глеба Кржижановского.

У героя нашего рассказа в подпольном «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса» была конспиративная кличка, довольно забавная – Суслик. Владимир Ульянов, тогда ещё не придумавший псевдоним Ленин, находясь в одиночной камере, отправил на волю записку с просьбой найти ему книгу известного зоолога Альфреда Брема «О мелких грызунах». Полиция, не разобравшись, записку пропустила – с воли Ульянову ответили, что книги о грызунах у них нет. Так будущий Ленин понял, что Кржижановский-«Суслик» тоже арестован.

Почти два года «Суслик» проведет в тюрьме, затем на три года будет сослан в Сибирь. По дороге за Урал, находясь на пересылке в московской Бутырской тюрьме, заключённый Кржижановский переведёт на русский язык популярную среди польских революционеров песню «Варшавянка». Сегодня эти строки почти забыты, но в первой половине XX столетия они были очень популярны в России:

Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас ещё судьбы безвестные ждут.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

«За лучший мир, за святую свободу…» – Глеб Кржижановский был абсолютно искренен в убеждениях. Ту же идеологию революционного марксизма разделяла и его невеста Зинаида Невзорова. В ссылке, в селе Тесь (ныне Минусинский район Красноярского края) они официально стали мужем и женой, венчались в маленькой местной церкви.

В 60 верстах к югу, в селе Шушенском тогда же отбывал ссылку Владимир Ульянов. Там он, подобно Кржижановскому и его невесте, венчается с Надеждой Крупской. Там же навсегда изберёт псевдоним, под которым станет известен всему миру – Ленин.

Кстати, Владимир – уже не Ульянов, а Ленин – хотел быть гостем на свадьбе своего товарища и друга, но приехать из Шушенского в не столь дальнюю Тесь ему не разрешила полиция. Стоит подчеркнуть, что, по отзывам современников, Глеб Кржижановский был одним из немногих, кто для Ленина являлся не просто товарищем и политическим соратником, но был именно приятелем, другом.

Агент научно-технической революции

Ссылку Глеб заканчивал – спасибо высшему техническому образованию – работая железнодорожником на станции с говорящим названием Тайга (ныне одноимённый город в Кемеровской области). Именно там, посреди тайги в кавычках и без, он встретил первый год XX века.

И после ссылки Кржижановский не оставил революционную деятельность. Он постоянно поддерживал нелегальную связь с Лениным. Работая инженером-железнодорожником сначала в родной Самаре, потом в Киеве, создал в этих городах «искровские центры» для распространения по России нелегальной газеты социал-демократов «Искра». В годы Первой русской революции Кржижановский столь же нелегально перебрался в Петербург (как бывшему ссыльному, ему было запрещено жить в столице). С Лениным они вновь встретились уже не на Кабинетской улице, а в квартире Максима Горького. В разгар революционных потрясений и баррикадных боёв бывший студент-отличник Технологического института писал под псевдонимом революционные статьи и пытался изготовлять самодельные бомбы.

Впрочем, у Глеба Кржижановского в то же время родилась ещё одна страсть, помимо революционной – увлечение электричеством. В 1909 году выходит его первая научная работа «О природе электрического тока». Если социальная революция тогда не удалась, то научно-техническая революция вполне успешно изменяла окружающий его мир. Именно тогда электричество окончательно и бесповоротно покоряет города и промышленность – жизнь большинства крестьянского населения страны ещё бесконечно далека от электроэнергии, но городские центры уже не могут без лампочек и проводов.

На гребне этой технической революции бывший ссыльный оппозиционер быстро делает впечатляющую карьеру. Кржижановский действительно отлично учился в Техническом институте, он был весьма грамотным инженером в ту эпоху, когда большинство в стране ещё не умели читать. Поэтому, начав скромным монтёром, буквально за несколько лет Глеб становится крупным руководителем в столичном «Обществе электрического освещения», развивавшем кабельные сети Петербурга.

С 1910 года он заведует всей электросетью Москвы, занимается строительством первой подмосковной электростанции. Руководит проектированием единой электрической энергосистемы, замкнутой на новую станцию, работающую не на привозном угле, а на местном торфе, дешевом и доступном топливе из болот вокруг Москвы.

Промышленное электричество это ещё и большие деньги. Накануне Первой мировой войны Глеб Кржижановский уже всеми уважаемый зажиточный инженер, крупный менеджер. Живёт в большой квартире в центре Москвы на Садовнической улице. Однако секретная записка Московского охранного отделения (царской политической полиции) в те годы сообщает: «По агентурным сведениям Кржижановский состоял членом первого Центрального Комитета РСДРП и ведет на этой почве партийную переписку. В последнее время он как бы отстранился от работы, но при желании может явиться одним из тех лиц, кои могли бы восстановить партийную работу… Состоя инженером станции Общества электрического освещения, принимает на службу социал-демократов, которые, получая место для заработка, немедленно принимаются за пропаганду идей среди рабочих…»

«У нас не хватает спецов с размахом…»

Обе революции 1917 года Кржижановский встретил в Москве на посту директора акционерного общества «Электропередача». Летом того бурного года, когда к социальным и военным потрясениям добавились экономические, Глеб Максимилианович с трудом выбил из Временного правительства два миллиона рублей на завершение строительства подмосковной электростанции, от которой тогда зависело снабжение светом всех москвичей и всех московских улиц. Огромную по тем временам сумму ему пришлось самому везти в чемодане до городка Богородск (ныне Ногинск) в полусотне вёрст от Москвы.

В октябре 1917 года Кржижановский поддержал своих старых товарищей большевиков. В ходе развернувшихся в Москве уличных боёв, когда сторонники Ленина сражались против сторонников Временного правительства, именно он сыграл одну из ключевых ролей – отключил электричество в Кремле, где заняли оборону противники большевиков. Но все последующие годы гражданской войны, разодравшей страну, прошли вдалеке от инженера Кржижановского. Он занимался электрохозяйством Москвы, поддерживать которое в разгар междоусобицы становилось всё труднее.

С Владимиром Лениным, приятелем юности, Глеб вновь встретился весной 1918 г. Они не виделись десяток лет и теперь уже общались на Вы по имени-отчеству, впрочем, сохраняя не только политическую, но и личную симпатию. На исходе 1919 г. в Кремле состоялся их разговор о перспективах электрификации всей страны. Итогом стала напечатанная в «Правде», главной газете советской страны, в январе 1920 года статья Кржижановского «Задачи электрификации промышленности».

Вскоре глава советского государства писал своему другу юности: «Статью получил и прочел. Великолепно. Нужен ряд таких. У нас не хватает как раз спецов с размахом… Надо сейчас наглядно, популярно для массы увлечь ясной и яркой (вполне научной в основе) перспективой: за работу и в 10-20 лет мы Россию всю, и промышленную и земледельческую, сделаем электрической… Позвоните мне, пожалуйста, по телефону, получив это письмо, и мы поговорим».

Так родился замысел, который в советское время знали почти все под названием «План ГОЭЛРО». Созданная в духе той эпохи аббревиатура означала «Государственная комиссия по электрификации России». Председателем госкомиссии стал Кржижановский, вскоре к работе он привлек почти две сотни учёных самых разных направлений – для многих из них работа в комиссии стала спасением от голода в разгар гражданской войны и разрухи.

Удивительно, но все перспективные планы, задуманные Лениным и Кржижановским, возникли на пике военных и экономических кризисов, когда судьба советской власти висела на волоске, а многие части страны были отрезаны линиями фронтов. Но уже в конце 1920 года, на съезде советов, план Кржижановского принимают как государственную программу. Выступая 23 декабря перед делегатами, бывший студент «Техноложки» с подпольной кличкой Суслик, даёт подробный, полный технических деталей план по развитию отечественной электроэнергетики.

Однако нам сегодня будут интереснее не ушедшие в прошлое экономические и технические подробности с цифрами, а то как Глеб Кржижановский в принципе понимал будущую социалистическую экономику и роль электричества в ней. Поэтому стоит процитировать вводную часть его доклада, прозвучавшего 101 год назад: «Благодаря электричеству возможен подход к такому господству над силами природы, к созданию таких могучих производственных центров, которые уже не мирятся с частной собственностью. Там, где идёт вопрос о том, чтобы громадные реки заковать в каменные одежды и построить такие станции, которые будут влиять на жизнь целых районов страны, где дело идет о хозяйственном объединении этих районов в целостное народное хозяйство, – там собственническая грань не может не мешать. Сам институт частной собственности не позволяет подойти к использованию природных ресурсов в той мере, как того требуют наука и техника, переходящие на службу всему народу… Страна, стряхнувшая гнёт частной собственности, получает возможность свободного подхода к источникам природной энергии и может не считаться в своих проектах и планах с прихотливой игрой частных интересов. Ошибочно и, более того, преступно было бы не использовать это наше преимущество в предстоящей нам трудной борьбе на экономическом фронте».

«Люди проходят, как тени, но дела этих людей остаются, как скалы…»

Глеб Кржижановский, продвинутый технократ, но с юности склонный к лирическому стихосложению, явно был хорошим оратором. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть финальные строки его доклада съезду об электрификации: «Если нам удастся осуществить намеченный проект, то это будет означать, что в наших силовых электрических установках мы будем иметь мощность равносильную по своему механическому значению работе 15-миллионной армии труда… Таким образом мы будем лечить ужасные раны войны. Нам не вернуть наших погибших братьев и им не придётся воспользоваться благами электрической энергии. Но да послужит нам утешением, что эти жертвы не напрасны, что мы переживаем такие великие дни, в которые люди проходят, как тени, но дела этих людей остаются, как скалы».

Едва ли Кржижановский в декабре 1920 года предвидел это, но Ленину, действительно, не пришлось застать плоды их совместного «Плана ГОЭЛРО». Владимир Ульянов был старше Глеба всего на 2 года, но Кржижановскому довелось пережить товарища на долгих 35 лет. После смерти друга юности и отца-основателя советского государства Глеб Максимилианович возглавлял Госплан СССР. Пост был не случаен – глобальное планирование экономики неизбежно опиралось на планирование и развитие энергетики, прежде всего электроэнергетики.

Накануне революции 1917 года Российская империя почти в десять раз отставала от США в производстве электроэнергии. Во многом благодаря работе Кржижановского уже к 1935 году по производству электроэнергии Советский Союз занял второе место в Европе и третье в мире. Более того, даже современная электроэнергетика Российской Федерации и ряда соседних постсоветских государств во многом растёт из задела «Плана ГОЭЛРО».

Сам Глеб Максимилианович увидел плоды личных трудов лишь частично. В 30-е годы минувшего века он ушёл с вершин власти. Ряд историков обосновывают это тем, что друг Ленина, не сработался с новым вождём. Действительно, у команды Сталина имелись расхождения и рабочие споры с Кржижановским о том насколько должны быть жёсткими рамки планирования в ходе индустриализации. Однако имелся и фактор, больше подвластный природе, чем политике – в 30-е годы Кржижановский разменял седьмой десяток лет. В его эпоху то был уже вполне старческий возраст.

Впрочем, Глеб Максимилианович ушёл на покой отнюдь не полностью. Долгие годы он возглавлял организованный им же Энергетический институт Академии наук. Это НИИ, сегодня носящее имя Кржижановского, и в XXI веке продолжает работу на благо страны – институт является главным разработчиком стратегии развития электроэнергетики России.

В годы Великой Отечественной войны Кржижановский был в эвакуации в Казани. Но 70-летний старик не остался в стороне от нужд страны – возглавил республиканский отдел энергетики. В Татарскую АССР тогда были эвакуированы многие предприятия, требовалась дополнительная энергия, и трудами Кржижановского за годы войны выработка электричества в республике была удвоена.

В 1957 году под руководством 85-летнего Кржижановского его Энергетический институт занялся научными исследованиями по созданию единой энергетической системы в масштабах всей страны. Спустя два года Глеб Максимилианович ушел из жизни. Как одного из первых соратников Ленина его похоронили на Красной площади, замуровав урну с прахом в Кремлёвской стене.

Сегодня, спустя 150 лет со дня рождения этого человека, стоит вспомнить, что с плодами его трудов мы в России сталкиваемся постоянно, ежедневно и ежечасно, даже просто щёлкая в квартире электрическим выключателем. И даже сейчас, читая эти электронные строки, ты, уважаемый читатель, используешь, в том числе, и наследие Глеба Кржижановского.

Глава 17. Горячий кавказец тяжелой промышленности

Первому народному комиссару (министру) тяжёлой промышленности СССР очень не повезло с исторической памятью. Нет, как раз объектов, названных в его честь, в Советском Союзе было очень много – притом не десятки, а сотни! Даже сегодня, спустя почти треть века после распада СССР, имя Орджоникидзе можно отыскать среди площадей и проспектов по всей России – например, в Саратове, Екатеринбурге и Якутске. Но жители посёлка Орджоникидзевский в Карачаево-Черкесии, посёлка городского типа Орджоникидзе в Крыму или села Сергокала в Дагестане сегодня вряд ли смогут рассказать хотя бы азы биографии «товарища Серго».

С серьёзной исторической памятью ему действительно не повезло. В советское время вышло несколько приглаженных и вполне лубочных биографий, а в пост-советское о нём почти забыли. Орджоникидзе не был замечен в репрессиях 30-х годов, потому ему не досталось даже «разоблачительного» внимания, которым исход минувшего века щедро наделил Сталина, Берию, Жданова, Маленкова, Хрущёва и иных исторических деятелей эпохи раннего СССР. В отличие от темы репрессий, тема индустриализации Советского Союза после 1991 года не была популярна ни у академических историков, ни у читающей публики. Поэтому имя «товарища Серго» почти забылось. Попробуем хотя бы кратко осветить жизненный путь этого человека, в реальности сыгравшего важнейшую роль в истории нашей страны первой половины XX века.

Дворянин с фельдшерским дипломом

Григорий Константинович Орджоникидзе родился 24 октября (12 октября старого стиля) 1886 года в горном грузинском селе Гореши. Тогда, в позапрошлом веке, то были земли Кутаисской губернии, сегодня это север Грузии, примерно посередине между непризнанными республиками Абхазия и Южная Осетия.

По законам Российской империи будущий член правительства СССР мог считаться потомственным дворянином. Однако его отец, Константин – или на местном наречии Котэ – Орджоникидзе был настолько небогат, вернее сказать, даже беден, что лично сеял кукурузу, а зимой уезжал работать погонщиком быков в расположенный неподалёку городок Чиатура, где работал знаменитый на всю Российскую империю марганцевый рудник.

Мать Григория Орджоникидзе умерла всего через полтора месяца после рождения мальчика. Отец ушёл из жизни, когда ребёнку было всего 12. Несомненно, это сказалось на характере будущего наркома тяжелой промышленности. Впрочем, родственники не оставили сироту и сумели дать ему неплохое по меркам той эпохи образование. Наш герой окончил начальное школьное училище в посёлке Харагули (тогда он не мог подозревать, что в советской Грузии с 1949 по 1989 годы этот посёлок будет называться в его честь, Орджоникидзе), а затем начал учиться в фельдшерской школе в Тифлисе, как тогда именовался город Тбилиси.

Фельдшер – в наши дни это среднее медицинское образование. Но более столетия назад, когда половина народа не умела даже читать, фельдшерский диплом значил и весил куда больше. По меркам своей эпохи юный дворянин Григорий Орджоникидзе был весьма грамотным и просвещённым. Впрочем, в годы медицинской учёбы, будущий «товарищ Серго» научился и совсем другим вещам. Тифлисскую фельдшерскую школу он закончит в 1905 году, в разгар Первой русской революции – и будет к тому времени уже вполне убеждённым противником монархии и сторонником радикальных социал-демократов.

Нелегальной организацией марксистов в Тифлисе тогда руководил Виктор Курнатовский, к тому времени прошедший аресты и ссылки, хорошо знакомый с Лениным. Именно это знакомство предопределило будущее молодого дворянина с фельдшерским дипломом.

Личный друг Ленина и Сталина

Первый арест Орджоникидзе пережил в 18 лет – в 1904 году его уличили в хранении запрещённых книг и газет. По окончании фельдшерской школы юный бунтарь отправился работать в Абхазию, но думал уже не о профессии, а о революции. Спустя несколько месяцев, в декабре 1905 года его арестовывают по подозрению в причастности к хранению уже не запрещённой литературы, а нелегального оружия. В стране в те дни, напомню, вовсю бушует революция. Даже в Москве гремят баррикадные бои, по всему Закавказью стреляют.

Согласно законам Российской империи Григорий Орджоникидзе ещё несовершеннолетний, его выпускают из тюрьмы под залог, и… И юноша уже навсегда становится революционером-подпольщиком с партийным псевдонимом-прозвищем «Серго». Раздобыв при помощи товарищей фальшивый паспорт, он едет в Баку, работает медиком на нефтяных промыслах, и продолжает нелегальную политическую деятельность. Именно там и тогда Григорий познакомится и подружится со Сталиным – правда, его новый друг тогда ещё не знал, что станет носить это имя и сделает его известным всему миру...

С «Кобой», как тогда звали будущего вождя СССР, юный Серго подружился на всю жизнь. Вероятнее всего они впервые познакомились в камере №3 центральной тюрьмы города Баку. Даже спустя годы и десятилетия они оставались на «ты» и обращались друг к другу по именам и старым товарищеским прозвищам – что в окружении Иосифа Джугашвили в годы его пребывания на политическом олимпе было уже редкостью.

С 1906-го по 1912 год революционер Серго проведёт весьма бурно. Новый арест, приговор о вечной ссылке в Сибирь, побег из Енисейской губернии. Бежит за границу, в Персию, как тогда назывался Иран. Там тоже бушует своя революция, и Орджоникидзе даже несколько месяцев повоюет в отрядах местных противников шахской власти. Серго оказался и вполне талантливым журналистом – его очерки о бурных событиях в Персии успешно публиковались под псевдонимом в газетах Тифлиса.

Вскоре Орджоникидзе, недавно сбежавший из Сибири, от иранских берегов Каспия отправляется на другой конец света – в Западную Европу. Неподалёку от Парижа он учится в политической школе, организованной стараниями Ленина. Сталин уже был близким приятелем и другом нашего героя, но с тех пор начинается и его дружба с Владимиром Ульяновым. Вождь революции очень редко кого публично называл своими друзьями, но Серго был исключением. «Лично принадлежу к числу его друзей и работал с ним за границей в эмиграции…» – напишет позже Ленин, уже занимая пост главного правителя СССР.

Впрочем, в том 1911 году еще никто даже в фантазиях не мог представить, что на месте Российской империи возникнет некая другая страна, с другим именем. По заданию Ленина «товарищ Серго» нелегально возвращается на земли царской монархии, чтобы подготовить проведение всеобщего съезда революционных социал-демократов. По итогам этой работы, Орджоникидзе избирают в Центральный комитет созданной Лениным политической партии большевиков. С тех пор герой нашего рассказа неизменно считался – и по праву был! – одним из ведущих лидеров самой революционной, самой радикальной фракции среди всех российских оппозиционеров и противников царской монархии.

В те годы такая роль требовала немалого личного мужества и фанатичной убеждённости в правоте своих идей. До революции 1917 года Григорий Орджоникидзе в общей сложности более 8 лет проведёт в царских тюрьмах и ссылках.

«Либо черкес, либо грузин…»

Весной 1912 года Серго арестовали, когда он с чужим паспортом нелегально находился в Петербурге. Следующие три года он провёл в камере Шлиссельбургской крепости, самой суровой царской тюрьмы. Затем последовала ссылка на вечное поселение в Якутию – до берегов реки Лены заключённый Орджоникидзе шёл по каторжным этапам, закованный в кандалы.

В Якутск он попал весной 1916 года. Полицейские власти планировали отправить его ещё дальше – за 800 вёрст от столицы Якутии на берега реки Вилюй, где сегодня располагается приполярный городок Нюрба. В советское время именно там будет работать штаб геологической экспедиции, нашедшей знаменитые якутские алмазы. Эти драгоценности из якутских недр тогда искали не для украшений, а именно как технологический материал, необходимый для тяжёлой промышленности. Той тяжёлой промышленности, что в начале советских времён создавал именно Орджоникидзе.

Но вернёмся на 105 лет назад, в 1916 год. На берега Вилюя наш герой так и не попал, остался на берегах Лены. В Якутске тогда не хватало медицинских работников, и с каторжника Орджоникидзе здесь сняли кандалы. Он стал фельдшером местной больницы с правом проживать почти свободно.

Эта условная свобода подарила 30-летнему Григорию не только возможность общаться с такими же ссыльными товарищами, но и любовь, семейное счастье на всю жизнь. Судьбоносная встреча состоялась в селе Покровском, куда Орджоникидзе приехал как практикующий врач. Сегодня это город Покровск, примерно в 66 км от Якутска.

Его будущая жена так вспоминала первую, неожиданную встречу: «Впервые я встретил Серго в пасмурный сентябрьский день 1916 года. Вместе с подругой мы шли по широкой улице села. Нам повстречался худой и стройный кавказец. Он был одет в поношенное осеннее пальто. Шапки у него не было, и ветер разметал его длинные вьющиеся волосы.

– Кто это? – обратился я к подруге.

– Новый фельдшер ... – подруга помолчала… – Либо черкес, либо грузин.

Мы прошли мимо.

– Откуда он? – вновь спросила я.

Подруга пожала плечами.

– Не знаю...»

Женой Григория Орджоникидзе стала Зинаида Павлуцкая, дочь православного священника, работавшая учительницей церковно-приходской школы в селе Покровское. Судя по немногим дошедшим до нас воспоминаниям, 22-летнюю девушку первоначально покорили не только яркий демонический облик «либо черкеса, либо грузина», но и его отношение к детям. Зинаида позднее описала сценку, как фельдшер Орджоникидзе пришёл по вызову в многодетную семью её знакомой:

«У Кати было много детей. Однажды заболел ее десятилетний сын. Был приглашен фельдшер. Когда он вошел в комнату, у стола играли трое малышей. Они с испугом взглянули на фельдшера. Его большие черные глаза, усы и взлохмаченные волосы внушали им страх.

– Цыган! – они закричали и спрятались под столом. – Это цыган!

Фельдшер вошел в комнату, где лежал больной мальчик. Он заботливо осмотрел ребенка и прописал лекарства. Ничего страшного – обычный грипп.

Дети по-прежнему со страхом поглядывали на “цыгана”. Он подошел к ним и в шутку стал вытаскивать их из-под стола. Сначала ребятишки отбивались и пищали, но вскоре веселая добрая улыбка фельдшера успокоила и воодушевила малышей. Уже через пять минут они были друзьями. Ребята сидели у него на коленях, а он щекотал их пушистыми усами и учил грузинской пословице…»

Вообще до наших дней дошел целый ряд независимых воспоминаний – от самых разных людей, написанных в разные годы и даже разные эпохи – о трогательном отношении Орджоникидзе к детям. Их он явно любил от души и искренне. Совсем как свою революцию.

«Фельдшер наш совсем помешался…»

Как-то в первые дни марта 1917 года в дом Зинаиды Павлуцкой вошёл местный якут, возивший фельдшера Орджоникидзе по соседним поселениям и улусам. Как вспоминала те минуты Зинаида:

«Пельсер быть, – сказал возница-якут, часто моргая своими узкими глазами, – букытып ирянь халбыт, итирик ду. Ырета день тюрга быха солу.

По-русски это значило: – Фельдшер наш совсем помешался, либо пьян. Он всю дорогу кричал и пел…»

Григорий Орджоникидзе, действительно, всю дорогу был вне себя от радости – в Якутске он получил известие о революции в Петербурге. Для «навечно» ссыльного отныне менялось всё.

Он тут же устремился в столицу. Правда, в те времена дорога с берегов Лены на берега Невы была долгой. По пути, на пароходе фельдшеру Орджоникидзе даже пришлось принимать роды. Лишь к началу лета 1917 года он вместе с юной женой добрался до Петербурга и тут же с головой окунулся в круговерть всех революционных перипетий, готовя уже новую революцию.

В столице поверженной монархии тогда пребывали многие его товарищи по дореволюционному подполью, включая Сталина и Ленина. С Лениным наш герой вновь встретился, когда тот снова скрывался в подполье, на этот раз уже не от царского, а от Временного правительства. Они не виделись шесть лет, и Серго не сразу узнал своего старшего товарища, сбрившего из соображений конспирации усы и бороду.

К осени 1917 года Орджоникидзе вновь среди первых руководителей большевиков. Но накануне эпохальных октябрьских событий он всё же успел съездить в родные места на Кавказ – совместив личные и политические дела. Не только проинспектировал организации большевиков в Грузии, но и отвёз молодую жену к родственникам.

Вернувшись в Петроград он принял активное участие в свержении Временного правительства, а новый 1918 года Орджоникидзе встретил далеко и от революционного Петрограда, и от родного Кавказа – на Украине. Правительство Ленина назначило его «Чрезвычайным комиссаром района Украины».

На три с лишним года для него начинается водоворот гражданской войны. Григорий Орджоникидзе – убеждённый революционер, грамотный фельдшер, небесталанный журналист – станет храбрым полевым командиром и способным организатором. За следующие несколько лет он побывает в боях, будет ходить в атаки против белых, разоружать бунтующих анархистов, воевать и договариваться с разнообразными горцами Кавказа.

Об этой части его жизни можно снять настоящий боевик. Там будут и сцены перестрелок на заснеженных горных перевалах, и бурные каспийские волны – когда Орджоникидзе на парусной лодке пробирался по морю из Баку в Астрахань, страдая от того, что чёрной икры было вдосталь, а вот хлеба не было совсем… Будут сцены боёв и сцены спасения разграбленного анархистами золотого запаса.

Подробный рассказ о всех нередко смертельно опасных приключениях нашего героя в 1918-21 годах занял бы целую книгу. Скажем кратко: перипетии гражданской войны привели к тому что с 1920 года именно Серго стал главным представителем советской власти на Северном Кавказе и в Закавказье. Присоединение к советской России земель Азербайджана, Грузии и Армении – это в первую очередь заслуга «дворянина Кутаисской губернии» и убеждённого большевика Орджоникидзе.

«Нужно примерно наказать товарища Орджоникидзе…»

Существует широко распространённый стереотип о горячем кавказце – вспыльчивом, с повышено буйным темпераментом и несдержанной экспрессией. Это стереотип. Но вот наш герой был именно таким. Горячий кавказец – это именно про Серго Орджоникидзе.

Что характерно, свидетельствуют об этом не только разные мемуары, которые могут быть пристрастны, но и холодные документы той эпохи. Например, телеграммы, которыми «председатель Кавказского бюро» партии большевиков Орджоникидзе обменивался с Лениным и всем правительством Советской России.

Весной 1920 года красные войска заняли Азербайджан, и «товарищ Серго» буквально требовал от Москвы скорейшего занятия Армении и Грузии. Умевший быть острожным Ленин это запретил, ведь на западе как раз началась большая война с поляками за Белоруссию и Украину. Когда из Москвы в адрес Орджоникидзе на один из красных бронепоездов пришла телеграмма с повторным запретом воевать против Грузии, горячий грузин Орджоникидзе буквально взорвался.

Об этом ярко говорит сам текст телеграммы, слишком эмоциональный: «Само собой понятно, что все распоряжения нами выполняются с точностью и, конечно, нет никакой надобности их повторять. Ни один красноармеец на территорию Грузии не вступал, меня поражает, каким образом вы верите лживым заявлениям… Мы все считаем спасение погибающего грузинского правительства непоправимой ошибкой, но нечего говорить, что все ваши распоряжения будут выполняться нами очень точно и непреклонно… Имейте в виду, что раз отданные распоряжения, вам нет надобности повторять, я их выполню, каковы бы ни были мои взгляды....»

Кстати, в той переписке Орджоникидзе проявил весьма хорошее и тонкое понимание психологии разных народов Кавказа. «Получается впечатление, что мы, христиане, покорив Азербайджан, оставили Грузию и Армению в стороне…» – писал он Ленину весной 1920 года. И это «мы» – «мы христиане» – конечно ведь не про большевиков, и даже не конкретно про Советскую Россию, а много шире: про всю русскую цивилизацию.

Армению и Грузию наш герой присоединит к советской стране чуть позднее, в начале 1921 года. Самое горячее – во всех смыслах горячее – участие он примет и в определении дальнейшего статуса закавказских республик в едином государстве.

Многие друзья и товарищи Орджоникидзе по дореволюционному подполью выступали либо за самостоятельность Грузии, либо за её широчайшую автономию. Наш герой же был сторонником идеи большого и крепко управляемого из единого центра государства. К любым проявлениям «самостийности» народов бывшей Российской империи он относился отрицательно. По воспоминаниям очевидцев, Орджоникидзе любил цитировать грузинского поэта Акакия Церетели: «Прежде всего, я грузин, так как я рожден грузином, но это не означает того, чтобы я стремился построить своё счастье на несчастье другого народа. Моей мечтой является всеобщее счастье всех народов».

Ровно век назад, при создании СССР, Советского Союза, среди большевиков развернулась бурная дискуссия о статусе и правах союзных республик. Орджоникидзе был явно за сильный центр, крепко контролирующий все автономии. И в Закавказье его споры со сторонниками более глубокой федерализации вскоре дошли до ругани и даже рукоприкладства. В 1922 году, горячий кавказец Серго назвал соперников «спекулянтами» и «духанщиками» (от слова «духан» – грузинский кабак с вином, символ пьянства). Те в ответ, тоже ведь горячие кавказцы, обозвали его «сталинским ишаком» – Серго не стерпел и полез в драку, побил обидчика.

С инцидентом по поручению Ленина разбирался лично главный чекист Феликс Дзержинский. Он, тоже сторонник сильного государственного центра, встал на сторону Орджоникидзе. Ленин считал иначе. «Нужно примерно наказать товарища Орджоникидзе» – писал он к членам партии, но тут же подчёркивал: «Говорю это с тем большим сожалением, что лично принадлежу к числу его друзей и работал с ним за границей в эмиграции…»

Рождение индустриализации и смерть наркома

Но даже «наезд» со стороны самого Ленина не остановил партийно-государственную карьеру нашего героя. До 1926 года он, фактически, руководил всем Закавказьем и Северным Кавказом. Затем перешел в центральные госорганы СССР – несколько лет в ранге зампреда правительства страны возглавлял РКИ, Рабоче-рестьянскую инспекцию, аналог современной Счётной палаты.

5 января 1932 года Григорий Константинович Орджоникидзе возглавил только что созданный Народный комиссариат (министерство) тяжёлой промышленности. В сущности, он возглавил всю экономику огромной страны – абсолютно всю, за исключением лишь части сельского хозяйства (хотясельхозтехника тоже была его вотчиной) и потребительской торговли.

В эту огромную структуру входили десятки управлений целыми отраслями. Вот далеко не полный перечень всех «Главков» и «Главных управлений Наркомтяжпрома» – главные управления авиационной промышленности, строительной промышленности, химической промышленности, электротехнической, промышленности вооружений и боеприпасов, Главсельмаш, Главстанкоинстумент, Главточмаш, Главрезина, Главцветметобработка, Главалюминий… Уже после смерти Орджоникидзе его наркомат разделят аж на семь отдельных наркоматов-министерств!

Словом, в ключевые годы индустриализации СССР почти всей его экономикой непосредственно руководил Серго Орджоникидзе. И едва ли эта титаническая работа была легче, чем его деятельность в разгар гражданской войны.

При всех издержках социально-политических процессов той эпохи, наша страна в те годы продемонстрировала удивительный экономический рост. Многие отрасли промышленности, многие инженерно-конструкторские школы были созданы буквально с нуля. Только перечень индустриальных достижений и объектов, созданных в 1932-37 годах под руководством Орджоникидзе, займёт целую книгу – и куда более толстую, чем книга о его приключениях и деятельности в годы дореволюционного подполья и гражданской войны.

Под его непосредственным руководством было построено более 8 тысяч различных заводов! – включая такие гиганты, как Кузнецкий металлургический комбинат, и сегодня один из крупнейших в России, или знаменитый Авиазавод в Комсомольске-на Амуре, ведущий производителей нашей боевой авиации и в XXI веке.

Один из отцов и главных менеджеров советской индустриализации умер 18 февраля 1937 года. По официальной версии – от «паралича сердца», как тогда именовали инфаркт. Много позднее, уже после смерти Сталина, когда Хрущёв в своих политических целях рьяно разоблачал репрессии, появилась и широко распространялась версия, что Серго Орджоникидзе застрелился.

Возникали позднее и куда более фантастические слухи, что его застрелили, либо даже убили прямо в кремлёвском кабинете Сталина. Впрочем, даже явные недоброжелатели диктатора СССР из пост-советских научных кругов, считали и считают подобные версии мифами, urban legend.

Что же с версией о самоубийстве? При всей предвзятости хрущёвских времён, её нельзя исключать. Орджоникидзе был сторонником Сталина, но разделял далеко не все сталинские методы, не раз открыто переживал по поводу внутрипартийной борьбы, чрезмерно и кроваво обострившейся как раз к 1937 году. Накануне смерти «товарища Серго» в Грузии был арестован его родной брат, Павел Орджоникидзе. Шли аресты и серди его сотрудников, творцов индустриализации. Всё это не могло не сказаться на душевном и физическом состоянии наркома тяжёлой промышленности.

И всё же версия с сердечным приступом кажется предпочтительнее. Человек, прошедший все ужасы гражданской войны, бесстрашный полевой командир скорее сам застрелил бы кого-то… Горячий кавказец – это ведь ещё и оборотная сторона слишком нервного темперамента и натуры, не способствующей долгой жизни. Треть века Григорий Орджоникидзе жил с надрывом – подпольная борьба, тюрьмы, война, тяжкий труд форсированной индустриализации. Спустя двадцать лет после революции 1917 года он уже не был стройным джигитом, в которого без памяти влюбилась дочка православного священника. На фото последних лет его жизни перед нами предстаёт весьма постаревший и пополневший, грузный кавказец, почти старик с седыми усами.

С конца 20-х годов Серго Орджоникидзе болел, лишился одной почки, удалённой из-за туберкулёза. Так что его естественная смерть в самом начале рокового 1937 года кажется весьма вероятной. Впрочем, всей правды о последних днях «товарища Серго» мы не знаем. Остаётся лишь, сквозь все советские и антисоветские мифы, помнить главную правду о его жизни – горячий кавказец сделал очень многое для развития отечественной промышленности.

Глава 18. «Император говорил мне об еростате…» – как Россия в 1812 г. собиралась атаковать Наполеона с небес

«Уланы с пестрыми значками, Драгуны с конскими хвостами, Все промелькнули перед нами…» – поэтические строки Лермонтова о Бородинской битве помнят тоже все. Действительно, та Отечественная война ассоциируется у нас с бравыми гусарами и прочими уланами, с киверами, саблями, с кавалерийскими и штыковыми атаками, в прямом смысле «с конскими хвостами» и много с чем ещё, но никак не с попытками, говоря современным языком, высокотехнологичной войны.

Между тем, грозный 1812 г. для России стал временем ярких шагов именно в этой области – в сфере борьбы передовых технологий. Не случайно именно в тот год у нас провели и первые в мире опыты по подрыву пороховых мин электрическим детонатором, и начали первые попытки создания собственных боевых ракет. Накануне войны силы Наполеона, опиравшегося на всю континентальную Европу, значительно превосходили возможности русской армии. Поэтому подданные царя Александра I лихорадочно пытались отыскать рецепты успешного противостояния могущественному врагу не только в области «больших батальонов» – не только посредством числа штыков, сабель и пушек, но и в сфере новых технологий, новейшей техники.

Расскажем об одной такой отчаянной попытке – в угаре войны опередившей не только время, но, кажется, и сам здравый смысл.

«Для истребления величайших армий…»

«Ныне сделано открытие столь великой важности, что оно необходимо должно иметь выгоднейшие последствия для тех, которые первые оным воспользуются… Открытие сие состоит в управлении аэростатического шара, в конструкции воздушного корабля, который вмещать будет в себе нужное число людей и снарядов для взорвания всех крепостей, для остановки или истребления величайших армий…» – 210 лет назад, в марте 1812 г. такое донесение из самого центра Европы отправил царю Александру I российский дипломат Давид Алопеус, Совершенно секретное послание не доверили обычному курьеру – из Штутгарта, столицы Вюртембергского королевства, на берега Невы его лично доставил секретарь русского посольства.

Вскоре сам император читал явно взволнованные строки обычно невозмутимого и многоопытного дипломата: «Позвольте, Всемилостивейший Государь, чтоб я обратил на Имя Ваше сие донесение с тою уверенностью, что Ваше Императорское Величество такого обо мне мнения, что я не в состоянии предаться в делах сумасбродным мечтам, и что я не могу быть игралищем шарлатанов и фанатиков…»

Секретное послание Алопеуса для 1812 г. звучало совершенно фантастически – наверное так в наше время мог бы восприниматься прожект какого-нибудь вечного двигателя или немедленного полета человека за пределы Солнечной системы. Однако, Давид Алопеус – и царь знал это – действительно не был «игралищем шарлатанов и фанатиков», не был ни фантазёром, ни легковерным человеком.

Frans David Alopaeus, он же барон и граф Давид Максимович Алопеус (1769 — 1831)

Опытный дипломат, искушенный боец невидимого фронта, во время недавней войны со шведами в 1808-09 гг. именно Алопеус, уроженец Выборга из рода финско-шведских дворян, был резидентом русской разведки в Стокгольме. Вхождение Финляндии в состав Российской империи стало во многом заслугой и Алопиуса, его работы разведчика и дипломата. Так что к фантастически звучавшему посланию про «аэростатический шар» и «воздушный корабль» русский царь отнесся внимательно.

О воздушных шарах к тому времени знали уже не мало, учитывали попытки применять их в военном деле – прежде всего как наблюдателей над полем боя. Знали даже о первых опытах управляемого полёта – и об их крахе. Об этом Алопеус прямо писал царю: «Признаюсь, я полагал опыты сии в числе тех, которые в течение 25 лет видел я во всех почти городах, где я проживал, проваленными к стыду их изобретателей…»

Однако новый проект, действительно, отличался от прежних куда большей убедительностью. Даже наш современник заметит в них некоторые азы аэродинамики и весьма нешаблонного мышления. Все предыдущие попытки управляемого полёта на воздушных шарах представляли, в сущности, копирование лодки с веслами, только в воздушной среде. Проект же, описанный Алопеусом, был куда оригинальнее, предвосхитив многое из будущего авиации. Как доносил царю Алопеус, автор проекта не пытался «употребить крылья на образец вёсел», а решил присмотреться к сути птичьего полёта.

«Птицы маханием крыльев своих делают в атмосфере пустоту, которая принуждает их стремительно перемещаться в облегченном пространстве…» – так сообщал об этом дипломат и разведчик Алопеус, и такая мысль для 1812 г. была настоящим научным прорывом. «По сделанным доселе расчислениям, – читал его донесение русский царь, – наиудобнейшие к действованиям воздушные корабли могут вмещать в себе 40 человек и поднимать 12000 фунтов (почти 5 тонн! – прим.авт.) В числе артиллерийских предметов ожидаемо особливо большего действия от ящиков, наполненных порохом, которые, брошены будучи сверху, могут разрывом своим, упав на твердые тела, опрокинуть целые эскадроны…»

«Немедленно отправить в Россию механика…»

К посланию Алопеуса прилагались чертежи и модели. На уровне знаний даже самого образованного человека той эпохи всё выглядело очень убедительно. Сами воздушные шары тогда выглядели реализованной сказкой – так что проект создания управляемого аэростата-бомбардировщика мог показаться вполне осуществимым. Тем более убедительно он выглядел для Александра I с учётом страшных перспектив – Наполеон имел под ружьем по всей Европе почти миллион штыков, из них 600 тыс. готовились к войне с нашей страной. Русская армия при всём старании не могла равняться в численности с бонапартовыми «большими батальонами».

Не удивительно, что накануне близкой войны Александр I попытался уравнять силы не только стратегическими замыслами «скифской войны», но и прежде небывалой техникой. Алопеус писал о возможности «построить пятьдесят таких воздушных кораблей в течение трёх месяцев». Как утопающий хватается за соломинку, так и русский царь ухватился за предложенный проект. Это мы сегодня понимаем, что замысел на том уровне производства и технологий был нереализуем – но наши предки 210 лет назад этого знать заранее не могли.

К тому же имелись сведения о подобных опытах у потенциального противника – в Париже и Вене с 1807 г. проводились работы над управлением воздушных шаров при помощи механических крыльев. Кстати, сам Наполеон, первоначально восприняв такие прожекты весьма скептически, как раз накануне 1812 г. распорядился собрать всех европейских изобретателей, замеченных на ниве воздухоплавания.

Именно так в сферу интересов императора Франции попал и тот, о чьём изобретении сообщал русскому царю посол Алопеус. Уроженец Баварии 34-летний механик Франц Леппих был широко известен при королевских дворах Европы как изобретатель «панмелодикона», сложного и оригинального для той эпохи механического пианино. Послужив в молодости в армиях Австрии и Англии, Леппих быстро перешёл от музыкальных опытов к воздушным – и если большинство его коллег по увлечению рассматривали полёты скорее как коммерческое развлечение, то бывший пехотный капитан Леппих изначально работал над своим «воздушным кораблём» именно как над боевой машиной.

Изобретатель встретил 1812 г. на юго-западе раздробленной тогда Германии, в Вюртембергском королевстве – т.е. в сфере влияния императора Франции. Узнав об интересе Парижа к воздушным опытам, король Вюртемберга создал комиссию из профессоров местного университета, которые оценили проект Леппиха как перспективный. И вюртемберский монарх тут же умыл руки – официально распорядился выслать изобретателя за пределы своего королевства.

Понять короля можно – его владения не так давно оккупировали войска Франции, по секретному приказу из Парижа к войне с Россией уже готовились 16 тыс. солдат вюртембергской армии. Но при этом Фридрих Вильгельм Карл, так звали короля Вюртемберга, по материнской линии был двоюродным дядей царя Александра I и даже когда-то при Екатерине II служил генералом русской армии. Словом король попытался усидеть на двух стульях – солдат для войны с Россией приготовил, но вроде бы перспективный проект воздушного бомбардировщика фактически подарил послу России.

Посол Алопеус явно сам увлекся идеей воздушных бомбардировок – не дожидаясь реакции царя, но пользуясь попустительством вюртемберского короля, спешно отправил изобретателя Леппиха со всеми его материалами к русским границам. Тем временем канцлер Российской империи Румянцев готовил ответную шифровку послу: «Император весьма доволен, что вы употребили особенную ревность для того, чтобы воспользоваться новым изобретением, которое обещает важныя последствия… Немедленно отправить в Россию механика Леппиха и его рабочих, которые трудились над постройкой шара…»

«Дело стоит труда»

Дальнейшие события по меркам той эпохи развивались стремительно. Уже 13 мая 1812 г. царь лично принял немецкого механика, доставленного в ставку русской армии в Вильно (ныне литовская столица Вильнюс) под охраной из личного конвоя князя Багратиона. Спустя две недели Франц Леппих прибыл в Москву, где и предполагалось строить его воздушные бомбардировщики. Одновременно военному губернатору старой столицы графу Ростопчину доставили личное письмо царя: «Обращаюсь к предмету, который вверяю вашей скромности, потому что в отношении к нему необходимо соблюдение безусловной тайны… Ко мне был прислан очень искусный механик, сделавший открытие, которое может иметь весьма важныя последствия. Во Франции делают всевозможныя усилия, чтобы достигнуть того открытия, которое, как кажется, удалось сделать этому механику. Во всяком случае, чтобы убедиться в этом, позволительно сделать опыты, которые он предлагает. Дело стоит труда».

Дело, действительно, стоило труда – до вторжения превосходящих сил Наполеона оставалось меньше месяца. Московские власти весьма серьёзно отнеслись к проекту – для сохранения секретности арендовали расположенную за пределами города огромную усадьбу покойного фельдмаршал Репнина, где и преступили к спешному «изготовлению машины».

Современное фото главного въезда в Воронцово, усадьбу покойного покойного фельдмаршал Репнина. Эти башенки у ворот помнят самого «механика Леппиха и его рабочих, которые трудились над постройкой шара…»

Сразу выяснилось, что высокие во всех смыслах технологии требуют и повышенных расходов. Привезённая немецким механиком смета росла как на дрожжах, а требовавшиеся материалы были весьма экстравагантны для той эпохи. Одни запрошенные изобретателем объёмы серной кислоты и железных опилок, предназначенные для получения водорода, потянули на 100 тыс. руб. – на эту сумму можно было купить приличное имение с множеством крепостных. Впрочем, война требовала не считаться с расходами и через пару недель в переписке царя с губернатором Москвы промелькнёт характерная фраза: «Уже выдано 130 тыс. руб., но если удаётся предприятие, то можно не пожалеть и миллиона…»

Вскоре в секретной мастерской Леппиха трудилось свыше сотни работников – внушительное число для фабричного производства той эпохи. В целях секретности среди любопытствующих пустили слух, что в бывшем фельдмаршальском имении разместился завод по производству зарядов для пушек.

Губернатор Ростопчин, после личного знакомства с изобретателем, явно проникся всеобщим увлечением воздушным проектом. «Машина мне стала дорога, точно дитя… – писал московский градоначальник царю, – Сие изобретение сделает бесполезными войны, освободит человечество от адскаго разрушителя Бонапарта и сделает Вас судьей царей и царств и благодетелем рода людского…»

Московский губернатор Фёдор Васильевич Ростопчин (1763—1826)

Тем временем Наполеон наступал вглубь России, в августе пал Смоленск, неприятель двигался к Москве. Леппих обещал первый образец бомбардировщика к августу, но работы затягивались. Впрочем, немец отнюдь не был банальным жуликом – не лишенный авантюрной жилки, он явно верил в свой проект, верил истово. Согласно отчётам Ростопчина военным летом 1812 г. рабочие под началом немецкого «механика» трудились по 17 часов в день, а сам Леппих «встаёт первым и ложится спать последним».

По дошедшим до нас данным, задуманный бомбардировщик выглядел внушительно – подвесная гондола в форме широкой лодки размером 20 на 10 м и над нею огромный аэростат, по форме напоминавший рыбу, длинною почти 60 м. С боков располагалось по «веслу», каждое заканчивалось тремя упругими металлическими «рессорами» с 36 лопастями, работающим по принципу клапана. Каждое «весло» посредством механических шарниров приводились в движение 18 гребцами. В момент «гребка» закреплённые на «рессорах» лопасти жёстко упирались, толкая воздух, а во время заноса весла перед гребком оказывали минимальное сопротивление воздушному потоку за счёт частичной подвижности. Именно в этих «рессорах» с лопастями и заключалась суть конструкции Леппиха, с помощью которой он пытался повторить работу маховых перьев на крыльях птиц.

«Потребовалось какие-то особенное железо…»

210 лет назад создание подобной конструкции требовало малодоступных материалов. Технологической проблемой стало даже получение водорода, достаточного для наполнения рыбообразной оболочки аэростата объёмом около 10 тыс. квадратных метров. Требовались особо плотная ткань и особый лак для пропитки оболочки аэростата. В Москве 1812 г. не просто было отыскать и самую лёгкую древесину, сушившуюся не менее пяти лет, для изготовления гондолы и каркаса полужёсткой «рыбы».

Особые трудности возникли со сталью для «рессор». Губернатор Ростопчин позднее так писал о попытках решить эти проблемы: «Опыты не удавались… Рессоры ломались при первых ударах вёсел. Леппих сваливал вину на дурное качество железа, я доставил ему лучшее английское, которое ломалось также. Наконец он потребовал железа, из которого делаются математические инструменты; скуплены были все такие инструменты, какие только можно было найти, и опыт точно также был неудачен…»

Тем не менее, к августу 1812 г. в верхах Российской империи всё ещё надеялись на бомбардировщик. Ведь в проекте его вооружение смотрелось очень эффектно – помимо пороховых фугасов, сбрасываемых на цель через люк в центре подвесной гондолы, на «воздушную машину» Леппиха планировали установить даже первые образцы ракет! Словом, в подмосковном дворце, казалось, созревал настоящий бомбардировщик-ракетоносец.

Любопытно, что в окружении Александра I категорические сомневался в возможностях создания подобной «машины» лишь Аркачеев, жёсткий бюрократ, опытный артиллерист и военный администратор, отвечавший тогда за всё тыловое снабжение. Дошло до того, что в целом сдержанный и вежливый даже со слугами император поругался со своим мрачным фаворитом, раздражённо бросив в ответ на его сомнения по поводу аэростата: «Ты глуп!»

Алексей Андреевич Аракчеев (1769—1834), портрет из Военной галереи Зимнего Дворца

Сам царь в преддверии генерального сражения, похоже, не сомневался в близкой возможности управляемого полёта и даже написал Ростопчину подробную инструкцию: «Как только Леппих окончит свои приготовления, составьте ему экипаж для лодки из людей надежных и смышленых, и оправьте нарочного с известием к генералу Кутузову… Я уже сообщил ему об этом предприятии. Но прошу внушить Леппиху быть очень внимательным, когда он будет опускаться первый раз, чтобы не ошибиться и не попасть в руки неприятелю. Необходимо чтобы он согласовал свои действия с действиями главнокомандующего... Скажите ему также, чтобы был осторожен, спустившись на землю, дабы он не был окружен и изучен любопытными армейцами, среди которых может оказаться какой-нибудь вражеский шпион…»

Не удивительно, что за четыре дня до битвы у Бородино, фельдмаршал Кутузов написал губернатору Ростопчину: «Государь император говорил мне об еростате, который тайно готовится близ Москвы. Прошу мне указать, можно ли им будет воспользоваться и как его употребить удобнее. Надеюсь дать баталию, чтобы неприятелю ход к Москве воспрепятствовать…»

Заражённый царским оптимизмом Ростопчин даже приготовил объявления-афиши, предупреждающие москвичей об испытательном полёте аэростата – «чтобы, увидя его, не подумали, что это от злодея». Увы, но аэростат так и не полетел – он дважды отрывался от земли, но тяги не хватало на тяжелую гондолу с экипажем из десятков гребцов при грузе пороховых ракет и бомб, а «рессоры» с лопастями, призванные воспроизводить механику и аэродинамику птичьего полета, постоянно ломались. К тому же при том уровне техники даже наполнение водородом огромной «рыбы» занимало более недели.

Кутузов так и не увидел «еростат» над Бородино. За стуки до вступления Наполеона в Москву губернатор Ростопчин в заметном отчаянии писал царю: «С прискорбием извещаю о неудаче Леппиха… Последовали бесконечные затруднения. Потребовалось какие-то особенное железо, крылья оказались слабыми. Большая машина не готова и, кажется, надо отказаться от надежды на успех. Менее всего конечно можно пожалеть об истраченных деньгах. Леппих – сумасшедший шарлатан, а Алопеус слишком был увлечен своим финским воображением…»

«Чудовищный воздушный шар…»

Заметим, что провал потерпели не только потуги создать бомбардировщик, но и все попытки сохранить тайну. Вопреки стараниям Ростопчина, дворянские и купеческие нравы той эпохи просто не позволили это сделать. Студент московского университета Василий Шнейдер (кстати, в том 1812 г. репетитор Грибоедова, будущей величины нашей литературы) оставил мемуары о том, как без больших трудов проник к месту постройки аэростата. Студент жил в доме купца, выгодно поставлявшего материалы для поделия Леппиха, и, движимый любопытством, упросил домохозяина захватить его с собой в эпицентр секретности.

«Мы проехали несколько караулов… – писал Шнейдер позднее, – Я оказался в доме, великолепные залы которого были превращены в мастерские и по роскошным паркетам разбросаны были разные материалы и инструмент. Перед окнами на дворе висела гондола и какие-то большие крылья…»

Василий Васильевич Шнейдер, он же August-Wilhelm von Schneider (1793—1872) уже, правда, совсем не студент, а профессор римского права Санкт-Петербургского университета...

Студент был явно не единственным, кто смог тем летом удовлетворить своё любопытство. Так что в армии Наполеона знали про «чудовищный воздушный шар» – именно так определил секрет Александра I адъютант французского императора Филипп де Сегюр. Дипломат из наполеоновской свиты Коленкур прямо пишет, что накануне Бородинской битвы Наполеону «сообщили много сведений о зажигательном воздушном шаре, который, как уверяли, должен был погубить французскую армию, внести в её ряды беспорядок и разрушение».

Когда русские войска оставили Москву, отряд французских жандармов по приказу Бонапарта осмотрел дворец, недавно служивший мастерской. Обнаружили сотни ёмкостей с «купоросом» для приготовления водорода и сожжённую при эвакуации гондолу. Пропитанную ценным лаком огромную оболочку по приказу Ростопчина, не смотря на его разочарование провалом, всё же успели вывезти подальше от захватчиков. На 136 телегах, вместе с Леппихом и его работниками, её той осенью доставили в Нижний Новгород.

Тем временем в окрестностях бывшей воздушной мастерской французские жандармы похватали несколько десятков первых попавшихся крестьян. Но каких-то толковых сведений про «чудовищный шар» от малограмотных селян не добились – и несчастных быстро расстреляли, объявив «поджигателями» Москвы.

Расстрел поджигателей Москвы французами, картина между прочим самого В.В. Верещагина

Ушедшему с русскими Леппиху повезло куда больше. Уже в конце 1812 г. он добрался до Петербурга, где ещё год доказывал, что его проект возможен – надо только облегчить гондолу, подобрать нужную сталь для «рессор» и т.п. Царь Александр I какое-то время колебался, всё ещё не желая отказаться от столь желанной идеи воздушного бомбардировщика. Но осенью 1813 г. накануне грандиозной битвы под Лейпцигом (где с обеих сторон сошлись более полумиллиона солдат!) подчинённый скептическому Аракчееву генерал Дмитрий Вындомской, главный аудитор русской армии, убедил царя, что война и так слишком дорога, чтобы в преддверии окончательного разгрома Наполеона продолжать тратить деньги на сомнительные опыты.

Контролер Счётной экспедиции Военной коллегии генерал-майор Вындомский Дмитрий Фёдорович (1760—1820)

Леппих покинул Россию без славы, но явно с каким-то капиталом – по окончании войны он купил поместье в Баварии, где еще 5 лет, до самой смерти, упорно пытался соорудить свой управляемый крыльями аэростат. У нас в стране про его эпопею забыли, лишь спустя десятилетия Лев Толстой в романе «Война и мир» написал несколько едких строк о том, как Пьер Безухов накануне Бородинского сражения «для того, чтобы развлечься, поехал смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага…»

Глава 19. «Полуостров Крым может почитаться ключом российских владений…»

В июле 1762 г. царица Екатерина – уже Вторая, но ещё не Великая – читала подробную аналитическую записку, переданную открытым врагом её царствования. Лишь несколько дней назад екатерининские фавориты убили свергнутого императора Петра III, столичный Петербург только-только присягнул на верность новой владычице. Из верхов общества одним из последних принёс ей присягу Михаил Воронцов, канцлер Российской империи – по словам самой Екатерины, «лицемер, каких свет не видывал» – и автор упомянутой записки.

Канцлер империи – второй человек в правящей иерархии страны, после монарха. Присягнув одним из последних, Воронцов стал первым, кто подал новой самодержице детальный анализ текущей мировой политики. Едва ли тогда, 260 лет назад, и царица и нелюбимый ею канцлер догадывались, что созданный и прочитанный на скорую руку документ будет влиять на судьбы России и спустя четверть тысячелетия… Именно в этой записке впервые была предельно метко и чётко сформулирована мысль: «Полуостров Крым местоположением своим столько важен, что действительно может почитаться ключом российских владений: доколе он останется в чужом подданстве, то всегда страшен будет для России, а напротив того, когда бы находился под Российскою Державою, то не токмо безопасность России надежно и прочно утверждена была, но тогда находилось бы Азовское и Черное море под ея властью…»

Царский «братик»

Михаила Илларионовича Воронцова ныне помнят лишь профессиональные историки, российское общество без шпаргалки его не узнает. Возможно, это и справедливо – Михаил Илларионович (в XVIII в. писали и говорили – Ларионович), пожалуй, не был величайшим государственным деятелем, которого стоит помнить всем сквозь века. Он был всего-навсего очень ловким царедворцем и хитрым политиком своей эпохи.

На этом портрете кисти неизвестного художника 1780-е гг. граф Михаил Илларионович Воронцов (1714—1767) изображен с лентой ордена Св. Андрея Первозванного, первого и высшего ордена Российской империи

Происходил из средней руки аристократии – к петровской эпохе Воронцовы уже не рядовое дворянство, но, хотя и возводили по семейным преданиям свой род ко временам Ивана Калиты, ещё и не сливки правящего класса. Отец Михаила, Ларион Воронцов, при Петре I в чине майора служил провинциальным воеводой в Ростове Великом. С Воронцовым-старшим любил пить водку местный епископ Дмитрий Ростовский, ныне православный святой. Да простят верующие читатели, но об этом в семейном архиве князей Воронцовых остались собственноручные письма будущего святого: «Челом твоей милости за водку…»

Впрочем, сам Воронцов-старший святым явно не был – незадолго до смерти император Пётр I за взяточничество отправил его в ссылку. Доказанная взятка, кстати, была именно что средней руки – 500 рублей… Поэтому наказали не сурово, и старший из его троих сыновей, уже знакомый нам Михаил Ларионович, в 14-летнем возрасте был приставлен пажом к 19-летней Елизавете, дочери Петра I.

Три века назад ничто не предвещало, что юная и легкомысленная Елизавета станет в итоге царицей всея Руси. Для Михаила, сына ссыльного взяточника Лариона, то было именно назначение средней руки – сытно, слегка почётно и без малейших перспектив. Но история Россия и её высшей власти всегда была замысловата и не без неожиданностей.

Как Елизавета пришла к трону, наверняка, знают все. Не станем утомлять читателя подробностями. Скажем лишь, что Михаил Воронцов сыграл одну из ключевых ролей в дворцовом перевороте 1741 г. В казармы Преображенского полка с «дщерью Петра» он ехал в одних санях, а поутру именно он арестовывал несостоявшуюся царицу Анну Леопольдовну и её семью – тем самым породив для русской истории нашу «железную маску», несчастного императора Ивана VI (в годовалом возрасте царствовал аж 40 суток, а потом 23 года влачил существование по тюрьмам «секретным узником»).

Зато для Михаила Воронцова следующие после переворота два десятилетия были блестящи. Он был бесспорным фаворитом императрицы Елизаветы. И что важно – фаворитом не в интимном смысле. Воронцов являлся именно близким другом и приятелем царицы, даже скорее младшим братиком. Весёлая «царица Лисавет» была старше Михаила на 5 лет и воспринимала его по-родственному, даже женила на своей двоюродной сестре и самой любимой подруге – Анне Скавронской, племяннице Екатерины I. По многочисленным свидетельствам современников, Анна была ещё и самой красивой девушкой Петербурга той эпохи – так что брак стал царским подарком во всех смыслах…

Словом, Михаил Ларионович был фаворитом даже куда более фундаментальным, чем любой интимный фаворит. Интимные отношения с течением жизни подвержены всяким пертурбациям – вот и Елизавета в итоге сменяла Разумовского на Шувалова, не говоря о череде временных любовников. На этом фоне проверенная временем и большой политикой братская-сестринская привязанность куда надёжнее. Уже на третий год царствования Елизаветы 30-летний Воронцов стал вице-канцлером Российской империи. При могучем канцлере Бестужеве он 14 лет был личным поверенным от царицы.

Парадный портрет Елизаветы Петровны кисти Шарля ван Лоо, XVIII век

В 1758 г. в разгар общеевропейской Семилетней войны Михаил Воронцов сам стал канцлером Империи, т.е. вторым человеком в правящей иерархии после монарха. Но что важнее, Воронцов до конца жизни Елизаветы вёл себя с ней, даже не как второй чин Империи, а именно как очень близкий родич. Согласно запискам Екатерины II, только он мог позволить себе в узком кругу поругать Елизавету – например, попенять, что царица «опять молола вздор» на встрече с австрийским посланником.

Юную царевну Екатерину тогда это поразило, а всесильная и утомлённая царствованием Елизавета воспринимала подобное ворчание привычно по-семейному.

«Как патриот, скорбел о неспособности государя…»

Будущая Екатерина II канцлера Воронцова откровенно не любила. Причина на поверхности – любовницей её мужа, Петра III, была родная племянница канцлера, Елизавета Воронцова. Юный наследник русского престола много лет открыто предпочитал Воронцову, не скрывая намерений развестись с нелюбимой Екатериной и жениться на «Лизке».

Коронационный портрет императора Петра III

Такой интимно-политический расклад, очевидно, делал Воронцова и принцессу Екатерину врагами. Тем более что стареющая царица Елизавета именно канцлеру поручила присматривать за будущей Екатериной II. В итоге в личных записях грядущей покорительницы Крыма и создательницы Новороссии осталось немало едких слов в адрес Михаила Воронцова.

«В одно прекрасное утро, – читаем мы в записках Екатерины, – пришли мне доложить, что граф Михаил Воронцов просит разрешения поговорить со мною от имени императрицы. Очень удивленная этим необычайным посольством и хотя еще не одетая, я приняла господина канцлера. Он начал с того, что поцеловал мне руку и пожал её с большим чувством, затем вытер себе глаза, с которых скатилось несколько слез… Я без большого доверия отнеслась к этому предисловию, но не мешала ему делать то, на что смотрела, как на кривлянье…»

Нет нужды говорить, что фавориты Екатерины II, братья Орловы, главные исполнители гвардейского переворота 1762 г., смотрели на Воронцова, как на смертельного врага. При этом сам канцлер Воронцов по отношению к Екатерине явно разрывался между двойственностью чувств.

Дело в том, что нам довольно хорошо известны эти чувства из мемуаров весьма близкого к нему человека. Екатерину Дашкову – подругу и сподвижницу Екатерины Великой, председателя Российской Академии наук – знают не только профисторики, ей в отличие от Воронцова, досталась и доля народной памяти. Но Дашкова, урожденная Воронцова, приходилась канцлеру родной племянницей. Да-да, ещё одна племянница – высшая политика России той эпохи (и только лишь той?) это междусобойчик родичей разной степени близости.

Княгиня Дашкова, Екатерина Романовна (1743—1810), портрет кисти Д.Г. Левицкого, 1784 год

Дашкова, однако, была не просто племянницей Воронцова – она росла и воспитывалась в семье дяди. Была эмоционально и интеллектуально близка с ним, а потом оставила нам подробные мемуары, в том числе и об обстоятельствах переворота 1762 г.

Михаил Воронцов прекрасно понимал, что огромнейшая доля власти останется в его руках именно при императоре Петре III, тем более, если тот женится на его племяннице Елизавете. Но при этом Воронцов видел, насколько Петр под номером 3 не способен стать достойным самодержцем. Как вспоминала Дашкова: «…я знала, как мало он уважал императора и насколько он, как истинный патриот, скорбел о неспособности государя управлять Россией и о печальных последствиях, сопряженных с его неумелостью и беспечностью».

При этом Воронцов был одним из немногих, кто попытался оказать сопротивление перевороту. Правда, не силовое, а скорее моральное. Дашкова, сама активная участница заговора на стороне Екатерины, так описывает действия дяди в день переворота: «Мой дядя канцлер, подоспевший к нам, когда мы выезжали из города, старался образумить императрицу, но, видя, что ему это не удастся, отказался присягать ей, уверяя её, что ничего не предпримет против неё, но вместе с тем не изменит присяге, данной им Петру III. Он попросил императрицу приставить к нему офицера, чтобы тот был свидетелем всего, что происходит у него в доме, и вернулся в свой дворец со спокойствием, неразлучным с величием души. Я тем более преклонялась перед достойным поведением дяди…»

«Окно в Европу» от Воронцова

Царице Екатерине II он присягнул одним из последних, лишь узнав о смерти Петра III. Формально Воронцов всё ещё оставался канцлером Российской империи. Более того – он будет сохранять этот пост ещё три следующих года. Но именно формально.

В июле 1762 г. Воронцов прекрасно понимал, что его политический век закончен. На смену старому придворному волку пришли молодые хищники. И вот, 260 лет назад, канцлер сел писать аналитический доклад новоявленной императрице – по сути, своё политическое завещание.

Воронцов надиктовал секретарю, а потом собственноручно поправил целую пачку листов, озаглавленных в духе того времени – «Описание состояния дел во время государыни императрицы Елисаветы Петровны». Что думал, над этими страницами канцлер Воронцов, мы не знаем. Но едва ли даже этот опытнейший политик и царедворец прозревал о будущей роли его политического завещания в истории Крыма в частности, и в русской истории вообще.

Но прежде чем перейти к содержанию аналитической записки Воронцова, оглянемся ещё раз на его судьбу.

К 1762 г. за плечами канцлера Империи была четверть века самой высокой политики. Притом у Воронцова, помимо огромного опыта, имелось и блестящее для его эпохи образование. В своё время ростовский воевода Илларион Воронцов не только брал взятки и пил водку с будущим святым, но и озаботился учёбой сыновей. Позже Екатерина Дашкова – напомним, возглавлявшая Российскую Академию – свидетельствует, что именно высокая образованность и личный пример дяди привели ей любовь к наукам. Позже, когда Дашкова выпадет из фавора Екатерины II, она не раз вспомнит и житейские мудрости своего многоопытного дяди. Например, такие слова: «Дружба государей не отличается стойкостью и искренностью…»

Четверть столетия большой политики оточили ум и образование канцлера. Ему довелось немало поездить по миру – Воронцов был лично знаком и с прусским королём Фридрихом der Große, и с римским папой Бенедиктом XIV, и с великим математиком Леонардом Эйлером. Любители истории помнят, что царица Екатерина II состояла в переписке с Вольтером. Но со знаменитым философом её заочно «подружил» именно Воронцов, лично знакомый с ведущим просветителем Европы той эпохи.

Тот самый просветитель François Marie Arouet Voltaire (1694—1778)

Все мы, не только любители истории, помним знаменитое пушкинское определение Петербурга – «окно в Европу». И лишь узкие знатоки ведают, что это определение наш величайший поэт позаимствовал у итальянского философа Франческо Альгаротти. Именно Альгаротти в своей книге 1739 г. «Путешествие в Россию» впервые на литературных страницах назвал Петербург «огромным окном на Севере, через которое Россия может смотреть в Европу». Только вот, по свидетельству самого итальянца, это фразу он услышал от своего петербургского приятеля. Читатель, наверняка уже догадался, что приятеля звали – Михаил Воронцов.

Так что, запомним, кого, кроме Пушкина, надо вспоминать при словах «окно в Европу». При этом образованный, явно умный и опытный, Воронцов был сыном своей эпохи – хитрейший придворный интриган и, конечно же, взяточник. И то были не 500 папиных рублей! Знаменитый «Воронцовский дворец» в Петербурге и трёхэтажная «Воронцова дача» на Петергофской дороге не дадут соврать. Эти шедевры архитектуры XVIII в. канцлер Михаил Воронцов возводил далеко не только на свои честные «трудовые доходы» от царских подарков и оброков крепостных…

Та самая «Воронцова дача» в наши дни

«С польской стороны всякие наглости…»

И вот, 260 лет назад, такой человек написал политическое завещание, свой последний политический акт в долгой жизни на вершине самой высокой власти. «Описание состояния дел во время государыни императрицы Елисаветы Петровны» – это именно анализ текущей мировой политики и задач России на ближайшее будущее.

Написан анализ весьма своеобразным языком того столетия, но при чтении – сейчас читатель убедится сам – возникает стойкое подозрение, что за минувшие 260 лет в мире на так уж многое изменилось. Судите сами.

Начинается описание с раздела: «В рассуждении Американских дел…» Нет, никаких США ещё нет и в помине, но мировую политику, в т.ч. политику России, уже во многом определяет борьба Англии и Франции за североамериканский континент и влияние в Европе. А в той самой Европе тем временем всё больше осуждают Россию за рост её влияния. На языке канцлера Воронцова: «По причине частых походов российских войск происходят великие крики…»

Поведение некоторых западноевропейских стран тоже не сильно изменилось за минувшие почти три века. «Датский двор ласкался устрашить Россию…» – шутит Воронцов. «С польской стороны всякие наглости делаются…» – тут тоже никто сегодня не удивится словам русского канцлера из 1762 г.

Михаил Воронцов достаточно подробно описывает и характеризует множество мельчайших перипетий мировой grande politique своей эпохи. Но, честное слово, некоторые многовековые и неизменные константы удивляют.

Канцлер касается не только Европы, немало уделяет внимания Югу и Востоку: «Дел с Персиею никаких нет, кроме того что производит купечество… Чеченской народ магометанского закона за рекою Тереком, все весьма ружейные и храбрые люди… В Кавказских горах в Дагестане разные горские народы, хотя и принадлежат в Персидскую строну, однако ж как тамошние горы непреступные, то они и остаются никому не подвластны…»

Любопытна и характеристика тех земель, которые мы сегодня зовём Казахстаном: «Киргиз-кайсацкий народ закона магометанского… Кочуют за Сибирскими границами близ Иртыша и близ Оренбургской линии до Каспийскаго моря… Только хан их великой силы у них не имеет… С китайской стороны привлекаются через частые посылки с подарками…»

От Воронцова про Среднюю Азию: «За Аральским озером находится владение Хивинское. При случае войны могут хивинцы немалое число войска собрать, а впрочем упражняются по большей части в купечестве…»

Русско-китайские отношения в анализе Воронцова тоже не слишком удивят нашего современника: «Между Российским и Китайским государствами постановлен вечный мир и дружеская пересылка с обеих сторон… Продолжается с китайскими людьми купечество на границе… Постановлено отправлять из России в столичной китайской город Пекин для торгу караваны с казёнными товарами. При нынешних обстоятельствах надобно с Китайским двором мир продолжать и от всяких раздоров по возможности уклоняться».

«Безопасность России надёжно утверждена была б…»

Для русской истории максимально важной оказалась финальная часть анализа от Михаила Воронцова. Посвящена она отношениям с «Портой Оттоманской» – османской Турцией, которая тогда владела и Крымом, и всеми землями, что мы сегодня именуем Новороссией, от Молдавии до Кавказа. Черное и Азовское моря тогда были внутренними водами турок, и отношения со Стамбулом складывались непросто.

«Пора Отоманская и ныне может вредить России…» – пишет Воронцов, особо подчёркивая «знатную инфлюенцию», т.е. серьёзное влияние турок на дела в Польше и правобережной Украине, а также опасность со стороны Крымского ханства. Ханы, по словам Воронцова, «оказывают себя во всех случаях к России злонамеренными, соседство их для России несравненно вредительнее, нежели Порты Отоманской».

Если с Османской империей царскую Россию связывала сложная система отношений, где переплелись и войны, и мирные трактаты, и постоянное соперничество с постоянно же растущей взаимной торговлей, то крымские вассалы турок частенько не вписывались в эту систему сложного баланса крупных геополитических игроков.

Как раз весной 1762 г. Крымский хан, вопреки русско-турецкому договору, начал строить укрепления в устье Днепра и перекрыл логистику купцам, следовавшим из Турции в Россию, требуя непременной разгрузки их кораблей в портах Крыма. Для русской безопасности и внешней торговли на южном направлении это был чувствительный удар.

Одновременно хан предъявил претензии на земли вокруг новой русской крепости Святого Дмитрия – это будущий Ростов-на-Дону, а святой Дмитрий, в честь которого названа была крепость, это именно епископ Дмитрий из Ростова Великого, тот самый, с которым в начале XVIII в. так любил посидеть за рюмкой ростовский воевода Илларион, отец Михаила Воронцова. Так что у старого канцлера оказались и личные счёты с Крымским ханом…

Тот самый епископ Димитрий Ростовский, в миру Данила Саввич Туптало (1651—1709)

Воронцов весьма настойчиво констатировал: «Доколе Крым останется в турецком подданстве, то всегда страшен будет для России…» При этом канцлер вполне точно прогнозировал упадок Османской империи: «Примечается, что турецкая держава через вселившуюся нежную и роскошную жизнь и от внутренних беспорядков приходит в изнеможение и упадок…»

Отсюда Михаил Воронцов выводил вполне чёткую программу: Крым сначала должен стать нейтральным – «ни от кого бы зависим не был», а затем оказаться «под Российскою державою». Присоединением Крымского полуострова, по мнению канцлера, «не токмо безопасность России надежно и прочно утверждена была б, но тогда находилось бы Азовское и Черное море под ея властью, и под страхом ближние восточныя и южныя страны, из коих неминуемо имела бы Россия, между прочим, привлечь к себе всю коммерцию».

И до Воронцова русская монархия не раз обращалась в сторону Крыма. Первые попытки прорваться к полуострову и на полуостров были ещё при Иване Грозном, затем многовековая борьба, то затухая, то разгораясь, долго и трудно шла на его дальних подступах. Провалились крымские походы царицы Софьи, царь Петр I так же в итоге потерпел неудачу с попытками закрепиться в Приазовье и Причерноморье. Лишь в молодости Воронцова, в 1736 г. русская армия под началом фельдмаршала Миниха впервые взяла штурмом Перекоп и дошла до Бахчисарая, отомстив за многочисленные набеги и сожжение Москвы.

Но до записки Воронцова от 1762 г. все действия в сторону Крыма были лишь реакцией на враждебную активность турецких вассалов. Именно Воронцов впервые сформулировал предельно чёткую программу «покоренья Крыма». Царица Екатерина Великая откровенно не любила старого канцлера, но столь же откровенно считала его весьма искушённым политиком. В том июле, 260 лет назад, едва получив полноту власти, она явно очень внимательно прочла анализ Воронцова. И далее всё в нашей истории было именно так, как писал Михаил Илларионович – в 1774 г. турок заставили признать независимость Крымского ханства, а через 9 лет последовало и полное присоединение полуострова к России.

Сам Михаил Воронцов ничего этого уже не увидел, он умер в Москве ещё в 1767 г. Впрочем, в Крыму канцлер, пусть и не лично, но всё же проявился и увековечился на века. Наверняка многие знают замечательный и необычный дворец в крымской Алупке у подножия горы Ай-Петри. Почти сказочный замок, причудливо соединяющий в себе переходы от западноевропейской готики к восточно-исламскому «мавританскому» стилю.

Это Воронцовский дворец, один из красивейших памятников Тавриды – его построил Михаил Воронцов. Только не Илларионович, а Семёнович – доблестный ветеран 1812 г., генерал-губернатор Новороссии и внучатый племянник героя нашего рассказа.

Тут уж автор сего рассказа решил похвастаться – на фото жена автора входит в тот самый Воронцовский дворец...

Глава 20. Брежнев: «Хлеб для народа и безопасность страны…»

Из прижизненных анекдотов про Брежнева можно собрать не один том. По количеству посвященного ему народного юмора «дорогой Леонид Ильич», вне сомнения, опережает всех предшествовавших и последующих правителей нашей страны. В этом вся противоречивость отношения народа к Брежневу, когда с одной стороны явная насмешка, но с другой – очевидная, хотя и своеобразная популярность.

Даже сложно выбрать какой из тех, уже ушедших в прошлое анекдотов самый смешной. Лично автору этих строк больше всего нравится короткий и ёмкий: «Что такое брови Брежнева? – это усы Сталина, но на более высоком уровне…»

Что ж, попробуем разобраться с бровями и усами эпохи Брежнева. Эпохи столь же противоречивой, как и само народное отношение к бровастому генсеку – когда период внушительного развития нашей страны в итоге назвали «застоем».

«Синяя блуза» комсомольца

Будущий глава мировой сверхдержавы появился на свет 19 декабря 1906 года в посёлке Каменское Екатеринославской губернии. Однако к моменту рождения Леонида Брежнева этот посёлок был крупнее многих уездных городов – благодаря огромному металлургическому заводу там и тогда, в Каменском, проживало более 40 тысяч человек. К началу XX века Екатеринославская губерния, раскинувшаяся по обе стороны Днепра – от железных рудников Кривого Рога до угольных шахт Донбасса – была одним из крупнейших промышленных центров Российской империи.

Так что внук курских крестьян из деревни Брежнево (отсюда и фамилия) имел самое пролетарское происхождение. Его отец был одним из 15 тысяч рабочих, трудившихся на Днепровском металлургическом заводе, принадлежавшем тогда бельгийским и французским акционерам. Илья Яковлевич Брежнев, вальцовщик прокатного цеха и отец нашего героя, наверняка мечтал, чтобы его старший сын выбился «в люди», но едва ли был способен представить, что спустя полвека первенец «выбьется» в первые люди нашей планеты, перед которым будут дрожать все без исключения акционеры на Земле…

При царской монархии сын заводского рабочего не имел никаких шансов встать во главе государства, но жизнь в крупном промышленном центре всё же давала некоторые преимущества – в 1915 году 9-летнего Лёню Брежнева отец сумел устроить на бесплатное место в созданной при заводе гимназии. И хотя большая часть учёбы вскоре пришлась на лихолетье революций и гражданской войны, но будущий глава СССР всё же получил очень хорошее по меркам его эпохи среднее образование.

После 1917 года Екатеринославская губерния оказалась в одном из эпицентров гражданской междоусобицы, за пару лет власть здесь менялась почти два десятка раз. Самые страшные беды семью Брежневых не задели, но такая круговерть, наверняка, оказала влияние на подростка Лёню – не оттуда ли, не из тех ли лихих лет растёт его явная тяга к социально-политической стабильности?

В 1921 году семья Брежневых покинул Каменское и неработающий металлургический завод на берегах Днепра – чтобы хоть как-то прокормиться они вернулись в деревню предков под Курском. Тогда, ровно век назад, действительно, могло показаться, что некогда могучая промышленность Екатеринославской губернии и Донбасса разрушена и погублена навсегда. Лёня Брежнев, 15-летний подросток, не догадывался, что именно ему придётся в будущем и руководить индустриализацией того региона, и восстанавливать его после мировой войны, и управлять им, как уже новым, важнейшим экономическим центром Советского Союза.

Но это в будущем, пока же юному Брежневу пришлось поработать чернорабочим на маслобойном заводе в Курске, затем грузчиком, пока шла его учёба в местном «землеустроительном» техникуме. В 1923 году будущий генсек ЦК КПСС вступает в комсомол, коммунистический союз молодёжи. Идеи и вкусы юных большевиков он разделяет искренне, не предполагая, что с этого малого и тогда неформального шага начнётся его большая – да что там, поистине огромная! – политическая карьера…

Пока же в Курске дня него важнее другая «карьера» – именно там, посреди российского черноземья, он знакомится с Викторией Денисовой. Их брак, заключённый в 1927 году, продлится 55 лет – за эти полвека с лишним он не будет безоблачным, однако в итоге окажется крепким и, насколько мы можем судить со стороны, счастливым. Насколько вообще может быть счастливым столь долгий брак высокопоставленного мужчины.

Но вернёмся в те годы, когда Брежнев был далеко не высокопоставленным, а простым «работягой», лишь начинающим жизненный путь. Там же в Курске юный Леонид увлёкся искусством стихосложения в клубе «Синяя блуза» – популярном тогда среди пролетарской молодёжи культурном течении, вдохновлявшимся Маяковским и футуристами. Синяя блуза – униформа квалифицированных рабочих, и юный Брежнев наверняка не раз декламировал:

Мы синеблузники, мы профсоюзники,

Мы не баяны-соловьи –

Мы только гайки в великой спайке

Одной трудящейся семьи…

Секретарь по оборонной промышленности

В 1927-30 годах молодому Брежневу доведётся поработать землемером в Белоруссии и на Урале. Он явно хочет «расти» выше колхозного геодезиста – поступает в Московский машиностроительный институт. Но надо кормить семью, жену и родившуюся в 1929 году дочь Галину – будучи столичным студентом это трудно, и Леонид, парень явно сообразительный и хваткий, возвращается на свою малую родину, на берега Днепра. Он переводится на вечерний факультет металлургического института в Каменском и одновременно работает слесарем на металлургическом заводе, где когда-то трудились его отец и дед.

С 1935 года Брежнев – квалифицированный инженер, в эпоху сталинской индустриализации это ещё нечастое и перспективное амплуа. Но Брежнев не просто инженер, он ещё и член партии, единственной тогда правящей партии. Так что после срочной службы в армии – служить довелось в элитных танковых войсках на Дальнем Востоке – карьера Брежневу обеспечена. Впрочем, обеспечена именно карьера средней руки, на уровне областного начальства. Но едва ли амбиции уже немолодого (немолодого по меркам той эпохи) инженера распространялись в те годы на что-то большее.

С 1937 года авторитетный инженер Брежнев – поработавший и на заводе, и в руководстве местным техникумом – становится зампредседателя горисполкома, т.е. вторым человеком в структурах местной власти родного городка. Но общеизвестные события того года освобождают немало вакантных мест среди начальства, и карьера Брежнева растёт стремительно – уже к 1939 году он становится одним из руководителей не посёлка, а всей Днепропетровской области.

Область со столицей в Днепропетровске, бывшем Екатеринославе – благодаря мощному промышленному потенциалу ещё царских времён, резко возросшему за годы сталинской индустриализации – занимает одну из ключевых позиций в советской экономике. И Леонид Брежнев, «третий секретарь Днепропетровского обкома», попадает в «номенклатуру», управленческую элиту страны

По отзывам почти всех очевидцев, Брежнев был человеком обаятельным и общительным, умело поддерживавшим нужные связи. При этом он явно умён, даже хитёр, хотя внешне кажется симпатичным простаком. Он ещё и с очень хорошим для своей эпохи образованием и немалым рабочим опытом. Так что механизм его начальной карьеры вполне ясен – личные качества плюс специфика эпохи, когда почти одновременно сталинская индустриализация и сталинские репрессии открыли стремительный «социальный лифт».

Окончательно в правящую элиту Брежнев попадает после избрания секретарём Днепропетровского обкома по оборонной промышленности. Это те 200-300 управленцев, которые уже заметны с высот кремлёвского «олимпа» – ещё не личное знакомство со Сталиным, но уже его личное внимание. Для Леонида Брежнева такое ответственное назначение случилось буквально накануне самых роковых событий XX века – весной 1941 года.

Генерал Брежнев

Роковое 22 июня изменило всё. Леонид Брежнев призван в армию на шестой день войны и следующие пять лет, до июня 1946 года проведёт в войсках. Судя по объективным фактам, Брежнев на своих постах воевал достойно.

Да, он не был рядовым, начал сражаться в звании полкового комиссара, что позволяло не рисковать жизнью ежедневно в передовых окопах. Но в его военной биографии есть этап поистине героический – «Малая земля», плацдарм на берегу моря под Новороссийском, где жесточайшие бои шли с февраля по март 1943 года.

Полковник Брежнев, начальник политотдела 18-й армии, десятки раз под обстрелом противника переправлялся на плацдарм. Один из таких бросков закончился подрывом катера на мине, полковника выбросило в море, будущий глава СССР выжил чудом. Последствия той контузии скажутся спустя десятилетия… Словом, за «Малую землю» нам всем не грех поклониться Леониду Брежневу – там, на изрытых вражескими снарядами и бомбами берегах, он, без всяких преувеличений и славословий, воевал героически, не щадя жизни, рискую не меньше рядовых бойцов.

Победный май 1945-го Брежнев встретил в Чехии уже с погонами генерала. В знаменитом параде победы на Красной Площади 24 июня того года именно он, среди прочих заслуженных офицеров и генералов, возглавлял сводную колонну 4-го Украинского фронта. На сохранившихся фото и кинокадрах перед нами высокий статный генерал, победитель.

Ничто человеческое было ему не чуждо. Много позже Брежнев расскажет приближённым, как на кремлёвском банкете после парада он немало выпил на радостях и, возвращаясь, остановился возле Царь-колокола – долго с ним о чём-то беседовал… С колоколом! Что ж, история не только очень человеческая, но и вполне мистическая – вероятно Царь-колокол и будущий царь Леонид о чём-то договорились в ту ночь победного праздника.

Впрочем, до «шапки Мономаха» Леониду Брежневу было ещё не близко, но горизонты уже видны. С августа 1946 года, после демобилизации из армии, он возглавляет Запорожскую область на Украине. Именно он в кратчайшие сроки восстанавливает разрушенные войной стратегические предприятия общесоюзного значения – Днепрогэс и «Запорожсталь». Затем два года возглавляет соседнюю Днепропетровскую область, свои родные края, где вновь добивается успехов в послевоенном возрождении экономики.

Как итог – в начале 1951 года Брежнев становится первым секретарём ЦК КП(б) Молдавии, то есть главой союзной республики. Это уже элита элит, совсем рядом с высшей властью. Но дальше больше – в следующем 1952 году на съезде правящей компартии в Кремле статного главу союзной республики, внешне выгодно отличавшегося от большинства высокопоставленных бюрократов, замечает сам Сталин. По указанию советского вождя «красивого молдаванина» избирают в самые высшие руководящие органы Советского Союза – он становится секретарём ЦК, Центрального комитета партии, и кандидатом в члены Президиума ЦК.

Впрочем, такие карьерные успехи, отчасти неожиданные даже для него самого, дались непросто – как раз накануне прорывного для Брежнева съезда он, 45-летний глава республики, пережил свой первый инфаркт. Сказались и война и годы послевоенного напряжения. Но главные зигзаги и взлёты его властной карьеры были впереди.

Падение и взлёт

На вершинах кремлёвской власти Леонид Брежнев тогда пробыл лишь несколько месяцев. Сталин умирает 3 марта 1953 года и уже через два дня Брежнева фактически ссылают на почётную, но куда менее значимую должность начальника политуправления Военно-морского министерства. Но в том же марте отдельное министерство военного флота сливают с Минобороны, и Брежнев, буквально только что бывший на самом верху власти, остаётся не у дел.

В таком обороте чувствуется ловкая рука Георгия Маленкова, умелого «аппаратчика», после смерти Сталина претендовавшего на высшую власть в стране. Для Маленкова залётный «молдаванин» Брежнев был чужим. Нашему герою придётся просить нового хозяина Кремля «направить его на работу в парторганизацию Украины», но Маленков засунет его на пост замначальника главного политического управления Советской Армии. Должность почетная и генеральская, но в ту эпоху без перспектив на высшую власть.

Брежнев станет бороться за свою карьеру, по легенде он даже будет среди тех генералов, кто летом 1953 года участвовал в аресте Лаврентия Берия. Так это или нет – не известно. Но спасёт большую государственную карьеру Леонида Ильича совсем другой поворот внутрикремлёвской борьбы за власть: в подковёрных интригах за первое место Георгий Маленков неожиданно проиграет внешне простоватому Никите Хрущёву, выходцу с Украины давно знакомому с героем нашего рассказа.

По итогам таких раскладов в 1954 году Брежнева направят руководить Казахстаном – а это не только крупная союзная республика и любезная Хрущёву «целина», но и строительство космодрома Байконур. То есть самый передовой фронт социально-экономического и технического развития Советского Союза! Как результат – Брежнев не только спасается из тупикового для высшей карьеры генеральского «отстойника» в политуправлении армии, но, через несколько лет, к началу 60-х годов вновь занимает одно из первых мест в партийно-государственной иерархии СССР. С весны 1960 года он Председатель Президиума Верховного Совета СССР, то есть формально глава государства!

Но в советской системе партийные органы де-факто были выше государственных. Однако Леонид Брежнев не отстаёт и тут – с 1963 года он снова секретарь ЦК КПСС (напомним, что этот пост десятилетием ранее он потерял сразу после смерти Сталина). Отсюда ему остаётся буквально один шаг до самого верха.

И Брежнев делает такой шаг осенью следующего 1964 года. Он становится неформальным лидером группы высших бюрократов, выступающих против «волюнтаризма» Хрущёва. Все перипетии внутрикремлёвской борьбы против импульсивного «кукурузника» займут целую книгу, поэтому резюмируем кратко: Леонид Брежнев к тому времени оказался очень умелым политиком, как в публичной сфере, так и в непубличной.

Сегодня мы знаем не просто день, но даже час, когда Брежнев стал первым – первым в стране, первым в партии, первым в государстве. Это восемь часов вечера 12 октября 1964 года, когда наш герой позвонил отдыхавшему на черноморском побережье Хрущёву и «пригласил» его вернуться в Кремль на экстренное собрание Президиума ЦК. На том собрании первым будет выступать именно Брежнев, держа в руках тезисы, написанные им красным фломастером… В итоге Хрущева – с соблюдением всех необходимых формальностей и демократических процедур! – снимут со всех постов, а во главе встанет тот, кого вскоре почти официально будут именовать «наш дорогой Леонид Ильич».

«Дорогой Леонид Ильич…»

Добавим в текущее повествование и такой колоритный факт: Леонид Брежнев – первый за всю историю лидер нашей страны с высшим техническим образованием. Полвека назад, к началу 70-х годов минувшего столетия, «дорогой Леонид Ильич» был уже не просто первым, а бесспорным главой государства. Почти вождём со своим культом. Уточним – он был вождём не просто государства. Брежнев, как говорилось на языке его эпохи, стоял «во главе социалистического содружества и международного коммунистического движения», а это не только огромный СССР, но и почти все страны Восточной Европы, плюс масса государств и политических режимов, ориентировавшихся тогда на Москву и в той или иной степени зависимых от неё – начиная с Анголы и Эфиопии, заканчивая социалистическими Монголией и Вьетнамом.

Брежнев, подчеркнём, был не просто главой большого государства, он был неоспоримым главой одной из двух мировых сверхдержав. Под его руководством СССР не только достиг ракетно-ядерного паритета с США, но и не без оснований тягался за влияние на всю нашу планету.

Впрочем, все перипетии «холодной войны» эпохи Брежнева займут не одну книгу. При этом у нас редко понимают, что в эпоху Брежнева наша страна вела «холодную войну» на два фронта – не только с Западом во главе с США, но и с маоистским Китаем на востоке. БАМ, Байкало-Амурская магистраль, самый дорогой инфраструктурный проект СССР, форсированный и почти полностью построенный именно при Брежневе, создавался в первую очередь из-за «холодной войны» с Китаем. Ту «войну» начал Хрущёв, но именно при Брежневе она несколько раз балансировала на грани горячей. И это лишь один из примеров тех грандиозных геополитических проблем, которые приходилось решать стареющему Брежневу.

Когда в 1978 году ему вручали третью золотую звезду Героя Советского Союза и очередной орден Ленина, он произнес характерную фразу: «Есть две вещи, которые всегда были и будут наиболее близки моему сердцу, всегда были и будут предметом моих главных забот. Это хлеб для народа и безопасность страны…»

Да, быстро возникший в те годы культ личности «дорогого Леонида Ильича», в отличие от сталинского, воспринимался народом больше с юмором, рождая общеизвестные анекдоты. Но при всей комичности этого брежневского культа сам «дорогой Леонид Ильич», действительно, вполне искренне в меру своих интеллектуальных и физических сил радел за интересы государства и народа. Он, конечно, не был политическим гением и победоносным вождём, но управленцем был вполне грамотным и старательным.

Он, пройдя первую самую страшную половину XX века, умел быть жёстким, но злобным не был. Достигнутые в эпоху Брежнева успехи обошлись без чрезвычайных напряжений, без репрессий любого рода, даже наоборот – сопровождались очевидным ростом уровня жизни и социальной защищённости. К примеру, только при Брежневе гарантированная пенсия по старости стала доступна каждому гражданину нашей страны.

Да, многие достижения эпохи Брежнева базировались на заделе предыдущих десятилетий, но реализовывались они именно под его руководством. «Хлеб для народа и безопасность страны…» – эти слова для Леонида Ильича, явно, были не просто дежурным пафосом.

Позже, накануне распада СССР эпоху Брежнева почти официально назовут «застоем», даже с большой буквы – «Застоем». Но, как минимум, в социально-экономической сфере при Брежневе никакого застоя, в кавычках и без, не было. Подробный рассказ об экономике той эпохи тоже займёт не одну книгу, потому приведём кратко лишь несколько красноречивых фактов.

При Брежневе промышленное производство страны выросло в 5 раз. За 18 «брежневских» лет население только России, РСФСР, увеличилось на 12 миллионов человек, а всё население Союза выросло почти на 40 миллионов.

Радикально в лучшую сторону изменился быт людей – именно при Брежневе большинство перестало жить по сельским хатам и городским баракам, сменив их на квартиры со всеми удобствами. Если в начале эпохи Брежнева в СССР насчитывалось всего три миллиона квартир и домов, подключенных к системе бытового газоснабжения, то к моменту смерти «дорогого Леонида Ильича» таких было уже сорок миллионов!

Именно при Брежневе освоена большая сибирская нефть, проложены все основные нефтепроводы и газопроводы, создана единая энергосистема, создано то, что сегодня называется «Газпром» – словом, очень многое из того, что и ныне в XXI веке составляет основу нашей экономики.

Резюмируя всё рассказанное выше – нам есть за что благодарить этого человека, родившегося 115 лет назад. Но… Но хороший человек – не профессия, а хороший правитель – не достоинство. По крайней мере, на переломе эпох. Тех эпох, что сметают целые державы. Той державы, за хлеб и безопасность которой радел Леонид Брежнев, на карте мира давно нет.

Глава 21. Поляки Евразии

У нас обычно забывают, что все антирусские мятежи в Польше в первую очередь убивали не русских, а ориентированных на Россию поляков. Вот для примера судьбы двух представителей польской аристократии – оба герои 1812 года, русские герои. Первый поляк – русский генерал. Второй поляк – русский полковник.

Генерал русской армии Адам Ожаровский (1776 –1855).

Адам Петрович Ожаровский (1776 — 1855), портрет из Военной галереи Зимнего дворца

Сын Петра Ожаровского, великого коронного гетмана (т.е. главкома армии) Речи Посполитой. Весной 1794 года Пётр Ожаровский был повешен в Варшаве в начале восстания Костюшко. Повешен именно за пророссийские взгляды. В итоге его сын Адам – чистокровный шляхтич из Малой Польши, исторического сердца польской державы – стал офицером русской армии.

В неудачной для нас битве под Аустерлицем полковник Лейб-Гвардии Конного полка Адам Ожаровский захватил знамя французского полка и был награждён Орденом Св. Георгия. К 1812 году он уже генерал. За Бородино награжден золотой шпагой с алмазами. Сражался при Тарутине, Малоярославце и Красном, командуя отдельным отрядом из ополченцев и казаков. В 1813 году участвовал в сражениях под Люценом, Бауценом, Дрезденом, Кульмом и Лейпцигом. В 1814 году отличился под Фер-Шампенуазом и при взятии Парижа, захватив удачной атакой три десятка французский пушек.

Полковник русской армии Борис Четвертинский (1784–1865). Сын польского князя Антония Станислава Святополк-Четвертинского. Любопытно, что ополяченные и принявшие католичество князья Четвертинские, известные еще с XIV века, происходили с Волыни, изначально были православными и возводили род к Рюриковичам. При этом князь Антоний Четвертинский был противником раздела Речи Посполитой, но выступал за союз с русской монархией. За что весной 1794 года он повешен в Варшаве польскими мятежниками.

Повешение лидеров пророссийских поляков в Варшаве, 9 мая 1794 года. Гравюра польского художника конца XVIII века

Кстати, вместе с Антонием Четвертинским тогда был казнён и Виленский епископ Игнатий Мосальский (потомок князей Мосальских – тоже ополяченные и принявшие католичество Рюриковичи). Этот католический епископ не только выступал за союз с Россией, но и за освобождение крестьян от крепостной зависимости и наделении их землей. За что по совокупности и повешен антирусскими поляками.

Игнатий Якуб Мосальский (1727 — 1794)

Но вернёмся к Антонию Четвертинскому – его вешали на глазах семьи. Смерть отца наблюдал 10-летний сын Борис. Не удивительно, что он стал русским офицером – начал службу подпоручиком Преображенского полка. Кстати в его сестру Марию был влюблен император Александр I (по слухам были даже совместные дети). Сам же Борис Четвертинский к армейской лямке не рвался и, пользуясь такими интимными связями при царском дворе, в мирное время всегда числился в отставке, но во все военные кампании России возвращался в армию и дрался отчаянно.

В 1805 г. за сражения против Наполеона получил золотую саблю с надписью «За храбрость». Из наградного формуляра русского поляка Антона Четвертинского: «…при Шенграбене, имея в команде своей два эскадрона гусар, закрывал ретираду всей кавалерии…»

Борис Антонович Четвертинский (1784—1865)

Год 1812-й князь Четвертинский встретил в отставке, но с началом боёв вернулся в армию. Командовал конным полком Московского ополчения – именно полк Четвертинского, среди прочих частей, прикрывал отход русской армии через Москву. Одним из офицеров в полку Четвертинского служил поэт Пётр Вяземский, чьи воспоминания о 1812 годе были позднее использованы Львом Толстым во время создания «Войны и мира».

Это собственно небольшое напоминание о тех поляках, что воевали и погибали за Русь. На самом деле таких было немало. А то в современной России обычно всопоминают наполеоновских коллаборантов из «Герцогства Варшавского» и различных русофобских мятежников, а прорусских поляков всопминают куда меньше. Тогда как, например, в 1812-14 годах польские дворяне составляли 14% всех офицеров русской регулярной кавалерии (см., например, исследование Янчаускаса Т.В. «Социальное происхождение офицеров русской регулярной кавалерии в эпоху Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1814 гг»).

Между прочим, знаменитая «кавалерист-девица» Надежда Дурова начинала службу не где-нибудь, а в Польском уланском полку Русской императорской армии, в том полку две трети офицеров были поляками – так что в русские кавалеристы знаменитую воительницу зачислил ротмистр Казимирский…

Унтер-офицер в форме Польского уланского полка русской армии

В 1812 году Польский уланский полк принимал участие в боях за Витебск и Смоленск, а в Бородинской битве полк сражался у знаменитой батареи Раевского (которую, кстати, среди прочих атаковали польские уланы из армии Наполеона). Затем часть полка, которой командовал Ксаверий Бискупский, воевала в составе партизанского отряда Фигнера, одного из наших лучших партизан той войны.

У русского немца Фигнера при знакомстве с русским поляком Бискупским состоялся примечательный диалог:

– Смелы ли, преданны ваши уланы?

– У нас ненадежных, трусов нет.

– Видите ли, – пояснил Фигнер, – от этого будет зависеть жизнь целого отряда.

– Ого! Да мы от Вильны забыли и думать о жизни…

Ксаверий Бискупский вскоре спас отряд Фигнера из окружения. Сын подполковника Бискупского, Константин Ксаверьевич, стал русским генералом, в 1877 году был ранен в боях с турками на знаменитом Шипкинском перевале.

Константин Ксаверьевич Бискупский (1834 — 1892)

Это лишь малая толика истории поляков, выбравших не Запад, а Евразию. Таких было и есть много – со сложными судьбами, ведь их выбор был очень непрост на геополитическом разломе цивилизаций… Как пример, Ян Виткевич, начинавший с антирусских заговорщиков, но ставший первым посланником Российской империи в Кабуле и убитый британской разведкой в ходе «Большой Игры» за сердце Азии…

Словом, никогда не забывайте поляков, погибавших и сражавшихся за нас. Стоит помнить их всех – от семи польских генералов, убитых антирусскими мятежниками в Варшаве в 1830 году, до Феликса Дзержинского и Константина Рокоссовского. И от них до верного союзника СССР генерала Войцеха Ярузельского и Анджея Лепера, главы фракции в польском Сейме, убитого в Варшаве за пророссийскую позицию в 2011 году, и до Матиуша Пискорского, депутата Сейма, за призывы к союзу с Россией арестованного прозападными спецслужбами Польши в 2016 году…

Pomnik siedmiu generałów, «Памятник семи генералам», установлен в 1841 году в центре Варшавы в честь шести генералов и полковника армии Царства Польского, убитых в 1830 году в ходе антирусского мятежа, но не изменивших русской присяге. Их имена: Игнатий Блюмер, Мауриций Гауке, Филип Мецишевский, Йозеф Новицкий, Станислав Потоцкий, Томаш Сементковский, Станислав Томашевский. Памятник был разрушен польскими националистами после захвата Варшавы немцами во время Первой мировой войны.

Глава 22. Дальневосточная республика в «гитлеровской» Москве

«Старые большевики», как часть антигитлеровского подполья в столице СССР 1941-43 гг.

Чуть более 80 лет назад, осенью и в начале зимы 1941 г., вероятность захвата Москвы гитлеровскими войсками была не иллюзорной – более чем реальной. Руководство СССР готовилось и к этой трагической перспективе – шла эвакуация, создавалась «запасная» столица в Самаре, тогда г. Куйбышев. Даже в случае потери Москвы, Советский Союз не собирался прекращать борьбы. В частности, готовилась и борьба внутри Москвы. Готовились не только к возможным уличным боям, но и готовили подполье, которому предстояло вступить в схватку с оккупантами, в случае если враг всё же захватит нашу столицу.

До XXI в. какие-либо документы по московскому подполью оставались засекречены. Лишь в самом начале века был снят гриф секретности и опубликовано считанное количество документов НКВД, затрагивавших данный вопрос. В частности историкам оказался доступен так называемый «Московский план» – датированная началом октября 1941 г. записка на имя наркома внутренних дел с кратким перечислением диверсионных групп и легендированных агентов, подготовленных в Москве на случай её захвата врагом.

Одно из центральных мест в этом перечне занимает подпольная группа «Дальневосточники». Процитируем эту часть документа, подготовленного на имя Берия: «Диверсионная группа “Дальневосточники”. Руководитель группы агент “Леонид” – бывший партизан, имеющий опыт подпольной и диверсионной работы в тылу японцев. Привлек к работе жену и 17-летнего сына. Переведён на нелегальное положение. Группа состоит из двух пятерок, действующих самостоятельно и связанных с “Леонидом” через руководителей пятерок. Группа будет осуществлять диверсионные акты на промышленных предприятиях и железнодорожном транспорте. Члены группы снабжены оружием и взрывчаткой».

Кстати, данный документ совсем недавно, в октябре 2021 г., пыталось использовать в своей пропаганде небезызвестное «Радио Свобода». Автор «Свободы», процитировав приведенные выше строки про опыт подпольной и диверсионной работы в тылу японцев, не без глумливой патетики вопрошает: «Как опыт "борьбы" с японцами образца 1920 года мог сгодиться в 1941-м – против немцев?» Слово «борьба» им с понятными целями берётся в кавычки. Закрадываются обоснованные подозрения, что пропагандист со «Свободы» ничего не знает не только про подпольную группу «Дальневосточники», но и про реалии японской оккупации нашего Дальнего Востока в годы гражданской войны – там и тогда шла вполне серьёзная партизанская война, боролось вполне смертельное подполье.

Впрочем, здесь есть и часть вины отечественных историков. До сих пор не существует исторических работ, которые бы полно осветили историю потенциального подполья Москвы. Нет каких-либо исследований, даже отдельных статей, по диверсионной группе «Дальневосточники» – а, между тем, многие её участники оставили очень яркий и даже эпохальный след в истории нашей страны ещё в годы гражданской войны

Автору этих строк, опираясь на ставшие доступными архивные документы и отдельные воспоминания, удалось восстановить персональный состав диверсионной группы «Дальневосточники», а так же биографии основных её участников. Предоставим читателям, ознакомившись с историями их жизней, самим судить – был ли их опыт подполья опытом в кавычках или без. И насколько диверсанты из группы «Дальневосточники» подходили к тем задачам, которые им, к счастью, так и не пришлось выполнять на улицах Москвы.

«Террор в тылу противника…»

На тринадцатый день войны, 5 июля 1941, в структуре спецслужб Советского Союза создана Особая группа при Наркоме внутренних дел СССР. Задача особой группы, как тогда писалось в документах – «Террор и диверсии в тылу противника». Начальником группы стал, пожалуй, самый известный диверсант сталинской эпохи – Павел Судоплатов. Позднее Особая группа будет преобразована в отдельное Управление НКВД.

И хотя Особая группа была оформлена только 5 июля, в реальности её деятельность началась с первых дней войны. Как и в армию, с началом войны в органы госбезопасности и внутренних дел так же проводилась мобилизация. Призывали тех, кто ранее имел опыт чекистской и разведывательной работы – именно так в структуры НКВД и почти сразу в Особую группу попал Георгий Мордвинов.

Георгий Иванович Мордвинов (1896 — 1966)

До пресловутого 1937 г. он служил в «органах» и был оттуда уволен за поступок, требовавший тогда немалого мужества и принципиальности – в разгар репрессий написал на имя наркома Ежова письмо в защиту арестованного товарища. Мордвинов – уроженец Дальнего Востока, Забайкалья. При этом в разведку он попал ещё в годы Первой мировой войны, служил в команде конных разведчиков одного из Сибирских стрелковых полков. Участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве, был ранен.

После краха монархии Мордвинов, проникшись идеями большевиков, активно участвовал во всех боевых операциях гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке – с ноябрьских боёв 1917 г. против юнкеров в Иркутске и до финальных операций против белых и японцев в 1922 г.

Ещё на заре возникновения «красных» органов госбезопасности Мордвинов стал кадровым сотрудником Забайкальской ЧК. Остался в органах и по окончании гражданской войны, работал в разведке, в 30-е гг. был нелегальным резидентом в китайском Харбине. Позднее, после 1941 г. он будет выполнять задания нашей разведки в Турции, примет участие в «радиоиграх» с немецкой разведкой – в известной спецоперации «Березино»

Скорее всего, именно Мордвинову принадлежит идея привлечь к работе Особой группы ветеранов боёв и подполья с Дальнего Востока. Во-первых, Мордвинов лично знал многих из них. Во-вторых, именно на нашем Дальнем Востоке, особенно в Приморье, в годы гражданской войны дольше всего – более 4 лет – длилась иностранная интервенция, поэтому возник немалый опыт подполья. И в-третьих, немаловажно, Дальний Восток потому и дальний, что очень далёк от европейской части нашей страны – к западу от Урала ветеранов-дальневосточников знали мало, они, говоря языком разведки, были «незасвечены».

К тому же идея состояла в том, чтобы привлечь к нелегальной работе в немецком тылу «стариков», тех, кто давно отошел от активной политической и иной деятельности. Тех, кто, оказавшись в немецком тылу, в силу пожилого или старческого возраста вызвал бы минимум подозрений. Но при этом тех, кто имел в прошлом реальный опыт подполья и партизанской борьбы.

Матрос, премьер-министр, диверсант…

Подбор таких кадров облегчался тем, что Мордвинов был лично знаком с Петром Никифоровым – тем, кто вскоре будет фигурировать в записке на имя наркома Берия под агентурной кличкой «Леонид». Никифоров, пожалуй, единственный из участников диверсионной группы «Дальневосточники», кто хорошо знаком историкам и чья биография в годы гражданской войны достаточно детально изучена. До сих пор неизвестной оставалась лишь его конспиративная деятельность в годы Великой Отечественной войны.

Итак, Пётр Михайлович Никифоров (1882–1974) известен историкам и любителям истории, как глава правительства ДВР, Дальне-Восточной республики. Этому «буферному» государству посвящено немало книг и академических исследований, потому ограничимся краткой констатацией – Дальне-Восточная республика, существовавшая в 1920-22 гг. и охватывавшая четверть России, сыграла важнейшую роль в освобождении нашего Дальнего Востока, земель Забайкалья, Приамурья и Приморья от иностранных интервентов.

Кратко осветим не политический, а подпольный опыт Петра Никифорова, которому к началу Великой Отечественной войны исполнилось 59 лет. Родившийся в деревне под Иркутском в семье золотоискателя, он стал участником нелегальной организации большевиков-революционеров еще в 1905 г. При этом первую русскую революцию Никифоров встретил матросом срочной службы – не где-нибудь, а на царской яхте «Полярная звезда».

\С 1905 по 1910 гг. Никифоров, после участия в мятеже матросов Кронштадта, почти пять лет проведёт нелегалом в революционном подполье. За эти годы побывает даже в Баку, в конспиративных структурах, которые непосредственно создавал Сталин. По примеру сталинских действий, Никифоров в 1910 г. проведет ограбление-«экспроприацию» казённых денег в Иркутске, вскоре будет арестован царскими властями и приговорён к повешению. Но казнь в итоге заменят на пожизненное заключение – Никифоров пробудет закованным в кандалы каторжником до февраля 1917 г.

В годы гражданской войны, прежде чем стать «премьером» Дальне-Восточной республики Никифоров побывает и в подполье, и в партизанском отряде в тайге, и в камере смертников уже по приговору «белых» властей. После гражданской войны и присоединения ДВР к Советской России, Пётр Никифоров некоторое время занимал ряд ответственных должностей в структурах советской власти, даже был послом СССР в Монголии, тогда непризнанном государстве, находящемся в затяжном конфликте с Китаем.

За пять лет до начала Великой Отечественной войны Никифоров вышел на пенсию и жил на окраине Москвы неприметным пожилым человеком. К 1941 г. о том, что он пару лет был главой четверти России, почти все прочно забыли… Но не забыл призванный в первые дни войны на службу чекист Мордвинов. К тому же Мордвинов общался с бывшим премьером ДВР и после гражданской войны – до того, как стать резидентом разведки в Маньчжурии, бывший забайкальский чекист учился в Москве в Институте востоковедения, как раз в те годы, когда ректором этого специфического ВУЗа, тогда тесно связанного с разведкой, был именно Пётр Никифоров.

Знаменитый глава сталинских диверсантов Павел Судоплатов позднее писал об этом так: «Из запаса органов НКВД были призваны опытные кадры, такие, как будущий почетный сотрудник госбезопасности, один из начальников отдела службы диверсий и разведки Г. Мордвинов, лично знавший многих участников партизанского движения в годы Гражданской войны, особенно на Дальнем Востоке. Появилась реальная возможность подтянуть кадры, абсолютно неизвестные противнику…»

«Кадры, абсолютно неизвестные противнику…»

Итак, план привлечь к антигитлеровскому подполью опытных стариков-ветеранов с Дальнего Востока разработан Георгием Мордвиновым, сотрудником особой группы НКВД, и Петром Никифоровым, в прошлом главой правительства ДВР. Подчеркнём, что оба к 1941 г. за плечами имели немалый опыт нелегальной деятельности.

Можно по-разному оценивать активность Никифорова в 1905-10 гг. с точки зрения политических пристрастий, но по форме – это именно опыт подполья и диверсий. Период 1917-22 гг. добавил еще немало к такому опыту. Словом, бывший премьер ДВР был вполне подходящей фигурой для создания и руководства нелегальной группой в тылу врага.

При этом изначально, в первые дни июля 1941 г. планировалось, что созданная Никифоровым группа будет заброшена именно за линию фронта, в тыл немцев. Однако уже к концу июля руководство НКВД приняло решение готовить группу для возможной работы в Москве на случай захвата столицы гитлеровскими войсками.

Подчеркну – такое решение приняли в июле 1941 г. Наши войска ещё удерживали Одессу и Киев, ещё не окружён немцами Ленинград, еще идут бои за Смоленск. Но наши спецслужбы и высшее руководство СССР прорабатывают и готовят планы на все возможные перспективы войны – в том числе и на случай падения Москвы.

В те июльские дни чекист Мордвинов и пенсионер Никифоров мобилизовали на борьбу с врагом более десяти ветеранов гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, оказавшихся на тот момент в Москве. Позднее, в 1943 г. Пётр Никифоров сам перечислит имена участников своей группы в письме, отправленном в Оргбюро ЦК ВКП(б). Только спустя 70 лет, в 2013 г. это письмо станет доступно для историков.

Оргбюро ЦК занималось в том числе центральными кадрами правящей партии, тем, кого позднее назовут «номенклатурой». В годы перестройки и распада СССР этот термин приобретёт резко негативное значение, но в другую эпоху то был термин вполне технический, обозначавший всех, кто имел в прошлом опыт работы на ответственных постах и направлениях.

Мобилизованные Никифоровым пенсионеры были именно такой «номенклатурой ЦК». Помимо бывшего премьера ДВР, в рядах его группы, вскоре получившей по понятным причинам кодовое имя «Дальневосточники», насчитывалось семеро мужчин. Все в возрасте от 50 до 70 лет. Кратко перечислим их в том же порядке, что и в письме Никифорова, с указанием известных фактов биографии и опыта нелегальной деятельности в годы гражданской войны.

Воронин Александр Александрович, по возрасту самый старший в группе. Вступил в ряды РСДРП еще в 1900 г., в 1917 г. был создателем и командиром одного из первых красногвардейских отрядов Владивостока, в дальнейшем боец подполья и партизанских отрядов Приморья.

Дриго Фёдор Иванович (1888–1949), член нелегальной партии большевиков с 1905 г., при царе за революционную деятельность сидел на каторге. После 1917 г. и в годы гражданской войны – участник красного подполья в Иркутске, один из руководителей Амурской флотилии, управляющий делами Военного министерства Дальне-Восточной республики. В 30-е гг. Фёдор Дриго работал заместителем начальника Главного управления Северного морского пути, в 1938 г. был арестован, но вскоре оправдан и освобождён.

Новосёлов Степан Андреевич (1882–1953), в нелегальной партии большевиков с 1905 г., до революции за нелегальную деятельность побывал в тюрьмах и ссылке. В годы гражданской войны организовывал советскую власть на Урале и в западной Сибири. Единственный не дальневосточник в группе «Дальневосточники». К 1941 г. работал чиновником средней руки в Москве в наркомате (министерстве) просвещения РСФСР.

Перевозчиков Григорий Трофимович (1883–1956), в нелегальной партии большевиков с 1905 г. Во время гражданской войны один из создателей и первых руководителей ЧК в Забайкалье, в 1920 г. – в руководстве подпольного комитета партии большевиков во Владивостоке. Позднее один из руководителей «Госполитохраны», аналога ЧК в Дальне-Восточной республике. С начала 30-х гг. жил в Москве, к 1941 г. работал начальником вахтёров в Малом академическом театре.

Матвеев Николай Михайлович (1876–1951) в бытность военным министром ДВР

Матвеев Николай Михайлович (1876–1951), из забайкальских казаков, ещё в конце XIX в. окончил Иркутское юнкерское училище. В годы Первой русской революции сочувствовал противникам монархии, но был не большевиком, а меньшевиком. Летом 1917 г. стал «председателем войскового комитета», т.е. фактическим главой Забайкальского казачьего войска. В годы гражданской войны участвовал в партизанской войне против белых и японских интервентов, сидел в японском концлагере под Хабаровском, бежал. В 1920 г. стал главой Военного министерства ДВР. По окончании гражданской междоусобицы, в 20-е гг. был консулом СССР в Китае и тогда японской Корее.

Петров Герасим Трофимович (1883–1946), в 1905-1910 гг. за революционную деятельность сидел на знаменитой Нерчинской каторге. Во время гражданской войны в 1918 г. попал в плен к белым, бежал. Возглавлял Прибайкальский подпольный комитет большевистской партии. Был связником, нелегально курсировавшим по железной дороге, находившейся под контролем японских интервентов. В 1920 г. стал комиссаром одной из красных дивизий, участвовал в боях с белыми под Иркутском и в Забайкалье. Накануне Великой Отечественной войны работал научным сотрудником в Институте монголоведения Академии наук.

Седиков Николай Александрович (1891–1977), сын политического ссыльного, в 1917-20 гг. один из лидеров большевиков Зейского округа Амурской области, был в подполье, затем служил в разведывательных структурах армии ДВР. После гражданской войны много лет работал за рубежом, в частности в Лондоне управляющим делами англо-русского акционерного общества «Аркос» – такой пост в те годы был тесно связано не только с международной торговлей, но и деятельностью советских спецслужб. В 30-е гг. работал в аппарате ЦК (на Старой площади там, где сегодня располагается Администрация президента), но в 1938 г. вышел на пенсию по инвалидности.

«Слушали лекции по подрывному делу…»

Как видим, все участники созданной в июле 1941 г. нелегальной группы имели опыт подпольной и боевой деятельности. Выражаясь военной терминологией – это были уже «обстрелянные» бойцы невидимого фронта.

Все они были убежденными коммунистами-большевиками. Все, кроме самого младшего Николая Седикова («всего» 50 лет в 1941 г.) имели опыт дореволюционной нелегальной деятельности. Как минимум, половина состава за свои убеждения побывали в тюрьмах еще при царе. Все были убежденными советскими патриотами. Были, тут уместно это слово, фанатиками коммунистической идеи.

То есть группа состояла из опытных и мотивированных людей, в прошлом не раз рисковавших жизнью и готовых на сознательный риск вновь. Великая Отечественная война лишь усугубила эту мотивацию – как минимум у одного участника группы сделав мотив и сугубо личным. У 53-летнего Фёдора Дриго в начале войны на фронте погиб 20-летний сын, Анатолий, лейтенант 126-й стрелковой дивизии.

О высокой мотивации говорит и тот факт, что к работе группы Пётр Никифоров привлёк свою жену Клавдию и 17-летнего сына. Нельзя не упомянуть, что в дальнейшем сын, Анатолий Петрович Никифоров, будет призван на фронт и в конце 1943 г. погибнет в боях на Украине. Сам Пётр Никифоров проживёт 91 год, уйдет из жизни в 1974 г. – то есть, не смотря на возраст, в годы войны он оставался ещё весьма работоспособным человеком.

Помимо опыта и мотивации, группа Петра Никифорова получила неплохую для кризисных условий 1941 г. подготовку и хорошо составленную конспиративную «легенду». Боевая учёба группы велась три месяца, до середины первой осени той страшной войны.

Николай Седиков, один из участников группы «Дальневосточники», вспоминал позднее: «Одновременно с организацией конспиративных баз мы учились подрывному делу, тренировались стрельбе из оружия и метанию гранат. Мы знакомились с взрывчатыми веществами (тол, мелинит, аммонал), способами взрывания, организацией взрывов различных объектов. Для этого выезжали в один из полигонов под Москвой, где слушали лекции по подрывному делу, а после лекций, сейчас же, на месте закрепляли все пройденное практическими занятиями…»

Непосредственными кураторами группы «Дальневосточники» со стороны Особой группы НКВД были уже упомянутый Георгий Мордвинов и Зоя Рыбкина (Воскресенская), ныне прославленная советская разведчица, после войны известная как популярная детская писательница. Все 30-е годы Зоя Ивановна проработала в разведке за рубежом, имела немалый опыт нелегальной и конспиративной деятельности.

Зоя Воскресенская-Рыбкина (1907—1992) в год Победы

«Элегантно одетая, интересная, средних лет женщина, с энергичным, волевым лицом…» – так позднее в мемуарах Николай Седиков описывал своё первое впечатление от встречи с майором госбезопасности Рыбкиной. Сама Зоя Ивановна в те дни также готовилась нелегально остаться в Москве, если столицу захватят немцы.

Позднее она так писала в мемуарах об этом фронте работ: «Полковник нашей службы Георгий Иванович Мордвинов отбирал людей из “старой гвардии”… Деды и бабушки – старые большевики, лет под шестьдесят и старше, с огромным опытом подпольной работы и партизанской борьбы во время Гражданской войны. По возрасту и состоянию здоровья они освобождены от военной службы, должны ехать в эвакуацию с семьями, но наотрез отказались… Мордвинов – человек легендарного мужества и отваги, бывший командир крупного партизанского соединения в Приамурье… Я работала в паре с Георгием Ивановичем, мы подбирали для его “стариков” дочек, внуков, других помощников…»

«Запас боеприпасов на квартирах…»

Группа «Дальневосточники» была далеко не единственной в подпольной сети, созданной в Москве на случай её захвата гитлеровцами. Только по линии НКВД восемь десятилетий назад в столице было подготовлено более двух сотен диверсантов и сотни других нелегалов. Были ещё и подпольные сети армейской разведки, отдельная сеть Московского горкома партии большевиков и т.п. О многих мы до сих пор ничего не знаем или знаем крайне фрагментарно. Несомненно одно – нелегальная группа «Дальневосточники» по подбору кадров совсем не кажется слабой.

Созданная к сентябрю 1941 г. система конспирации впечатляет. Каждый участник группы имел ряд паспортов, проработанных «легенд» и конспиративных квартир. Например, самый «младший» 50-лений Николай Седиков, действовавший под агентурной кличкой «Илья», получил два паспорта. Основной – на имя Горева Михаила Петровича. Как якобы пострадавший от бомбёжки ещё в августе 1941 г. он поселился в коммуналке по адресу Ершов переулок, дом 3 – ныне это парк Зарядье, а 80 лет назад именно там оборудовали один из схронов взрывчатки для группы «Дальневосточники». Так что, гуляя сегодня по модному парку, стоит вспоминать и эту часть московского прошлого…

На фото тот самый до наших дней не сохранившийся Ершов переулок. Третий слева дом и будет дом №3, где в 1941-43 гг. была явка и тайник с оружием...

Для легального прикрытия Седиков работал частным «мастером-надомником», занимался «ремонтом хозяйственных предметов». Исправно зарегистрировавшись в качестве налогоплательщика, весь следующий год он ежедневно паял прохудившиеся тазы и кастрюли, чинил примусы, изготовлял ключи и т.п. Такая работа позволяла удобно контактировать со связниками, приходившими под видом заказчиков ремонта – в качестве паролей и опознавательных знаков использовались не только кодовые фразы, но и несколько ключей заранее оговорённой формы.

По второму паспорту диверсант Седиков был легализован в качестве ночного сторожа в одной из контор Народного комиссариата коммунального хозяйства. Как пострадавший от бомбёжки под именем Николая Крестовоздвиженского он прописался на даче в поселке Новогиреево, тогда это было за городской чертой Москвы.

Третья нелегальная квартира Седикова была подготовлена на другом конце столицы, в районе Воробьёвых гор, примерно там, где сейчас подпирает небо сталинская высотка МГУ. По инструкции руководства этот адрес не знал никто, вообще никто, кроме самого «Ильи» – этот схрон он подбирал и готовил в одиночку на случай провала и непредвиденных обстоятельств.

Такой же продуманный набор паспортов, «легенд», явок и схронов имели и прочие участники группы «Дальневосточники». Для проведения диверсий старики подготовили три склада оружия. Основной размещался в одном из подвалов большого недостроенного квартала близ центра Москвы, где сторожами по фальшивым паспортам работали трое членов группы. Второй склад оборудовали на упомянутой даче «Ильи» в Новогиреево, там же хранилась запасная рация группы. Третий склад создали на территории одного из подмосковных овощных совхозов. Хранителем этого тайника стал 65-летний Николай Матвеев, бывший Военный министр ДВР, устроенный в совхоз в качестве сторожа под чужим именем.

Как позднее вспоминал носитель агентурной клички «Илья», он же Николай Седиков: «Помимо этих баз мы имели ещё постоянный запас боеприпасов у себя на квартирах для того, чтобы в любое время каждый из нас мог выполнить необходимую операцию. Я имел около мастерской небольшой дровяной склад, в котором вырыл яму, уложил туда весь свой рабочий запас, сравнял с землей и заложил дровами… Мы имели также свою химическую группу в лице нашей скромнейшей четы Богдановых».

Под именем супругов Богдановых скрывались, действительно, супруги – 59-летний Степан Новосёлов, прошедший ещё царские тюрьмы старый большевик, и его жена Ксения Павловна Шмитман. Новосёлов был легализован как частный сапожник, жена подрабатывала портнихой. Она, помимо прочих задач, выполняла роль врача группы – имела медицинское образование и соответствующий опыт работы. Кстати, Ксения Павловна последней среди подпольщиков группы «Дальневосточники» ушла из жизни – она скончалась в 1988 г. в возрасте 92 лет.

Надгробие большевиков-подпольщиков Степана и Ксении на Новодевичьем кладбище города Москвы

«Тридцать лет я не был в церкви…»

Вообще среди «Дальневосточников» оказалось немало долгожителей – напомним, руководитель сети Пётр Никифоров прожил 91 год. Но первая смерть настигла их ещё в разгар войны – в начале 1942 г. умер Александр Воронов, самый старший. Сердце старика далеко за 70 лет не выдержало нагрузок подпольной работы. Ведь днями конспираторы вели обычную жизнь москвичей военной поры – ходили на работу, стояли в очередях за хлебом и т.п., а по ночам в августе-октябре 1941 г. в полной тайне от всех рыли схроны…

В разгар битвы за Москву и контрнаступления советских войск диверсионная группа оставалась в полной боевой готовности – то есть подпольщики, обустроив тайные склады с оружием и взрывчаткой, внешне вели обычную жизнь московских стариков. Ровно 80 лет назад, на Рождество 1942 г. старый большевик Николай Седиков даже отстоял заутреню в ближайшей к его мастерской церкви – с учётом, что в сталинской Москве оставалось не так много действующих объектов культа, не сложно вычислить адрес: Храм святителя Николая «в Кузнецах» на ул. Новокузнецкой.

«Тридцать лет я не был в церкви. Верующим я никогда не был. И если в молодости зимой мы ходили с девушками в церковь, то только на свидание…» – вспоминал позднее Седиков. Убеждённый атеист и коммунист, он так глубоко замаскировался, что соседи по коммуналке стали подозревать в нём бывшего священника.

Храм святителя Николая «в Кузнецах» на ул. Новокузнецкой в наши дни

Скрывать свою суть московским подпольщикам приходилось и от столичных правоохранителей – для всех, без исключения, они должны были оставаться обычными обывателями. При этом меры безопасности в Москве были повышены, как воспоминал Седиков: «Как-то в час ночи ко мне явился представитель райНКВД с дворником, под видом проверки документов, а на самом деле провёл со мной довольно продолжительную беседу, спрашивая меня о прошлой и настоящей жизни. Расспрашивал, как я живу, работаю, откуда и каким образом я попал на эту квартиру, где раньше жил и когда разрушило бомбёжкой мой старый дом, что даёт мне моя мастерская, где я работал раньше, не забыл спросить и о моих родных. Я старался быть спокойным во время нашей беседы, но, откровенно говоря, немного побаивался, думал, что будет произведён обыск, а у меня под кроватью в ту ночь лежали тол, гранаты, пистолет ТТ, которые я вечером в тот день принес и не успел ещё укрыть в своем сарае…»

Подпольная группа «Дальневосточники» оставалась замаскированной в Москве почти два года. Однако, в мае 1942 г. часть стариков-ветеранов тоже под разными конспиративными легендами перебросили из столицы на знакомый им по бурной молодости Дальний Восток. Как чуть позднее, в мае 1943 г. писал в Оргбюро ЦК сам командир группы Пётр Никифоров: «Выехали на Дальний Восток для подготовки партизанского движения, на случай выступления соседней державы против СССР. В течение 8 месяцев группа работала в Приморском, Хабаровском краях, в Читинской области и в Бурят-Монголии и организовала 392 партизанских отряда с общим количеством бойцов 14700… Каждый отряд имеет свое основное ядро из старых партизан и партийцев. Пропущены через курсы командиров 1020 человек. Созданы запасы продовольствия для таежных баз… Группа закончила работу в феврале 1943 года и вернулась в Москву».

Обратите внимание на внутреннюю самодисциплину старого конспиратора. Бывший премьер-министр Дальне-Восточной республики Никифоров даже в секретной записке правящему ядру партии не пишет конкретно про Японию, пишет обтекаемо – «на случай выступления соседней державы…»

К маю 1943 г. зашифрованная под именем «Дальневосточники» диверсионная группа потенциального московского подполья была расформирована. Опасности со стороны врага, даже теоретической опасности для столицы СССР весной третьего года войны уже не было.

Почти все члены группы были награждены медалью «За оборону Москвы». Так вахтёр Малого театра и создатель забайкальского ЧК, член Московского отделения Всесоюзного общества старых большевиков тогда 60-летний Георгий Перевозчиков уже в 1944 г. получил эту медаль от Исполкома Моссовета с много говорящей для посвящённых формулировкой: «…находился в армии до конца апреля 1943 г. Работал по организации партизанских отрядов в тылу врага».

Глава 23. «Сфинкс, неразгаданный до гроба…»

«Властитель слабый и лукавый, Плешивый щеголь, враг труда, Нечаянно пригретый славой, Над нами царствовал тогда…» – многие вспомнят эти строки Пушкина из неопубликованной последней главы «Евгения Онегина». Впрочем, отношение великого поэта к нелюбимому им великому царю было куда сложнее – ведь есть и совсем иные пушкинские стихи, в которых «слабый и лукавый» вдруг предстаёт победоносным «владыкой севера». «Он взял Париж, он основал Лицей», «Народов друг, спаситель их свободы!» – тоже пушкинские строки об Александре I.

Этому царю весьма не повезло с исторической памятью. Удивительно, но монарх, при котором русские знамёна победоносно реяли от Парижа до Калифорнии, у нас и не считается особо выдающимся. Он присоединил к российской империи Грузию и Финляндию. При нём русскими городами стали Баку и Варшава, а Одесса из маленькой пограничной пристани превратилась в «жемчужину у моря». Это при нём русские корабли впервые в отечественной истории совершили кругосветное плавание. Это при нём русские моряки первыми на планете увидели «матёрые льды» Антарктиды, а русские люди впервые начали массово делать то, что мы все ежедневно делаем и сегодня – пить чай.

Словом выдающийся царь в выдающуюся эпоху, но… Но даже пушкинского «плешивого щёголя» вспоминают куда чаще, чем пушкинского же «владыку севера». Словом, Александр I – самый недооценённый монарх в нашей истории.

«Боже мой, что выйдет из этого мальчугана?..»

«Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти часа утра… Но, Боже мой, что выйдет из этого мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит, а это имя знаменито... Жаль, что волшебницы вышли из моды, они одаряли ребенка, чем хотели…» – так в декабре 1777 года в одном из личных посланий царица Екатерина II, только что официально ставшая бабушкой, писала о своём первом внуке.

Радостное волнение чувствуется в этих строчках и спустя четверть тысячелетия. Будущий царь Александр – наречён в честь Александра Македонского, крещён в честь Александра Невского – родился 12 декабря старого стиля, то есть 23 декабря по современному календарю. Всесильная бабка, царица Екатерина, фактически забрала внука у родителей – сына, «цесаревича» Павла, она откровенно недолюбливала, зато первому внуку досталась вся любовь стареющей императрицы.

Сохранилось немало писем, в которых Екатерина II, отвлекаясь от управления великой империей, подробно рассказывает, как пеленают и во что одевают младенца, как он кушает, как растёт. «Он не знает простуды, он упитан, велик, здоров и очень весел, не имеет ещё ни одного зуба…» – характерный отрывок из письма счастливой бабушки.

Уже в 4 года под влиянием Екатерины мальчик научился читать и всю дальнейшую жизнь читал много. Одной из любимых игрушек стал подаренный бабкой глобус. «На днях он узнал про Александра Македонского, он попросил лично с ним познакомиться, и совсем огорчился, узнав, что его уже нет в живых…» – с умилением писала царственная бабушка о 5-летнем внуке.

"Портрет великих князей Александра Павловича и Константина Павловича", Ричард Бромптон

Детство будущего царя почти эталон благополучия и счастья, если бы не один момент – сложные взаимоотношения родителей и всесильной бабушки. Это явно наложило свой отпечаток на личность, но зато образование и воспитание под присмотром великой бабки стало самым блестящим для своей эпохи. Будущий царь свободно владел немецким, французским и английским языками. Вполне серьёзно его учили географии, истории, математике – собственно знаменитый Царскосельский Лицей это ведь попытка Александра I воспроизвести и воплотить для многих своё детское образование.

Обычно среди учителей и воспитателей Александра I вспоминают швейцарца Фредерика Лагарпа, прививавшего ученику идеи европейского просвещения. Но куда реже вспоминают другого воспитателя – боевого генерала Николая Салтыкова, ветерана многих битв с пруссаками и турками.

Николай Иванович Салтыков (1736 — 1816)

Александр сохранит с Салтыковым уважительные и доверительные отношения на всю жизнь – в годы борьбы с Наполеоном именно бывший его воспитатель Салтыков возглавлял самые высшие органы Российской империи, Комитет министров и Государственный совет.

Сын «русского Гамлета»

«Я буду очень заботиться, чтобы из него не сделали хорошенькой куклы…» – как-то писала бабка Екатерина II о подрастающем внуке. Вот уж чем-чем, а куклой Александр Павлович, действительно, не стал. Скорее вырос прирождённым кукловодом – способным и к интеллектуальному убеждению, и к тонкой интриге и к жёсткому, даже жестокому давлению.

Но родилось всё это отнюдь не только от воспитания – родилось скорее из страшной личной трагедии. Той трагедии, что и возвела Александра на престол. Речь о дворянском перевороте и убийстве императора Павла I. История слишком известная, чтобы её пересказывать. Заметим лишь, что историки до сих пор спорят – знал ли Александр о заговоре и о приготовлениях к убийству отца.

Скорее всего, о самом заговоре знал, а вот о страшной судьбе родителя мог только догадываться. Возможно, убедил самого себя, что отца лишь свергнут, оставив ему жизнь. Но ведь Александр Павлович был умён, как показывает вся его биография. Так что не мог не понимать, что свержение царя, скорее всего, означает смерть свергаемого даже при «добровольном» отречении.

Ведь дед Александра, незадачливый император Пётр III, хотя и был низвергнут с престола бескровно, пережил потерю царского венца всего на несколько дней – по официальной версии той эпохи скончался от «геморроидальных коликов». Так что Александр Павлович, зная о заговоре, не мог не понимать, что ведёт он к смерти отца. Но, как человек, наверняка мог тешить себя иллюзорной надеждой, что всё будет хорошо – батюшка отречётся и будет дальше жить бывшим царём. Конечно, верить в такое (зная ещё и характер Павла I) можно было лишь тщательно закрыв глаза на суровые реалии. Зато при таком раскладе представляется не столь уж мифической одна из характерных легенд про Александра I, что, якобы, его мать могла заставить сына выполнить любую свою просьбу, лишь показав окровавленную рубашку убитого отца…

Историк Татищев как-то назвал Павла I «русским Гамлетом» – то есть несчастным и якобы «безумным» наследником убитого монарха, убитого не без соучастия собственной венценосной супруги. Но у героя нашего рассказа, Александра I, судьба была ещё злополучнее, чем в трагедии Шекспира. Александр был сыном и внуком убитых царей.

«Я отращу себе бороду в недрах Сибири…»

При таких раскладах, когда дворянская элита умертвила не угодивших ей отца и деда, можно лишь догадываться насколько тяжело было Александру I в начале собственного царствования. «Дней Александровых прекрасное начало» из стихов Пушкина, если и было прекрасным, то не для самого Александра Павловича, вступившего на престол в 23 года.

А ведь помимо внутренних проблем, на него сразу же навалились и беспрецедентные проблемы внешней политики. Отметим здесь важное – Александр I стал первым лидером России, которому пришлось столкнуться с противостоянием объединённому Западу. Нашей стране тогда впервые в истории пришлось иметь дело с объединённой Наполеоном всей континентальной Европой, от Варшавы до Мадрида.

Ранее Государство Российское всегда могло лавировать между европейскими державами, но громкие победы Бонапарта поставили Россию перед лицом невиданного по мощи врага. Молодому Александру I пришлось решать эту чудовищную проблему – как стране, государству и лично ему выжить в таком доселе небывалом противостоянии. И он решил её блестяще – полной, абсолютной победой!

История наполеоновских войн, 1812 года и заграничных походов русской армии слишком известна, чтобы пересказывать её вновь. Отметим лишь несколько неочевидных моментов. И первый из них – заслуги победителей. У нас разгром Наполеона ассоциируется, прежде всего, с именами Кутузова, Багратиона, Барклая, но не с именем Александра I. Этим грешили ещё современник героя нашего рассказа, Пушкин и его эпоха. Но при всём уважении к прославленным боевым полководцам, надо заметить, что столь напряжённая война велась не только на поле боя. В столь масштабном противостоянии нельзя недооценивать роль высшего руководителя государства.

Как во Второй мировой войне нельзя было победить «вопреки» Сталину и без Сталина, так и на пике наполеоновских войн, в 1812-14 годах, нельзя было победить без Александра I. И это всегда стоит помнить, оценивая личность данного царя.

«Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться злаками в недрах Сибири, нежели подпишу стыд моего Отечества» – это приводимые очевидцем слова Александра I после падения Москвы и предложения от Наполеона о мире, то есть о признании русского поражения. Однако были в те дни и годы у Александра Павловича не только сильные слова, но и очень сильные дела.

За громом полевых баталий у нас часто забывают логистику войны. Напомню, что перед нашествием Наполеона усилиями правительства Александра I ударными темпами построены Мариинская и Тихвинская системы волго-балтийских каналов. Для той эпохи, когда судоходные каналы играли роль ещё не возникших железных дорог, это по сложности и по значению, как построить два БАМа.

Обе системы каналов, введённые в действие как раз в 1810-11 годах, обеспечили связь столичного Петербурга и балтийских портов с внутренними губерниями России, с хлебным Поволжьем и промышленным Уралом, даже после того как Наполеон глубоко вклинился в нашу страну, захватив Смоленск и Москву. И это лишь один пример продуманной и всесторонней подготовки Александра I к той войне.

Калифорния и Антарктида царя Александра

В 1815 г. во французской провинции Шампань (откуда всем нам знакомое «шампанское») царь Александр I провел финальный парад победы над Наполеоном. То был и остаётся самый крупный военный парад в русской истории – свыше 150 тысяч солдат, освободителей Москвы и покорителей Парижа, прошли торжественным маршем у покрытых виноградниками склонов горы Монт-Эме.

Тот парад, как и покорение французской столицы годом ранее – это самые западные триумфы русского оружия. Ни до, ни после Александра I наши войска не заходили с победами столь далеко на Запад. Но ни до, ни после Александра I наши владения не заходили так далеко и на Восток – в роковом 1812 году, почти на 10 тысяч вёрст восточнее Москвы, в американской Калифорнии была основана русская крепость Росс. И это тоже не было случайностью – царь Александр Павлович всегда уделял внимание развитию Российско-Американской компании. Возникшая при его отце, именно при Александре I знаменитая компания оформилась как огромная система от Камчатки до Аляски и Калифорнии.

С развитием «Русской Америки» связано и первое кругосветное плавание наших кораблей. Многим и ныне памятно имя капитана Крузенштерна, руководителя нашей первой «кругосветки», но куда меньше известно то деятельное участие, которое принимал в организации и подготовки плавания Александр I. В июле 1803 года царь лично перед отплытием посетил отправлявшиеся вокруг света корабли.

Тут надо отметить, что если создателем нашего флота является Пётр I, то именно при Александре I российские морские силы вышли в Мировой океан. Начавшись именно в годы его правления, наши кругосветные плавания следуют при Александре один за другим – после Крузенштерна в 1807-09 годах Головин на шлюпе «Диана», затем Лазарев на фрегате «Суворов» в 1813-16 годах, Коцебу на бриге «Рюрик» в 1815-18 годах и так далее.

Для той эпохи по степени сложности и уровню материальных расходов эти экспедиции – вокруг Земного шара под парусами – вполне сопоставима с современными космическими полётами. До Александра I такое было по плечу лишь старым морским державам, Россия вошла в их «клуб» именно при этом императоре. И не просто вошла – годы правления Александра Павловича это почти два десятка кругосветных экспедиций, стартовавших ежегодно.

И ведь не только русская Калифорния и первые «кругосветки». Именно царь Александр I готовит первую русскую антарктическую экспедицию – на Западе и сегодня регулярно выходят книги, пытающиеся опровергнуть, что именно русские корабли Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева, шлюпы «Восток» и «Мирный», 28 января 1820 года открыли для человечества шестой континент, Антарктиду. А ведь небывалое плавание к Южному полюсу было лишь составной частью сложной «многоходовки» царя Александра…

Историки потратили немало времени в архивах, чтобы выяснить авторство идеи экспедиции в Антарктику. Среди авторов неизменно фигурирует Иван Крузенштерн, капитан первой «кругосветки». Но выделить на подготовку 2 млн. руб. – гигантскую сумму для той эпохи – в той России мог только один человек. Ведь размах задуманной экспедиции был поистине планетарным, в 1819 году одна экспедиция из двух парусников отправлялась из Кронштадта к Северному полюсу, и одновременно вторая из двух кораблей – к Южному.

При том та пара кораблей, что шла к Южному полюсу, к ещё неизвестной Антарктиде, была, пожалуй, и первой чисто научной экспедицией, не преследовавшей материальных и практических целей. Все предыдущие русские «кругосветки» были очень рациональны, совершенствуя не только изучение навигации в Мировом океане, но и логистику русских владений у берегов Камчатки и Аляски. «Дивизия», ушедшая в 1819 году к Северному полюсу в случае успеха тоже могла дать очень практичный результат – короткий путь от русских тихоокеанских гаваней в Атлантику.

И только экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева, отправившаяся на шлюпах «Восток» и «Мирный» к гипотетической Антарктиде, вообще не имела приземлённых целей, кроме чисто научных и, как сказали бы сегодня, «пиарных». Ведь те годы, пятилетие после окончательного разгрома Наполеона, это череда международных конгрессов, на которых монархи Европы рулили послевоенным миром. И царь Александр I явно хотел изящно продемонстрировать венценосным коллегам, что первенствует не только на суше… Послать корабли одновременно к двум полюсам, обнять разом Земной шар своими парусами, было трудно не только Австрии или Пруссии, но даже богатейшей Британии. Так что «властитель слабый и лукавый» знал толк в международном пиаре и «мягкой силе».

Так что совсем не случайно крупнейший остров Антарктиды и сегодня все географические карты на всех языках обозначают как «Земля Александра» – такое название дали ему в 1820 году первооткрыватели в честь своего царя, Александра I.

«Это истинный византиец…»

Если уж мы упомянули «мягкую силу» этого императора, то добавим немного о его роли в судьбах Европы после разгрома Наполеона. Уничтожив военную и политическую силу того, кто сжёг Москву, Александр I не стал мстить. Не сжёг Париж, даже контрибуцию с побеждённых взял весьма умеренно – русский царь тогда уничтожил Французскую империю, но не уничтожил Францию. И в том была не пустая гуманность, а тонкий геополитический расчёт – сделавшись победителем Наполеона и вождём самой сильной армии на европейском континенте, Александр I сумел избежать противопоставления себя всей остальной Европе. Сохранившаяся Франция, сохранившаяся во многом волей русского царя, стала удобным для России противовесом всем иным европейским державам – Англии, Австрии, Пруссии.

На пяти общеевропейских конгрессах, проходивших в 1814-22 годах, царь Александр, изящно, мимоходом между балами и будуарами, почти незаметно разруливал политический «баланс». Могущественный победитель Наполеона, он сумел избежать соблазна стать открытым «жандармом Европы» – вот его младший брат, став императором Николаем I, эту ошибку совершит, позволив сформироваться против России новой общеевропейской коалиции накануне Крымской войны. Александр же своей ловкой, почти незаметной политикой, с неизменной улыбкой балансируя среди европейских монархов и их интересов, сумел отсрочить неизбежное появление такого антирусского союза на треть столетия.

«Это истинный византиец, тонкий притворщик, хитрец…» – не зря такими словами характеризовал Александра I французский император Наполеон. На пике своего могущества Бонапарту довелось лично пообщаться с русским царём, и хитрый корсиканец вполне оценил хитрость своего соперника. И, как вскоре показала сама История, неизменно вежливый Александр I оказался куда хитрее заносчивого победителя Европы.

"Тильзитское свидание 1807 года", художник Н. Госс. Слава направо: Наполеон, Александр I, прусские монархи Луиза и Фридрих Вильгельм III

Но свою недюжинную хитрость Александр Павлович проявлял не только во внешней политике – во внутренней он тоже был «истинным византийцем». Приведём лишь один характерный и много говорящий пример, отчего-то совсем не замеченный маститыми историками.

Общеизвестно, что войну 1812 года русские войска начали, фактически, с двумя командующими равными в чине – Барклаем и Багратионом. Царь довольно долго уклонялся от назначения одного главкома, Кутузов стал им под давлением общественного мнения и генеральского корпуса лишь через два месяца после начала войны. Такое странное поведение Александра I трактуют по-разному, но не замечают, что в его стиле управления подобное – назначение двоих руководителей на одну задачу – было весьма частым.

Вот и упомянутая выше первая русская «кругосветка» тоже ведь имела сразу двоих руководителей – командора Резанова (прототипа главного героя знаменитой рок-оперы «“Юнона” и “Авось”») и капитана Крузенштерна. Для этого мероприятия, ранее небывалого в истории России, Александр I сознательно назначил двоих, да ещё и без исчерпывающего разграничения полномочий. Но так ведь и вся внешняя политика у Александра Павловича тоже управлялась двумя руководителями. С 1816 года Министерство иностранных дел официально возглавили не один министр, а два статс-секретаря, оба, кстати, весьма выдающие личности – грек Иван Каподистрия и немец Карл Нессельроде.

Примеры подобного можно еще приводить, но уже ясно, что Александр I в сложных или непрогнозируемых случая сознательно предпочитал иметь двух руководителей-исполнителей на одну задачу. Иногда это мешало на тактическом уровне (два руководителя неизбежно спорили и конфликтовали), но на уровне высшего управления это работало, помогая царю всегда получать информацию и альтернативный взгляд на проблему из двух независимых источников.

Как видим, Александр Павлович Романов был хитрым «византийцем» во всём.

«Разделял и одобрял эти иллюзии…»

На самом деле, чтобы описать личность и эпоху Александра I не хватит и одной книги, даже толстой. Вот и сейчас мы пропустим его семейную и частную жизнь (прохладные отношения с супругой, две «официальные» любовницы). Пропустим и непростые отношения с любимой, по-братски любимой младшей сестрой Екатериной, которую враги Александра I, задумывая государственный переворот в разгар поражений 1812 года, прочили на престол в качестве царицы Екатерины III.

Пропустим и рассказ о случившейся волей Александра I самой выдающейся и необычной военной операции русской армии за всю её историю – когда отряды Барклая и Багратиона, будущих героев 1812 года, в ходе последней войны со Швецией атаковали вражескую страну, пройдя более сотни вёрст по льду замёрзшего Балтийского моря. Такого «боевого безумия» никто – ни до, ни после Александра I – ни у нас, ни в мире более не повторял…

Пропустим и взвешенную политику Александра Павловича в отношении присоединённых к Российской империи Финляндии и Польши. Пропустим описание его выдающихся приближённых – у всех на слуху «добрый» Сперанский и «злой» Аракчеев. Про каждого и их непростые взаимоотношения с Александром I написано множество книг.

Пропустим и рассказ о том, как царь Александр прекратил гонения на старообрядцев. Но всё же приведем его характерное высказывание о проблеме церковного раскола: «Отдаление сих людей от Православной Церкви есть, конечно, с их стороны заблуждение, основанное на некоторых погрешных заключениях их об истинном богослужении и духе христианства. Сие происходит в них от недостатка просвещения, ибо ревность Божию имеют не по разуму. Но просвещенному правительству христианскому приличествует ли заблудших возвращать в недра церкви жестокими средствами, истязаниями, ссылками и тому подобными? Учение Спасителя мира, пришедшего на землю взыскати и спасти, не может внушаемо быть насильствами и казнями...»

Опустим отношение Александра к первым обществам декабристов (узнав об их существовании, царь отказался проводить аресты, заявив, что в молодости сам «разделял и одобрял эти иллюзии и ошибки»). Опустим и рассказ о политике Александра I в области просвещения, но всё же упомянем, что основал он не только знаменитый Лицей. Именно при этом царе в России возникла система высшего образования – до него у нас был только один университет, Московский, а при Александре с 1803 по 1819 годы их открыли аж пять!

Словом, очень многое в нашем рассказе останется за кадром, иначе понадобится не статья, а множество книг. Но один единственный момент в повествовании об Александре I нельзя обойти лишь кратким упоминанием – легенда о «старце Фёдоре Кузьмиче» слишком уж необычна.

«Старец Фёдор Кузьмич»

Итак, царь Александр I скоропостижно скончался в Таганроге в начале зимы 1825 года в возрасте 47 лет. И уже через десятилетие появились слухи о том, что этот император жив, но исполнил то, о чём нередко говорил, будучи на троне. «Я отращу себе бороду в недрах Сибири…» – в нашем рассказе уже звучала эта фраза. Нечто подобное Александр Павлович повторял не раз. Сегодня даже академические историки не исключают некоторую вероятность подобного – слишком уж немало косвенных фактов свидетельствуют в пользу версии, что умерший в 1864 году в Томске и канонизированный спустя 120 лет православной церковью «праведный старец Фёдор Кузьмич» мог быть Александром I, тайно покинувшим царский трон.

Вообще из русских царей, если кто и мог сделать подобное – уйти с престола в странники – то только Александр Павлович Романов. По своему психическому и личному складу он один подходит для такого. Представить, чтоб в странники подались Екатерина II или Николай I, или кто-то ещё из всех Романовых, невозможно. А вот Александр Павлович – мистик, «демократ на троне» и отцеубийца – такой downshifting учудить мог.

Даже если это всего лишь наивная народная легенда, она многое говорит об этом царе. Но если она, допустим хоть на миг, вероятна – то перед нами самый необычный монарх за всю более чем тысячелетнюю историю нашей государственности! И в любом случае, с Фёдором Кузьмичом или без, родившийся ровно 245 лет назад император Александр I, пожалуй, самый недооценённый потомками руководитель страны.

Закончить рассказ о нём хочется стихами, но не Пушкина, а его современника и близкого друга, Петра Вяземского, у которого есть глубокие строки об Александре I:

Сфинкс, не разгаданный до гроба,

О нём и ныне спорят вновь;

В любви его роптала злоба,

А в злобе теплилась любовь.

Дитя осьмнадцатого века,

Его страстей он жертвой был:

И презирал он человека,

И человечество любил.

Глава 24. Царица с ружьём и Царь-колоколом

Про грандиозный колокол в московском Кремле знают все. Но далеко не все вспомнят, при каком монархе отлили эту 200-тонную махину. Императрице Анне вообще не повезло с исторической памятью – победы и успехи её царствования остались в тени великой петровской эпохи. Вне среды профессиональных историков если что-то и помнят про эту царицу, то лишь отчество – обязательно Иоанновна, строго не Ивановна – и некие смутные, явно негативные коннотации «бироновщины», «немецкого засилья» и «Ледяного дома» с «тайной канцелярией». Чуть более продвинутые в популярной истории припомнят что-то про «разрыв кондиций», когда Анна с её немцами, якобы, растоптала ростки вроде бы демократии. Вот и всё.

Попробуем взглянуть чуть глубже наших расхожих, стереотипных и очень поверхностных представлений об этой императрице. Ведь эпоха, когда Россией впервые заметный исторический период реально правила женщина, была куда сложнее и интереснее.

«Три девицы под окном…»

Про то, что Анне Иоанновне не повезло с исторической памятью, выше сказано не зря. Даже её отца, предпоследнего русского царя с именем Иван, вспомнят далеко не все. Будущая царица Анна являлась, как говорили на прежнем русском языке, «неполнородной» племянницей всем известного императора Петра I.

Напомним, что Пётр Великий начинал своё царствование не только с царевной Софьей, но и деля трон со своим братом по имени Иван. Деля в прямом смысле слова. Единокровные братья (один отец, разные матери) с 1682 года восседали в Кремле бок о бок – для них был сооружён особый трон на две персоны, до наших дней сохранившийся в Оружейной палате.

Царь Иоанн V Алексеевич (1666 — 1696)

Старший брат Петра Великого, царь Иван V, формально царствовал аж 14 лет, но будучи с детства слабого здоровья, фактически не оставил в нашей истории ни следа. Точнее оставил один след – дочь Анну.

Всего у забытого царя Ивана имелось, как в сказке, три дочери. Поскольку мы не в сказке, то добавим, что дочерей в реальности было пять, но две первые умерли во младенчестве. Анна – средняя из трёх выживших царевен.

Она появилась на свет 7 февраля (нового стиля) 1693 года в Кремле. Роды проходили согласно древнему обычаю царской семьи под сводами Крестовой палаты Теремного дворца – это и сегодня резиденция высшего правителя России, закрытая для свободного посещения. В том феврале 1693 года соправитель царя Ивана юный царь Пётр только готовился к поездке в Архангельск, чтобы впервые увидеть море – зря петровских реформ ещё даже не начиналась.

Потому раннее детство Анны, средней дочери царя Ивана, прошло весьма патриархально в деревянных резных теремах подмосковного Измайловского дворца. Там в многочисленных заповедных прудах плавали ещё помнившие чуть ли не Ивана Грозного гигантские осётры с золотыми кольцами в жабрах. Именно на тех измайловских прудах царь Пётр, будучи подростком, впервые прокатился под парусами на деревянном ботике, который и стал «прадедушкой» русского регулярного флота. Но вечно стремившийся к новому Пётр I вскоре отдал старомодное Измайлово в безраздельное пользование семье царя Ивана V.

Так что к детству и ранней юности царевны Анны Иоанновны и её двух сестёр более чем применимы знаменитые пушкинские строки:

Три девицы под окном

Пряли поздно вечерком.

Кабы я была царица, –

Говорит одна девица…

«Чрезвычайно нежный цвет лица…»

Впрочем, новомодные веяния петровской эпохи не обошли стороной изначально патриархальную юность царевны Анны. В 1708 году неутомимый и беспокойный дядюшка Пётр I заставил всех своих царственных родичей прибыть в новорождённый Петербург. Так 15-летняя Анна впервые увидела море, морские прогулки на кораблях и все буйные петровские увеселения.

Заметим, что к семье своего покойного старшего брата, царь Пётр относился по-доброму – насколько мог быть добр этот гениальный и жестокий правитель. Первый русский император с насмешкой именовал Измайловский дворец «госпиталем ханжей и уродов» – по древнерусской традиции вдовая царица Прасковья, мать Анны и её сестер, привечала всяческих юродивых. Однако император не только щедро финансировал семью покойного брата, но и, не смотря на занятость, общался с невесткой и племянницами куда чаще, чем с прочими старомодными родичами.

На трёх юных племянниц у занятого большой политикой императора были именно политические планы. Их будущие браки должны были стать ещё одним инструментом петровской политики. Пётр даже специально пригласил из Голландии художника Корнелиса де Брюйна, чтобы он написал портреты Анны и других его племянниц. Портреты требовались, чтобы разослать образы царевен иностранным монархам – потенциальным женихам.

К сожалению, портрет юной Анны Ивановны кисти голландского живописца не сохранился. Лишь в мемуарах де Брюйна мы можем прочитать про «чрезвычайно нежный цвет лица» царевны. Кстати, этот художник был опытным путешественником, побывавшим ранее в Риме, Стамбуле, Иерусалиме и даже спускавшимся в подземелья египетской пирамиды Хеопса – что было уж совсем экзотикой для той эпохи. Так что подрастающая Анна, благодаря дядюшке Петру I, хотя бы чуть прикоснулась к абсолютно другому огромному миру, кипящему далеко-далеко за пределами садов и теремов старозаветного Измайлово.

Наверняка юной царевне или принцессе – если называть её титул по-петровски, по новомодному – мечталось, что впереди у неё будет счастливая жизнь с неким красивым иностранным принцем. Подальше от деспотичной матери, по старинке царствовавшей в измайловских теремах. И подальше от модного, но ещё более деспотичного дядюшки-императора.

И был миг, когда казалось, что эти мечты юной Анны исполнятся. Вскоре после громкой Полтавской победы и не менее громкого взятия Риги в 1709-10 годах царь Пётр I задумался о политическом закреплении господства России в Прибалтике. Одним из инструментов такого закрепления стал брак царевны Анны Ивановны с герцогом Курляндии.

Нечастый случай в истории междинастических браков, когда супруги были почти ровесниками – Анне исполнилось 17, а герцогу Фридриху Вильгельму Кетлеру шёл 19 год. Да и, если верить парадным портретам, молодой человек был вполне пригож.

Friedrich III Wilhelm Kettler (1692 — 1711)

Так что царевна почти не кривила душой, когда сообщала будущему мужу в официальном письме: «Я с особенным удовольствием узнала об имеющемся быть, по воле Всевышняго и их царских величеств моих милостивейших родственников, браке нашем… Ничто не может быть для меня приятнее, как услышать ваше объяснение в любви ко мне. Со своей стороны уверяю ваше высочество совершенно в тех же чувствах, что при первом сердечно желаемом с Божией помощью счастливом личном свидании представляю себе повторить лично…»

«С особенною кротостью и благожелательностью…»

Проза жизни оказалась не романтической. Венчание Фридриха и Анны состоялось в ноябре 1710 года в строящемся Петербурге, во дворце князя Меньшикова. Местоблюститель патриаршего престола отказался венчать православную с лютеранином, и по настоянию Петра I брак оформил архимандрит Александро-Невской лавры. Новобрачных венчали по православному обряду, но обращаясь к жениху на латыни. А на 71 день брака, по пути в Курляндию, юный герцог умер – и Анна в 17 лет на всю жизнь осталась вдовой.

Согласно слухам, молодой герцог не выдержал череды бурных попоек и бесконечных пиров в обществе дяди невесты, царя Петра. Так или иначе, но Анна Иоанновна, будучи вдовой герцогиней, а потом и царицей, относилась крайне отрицательно к чрезмерному потреблению алкоголя – что весьма не характерно для той эпохи.

До наших дней сохранилось немало фактов, как Анна пыталась бороться с пьянством. Например, в 1729 году, ещё не став царицей, проживая в столице Курляндии, она настойчиво слала в Россию письма, требуя закрыть «вновь поставленный» кабак в доставшейся ей по наследству волости в очень далёкой от прибалтийских краёв Нижегородчине. Уже став императрицей, в 1735 году она особым указом запретит пускать в питейные дома и трактиры своих пажей и камер-пажей. В 1738 году выйдет уже общероссийский указ с требованием к полиции задерживать нетрезвых: «Дабы пьяные по улицам не вздорили, и песен не пели, а которые будут, то велеть таких ловить…»

Словом, у Анны Иоанновны наблюдалась явно личная неприязнь к чрезмерному алкоголю. В этом она заметно отличалась от частенько склонных к жизнерадостному Бахусу предыдущих и последующих императриц её «бабьего» XVIII века.

Но вернёмся от вопросов алкоголя того столетия в январь 1711 года, когда юная Анна на десятой неделе брака осталась герцогской вдовой. До наших дней сохранилась её характеристика, сделанная накануне свадьбы секретарём датского посла. Дипломат назвал Анну «очень красивой и умной девушкой, с особенною кротостью и благожелательностью». И вот эта девушка, накануне 18-летия, осталась одна очень далеко от родных и родного дома. Дядя-император велел ей, не смотря на смерть мужа, постоянно жить в столице Курляндии – петровской политике требовался зримый символ и повод для русского влияния в регионе.

И следующие 18 лет, почти два долгих десятилетия она проживёт на берегу Kurlandische Aa (ныне река Лиелупе, впадающая в Рижский залив), в крохотной и провинциальной Митаве (ныне латвийская Елгава), столице Курляндского герцогства. То будет жизнь очень непохожая и на бурный полу-походный быт новорождённого Петербурга, и на патриархальную старозаветность теремов Измайлова. Именно там Анна превратится из юной вдовы-царевны в немолодую женщину без семьи. Именно оттуда, спустя годы, уже лишившись «особенной кротости и благожелательности», она вернётся на Родину, чтобы взойти на русский престол.

«И оной принц мне не противен…»

Первые пятнадцать лет своего курляндского вдовства Анна не оставляла мысли всё же выйти замуж. Царственные родственники тоже были не прочь использовать молодую женщину из монаршего рода как выгодный брачно-политический актив. Потому в 1712-26 годах мимо вдовствующей герцогини Курляндии пролетела целая череда женихов. И все, увы, мимо.

Виной тому стали не капризы Анны, а капризы большой политики. Среди претендентов на её руку были саксонский и ирландский герцоги, один немецкий фельдмаршал, племянник прусского короля, вюртембергский принц и даже младший брат монарха Швеции. Но маленькая Курляндия на юге современной Латвии были в ту эпоху стратегической провинцией, зажатой между Россией, Польшей и Пруссией. Потому выбор жениха для курляндской герцогини стал делом сугубо политическим, требовавшим согласования порою несовместимых интересов соседних держав.

В 1724 году дворяне Курляндии даже представили в Петербург целый список потенциальных женихов своей герцогини – аж семнадцать кандидатов в возрасте от трёх месяцев до сорока лет! Можно лишь гадать, что думала о таком списке несчастная Анна. Вскоре после смерти Петра I перед ней казалось бы мелькнул призрак семейного счастья – среди очередных женихов оказался Мориц Саксонский, французский генерал и внебрачный сын польского короля.

Hermann Moritz Graf von Sachsen (1696 — 1750)

Весьма видный и брутальный мужчина, на три года моложе герцогини, Мориц вполне очаровал Анну. «И оной принц мне не противен…» – писала героиня нашего рассказа императрице Екатерине I. Однако новый фактический правитель России, князь Меншиков, выступил против этого брака. А вскоре Анна застала гостившего в Митаве жениха в слишком тесном обществе одной из служанок…

Словом, не удивительно, что три века назад, в 20-е годы XVIII столетия, вдовая герцогиня Курляндии нашла хоть какое-то утешение сначала в объятьях Петра Бестужева, а потом Иоганна Бирона. Гофмейстер Бестужев – назначенный ещё в 1712 году, грубо говоря, смотрящим за Курляндией от Российской империи – был старше Анна почти на тридцать лет. Юная девушка, искавшая опору, привязалась к этому человек. Но с возрастом отношения охладели, к тому же Бестужев оказался не чист на руку, под шумок воровал из курляндской казны, и так довольно скромной.

Примерно за три года до восшествия на русский престол фаворитом Анны Иоанновны стал курляндец Эрнст Иоганн Бирон. Из рода мелких немецких дворян, ровесник будущей императрицы – всего на три года старше – он, занимая должность управляющего имениями герцогини, стал для неё единственным близким человеком. При том Бирон был счастливо женат – сохранились его трогательные письма к молодой жене.

Ernst Johann von Biron (1690 — 1772)

Что там и как меж них было – мы уже никогда не узнаем. Факт, что Анна на всю оставшуюся жизнь сохраняла душевную привязанность к Эрнсту и по-доброму относилась к его супруге. Ходили слухи, что родившийся в 1728 году младший сын Бирона был на самом деле от Анны. Действительно, даже став императрицей, она проводила много времени с мальчиком. Но, ведь вполне вероятно и другое – что лишённая семьи женщина просто могла искренне привязаться к росшему у неё на глазах ребёнку.

Словом, мы многое не знаем. А все выше озвученные перипетии личной жизни Анны Иоанновны даны не ради пикантных подробностей, но чтобы хоть немного понять её судьбу и характер. Отметим, что из всех правивших императриц того XVIII столетия, лишь Анна отличается нехарактерной личной скромностью. Екатерина I умудрялась «заводить амуры» даже при живом Петре I. Елизавета Петровна и Екатерина II за годы нахождения у власти сменили череду близких к телу и трону фаворитов.

На их буйном фоне лишь Анна Иоанновна с её неизменным Бироном выглядит – признаем очевидное – не то чтоб целомудренной, но вполне добропорядочной.

«Имел несчастие быть немцем…»

Арифметически ровное десятилетие царствования императрицы Анны, длившееся аккурат с 1730-го по 1740-й год, подробно и неоднократно описывалось историками и литераторами. Не станем их пересказывать, лишь отметим некоторые ключевые моменты.

На престол Анна попала достаточно случайно – изначально почти всеми забытую вдовицу из провинциальной Курляндии петербургские аристократы вспомнили лишь потому, что Анна не имела на Руси ни влияния, ни сторонников. Но марионетки из новой царицы не получилось. Знаменитый «Разрыв кондиций» (отказ Анны от соглашения об ограничении самодержавной власти) у нас иногда трактуют как провал первой попытки то ли демократизации, то ли конституции. Однако «Верховный тайный совет» из полудюжины высших аристократов, свергнутый сторонниками Анны, меньше всего походит на что-то демократичное и тем более конституционное. Если царица что-то и растоптала в феврале 1730 года, то лишь попытку направить Россию на олигархический путь правления. И признаем, что в ту эпоху жёсткая вертикаль власти, при всех её издержках, была для страны куда эффективнее, чем любые варианты боярского и княжеского междусобойчика.

И ещё раз почеркнём, что Анна Иоанновне крайне не повезло с исторической памятью. Талантливые писатели, мэтры русского литературно-исторического романа, Иван Лажечников в XIX веке и Валентин Пикуль в XX столетии сформировали весьма негативный образ этой царицы. «Ледяной дом» Лажечникова, «Слово и дело» Пикуля – замечательные, но литературные произведения. Произведения, достаточно далёкие от исторической реальности и тем более от взвешенности с беспристрастностью.

Луи Каравакк «Портрет императрицы Анны Иоанновны», 1730 г.

Попробуем чуть более беспристрастно посмотреть на главный грех Анны Иоанновны – «бироновщину». Под этим термином обычно имеют в виду «засилье немцев» у трона и в государственном аппарате при царице Анне. Тем удивительно, что сам этот термин рождён именно немцами из окружения маршала Бурхарда Миниха. Этот талантливый полководец враждовал с Бироном, после смерти Анны именно Миних арестовал и сверг бывшего фаворита.

В реальности, как отмечают историки, никакой единой и безраздельно правящей «немецкой партии» при дворе Анны Иоанновны не было. Но ещё Пушкин в своих дневниках замечал, что миф о «бироновщине» это в первую очередь миф. «Бирон имел несчастие быть немцем…» – не без юмора писал наш великий поэт.

Не редко «бироновщине» противопоставляют фигуру Артемия Волынского, потомка старомосковских бояр, якобы лидера «русской партии», соперничавшей в эпоху Анны Иоанновны с «немецкой партией». Генерал-адъютант и кабинет-министр Волынский много лет был одним из высших государственных руководителей при царице Анне, но в итоге сложил голову на плахе. Человек был яркий, небесталанный, но и не без коррупционных грехов. При более пристальном и менее пристрастном подходе в эпопее Волынского мы увидим скорее банальную драку кланов за власть, чем соперничество каких-то национальных партий.

«Артемий Петрович Волынский на заседании кабинета министров», картина художника В.И. Якоби, 1875 г.

По поводу же собственно немецкого засилья, приведём ряд статистических фактов, говорящих скорее о чуть ином облике «аннинской» эпохи. Накануне воцарения героини нашего рассказа, в армии России насчитывался 71 генерал – из них иностранцев, то есть «немцев», более половины, 41 человек. К концу правления Анны Иоанновны число русских и иностранных генералов в нашей армии сравнялось. Накануне 1730 года среди всех капитанов линейных кораблей и фрегатов нашего Балтийского флота был только один русский – остальные голландцы, датчане, англичане. Но к 1741 году, то есть по итогам правления Анны, балтийской эскадрой из 20 линкоров и фрегатов командовали 7 иностранных и 13 русских капитанов.

Именно в годы царствования Анны Иоанновны был отменен указ Петра I, согласно которому жалование иностранных офицеров было в два раза выше, чем у русских. Выплаты россиянам и «немцам» сравняли по инициативе немца Миниха. Кстати, с 1732 года иностранцев перестали брать на офицерские должности в пехотные полки, чтобы дать вакансии русским. Словом, при взгляде на сухую статистику времён царицы Анны, тезис о «немецком засилье» несколько бледнеет.

Царица Анна от Крыма до Казахстана

Подчеркнём, что Анна Иоанновна, по факту – первая реально правившая Россией женщина. Конечно, была великая княгиня Елена Глинская, но она правила пять лет лишь как регентша при малолетнем сыне, будущем Иване Грозном. Была амбициозная царевна Софья, соперница ПетраI, но трон она официально не занимала. Была, незадолго перед Анной, императрица Екатерина I – но её царствование длилось чуть дольше года, да и фактическим правителем вместо неё был всесильный тогда князь Меншиков.

Так что первым действительно и правящим, и царствующим монархом женского пола в нашей истории стала именно Анна. Даже немного жаль, что первое «бабье царство» носит у нас в широкой исторической памяти скорее негативную окраску. А ведь достижений там и тогда было немало. Кратко перечислим лишь некоторые.

Весной 1736 года в ходе очередной русско-турецкой войны наша армия под руководством фельдмаршала Миниха впервые взяла штурмом Перекоп. Затем русские солдаты, отомстив за грабительские набеги былых веков, заняли Бахчисарай, столицу Крымского ханства, и порт Гёзлёв (ныне Евпаторию), где на невольничьем рынке много столетий продавали в рабство угнанных татарами с Руси людей.

Война против Османской империи в годы царствования Анны Иоанновы продолжалась пять лет, боевые действия с размахом шли на огромной территории всего северного Причерноморья, от Кубани до Днестра. Султанская Турция тогда была очень серьёзным противником – напомним, что в предыдущую войну с нею, в 1710-13 годах, потерпел поражения сам царь Пётр I. При императрице Анне удалось взять у турок реванш. И хотя Крым тогда удержать за собой не удалось, но всё же Россия вернула Азов, а главное именно тогда, именно при Анне Иоанновне, был сделан первый решительный шаг к будущим грандиозным победам Потемкина и Суворова.

Русско-турецкая война 1735-1739 гг.

Одновременно с русско-турецкой войной, в годы царствования Анны шёл масштабный конфликт посреди Европы, известный в истории как «Война за польское наследство». Набирающая силу Россия тогда впервые непосредственно столкнулась с Францией, ведущей державой Запада той эпохи. Именно тогда, при Анне Иоанновне, в 1733 году Россия впервые взяла под контроль Варшаву и большую часть Польши. В следующем 1734 году у балтийского Данцига русские армия и флот нанесли поражение французской эскадре и десанту.

Заметные успехи были не только на Западе, но и на Востоке. В феврале 1731 года Анна Иоанновна подписала указ о принятии в состав Российской империи казахского Младшего Жуза. Спустя четыре года на степной границе была построена Оренбургская крепость – в будущем главный форпост России для продвижения вглубь Средней Азии.

Серьёзные успехи были в экономике. За годы царствования Анны Иоанновны количество металлургических заводов на Урале выросло в полтора раза. Медь и железо тогда были основой экономики и военной мощи – за время царицы Анны в России почти в шесть раз увеличилась выплавка меди, и в пять раз вырос экспорт русского железа! Экспорт других товаров за то десятилетие удвоился. Россия именно тогда впервые стала крупной величиной на европейском рынке.

Немало достижений было и во внутренней жизни. Именно при Анне Иоанновне в 1733 году стартовала Великая Северная экспедиция – по сути первое комплексное исследование русской Арктики, когда научные экспедиции занялись изучением нашего северного побережья между устьями рек Обь и Лена.

При царице Анне, указом от 23 апреля 1733 года «Об учреждении полиции в городах», впервые была создана общероссийская правоохранительная система. Ранее государственная полиция работала только в Москве и Петербурге, при Анне она создана во всех крупнейших городах империи.

Заметим, что именно при этой императрице появился третий гвардейский полк – Измайловский (имя дано в честь её любимого Измайловского дворца). Но что важнее, при Анне в 1732 году был учрежден первый кадетский корпус – фактически то был первый в нашей истории шаг к массовому высшему образованию для дворянского сословия.

Некоторые явления жизни, хорошо известные у нас и сегодня, появились именно при Анне Иоанновне – например, обязательное опубликование информации о государственных торгах и закупках. Сегодня такая информация размещается на специальном сайте, но впервые в российской истории подобная практика началась именно при царице Анне, когда с 1732 года объявления о государственных закупках стали публиковать в единственной тогда российской газете «Санктпетербурские ведомости».

«Царица престрашного зраку…»

Как видим, в годы Анны Иоанновны было немало успехов. И что важнее всего, именно тогда, при Анне, знаменитые петровские реформы стали необратимыми. Возможный откат в допетровское бытие, отказ от модернизации страны, не случился. Об этой стороне царствования Анны хорошо высказался ещё два века назад историк Карамзин. В записке к царю Александру I он так характеризовал начало её царствования: «Сия государыня хотела правительствовать согласно с мыслями Петра Великого и спешила исправить многие упущения, сделанные после его времени. Преобразованная Россия казалась тогда величественным недостроенным зданием…»

Развивая мысль Карамзина, скажем, что время Анны Иоанновны стало именно эпохой достройки «величественного здания» петровских реформ. Не достроила Анна лишь свой знаменитый Царь-колокол. Этот 200-тонный рекордсмен пострадал при пожаре 1737 года, но даже в таком виде он навсегда стал одной из самых примечательных частей Кремлёвского архитектурно-исторического ансамбля.

Самой же Анне, повторим, в нашей истории не повезло. Она навсегда осталась в ней как «царица престрашного зраку» – это литературный перифраз слов графини Наталии Шереметевой. У графини, пережившей сибирскую ссылку, были свои личные счёты к царице, которую она и спустя десятилетия описывала так: «Престрашнова была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идёт, всех головою выше, и чрезвычайно толста».

В сущности, эти эмоциональные слова навсегда стали квинтэссенцией общественного восприятия Анна Иоанновны последующими не слишком благодарными и не слишком вдумчивыми поколениями. Ну а сама Анна была живым и едва ли счастливым человеком.

«Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны», картина художника В.И. Якоби, 1872 г.

В завершение рассказа о ней добавим одну колоритную характеристику. Если знаменитый «Ледяной дом» с прочими свадьбами шутов был вполне в духе и нравах эпохи, то кое-чем царица Анна всё же разительно отличалась от знатных современниц. Ей очень нравилось чисто мужское развлечение – царица любила ружейную стрельбу.

Как вспоминал один из придворных: «Возымела она охоту стрелять, в чём приобрела такое искусство, что без ошибки попадала в цель и налету птицу убивала. Так что в её комнатах стояли всегда заряженные ружья, которыми, когда заблагорассудится, стреляла из окна в мимо пролетающих ласточек, ворон, сорок и тому подобных… Зимою во дворце в конце галереи вставлена была чёрная доска с целью, в которую при свечах упражнялась она попадать из винтовки».

Словом, у первой в нашей истории реально правящей женщины было типично мужское хобби и увлечение. Так что, по совокупности и при желании, смело можем назвать Анну Иоанновну ещё и первой русской феминисткой.

«Императрица Анна Иоанновна в петергофском "Тампле" стреляет оленей». Рисунок художника В.И. Сурикова, 1900 г., Государственный Русский музей

Глава 25. «Износивший на Усури четыре пары обуви…»

Первая русская экспедиция по главной реке Приморья

Уссури – не самый длинный, но, без сомнения, самый важный приток Амура. Хотя бы потому, что именно Уссури отделяет Китай от российского Приморья. Впервые русские люди попали на берега этой реки ещё в XVII веке, но лишь чуть более полутора веков назад вверх по Уссури двинулась первая научная экспедиция наших соотечественников.

«Мечта моя быть на Амуре…»

В апреле 1857 года в Иркутск прибыл 24-летний офицер Михаил Венюков. В столицу Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, охватывавшего тогда огромные пространства от Енисея и вплоть до Чукотки с Камчаткой, выпускник Академии генерального штаба приехал прямо из Петербурга.

«Мечта моя быть на Амуре, составлявшем в то время великий вопрос дня…» – позже напишет в мемуарах уже генерал Венюков о своих настроениях в бытность юным поручиком. Действительно, Россия к тому времени несколько лет активно возвращалась на давно потерянные берега великой дальневосточной реки. И располагавшаяся в Иркутске резиденция Восточно-Сибирского генерал-губернатора Николая Муравьёва являлась в те дни главным центром, планировавшим и осуществлявшим «амурское дело».

Поручик Венюков как раз прибыл на должность адъютанта при штабе войск Восточной Сибири. Уроженец Рязанской губернии, сын ветерана войны 1812 года, он стремился послужить России на самых дальних её рубежах, где происходили по-настоящему исторические события. С первых дней в Иркутске на нового штабного адъютанта свалили самую хлопотную задачу – составление подробной карты китайской Маньчжурии, лежащей к югу от Амура.

«Работа была не легкая, требовавшая занятий от 12-ти до 14-ти часов в сутки», – вспоминал позднее Венюков. Ведь в ту эпоху подобные карты составлялись и чертились вручную, а готовая схема Маньчжурии срочно требовалась начальству для предстоящих переговоров с китайцами.

Молодой офицер с хорошим столичным образованием задание выполнил блестяще и в срок. «Карты Маньчжурии! Ну, так вот вы со мною и поедете в Маньчжурию через десять дней» – воскликнул обрадованный генерал-губернатор Муравьёв, рассматривая результаты ударных трудов Венюкова. Так юный поручик, только начинающий службу, оказался в близкой свите самого главного начальника дальневосточных рубежей России. Что, кстати, означало не только карьерный взлёт Венюкова, но и сразу породило массу завистников и недоброжелателей среди штабной бюрократии…

Сам молодой поручик, при всей своей исполнительности и патриотическом желании служить России «на Амуре», отнюдь не был простым армейским карьеристом. Ещё в военном училище он запомнил, как сослали на каторгу его любимого преподавателя Ивана Ястржембского. Сослали по делу революционеров-«петрашевцев» вместе с будущим великим писателем Фёдором Достоевским.

Кстати, часть ссыльных по этому делу, оказались в том же Иркутске, где вскоре стали издавать газету «Амур», вновь критикуя царское начальство, но поддерживая идею присоединения амурского берега к России. Юный офицер Михаил Венюков вполне разделял эти взгляды – критическое отношение к правящей бюрократии отнюдь не отменяло его патриотизм и желание служить своей стране.

«Воевать за присоединение Амура не противу китайцев, а против своих…»

В мае 1857 года поручик Венюков, храня только что начерченные им карты, в одной кибитке с генерал-губернатором Муравьёвым отправился из Иркутска к истокам Амура. Им предстояло участвовать в очередном «амурском сплаве», как тогда называли караваны речных барж с солдатами и переселенцами, сплавлявшиеся вниз по течению для создания первых русских поселений в Приамурье.

Великую дальневосточную реку Михаил Венюков впервые увидел 10 июня 1857 года. Позднее он так опишет свои мысли в те минуты: «Конечно, Амур не был уже новостью для нас, как для спутников Пояркова и Хабарова; но идея, с ним соединявшаяся, была так же свежа и величава, как если бы мы были сами первыми открывателями. Смотря на широкий поток, мирно струившийся прямо в востоку, многие из нас думали: там, где-то, далеко, почти так же далеко, как от Москвы до Арарата, река эта вливается в море, и это море – Великий океан, единственный открытый путь из России не в Швецию, не в Турцию, а в Америку, Австралию и южную Азию...»

Впрочем, юный поручик с его критическим умом наблюдал не только энтузиазм сторонников присоединения Амура к России, но и совсем другие явления. Отнюдь не все в штабе войск Восточной Сибири радовались трудным, но необходимым задачам «амурского дела». Хватало интриганов и бездельников, прикрывавшихся рассуждениями, что «Амур есть дрянная, болотистая река», непригодная для плавания и не нужная. Знал Венюков, что и в далёком Петербурге, отнюдь не все министры и царедворцы поддерживали идею присоединения Амура. Видел он и немало примеров обычной бесхозяйственности и бездумного бюрократизма, а так же интриги штабных карьеристов.

«Я начинал понимать тогда, что значит воевать за присоединение Амура не противу китайцев, а против своих…» – напишет позднее Венюков в мемуарах. И эти слова не были всего лишь публицистической гиперболой. Когда в следующем 1858 году молодой офицер получил приказ провести исследование реки Уссури, то два предусмотренных планом военных топографа не успеют присоединиться к его экспедиции из-за интриг штабных бюрократов, завидовавших быстрой карьере Венюкова.

«Следовательно, мне предстояло одному делать то, что должны были делать трое, – так вспоминал Венюков начало своего похода на Уссури, – Мало того, из довольно значительного запаса топографических инструментов, находившихся в Иркутске, мне были отпущены самые дурные, с размагнитившимися стрелками и тупыми шпильками…»

«Всё, что могли сделать люди высокого благородства…»

Впрочем, до экспедиции на Уссури (или как чаще писали в XIX веке – «Усури») молодому офицеру пришлось совершить ещё одно путешествие – от места будущего Благовещенска до Петербурга и обратно. В ту эпоху, когда в европейской части России первые железные дороги ещё только строились, а к востоку от Урала не было вообще ни версты рельс, такое путешествие в конной повозке через весь континент было нелёгким. Как вспоминал сам Михаил Венюков: «В течение года, с февраля 1857 по февраль 1858 г., я сделал более 22000 верст, из которых около 2600 верст водою, 18000 верст на почтовых или курьерских лошадях и только 1800 по железной дороге…»

В столицу Российской империи адъютант штаба войск Восточной Сибири возил новые карты и описания Амура. Там же, в Петербурге, в январе 1858 года он начал подготовку к будущей экспедиции на Уссури. Предстояло пройти от места её впадения в Амур вверх по течению, а затем через горы Сихотэ-Алиня выйти на побережье Приморья, к недавно открытым русскими моряками дальневосточным гаваням.

Подробных карт этих местностей ещё не было, и Михаил Венюков начал со встреч с теми людьми, которые хоть что-то знали о далёком Приморье. Его собеседниками в Петербурге стали профессор Васильев и адмирал Невельской. Василий Павлович Васильев был в то время крупнейшим русским китаеведом, ранее жившим в Пекине. Профессор передал молодому офицеру собственноручные записи с переводами китайских описаний окрестностей Уссури. Адмирал Геннадий Павлович Невельской был первым, кто исследовал устье Амура и берега Приморья. В течение нескольких зимних вечеров на берегу Балтики адмирал рассказывал поручику всё то немногое, что русские люди в то время знали о землях между Уссури и Японским морем.

«Словом, В.П. Васильев и Г.И. Невельской сделали всё, что могли сделать люди высокого благородства и любви к делу, так что и теперь, через десятки лет, я не могу без горячего биения сердца вспомнить об их ко мне участии…» – писал о своих петербургских собеседниках Михаил Венюков много десятилетий спустя.

В апреле 1858 года получивший в столице чин штабс-капитана Венюков был уже в Забайкалье, на берегах реки Шилки, одного из истоков Амура. Здесь он возглавил небольшую команду из четырнадцати казаков, с которыми ему предстояло пройти вверх по неведомой Уссури.

Среди казаков-забайкальцев двое немного знали язык маньчжуров, а один понимал наречие аборигенов Амура, нанайцев-«гольдов». Казаков возглавляли сотник Пешков и унтер-офицер Карманов. Архивы сохранили для нас и имена рядовых первой русской экспедиции по главной реке Приморья: Михаил Власов, Александр Горбунов, Иван Логунов, Иван Мыльников, Федор Павлов, Семен Попов, Василий Размахнин, Федор Судаков, Фавст и Михаил Федоровы, Афиноген Эпов и Василий Ячменев.

Полностью безымянным для истории остался лишь крепостной мальчик-«прислуга», которого захватил с собой Михаил Венюков в путешествие на Уссури. Искренне считая себя демократом и в душе немножко революционером, дворянин Венюков в силу сословной привычки даже не подумал, что в мемуарах стоило бы упомянуть и имя крепостного слуги.

«Прошел всё пространство, ведя счёт шагам…»

Едва Шилка, исток Амура, очистилась ото льда, команда Венюкова отправилась в путь вниз по течению великой дальневосточной реки. Весной 1858 года готовился очередной «амурский сплав», одновременно на берегу Амура были запланированы переговоры с китайцами о новой границе. Поэтому в плавание готовилось множество судов и удобной лодки команде Венюкова не хватило – будущей экспедиции на Уссури из 16 человек выделили недостроенное артиллерийское судно, огромный баркас на сотню человек.

Как вспоминал позднее Венюков: «Этот баркас был истинным мученьем для моей команды, которая одна должна была с ним управляться и, стало быть, понапрасну измучиться прежде, чем начнётся собственно Усурийская экспедиция. Особенно неприятно было присутствие на том же баркасе генеральских кур и баранов, которым не нашлось, видно, другого места…» Самолюбивый 25-летний офицер счёл обидной попутную перевозку живности для начальства и, к удовольствию своей команды, распорядился всех кур и баранов в процессе плавания по Амуру съесть.

К концу мая 1858 года баркас Венюкова достиг устья реки Зея, где вскоре возникнет город Благовещенск. Здесь глава уссурийской экспедиции узнал, что на противоположном берегу Амура генерал-губернатор Муравьёв только что подписал договор с представителями Пекина о новой русско-китайской границе. Отныне именно амурские волны разделяли владения России и Китая, а земли между морем и Уссури объявлялись совместной собственностью маньчжуров и русских.

10 июня 1858 года баркас с командой Венюкова остановился там, где сегодня находится город Хабаровск. Предназначенная для Уссури экспедиция два дня отдыхала рядом с палатками солдат 13-го батальона, первых строителей будущей столицы Приамурья.

Именно здесь Михаил Венюков ожидал встретить двух топографов, специалистов по составлению карт, и выделенный для помощи экспедиции речной пароход. Однако топографы из-за штабных интриг не прибыли, а маленький пароходик «Надежда» сломался. Глава экспедиции понял, что ему придётся идти вверх по Уссури своими силами и вести все работы по составлению подробных карт в одиночку.

Ровно 160 лет назад – в полдень 13 июня 1858 года – Венюков, его слуга и 14 казаков на двух лодках покинули будущий Хабаровск, пересекли протоки Амура и вошли в устье Уссури.

Далее экспедиция проходила так – по Уссури не плыли, а пробирались пешком вдоль берега. Целыми днями с утра до вечера Михаил Венюков шёл вдоль реки, осуществляя, как тогда говорили, «съёмку местности» – непрерывно считал шаги, замеряя расстояние, постоянно сверяясь с компасом и определяя углы речных извивов буссолью, особым артиллерийским прибором. Следом за ним казаки, подобно бурлакам, тянули за собой лодки с припасами экспедиции.

Казаки были отличными работниками и лесными охотниками, но составлять карты не умели и помочь в этом Венюкову не могли. Как вспоминал сам начальник первой русской экспедиции по Уссури: «Не желая, чтобы составленная мной карта оставляла в недоразумении тех, которые бы стали впоследствии руководствоваться ею, я не позволял себе определять расстояния на глаз, а прошел всё пространство пешком, ведя счет шагам; это значительно замедляло ход наш, потому что, оставаясь бессменным съемщиком, я должен был идти по 20-22 версты в сутки, редко более 25-ти. Путь по высокой, густой траве на берегах, местами по грязи, крупным каменьям или лесной чаще очень утомлял меня, так что я иногда засыпал немедленно по окончании съемочной работы, успев лишь написать дневник…»

«Дождь, который преследовал нас в продолжение сорока пяти дней…»

Позднее Венюков вспоминал, что за время уссурийской экспедиции, измерив шагами более тысячи вёрст, «износил четыре пары обуви». Именно так, в монотонном и совсем не романтическом, изнуряющем труде шла первая экспедиция по главной реке Приморского края.

Впрочем, даже непрерывно считавший шаги Венков, не смог не оценить всю красоту девственной природы. «Вершины гор часто бывали одеты туманом, который поутру спускался и в равнину… Леса состоят большей частью из явно цветных растений, между которыми можно заметить виноград и жасмины. Дикие яблони и даже бергамоты заметны по опушке лесов, так что растительная природа этой местности напоминает лучшие части Средней Европы…» – вспоминал он позднее.

Поражали и рыбные богатства Уссури. Особенно запомнилась огромная белуга, размером более человека, которую казаки забили вёслами прямо у берега. Но силы дальневосточной природы вскоре напомнили о себе не только богатсвами флоры и фауны. «Со второго дня нашего странствия, – вспоминал Венюков, – начался дождь, который потом почти преследовал нас на всем протяжении пути в продолжение целых сорока пяти дней… Для меня это было крайне неприятно, потому что очень затрудняло съемку и заставляло рано останавливаться на ночлеги, чтобы дать людям время перед сном просушить одежду. Берега реки, местами песчаные, большей же частью иловато-глинистые, сделались очень грязными, так что идти по ним было весьма трудно. Травы по берегам, до того мягкие, хотя и довольно высокие, быстро начали от дождей делаться жесткими…»

Русские люди впервые открыли реку Уссури ещё в 1655 году, когда в её устье вошли лодки Онуфрия Степанова, возглавившего казаков на Амуре после Ерофея Хабарова. Первопроходцы XVII века, переиначив язык «тунгусов»-аборигенов, назвали открытую реку «Ушур». Однако, спустя 203 года, отряд Венюкова, упорно шагая вверх по Уссури, вскоре оказался там, где никогда ранее не ступала нога русского человека.

Изредка по берегам Уссури экспедиция встречала избушки нанайцев-«гольдов». Поначалу аборигены уссурийской тайги прятались, принимая казаков за китайских солдат-грабителей. Однако вскоре бояться перестали – спутники Венюкова щедро расплачивались за все покупки либо серебряными монетами, либо специально захваченными с собой отрезами ткани, куда более ценной в тайге, чем любые драгметаллы.

«Толпа детей, обыкновенно робких, смело стояла около нас. – вспоминал Венюков одну из таких встреч на берегах Уссури. – Между этими бедными людьми я заметил одного, физиономия и телосложение которого резко отличались от обыкновенного типа гольдов и вообще тунгусского племени… Длинные усы, совершенно европейские, и окладистая борода придавали ему вид русского крестьянина, одетого в чужое платье. Можно думать, что такие исключительные особи между гольдами имели когда-нибудь в числе своих предков наших первых завоевателей Амура…»

Спустя три недели экспедиция Венюкова достигла местности, где в Уссури впадает речка Сунгача, ныне пограничная между Россией и Китаем. Отсюда необходимо было повернуть через тайгу и горы к морю. Однако, поиск проводника неожиданно оказался сложным – нанайцы объяснили Венюкову, что правящие Китаем маньчжуры под страхом смерти запрещают оказание какой-либо помощи русским. «Я знаю, что вы только передовые люди, что за вами придет много русских, которые избавят нас от негодяев-маньчжуров, но пока эти звери здесь, нам быть друзьями вашими опасно» – вспоминал позднее Венюков слова одного из нанайских старейшин.

«Перевал Венюкова»

Оставив четырёх казаков сторожить на берегу Уссури лодки с припасами, экспедиция Венюкова углубилась в тайгу. Каждый нёс за плечами почти двухпудовый вьюк, но даже налегке путь через поросшие лесом сопки Сихотэ-Алиня был бы крайне сложен. Поэтому только 27 июля 1858 года двенадцать русских впервые преодолели горный перевал, ведущий из долины Уссури к морю. Молодой офицер, которому в те дни только что исполнилось 26 лет, не мог знать, что в будущем потомки официально назовут этот самый удобный проход через центральный Сихотэ-Алинь «Перевалом Венюкова»

В лесах Приморья молодой офицер обратил внимание и на заросшие тайгой «развалины старинных городов», следы древнего государства Восточное Ся, разрушенного ещё монгольскими завоеваниями эпохи Чингисхана. Неоднократно казаки замечали в чаще амурского леопарда, или как тогда говорили «амурского барса». Но особую трудность создавали не лесные хищники, а таёжный гнус. «Несметное множество насекомых, настоящее зло для путешественников…» – как вспоминал Венюков.

30 июля 1858 года экспедиция наконец вышла из тайги к морю возле устья реки Зеркальная, в 300 км к северо-востоку от современной столицы Приморья. Венюков тут же распорядился поставить у морского берега большой деревянный крест, как памятник экспедиции и знак, что эта местность открыта русскими.

Два дня маленький отряд отдыхал, а Венюков планировал дальнейший поход на юг, к Заливу Святого Владимира, где надеялся встретить русские корабли. Однако эти планы встретили неожиданного противника – промышлявших в Приморье китайских «манз» и «хунхузов», беглецов из центрального Китая, которые скрываясь от пекинских властей, занимались на берегах Японского моря сбором женьшеня, охотой на тигров и поиском золотого песка.

Встреча уссурийской экспедиции с группой таких «манз» произошла в последний день июля 1858 года. Спустя несколько лет между «манзами» и первыми русскими обитателями Приморья разразится почти настоящая война, но Венюков не мог знать об этом и стремился установить дружественные отношения. Китайцы настойчиво приглашали русского офицера разделить с ними обед, и глава экспедиции не отказался.

«Их соль имела странный, сладковатый вкус…» – вспоминал он позднее это навязчивое гостеприимство. На следующий день, когда отряд должен был двинуться к югу вдоль моря, Михаил Венюков вдруг почувствовал «сильную тошноту, потом шум в ушах и резь в желудке, как бы от употребления чего-то ядовитого». Одновременно казаки заметили, что место их ночёвки окружила сотня вооружённых китайцев.

Казаки и китайские «манзы» кое-как объяснились между собой при помощи нескольких десятков слов эвенкийского языка. Удивительно, но «манзы» требовали показать, что за карты чертит русский офицер. «На такие дерзости я мог бы отвечать и выстрелам» – вспоминал Венюков. Хотя до перестрелки не дошло, однако дальнейший путь горстке казаков был закрыт. Страдающий от отравления Венюков принял решение, не доводя дело до войны, повернуть назад, к Уссури.

Повторив весь путь в обратном направлении, экспедиция лишь в сентябре 1858 года вернулась в район будущего Хабаровска. Здесь на основе своих записей Венюков начал составлять «Обозрение реки Уссури и земель к востоку от неё до моря», уникальное на тот момент первое научное описание края с самыми точными картами.

Лично для первого исследователя Уссури путешествие на этом не кончилось – ему вновь предстояло пересечь весь континент. В октябре покинув Амур, в ноябре он уже был в Иркутске, а в январе нового 1859 года достиг Петербурга. В столице Михаил Венюков сделал высоко оценённый российскими и европейскими географами доклад о своей экспедиции в прежде неведомый край. Но наслаждаться цивилизацией молодому офицеру пришлось недолго – спустя месяц он получил приказ возглавить новую экспедицию, на этот раз в глубины Средней Азии, к границам Кокандского ханства…

Впереди Михаила Ивановича Венюкова ждала большая удивительная жизнь в которой будет всё – и связь с революционерами-«народовольцами», и успешная карьера в царской армии. Почти не скрывая революционных убеждений, он станет генералом. Будут многочисленные путешествия, где интерес географа сочетался с военной разведкой – по Китаю, Японии, Африке и Южной Америке… Будут многочисленные и популярные книги об этих странствиях, будет сделанный им перевод на русский язык революционной «Марсельезы». Одним словом – бурная и удивительная биография. Но прежде всего для большой истории он останется тем, кто возглавил первую русскую экспедицию на Уссури…

Глава 26. «Запрещается говорить о запрещённых книгах…» – цензура в Российской империи и Советском Союзе

«Ты вечно разбирать обязан за грехи, то прозу глупую, то глупые стихи…» – два века назад писал Пушкин в «Послании к цензору». Писал, как видим, не без сарказма и к цензорам, и к их подопечным литераторам. У великого поэта вообще немало произведений, затрагивающих вопросы цензуры – от шуточных эпиграмм в личной переписке до серьёзной публицистики. И при всём своём бунтарстве Пушкин отнюдь не принципиальный противник этого института. «Наше всё» прямо признавал неизбежность и даже необходимость цензуры в государстве.

Попробуем и мы рассмотреть, чем же была цензура в нашем Отечестве, как в пушкинскую эпоху, так и до неё, и тем более после.

«А не правив бы книг не продавали…»

Первое в русской истории упоминание о системе надзора в литературной сфере относится к началу царствования Ивана Грозного. «Которые писцы по городам книги пишут, и вы бы им велели писати с добрых переводов. Да написав правили, потом же бы и продавали, а не правив бы книг не продавали…» – отрывок из решений Стоглавого собора, русского парламента, заседавшего в Кремле 472 года назад.

Впрочем, в эпоху немногочисленных рукописных книг и первых типографий вопросы цензуры были не столь актуальны и не требовали тщательной государственной регламентации. Поэтому следующие правовые нормы, касающиеся этого института, относятся уже к эпохе Петра I. В 1720 г. появляется царский указ «О непечатании новых книг без позволения Духовной Коллегии».

Однако даже после петровских преобразований литературно-книжная сфера оставалась скромной. Частные типографии в силу технических сложностей и узости рынка отсутствовали, все московские печатали лишь религиозную литературу, а в новой столице огромной империи работало всего две типографии – при правительственном Сенате и Академии наук. Именно с последней связано появление в русской истории первого по-настоящему цензурного документа. «В Санктпетерсбургских ведомостях являются напечатанными многия несправедливости…» – гласил указ Сената от 18 марта 1742 г. о первой и тогда единственной русской газете, издававшейся при академии наук.

Дело в том, что в феврале того года на страницах «Ведомостей» было ошибочно указано о награждении «тайного советника» Михаила Бестужева орденом Андрея Первозванного, высшим отличием Российской империи. Любопытно, что спустя два месяца Бестужева таки наградят этим орденом – но тогда в феврале 1742 г. газета, видимо ориентируясь на дворцовые слухи, поспешила с сообщением. Ревнивые члены сената использовали ошибку для постановки первого и единственного российского СМИ под полный контроль.

«Впредь той Академии Наук показанныя Ведомости печатать с апробации Сенатской конторы, а без того отнюдь не печатать, дабы впредь таких же неисправностей не было…» – гласил текст указа от 18 марта 1742 г. Пожалуй, с этого дня и можно отсчитывать историю российской цензуры.

Граф Михаил Петрович Бестужев-Рюмин (1688 — 1760), уже с орденом...

Годом позднее царица Елизавета учредила и контроль за иностранной литературой – 9 декабря 1743 г. принят указ «О не привозе из-за границы печатанных в чужих краях на российском языке книг, неосвидетельствованных Синодом…» Тем же указом запретили без предварительного разрешения переводить на русский иностранные книги.

«Не издаваемы без осмотра в одной из Ценсур…»

Следующая императрица, Екатерина II, вполне искренне пыталась пройти между Сциллой и Харибдой – между необходимостью общественного развития и государственного контроля. В 1783 г. появляется «указ о вольных типографиях», с одной стороны разрешавший всем желающим заводить типографии и книгопечатание, с другой – вводивший полицейский контроль за содержанием книг. Эпохальный указ гласил: «Всемилостивейше повелеваем типографии для печатания книг не различать от прочих фабрик и рукоделий, и в следствие того позволяем как в обеих столицах, так и всех городах Империи нашей, каждому по своей собственной воле заводить оныя типографии, не требуя ни от кого дозволения, а только давать знать о заведении таковом… В сих типографиях печатать книги на российском и на иностранном языках, не исключая восточных, с наблюдением однако ж, чтоб ничего в них противнаго законам Божиим и гражданским или же к явным соблазнам клонящегося, издаваемо не было; чего ради от Управы Благочиния отдаваемыя в печать книги свидетельствовать, и ежели что в них противное явится запрещать…»

«Управами благочиния» в ту эпоху именовались те органы, которые мы сегодня называем городскими и областными Управлениями МВД. Указ способствовал развитию книгоиздания – уже через несколько лет в Петербурге насчитывалось два десятка частных типографий. Цензура же от «Управ благочиния» оставались то ли слишком либеральной, то ли просто не работала – за первые 13 лет после указа полицейские не запретили ни одной книги.

И тут уже сама царица столкнулась с неизбежным – «вольные типографии» вольно порождали и совсем неприятное властям. Историю Радищева и его «Путешествия из Петербурга в Москву» знают все. Правды ради, заметим, что этот автор был не только философом и социальным критиком, но и, выражаясь современным языком, хайповым критиканом с явным расстройством психики.

По итогам подобных историй, 16 сентября 1796 г., буквально за несколько недель до своей смерти, императрица Екатерина II подписала указ: «В прекращение разных неудобств, которые встречаются от свободнаго и неограниченного печатания книг, признали Мы за нужное… Никакие книги, сочиняемыя или переводимыя в Государстве Нашем, не могут быть издаваемы в какой бы то ни было типографии без осмотра в одной из Ценсур…»

Так в нашей истории впервые прозвучал законодательно закрепленный термин «цензура». Отныне частные типографии могли открываться только по особому разрешению, а в двух столицах и при трёх крупнейших таможнях империи (в Риге, Одессе и Радзивилове) учреждались «цензуры, из одной духовной и двух светских особ составляемые».

Вскоре новый император Павел I учредил «ценсуры» во всех портовых городах, затем вообще запретил ввоз любых иностранных изданий, «так как чрез ввозимые из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданского закона и благонравия». Апофеозом стал последовавший летом 1800 г. царский приказ оставить лишь три типографии в Петербурге, а все остальные «запечатать, дабы в них ничего не печатать».

Через полгода Павла I убили и от тотального запрета бросились всё разрешать. Почти сразу после коронации в марте 1801 г. новый царь Александр I издаёт короткий указ: «Желая доставить всевозможные способы к распространению полезных наук и художеств, повелеваем запрещение на впуск из-за границы всякого рода книг отменить, равно запечатанные частныя типографии распечатать, дозволяя как привоз иностранных книг, журналов и прочих сочинений, так и печатание внутри Государства…»

Спустя год ликвидировали и все прежние цензурные органы, царский указ гласил: «Ценсуры всякаго рода в городах и при портах учрежденныя, яко уже не нужные, упразднить…»

«Лучше толковать выгоднейшим для сочинителя образом…»

Александр I – очень недооценённый монарх. Он ведь не только победил Наполеона, но и создал, без преувеличения, самую свободную и прогрессивную в Европе той эпохи систему надзора за содержанием и распространением информации.

9 июля 1804 г. появился «Устав о Цензуре», продуманный и подробный кодекс. «Цензура имеет обязанностью рассматривать всякого рода книги и сочинения, назначаемые к общественному употреблению. Главный предмет сего рассматривания есть доставить обществу книги, способствующие к истинному просвещению ума и образованию нравов, и удалить книги и сочинения, противныя сему намерению» – гласили первые статьи Устава.

Создателями документа и вообще всей системы новой цензуры были два академика, выдающиеся учёные своей эпохи – математик Николай Фус, ученик знаменитого Эйлера, и «естествоиспытатель» Николай Озерецковский. Последний известен не только тем, что составлял первый толковый словарь русского языка, но и определением истока Волги.

Важно, что введённая Уставом 1804 г. российская цензура полностью подчинялась Министерству народного просвещения. «Цензурные комитеты» создавались исключительно университетами из профессоров и преподавателей. Все шесть императорских университетов осуществляли цензурный контроль по всей стране.

Но цензура не только передавалась из рук чиновников в руки учёных. Устав 1804 г. содержал весьма демократические нормы – по закону любое сомнение должно было трактоваться в пользу автора цензурируемого сочинения. «Ценсура в запрещении печатания или пропуска книг и сочинений руководствуется благоразумным снисхождением, удаляясь всякого пристрастного толкования сочинений или мест в оных, которые по каким-либо мнимым причинам кажутся подлежащими запрещению. Когда место, подверженное сомнению, имеет двоякий смысл, в таком случае лучше толковать оное выгоднейшим для сочинителя образом, нежели преследовать его…» – гласила 21-я статья цензурного Устава.

Заметим, что этот без всяких кавычек либерализм надо ещё и оценивать в контексте эпохи. В начале XIX в., на фоне самых развитых стран Европы, цензура Александра I выглядит весьма демократичной. Ведь во Франции тех лет Наполеон просто руководит всей литературной жизнью самыми фельдфебельскими методами – к примеру, бывший революционный генерал то запрещает сонники (толкователи снов), то заставляет авторов переписывать романы «в которых конец не благополучен для добродетели». В итоге Бонапарт просто законодательно отменяет любую художественную литературу с «плохим», не оптимистичным финалом. Наполеоновская цензура даже запретила издание книг по истории России – ибо они свидетельствовали, что Россия слишком большая, а это, процитируем официальный французский документ, «может обескуражить поляков и наших воинов». В Англии тех лет литературой и прессой управляют хитрее, но столь же тоталитарно – верховные власти то просто покупают газеты и типографии, то разоряют их штрафами и судебными исками.

На таком фоне и для своей эпохи созданная Александром I система цензуры, действительно, разумна и демократична. Так что первый министр народного просвещения Российской империи Пётр Завадовский не сильно кривил душой, когда говорил в докладе императору о новом цензурном уставе: «Сими постановлениями нимало не стесняется свобода мыслить и писать; но токмо взяты пристойные меры против злоупотребления оной…»

И нельзя не заметить, что «Золотой век русской литературы» – он ведь родом, среди прочего, и из цензурного устава Александра I.

«Комитет для надзора за духом…»

При следующем монархе, начавшем царствовать с восстания декабристов, гайки стали закручивать. Николай I поспешно принял аж два цензурных устава – первый от 1826 г. современники сразу прозвали «чугунным», второй от 1828 г. несколько смягчил предыдущий.

«Ценсура в произведениях изящной словесности должна отличать безвредные шутки от злонамеренного искажения истины и не требовать в вымыслах той строгой точности, каковая свойственна описанию предметов высоких и сочинениям важным» – гласил 13-й параграф Устава 1828 г. Этот цензурный кодекс содержал особую главу «О сочинителях и издателях книг» – именно с него по факту началась история авторского права в России.

При Николае I цензура, как и прежде базируясь на университеты, превратилась в серьёзное бюрократическое ведомство. Царю порою даже приходилось ограничивать инициативу чрезмерно ретивых чиновников. Так в конце 1843 г. монарх отклонил предложение Главного управления цензуры запретить журналам «подвергать критическому рассмотрению другие повременные издания».

Показательно, что помимо жёстких правовых рамок, царю Николаю I в сфере цензуры приходилось вводить и «ручное управление». Весной 1848 г., когда по Западной Европе прокатилась череда революций, возник «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» с очень необычным составом – от директора Петербургской публичной библиотеки до морского министра. Возглавил комитет генерал Дмитрий Бутурлин, что любопытно не только автор первой официальной истории войны 1812 г., но и бывший сторонник декабристов.

«Комитет для надзора за духом» состоял из людей весьма просвещённых, с хорошим образованием и даже с умеренно-либеральными взглядами, но в истории русской литературы он запомнился лишь тем, что сослал Салтыкова-Щедрина в Вятку, а Тургеневу запретил жить в столицах за слишком восторженный некролог Гоголю. Вообще получался удивительный парадокс – задачи тотальной цензуры и вообще «надзора за духом» требовали не только людей грамотных, разбирающихся в науке с литературой, но и… самостоятельно мыслящих. И среди цензоров николаевской эпохи оказалось немало выдающихся личностей. Так чиновник из канцелярии Министерства просвещения Василий Семёнов, цензурировавший Пушкина и бывший с поэтом в приятельских отношениях, стал ещё и родоначальником большой российской нефти – именно он пролоббировал первую нефтяную скважину в Баку.

Другие цензоры той эпохи прославились в сферах всё же более близких к направлению основной деятельности. Напомним, что один из лучших поэтов-лириков XIX в. Фёдор Тютчев почти тридцать лет проработал цензором и половину этого срока возглавлял всю цензуру иностранных изданий в России. Другой известный литератор того столетия, Пётр Вяземский (между прочим, автор всем известной идиомы «квасной патриотизм»), вообще побывал руководителем Верховного цензурного комитета, т.е. возглавлял всю цензуру империи.

Тютчев даже сложил лирические стихи о своём надзорном ведомстве:

Веленью высшему покорны,

У мысли стоя на часах,

Не очень были мы задорны

Хоть и со штуцером в руках,

Мы им владели неохотно,

Грозили редко и скорей

Не арестантский, а почетный

Держали караул при ней.

«У мысли стоя на часах…»

Накопившийся за годы царствования Николая I опыт то ли арестантского, то ли почётного караула «у мысли» – т.е. опыт десятилетий всеобщей предварительной цензуры – требовал анализа. И этот безжалостный анализ провёл другой цензор и выдающийся литератор той эпохи – князь Владимир Одоевский. Кто-то здесь, наверняка, сразу вспомнит сказку «Городок в табакерке», одно из его сочинений.

При этом князь Одоевский ещё и автор самого оригинального в русской литературе фантастического произведения «4338-й год». Согласитесь, чтобы почти два столетия назад в фантастической книжке о путешествии китайского студента по России придумать всеобщие «магнетические домашние газеты» – то, что мы сегодня называем личными блогами и интернетом – надо быть крайне нестандартно мыслящим человеком. Но этот незаурядный мыслитель был ещё и цензором, с 1826 г. служил секретарём Цензурного комитета. При этом Одоевский приятельствовал с массой литераторов и журналистов своей эпохи, включая Достоевского и Белинского. Последний, весьма не жалуя цензуру и будучи острым на язык критиком, лично об Одоевском отзывался неизменно уважительно.

Князь Владимир Фёдорович Одоевский (1804 — 1869), фотопортрет 1856 года

Словом, Владимир Одоевский во всех смыслах был личностью незаурядной. И уже в середине XIX в. он сформулировал ключевые проблемы цензуры, вполне актуальные и в нашу эпоху. Уже тогда князь писал, что «время одних чисто запретительных мер прошло». По мысли Одоевского механические ограничения лишь возбуждает интерес к запретному плоду. «Самое вредное убеждение, что стало быть тут сущая правда, если запрещается» – формулирует князь. И из этой проблемы тотальной цензуры логически выводил следующую, столь же фатальную: «Клевета останется без ответа, ибо запрещается говорить о запрещённых книгах…»

По факту Одоевский, мыслитель, фантаст и опытный цензор, сформулировал универсальные проблемы любой тотальной цензуры. Выводы князя из середины XIX в. вполне применимы, например, и к поздней советской эпохе.

И нельзя сказать, чтобы при царях этой проблематики не понимали. Понимали, и даже пытались найти выход. К примеру, в 1859 г. в Совете Министров Российской империи проводили «общее суждение по вопросу о гласности». И вполне разумно признали, что публикации о злоупотреблениях и беспорядках могут быть полезны правительству с точки зрения получения информации, независимой от официальных каналов. Заодно заметим, что термин «гласность» вошёл в политический оборот отнюдь не при Горбачеве, а куда раньше – в эпоху «либеральных» реформ Александра II.

Реформировать тогда пытались всё, в т.ч. и громоздкую систему цензуры, сложившуюся в долгое предыдущее царствование, когда контролем «за духом» занимались по факту аж 22 ведомства. Новый цензурный устав готовили 8 лет, но так и не смогли найти оптимальное решение – весной 1865 г. утвердили лишь «Временные правила о печати». Временное, как водится, просуществовало долго – аж до первой русской революции.

Утвержденные властью «правила», в поисках компромисса между цензурой и необходимостью критики, породили интересные юридические конструкции. К примеру, «все рассуждения о несовершенстве государственного управления» и неэффективности законов разрешалось публиковать только в научных книгах объемом не менее 10 печатных листов или в периодических изданиях, стоимостью не менее 7 руб. в год.

«Законы всегда будут ограничивать свободу печати…»

Существовавшую с XVIII в. предварительную цензуру в России отменили в ходе революции 1905 г. Разработанный Сергеем Витте царский манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», помимо парламента и прочих демократических свобод, обещал и свободу слова.

Это потребовало полной смены прежнего законодательства о СМИ и печати. Два царских указа – первый в ноябре 1905 г., второй в апреле следующего – отменили предварительную цензуру сначала для «повременных», т.е. периодических изданий, а потом и для книг. Впрочем, премьер-министр Витте тогда прямо высказался, что «ни в одном государстве не существует такой свободы печатного слова, которая бы не была ограничена определенными карательными законами, а потому у нас эти законы всегда будут ограничивать свободу печати…»

Отменив предварительную цензуру, правительство оставило за собой право изъятия газет и книг, а так же право приостановления деятельности редакций. Была введена и система крупных штрафов. В итоге все следующие годы государство и оппозиция играли в своеобразные «кошки-мышки». Так в 1912-14 гг. газета «Правда», легальное издание партии большевиков, закрывалась 7 раз и возобновлялась вновь под другими наименованиями – «Рабочая правда», «Северная правда», «Правда труда», «За правду», «Пролетарская правда», «Путь правды» и «Трудовая правда».

С началом Первой мировой войны в июле 1914 г. было утверждено «Временное положение о военной цензуре». Армейские власти «для успеха ведения войны» получили право закрытия СМИ и проверки прочих изданий.

После падения монархии Временное правительство особым постановлением декларировало: «Печать и торговля произведениями печати свободны». В разработанном проекте закона о СМИ начальные слова звучали так: ««Печать свободна. Цензура отменяется отныне и навсегда». Всё это, однако, не помешало Керенскому закрывать газеты большевиков летом 1917 г.

Ну а дальше, в круговерти кровавой междоусобицы, всем стало не до свободы слова и печати. Родившееся из гражданской войны советское государство в абстрактную демократию уже не игралось. В июне 1922 г. при наркомате (министерстве) просвещения был создан Главлит – Главное управление по делам литературы и издательств. Заметим, что здесь революционные большевики, по сути, повторяли царскую практику времён Александра I, когда цензура входила в систему органов просвещения.

Главлит создавался «в целях объединения всех видов цензуры» – это цитата из соответствующего декрета. Термин «цензура» применялся советской властью открыто и откровенно, вполне как в эпоху былого самодержавия. Сам же Главлит, меняя структуру подчинения и полные наименования, исправно функционировал всю советскую эпоху с 1922 по 1991 г.

Согласно первому советскому декрету о Главлите цензура должна была препятствовать распространению следующих произведений: «а) содержащих агитацию против советской власти, б) разглашающих военные тайны республики, в) возбуждающих общественное мнение путем сообщения ложных сведений, г) возбуждающих националистический и религиозный фанатизм, д) носящих порнографический характер».

Любопытно, что изначально цензурные функции Главлита не распространялись на труды Академии наук и «партийную печать» – на заре советской власти здесь предполагалась свобода дискуссий. Первым главой советской цензуры стал 57-летний Николай Мещеряков, начинавший революционную деятельность ещё в рядах «Народной воли» и затем руководивший распространением подпольной газеты «Искра», т.е. очень хорошо знакомый с цензурой, но с другой от власти стороны – с оппозиционной.

«Фиксировал неодобрительные хмыканья Сталина…»

О советской цензуре после распада СССР написано немало, потому повторяться не будем. Заметим лишь, что она в ту эпоху охватывала все возможные сферы – от контроля за сохранением военной тайны до «важнейшего из всех искусств» кино.

Кстати, в сфере кинематографа в 30-40-е гг. минувшего века цензура фактически замыкалась на самое первое лицо государства. И порою такой контроль приобретал поистине гротескные формы. Режиссёр Сергей Юткевич (создатель знаковых в 30-50-е гг. фильмов «Человек с ружьём», «Пржевальский», «Скандербег» и др.) в мемуарах описал показательный эпизод, когда к нему с перечнем замечаний к новому фильму обратился заместитель Ивана Большакова, председателя Комитета по делам кинематографии: «Картина очень не понравилась товарищу Сталину. – Значит, это запись его замечаний? – Нет, он ничего не сказал. Но товарищ Большаков, который, как обычно, сидел сзади у микшера, фиксировал неодобрительные хмыканья товарища Сталина. Затем, с отметками этих реакций он поехал к товарищу Жданову, они вместе их расшифровали и составили прочитанное вами заключение…»

Конечно, разнообразная деятельность советской цензуры не сводилась только к расшифровке «неодобрительных хмыканий товарища Сталина». Зачастую детальный разбор отдельных произведений и даже направлений искусства проводился на самом высшем, кремлёвском уровне. Впрочем, чем дальше от эпохи Сталина, тем Главлит и вся советская цензура становились всё более бюрократическим явлением, всё плотнее погрязая в неизбежные проблемы, сформулированные ещё князям Одоевским – сладость запретного плода и невозможность из-за тотальных запретов дискутировать даже с откровенной клеветой оппонентов.

И всё же, если обратиться к статистике тех лет, Главлит, даже не смотря на тотальный охват, отнюдь не выглядит цербером, стремящемся лишь «тащить и непущать». К примеру, в 1966 г., предварительная цензура не допустила к печати 126 книг. Вроде бы много, но за тот год в СССР было издано 54 968 наименований книг только на русском языке, плюс еще около 15 тыс. наименований на языках иных народов большой страны.

Едва ли знаменитый поэт Константин Симонов был неискренен, когда в германском Нюрнберге в 1971 г. отвечал на вопросы западных корреспондентов: «Я не намерен скрывать, что у нас существует цензура, и было бы странным, если бы я, как писатель, сказал, что люблю её. Однако она нужна. Она была введена Лениным на трёх условиях: не допускать к печати ни контрреволюционной, ни мистической, ни порнографической литературы. Тогда, когда цензура выходит из рамок этого ограничения, она мне совсем не по душе…»

Формально и неформально советская цензура закончилась за год до распада СССР. В июне 1990 г. был утверждён общесоюзный закон «О печати и других средствах массовой информации», в 1-й статье которого декларировалось: «Цензура массовой информации не допускается». Принятая спустя три года Конституция Российской Федерации лишь перефразировала этот пункт: «Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается».

Опыт 90-х годов неумолимо свидетельствует, что на смену запрещённой государственной цензуре тут же пришла цензура «дикого рынка». Оглядываясь же на минувшую треть века и сравнивая её с ушедшей советской эпохой, заметим, что провозглашенная с пафосом отмена госцензуры к взлёту культуры и расцвету искусств не привела.

Глава 27. «АлСиб»: Аляска — Сибирь, дальневосточное небо войны

В октябре 1942 года – заработала воздушная трасса Аляска-Сибирь, имевшая огромное значение для победы в Великой Отечественной войне

Кажется, что земли Якутии и Чукотки были бесконечно далеки от страшной войны, разразившейся 22 июня 1941 года. Однако бескрайнее небо над севером Дальнего Востока в ту пору тоже стало боевой задачей для множества военных лётчиков. Уже с октября 1942 года непрерывно работала воздушная трасса, по которой из Америки на фронт через всю нашу страну тысячами летели боевые самолёты…

«Как наши две страны могут наилучшим образом помочь Вашей стране…»

Великая Отечественная война стала небывалой битвой на суше, на море и в воздухе. Ожесточённые бои в небе развернулись с первого дня и не прекращались вплоть до победы. Начало той войны обернулось для нашей страны не только поражениями и потерями, но и отступлением, а, следовательно, и эвакуацией военных заводов. К концу 1941 года особо трудное положение сложилось именно с производством новых боевых самолётов.

Когда началась битва за Москву из 139 советских авиационных заводов действовал только 21 – остальные из-за отступления находились в процессе эвакуации. Количество производимых для нашей армии самолётов тогда упало вчетверо!

Авиационное производство по праву считается одним из сложнейших, поэтому даже к весне 1942 года свыше трети эвакуированных в тыл авиазаводов ещё не смогли начать работу. Тогда как новые самолёты требовались для фронта ежедневно – в среднем за каждый меся войны по разным причинам погибало свыше 1600 наших самолётов.

В этих условиях существенную помощь могли оказать другие участники антигитлеровской коалиции – Англия и особенно США, обладавшие развитой промышленностью, не затронутой ударами войны. Правительство Соединённых Штатов тогда приняло программу «ленд-лиза» по поставе оружия своим союзникам, сражающимся с Гитлером.

Первые пароходы с американскими самолётами пришли в наши порты уже в октябре 1941 года. Однако возможности поставок авиации по морю были ограничены – корабли долго плыли к отдалённым портам, Мурманску, Архангельску или Владивостоку. Морская дорога к первым двум гаваням проходила мимо Норвегии, занятой войсками Гитлера, и караваны с оружием для СССР подвергались губительным ударам бомбардировщиков и подводных лодок врага. Морской путь к далёкому от фронта Владивостоку был в безопасности только пока не началась война между США и Японией.

Поэтому в годы Великой Отечественной войны использовался даже такой экзотический вариант, как поставки американского вооружения, в том числе самолётов, в СССР через Ирак и Иран. Почти три месяца грузовые суда плыли из портов США, огибая Африку, к иракскому порту Басра в Персидском заливе, где их разгружали, доставленные самолёты собирали и по воздуху над горами и пустынями Ирака и Ирана перегоняли в нашу страну. Такие сложности привели к тому, что к концу 1941 года из США в СССР успело поступить только 150 самолётов – столько тогда погибало на фронте всего за три дня войны…

Ещё в августе 1941 года американский президент Рузвельт и британский премьер-министр Черчилль писали Сталину о готовности «вместе обсудить вопрос о том, как наши две страны могут наилучшим образом помочь Вашей стране в том великолепном отпоре, который Вы оказываете нацистскому нападению, чтобы снабдить Вас максимальным количеством тех материалов, в которых Вы больше всего нуждаетесь…» Сталин отвечал Рузвельту, что поставки вооружений из США «встречаются с большими трудностями при транспортировке в порты СССР». Союзники по антигитлеровской коалиции решили искать другие, более быстрые способы поставок боевых авиамашин в сражающийся Советский Союз.

Изначально обсуждалась возможность перегонять самолёты своим ходом по воздуху из Америки в СССР через Атлантический океан. Большинство крылатых машин того времени не могли пересечь океан без посадки, поэтому возможный путь пролегал от Канады до Исландии, оттуда к Англии, и с британских берегов, огибая Скандинавский полуостров, к Мурманску. Эта цепочка аэродромов позволяло самолётам из США достигать нашу страну за считанные дни, но такой путь имел немало своих трудностей. Прежде всего, в небе северной Атлантики перегоняемые в СССР самолёты могли столкнуться с авиацией Гитлера. Любая же авария в воздухе на этом пути, проходящем большей частью над океаном, была бы чревата потерей не только самолётов, но и экипажей – летчиков было бы невозможно спасти в ледяных арктических водах.

Поэтому весной 1942 года руководители СССР и США обратили внимание на север Дальнего Востока, где наша Чукотка почти примыкает к американской Аляске.

«Дядя Вася» летит в Уэлэн

Впервые возможный путь по воздуху из Аляски в Сибирь на международном уровне обсудили 23 апреля 1942 года в Кремле на встрече Сталина с новым послом США, адмиралом Уильямом Стэндли. Спустя месяц с небольшим, уже в американском Белом доме президент Рузвельт обсуждал возможность этой авиационной трассы с главой советской дипломатии Вячеславом Молотовым.

Изначально стороны рассматривали два возможных варианта воздушного пути. Более южный – с Аляски на Камчатку и далее к Комсомольску-на-Амуре – отвергли по причине близости непредсказуемой и агрессивной Японии. Для безопасности выбрали более северный вариант – с Аляски через Чукотку до Якутска. К тому времени в Советском Союзе в обстановке абсолютной секретности подготовительные работы для такой трассы велись уже девятый месяц…

Ещё 9 октября 1941 года Сталин предусмотрительно подписал постановление «Об организации и оборудовании воздушной линии Красноярск-Уэлен». Расположенный у мыса Дежнёва чукотский посёлок Уэлен является самым восточным населённым пунктом России и вообще всей Евразии – от него до берегов Аляски всего 93 километра. Именно отсюда должен был начинаться путь на Запад к далёкому фронту для прилетевших из Америки самолётов.

Показательно, что постановление «Об организации воздушной линии Красноярск-Уэлен» было подписано Сталиным одновременно с совсем иным документом, называвшимся «О минировании и подготовке к выводу из строя предприятий Москвы». В те октябрьские дни 1941 года войска Гитлера вновь прорвали наш фронт и вышли на «финишную прямую» к столице – в окружение попало семь наших армий, битва за Москву начиналась в катастрофических условиях. Любая помощь требовалась фронту как можно скорее…

Пока на Западе гремела битва за столицу, на Дальнем Востоке готовилась воздушная трасса для доставки самолётов из Америки на фронт. Руководить подготовительными работами поручили Василию Сергеевичу Молокову – начальнику Гражданского воздушного флота СССР (предшественник «Аэрофлота»). К тому времени наш гражданский флот уже имел немалый опыт грузовых и пассажирских полётов на Дальнем Востоке. Сам Василий Молоков, или как звали его пилоты-коллеги «Дядя Вася», был заслуженным полярным лётчиком, не раз участвовавшим в дальних перелётах и спасении северных экспедиций. В 1935 году именно «Дядя Вася» совершил первый полёт по линии Красноярск-Якутск-Магадан-Нижнеколымск-Уэлэн. Из чукотского Уэлэна его самолёт, повернув на Запад, пролетел вдоль всего арктического побережья России до Архангельска.

Так что опытный «Дядя Вася» Молоков хорошо представлял, какой должна быть воздушная трасса для массовой и непрерывной переброски самолётов из Америки через Чукотку, Якутию и Сибирь в европейскую часть страны. Изначально приказ Сталина требовал подготовить такую трассу менее чем за три месяца, к 30 декабря 1941 года. Молоков доказал, что все подготовительные работы невозможно закончить ранее весны следующего года.

«Чтобы жители могли заняться расчисткой площадки под аэродром…»

Готовить воздушную трассу пришлось в сложнейших условиях дефицита кадров – большинство гражданских лётчиков забрали на фронт. К весне 1942 года во всём Гражданском воздушном флоте СССР осталось всего 80 лётчиков. Но в апреле и их потребовали для пополнения экипажей дальней бомбардировочной авиации. Молоков пытался возражать и тогда в ночь на 20 апреля 1942 года его срочно вызвали в рабочий кабинет Сталина. Глава страны молча выслушал возражения главы гражданской авиации и так же молча вырвал листок из блокнота, быстро написав карандашом: «50 (кроме 30-ти) передать в течение 10 дней».

С этой запиской, имевшей в годы войны силу высшего закона, Молоков и покинул Кремль. «Я, конечно, выполнил приказ», – вспоминал он в мемуарах тридцать пять лет спустя. С оставшейся горсткой пилотов «Дяде Васе» пришлось завершать подготовительный работы на воздушной трассе из Америки.

«Если до Якутска местность была уже более или менее обжитой, – рассказывал позднее Василий Молоков, – то дальше на восток строительство трассы велось в мало изученных пустынных районах Крайнего Севера. Экспедиции проделали огромную работу по изысканию подходящих для аэродромов участков. Выполнялось много полётов по различным маршрутам на тысячи километров над тайгой, тундрой, горными хребтами. Во время этих полётов редко удавалось получать сводки погоды и держать радиосвязь с землей, так как метеостанций и радиостанций в этих местах было крайне мало, а погода здесь очень быстро менялась – никогда не знаешь, где застигнет тебя туман, дождь или метель…»

В 1941 году на севере Дальнего Востока имелся только один аэродром, способный принять все военные самолёты того времени – в городе Якутске. Еще имелись две посадочные площадки для небольших самолётов в 380 километрах к северу от Магадана в посёлке Сеймчан и на берегу притока Колымы реки Берелёх, где ныне расположен город Сусуман. Все другие аэродромные пункты приходилось готовить с нуля.

«В тундре дорог не было, – вспоминал Василий Молоков, – и потому поиск участков для аэродромов часто приходилось вести с воздуха. Так, только с самолета изыскатели смогли определить нужный участок в Оймяконе, а в сплошь заболоченный район Омолона (на притоке Колымы) пришлось спустить на парашютах двух членов экспедиции, чтобы они смогли найти твердую площадку хотя бы для посадки маленького аэроплана…»

Поисковые работы продолжались пять месяцев. Экспедиции забрасывали куда возможно самолетами, а дальше они передвигались на оленьих и собачьих упряжках, на лыжах или пешком. В феврале-марте 1942 года, пользуясь северной зимой, начали воздушную перевозку грузов для строительства аэродромов. Легкие самолёты на лыжах садились на лёд рек и озёр, десятками рейсов доставляя людей, оборудование и необходимые материалы.

По возможности к строительству в этих малолюдных местах привлекали всех местных жителей. Техники практически не было, для строительства аэродромов на огромном пространстве от Берингова пролива до Якутска смогли найти всего девять тракторов – и почти все работы приходилось делать вручную. Как вспоминал Василий Молоков, в селе Марково на реке Анадырь, старейшем поселении Чукотки, «приняли экстраординарные меры – все учреждения закрыли и прекратили все работы на три дня, чтобы жители могли заняться расчисткой площадки под аэродром…» Пять сотен жителей работали на строительстве, даже дети таскали на носилках с реки песок и мелкую гальку для уплотнения грунтового покрытия взлётно-посадочной полосы. Мария Ермиловна Дьячкова, жительница Марково, так вспоминала те дни своего военного детства: «Мы, школьники, выкапывали дёрн и уносили его на носилках. Всё население – взрослые и дети, кто только мог держать лопату, – все работали…»

Деревянный аэродром «Китовые челюсти»

Сложность состояла в том, что взлётно-посадочные полосы приходилось строить в труднодоступных районах, со сложным климатом на вечной мерзлоте. При этом такие полосы должны были быть минимум километр длинной и не меньше 50 метров шириной – чтобы обеспечивать возможность взлёта и посадки даже тяжелых бомбардировщиков.

Самым восточным пунктом небесной трассы Аляска-Сибирь на территории СССР стал маленький эскимосский посёлок Уэлькаль. Он располагался в 400 километрах западнее и несколько южнее посёлка Уэлэн, который изначально предполагался самым крайним пунктом воздушной трассы. На эскимосском языке Уэлькаль означает «Китовые челюсти» – именно здесь, на берегу залива Креста, прилетавшие с Аляски самолёты ждала первая посадка на долгом пути из центральных штатов США к фронту, где шли жестокие бои с гитлеровскими войсками.

Вечером 13 августа 1942 года к дикому берегу, где располагался эскимосский Уэлькаль, прибыл пароход «Волховстрой», доставивший первые грузы для начала строительства аэродрома. Из Анадыря сюда же прибыли 140 строителей, два моторных катера и четыре кунгаса (большие деревянные баржи с парусами и вёслами) для разгрузки пароходов. Первым строителям пришлось самим разгружать корабли, возводить жилые дома и подсобные помещения, одновременно строя две взлетно-посадочных полосы, основную и временную. За следующие два месяца к берегам Уэлькаля пришло 12 пароходов – оборудованной гавани и никаких причалов здесь не было и даже разгрузка превращалась в чрезвычайно сложную задачу. Грузы приходилось перегружать с пароходов на катера и кунгасы, которые подходили к кромке прибоя, где в сложных условиях вручную проводилась выгрузка на дикий берег.

Частые осенние штормы нередко опрокидывали тяжело груженые катера и кунгасы, но люди, не считаясь с опасностью и усталостью, трудились по 16-18 часов в сутки, вытаскивая из ледяной воды грузы, чтобы успеть построить большой аэродром. Объемы разгрузочных и строительных работ были велики – помимо различного оборудования, требовалось выгрузить более 5 тысяч тонн авиационного горючего и 700 железнодорожных вагонов одних только деревянных плит.

Дело в том, что в условиях вечной мерзлоты взлётно-посадочную полосу требовалось строить по особой технологии. Изготовленные из лиственницы деревянные плиты с промежутками всего в 5 сантиметров укладывались на ребро поверх расчищенной и выровненной земли. Получались скреплённые гвоздями деревянные соты, между которыми плотно утрамбовывали специально подготовленные гравий, песок и глину.

В Уэлькале на чукотском берегу из таких «сот» требовалось построить взлетно-посадочную полосу длинною полтора километра. Почти все работы велись вручную, вручную пилили и готовили деревянные плиты. Построенная таким образом «деревянная» взлётно-посадочная полоса исправно действовала в Уэлькале ещё 17 лет после войны…

К октябрю 1942 года аэродром в эскимосских «Китовых челюстях» был готов принимать первые самолёты с Аляски. Рабочие спешно достраивали жилые и технические помещения, которые возводили так же по особой, северной технологии. Использовали так называемые «сборные яранги системы Свиньина». Военный инженер Владимир Свиньин до революции участвовал в строительстве Владивостокской крепости, а после гражданской войны специально для освоения пространств Дальнего Востока сконструировал быстро собираемые домики. Шестьдесят шесть фанерных секций без гвоздей легко соединялись в круглый дом с острой крышей, похожий на яранги народов Крайнего Севера.

На аэродроме Уэлькаль стены таких «яранг» для тепла обкладывая землёй, а затем «кирпичами» из утрамбованного снега. В домиках, предназначавшихся для сна, стены изнутри дополнительно утепляли оленьими шкурами.

«…отдать распоряжение американским экипажам доставлять Вам самолеты до озера Байкал»

Для бесперебойного функционирования воздушной трассы требовались не только аэродромы, но и различные технические и вспомогательные службы – прежде всего радиосвязь и прогноз погоды. До войны на всём пространстве от реки Лены до Берингова пролива имелось всего лишь три радиостанции, а метеорологическая станция для авиации работала только в Якутске.

Потребовалось развернуть почти сотню метеорологических и авиационных радиоточек, первое время их работники жили в палатках посреди безлюдной тайги и тундры. Коллектив каждой метеостанции состоял из 5-6 человек, которые изо дня в день круглосуточно через каждые 30 минут измеряли скорость и направление ветра, высоту облачности и фиксировали другие метеоданные. Все наблюдения тут же зашифровывались и по рации передавались в Якутск, чтобы обеспечить надёжный прогноз погоды.

Ровно 75 лет назад, в октябре 1942 года воздушная трасса «АлСиб» (Аляска-Сибирь) была готова начать переброску самолетов. На территории современного Дальневосточного федерального округа к тому времени было готово четыре «первоклассных» аэродрома: Уэлькаль на берегу Берингова моря, Марково на реке Анадырь, Сеймчан близ Колымы и Якутск на реке Лене.

Кроме того, вдоль воздушной трассы от берега Чукотки до Якутска была подготовлена сеть вспомогательных аэродромов – Олёкминск, Зырянка, Берелёх, Оймякон и Кегали. Они были нужны, чтобы самолеты всегда могли летать по трассе, даже если какие-то её участки и отдельные аэродромы будут недоступны из-за бурь, снегопадов, туманов и других стихий приполярного региона. Главным противником воздушной трассы зимой неизбежно становился северный мороз – ведь ни воля к победе, ни самые грозные приказы Сталина не могли одолеть температуру 55 градусов ниже ноля. Любая техника при таких холодах отказывалась работать, и тогда в дело вступали аэродромы, где было «теплее», хотя бы сорок ниже ноля…

Когда авиатрасса Аляска-Сибирь была почти готова, между Рузвельтом и Сталиным даже возник спор, о том чьи лётчики будут перегонять по ней самолеты. Рузвельт настаивал, чтобы это были американцы. «Я готов отдать распоряжение американским экипажам доставлять Вам самолеты до озера Байкал», – сообщал он в телеграмме главе СССР. Сталин не хотел, чтобы иностранные лётчики массово изучили все авиамаршруты Дальнего Востока. «Мне кажется, что это дело можно будет поручить советским пилотам», – дипломатично возразил он президенту США.

«Перегоночная дивизия»

В начале августа 1942 года, в разгар битвы за Сталинград, глубоко в тылу для доставки самолётов из Аляски в Сибирь была сформирована особая «1-я Перегоночная авиационная дивизия». Со всех фронтов от Мурманска до Кавказа отобрали опытных боевых лётчиков. Часть авиаторов прибыла с «Южной перегоночной трассы», по которой наши пилоты доставляли американские самолеты из иракского порта Басра через Иран на территорию СССР.

Под городом Владимиром, на аэродроме у села Ундол, где когда-то жил великий русский полководец Суворов, начались тренировочные полёты наших лётчиков на американских истребителях и бомбардировщиках. Из-за секретности военного времени авиаторы «Перегоночной дивизии» не знали, для чего их готовят летать на американских машинах – ходили даже слухи, что их, возможно, отправят в Англию «открывать второй фронт»...

Командиром 1-й Перегоночной дивизии решением Сталина был назначен Илья Павлович Мазурук. До войны он был одним из первых пилотов дальневосточных гражданских авиалиний. Именно Илья Мазурук в 1932 году совершил первый пассажирский авиарейс Хабаровск-Владивосток. Спустя три года он совершил первый перелёт из Москвы на Сахалин. В начале войны опытный лётчик сражался с противником, командуя авиацией Северного флота.

При выборе командира пилотов на трассе Аляска-Сибирь, учли и «дипломатический фактор» – Илья Мазурук был депутатом советского парламента, Верховного Совета СССР. Поэтому американцы, с которыми ему предстояло много работать, почтительно воспринимали советского командира как «конгрессмена».

В самом начале работы личный состав 1-й Перегоночной авиадивизии насчитывал 681 человек – 78 лётчиков-бомбардировщиков, 95 лётчиков-истребителей, 51 пилот для транспортных самолётов, 59 штурманов, 123 бортрадиста и 275 технических специалистов, подготовленных для работы с американскими самолётами.

1 октября 1942 года железнодорожный эшелон привёз перегоночную дивизию в Красноярск. Отсюда транспортными самолётами летчиков и техников отправили по всем подготовленным аэродромам от Якутска до Уэлькаля, а первая группа пилотов сразу полетела на Аляску в город Фербенкс. 7 октября 1942 года из Фербенкса в Уэлькаль они вернулись уже на семи американских истребителях Р-40. Эту первую группу возглавлял лично командир «Перегоночной дивизии» Илья Мазурук.

«Вышли из самолета, и нас тут же окружили американские военнослужащие, – вспоминал первое приземление на Аляске Виктор Глазков, тогда 18-летний бортрадист транспортного самолёта, доставившего первую группу советских лётчиков на территорию США – Американские корреспонденты фотографировали наши самолёты и особенно те места, где были наложены заплаты на пробоины, полученные на фронте. Царило общее приподнятое настроение. Начался своеобразный оживленный разговор, больше объяснялись жестами и, что характерно, быстро научились понимать друг друга. Случались, правда, и недоразумения. Я попросил американского лейтенанта показать, где находится магазин. Он жестом предлагает мне подождать здесь и убегает, а минут через пять является со стопкой журналов «Лайф». Я рассмеялся и объяснил: что нужно купить сигареты. Тут мы с ним разобрались, что «магазин» по-английски журнал…»

Опытный дальневосточный пилот Илья Мазурук разработал оптимальную систему «эстафетной» перегонки самолётов, передавая их от лётчика к лётчику. Американские пилоты пригоняли самолёты из центральных штатов США к расположенному в центре Аляски городу Фербенкс. Здесь их принимали наши пилоты из 1-го полка Перегоночной дивизии и летели полторы тысячи километров через Берингов пролив в чукотский Уэлькаль. Специальным решением правительства США советским лётчикам этого полка разрешили находиться на территории Аляски без виз и прочих пограничных формальностей.

Своё основное место базирования на американском континенте, город Фербенкс, наши пилоты – в основном совсем молодые парни – тут же хулигански переименовали в «Хербенс». В чукотском Уэлькале прилетевшие из «Хербенса» самолёты принимали пилоты 2-го полка Перегоночной дивизии и летели на них 1400 километров до аэродрома Сеймчан у берегов Колымы. Оттуда пилоты 3-го полка дивизии перегоняли самолёты в Якутск за тысячу с лишним километров. Там воздушную эстафету подхватывали другие авиаполки, доставлявшие американские самолёты в город Киренск на севере Иркутской области и далее в Красноярск. Оттуда, через Новосибирск, Омск и Свердловск (ныне Екатеринбург) шла уже давно освоенная авиатрасса до самой Москвы, из которой самолёты распределялись по всем фронтам Великой Отечественной войны.

Красная помада и народные песни для пилотов АлСиба

1-я Перегоночная авиационная дивизия отвечала за главный отрезок воздушной трассы из Аляски в Сибирь – 6363 километра от американского Фербенкса, через Чукотку и Якутию, до Красноярска. Именно этот отрезок, проходивший через одну из самых суровых климатических областей нашей планеты, назывался в документах тех лет «АЛСИБ» или «АлСиб».

Вплоть до лета 1945 года самолёты из Америки шли непрерывным потоком. Пилотам АлСиба приходилось летать, не обращая внимания на время года и время суток. Летали зимой в самые страшные морозы. «Были такие случаи, когда взлетали, а слева и справа снег выше человеческого рота…» – вспоминал позднее Сергей Яковлевич Татушин, в 1942 году 22-летним пилотом начавший службу в 1-й Перегоночной авиадивизии.

Но и с прекращением полярных морозов, климатические трудности не кончались. «Как только начинается весна или осень, – рассказывает Сергей Татушин, – то погода невероятно плохая. Кругом молнии, очень частые грозы, но приходится лететь. По два часа летали в облаках, не видно ни неба, ни земли. Самолет леденеет. На стабилизаторах и крыльях лёд по несколько сантиметров…»

Помимо сурового климата и изменчивой погоды, наших летчиков на трассе АлСиба ждали и другие трудности. В чрезвычайных условиях им приходилось пилотировать американские машины, где все надписи на приборах и все инструкции были только на английском языке, который тогда не изучался в школах СССР. Но куда хуже языкового барьера была принятая в США система мер, кардинально отличная от привычной. Как вспоминал один из офицеров штаба Перегоночной дивизии: «Трудности вызвали и единицы измерения: у нас приборы измерения высоты были в метрах, а у них в футах; горючее в баках в литрах, а у них – в галлонах; расстояние и скорость в километрах, а у них – в милях…»

Нашим лётчикам пришлось на ходу, практически в небе учится переводить галлоны в литры и километры в мили. Над каждым тумблером и прибором в кабине самолётов рядом с английской табличкой делали надписи с переводом. Вскоре каждый советский лётчик, работавший на трассе АлСиба, обзавёлся купленным на Аляске тюбиком ярко алой дамской губной помады. Этот необычный для пилота «аксессуар» использовался для надписей в кабине и на бортах самолётов – в эпоху, когда ещё не было фломастеров и гелевых ручек, только губная помада позволяла без труда оставить яркую надпись даже в самый сильный мороз. Писали не только переводы с английского на русский или галлонов в литры, но и пометки для коллег-лётчиков следующего этапа воздушной «эстафеты» об особенностях каждого конкретного самолёта и его моторов.

От аэродрома до аэродрома самолёты перегоняли не в одиночку, а чётко организованными группами. Каждая состояла обычно из лидера – самого опытного пилота и штурмана на тяжелом бомбардировщике. За ним следовали 10-12 истребителей. Последним летел замыкающий, обычно так же на тяжёлом бомбардировщике. Замыкающий весь полёт поддерживать радиосвязь с лидером и следил за полетом каждого самолета в группе. При выходе из строя какой-либо машины, замыкающий должен был точно отметить место вынужденного приземления или падения на карте.

Ориентирами посреди бескрайней тундры и тайги над Чукоткой и Якутией служили сигналы самых мощных радиостанций. В ночное время главным «маяком» для трассы АлСиба становилось вещание радиоцентра Комсомольска-на-Амуре: все три оставшихся года войны эта станция от заката до рассвета непрерывно передавала в эфир только две русские народные песни – «Ах, вы сени, мои сени» и «Светит месяц, светит ясный». Поймав в ночном эфире знакомые слова, лётчики могли сориентироваться по мощному сигналу с далёких берегов Амура.

12 долларов за истребитель или 56% ленд-лиза

В 1943 году для воздушной трассы АлСиба была разработана своя система премиальной оплаты за успешную перегонку самолётов без аварий и происшествий. Пилот истребителя, доставивший самолёт с Аляски в чукотский Уэлькаль, получал на выбор 12 долларов или 150 рублей, а экипаж тяжелого бомбардировщика, состоявший из 4-х человек – 29 долларов или 365 рублей на всех. Успешный перегон с восточного побережья Чукотки в Якутск также вознаграждался премией – 250 рублей за истребитель и 650 рублей за бомбардировщик.

Не забыли и наземные технические службы, которым приходилось ударно трудиться в суровых условиях тайги и тундры – работники аэродромов АлСиба за каждые 20 бомбардировщиков, отлично подготовленных к перелёту и сданных без потерь и поломок в пункте назначения, получали премию в 2200 рублей. За аналогичное количество истребителей премия составляла 1300 рублей.

Продуманная во всех деталях чёткая система перегона самолётов по трассе АлСиба позволила свести к минимуму аварии и потери, не смотря на все трудности Крайнего Севера и несовершенство техники тех лет. За три года работы между Аляской и Якутском потеряли всего 81 самолёт, из них большую часть – 58 – потеряли в первый год, когда лётчики только осваивали трассу. В итоге на 98 успешно перегнанных самолётов приходился лишь один потерянный в авариях и катастрофах. Не зря лётчики АлСиба придумали шутливую присказку про своего командира Илью Мазурука: «Не будь дураком – летай с Мазуруком».

Надёжность воздушной трассы АлСиба вскоре позволила использовать её и для быстрой транспортировки особо важных пассажиров – дипломатов и государственных деятелей. Через Аляску, Чукотку и Якутию возвращалась из Нью-Йорка в Москву после подписания первых документов о создании ООН наша делегация во главе с послом Андреем Громыко. Именно пилоты АлСиба в 1944 году обеспечили доставку в нашу страну вице-президента США Генри Уоллеса. Возвращаясь в Америку, на аэродроме Уэлькаль второй человек Соединённых Штатов снял с руки и подарил свои часы лейтенанту Анатолию Назарову, обеспечившему безопасный полёт американской делегации.

Но как бы ни была хорошо организованна воздушная дорога через Чукотку и Якутию, суровые условия дальневосточного Приполярья, напряжённый ритм работ и несовершенство техники той эпохи собрали свою неизбежную дань… С октября 1942 года и до конца войны на трассе АлСиба погибло 114 наших лётчиков. И ныне на севере Дальнего Востока стоят редкие обелиски погибшим на трассе АлСиба. Например, у «города-призрака» Кадыкчан, заброшенного посёлка на севере Магаданской области, можно увидеть небольшой памятник, украшенный авиационным пропеллером и тремя фотографиями военных лётчиков. Пилот Иван Ковылин, радист Николай Борискин и штурман Дмитрий Михасёв погибли здесь 20 ноября 1942 года. Иван и Николай сгорели при аварийной посадке обледеневшего самолёта, раненый Дмитрий погиб в безлюдной тайге.

Такой ценой была обеспечена доставка из Америки на фронт 7928 самолётов, в том числе 5069 истребителей, 2095 бомбардировщиков, 54 учебно-тренировочных и 710 транспортных авиамашин. Чтобы оценить масштаб и значение подвига, который тогда совершили наши авиаторы в небе Якутии и Чукотки, достаточно назвать всего одну цифру. Заработавшая в октябре 1942 года воздушная трасса АлСиб обеспечила 56% всех самолётов, поставленных в воюющий СССР по программе «ленд-лиза».