Купец. Бесправный

Глава 1. Петля

Волна пришла слева.

Я стоял на коленях у мачты и брал рифы, а риф-шкентель, как назло, закусило. Карабин страховочного уса я отстегнул от леера минутой раньше, всего на секунду, чтобы дотянуться. Под парусом я ходил не первый год и прекрасно знал, чего стоят такие секунды на мокрой палубе.

Яхту положило на борт, меня сорвало от мачты и швырнуло через фальшборт. Сверху накрыло гребнем, и я провалился в пенную кашу, где не было ни верха, ни низа. Автомат спасжилета промолчал. Штормовка и сапоги тянули вниз, а в груди после удара о борт оставалось с половину вдоха.

Считаю секунды. Слишком долго…

На счёте двенадцать рот раскрылся сам, и в горло хлынула солёная вода. Лёгкие загорелись.

Значит, так я и умру. Михаил Ветров, легенда российского и мирового маркетинга, яхтсмен и, хочется верить, просто хороший человек.

Зато проклятого «коллеги…» в рабочем чате я больше никогда не увижу. Какая благодать.

Вдохнуть бы. Вдохнуть…

***

Вдохнул.

Воздух, ворвавшийся в грудь, был сух и начисто лишён запаха моря. Пах он вместо этого прелой соломой, кислым потом и каким-то странным, мерзким жиром с гарью. Я закашлялся, перекатился на бок и задышал жадно, хоть воздух и был зловонный. Пальцы кололо ломкими стеблями. Солома, сбитая в тощий тюфяк. От пола, причём земляного, тянуло холодом.

Рубаха на мне промокла насквозь и мерзко липла к телу. Это что же получается, местные рыбаки меня всё-таки выловили и бросили сохнуть в каком-то сарае?

Да только соли на губах нет, и морем здесь не пахнет совсем. Значит, пот. Состояние как в самую тяжёлую ночь простуды, когда жар уже спал. Знобит, но худшее позади.

Только что худшее? Ни черта не помню, кроме клятой воды. Ладно, разберусь. Сначала тело.

Пить хотелось так, что язык присох к нёбу. Рука сама потянулась вниз и влево, к изголовью моей лежанки, и нащупала глиняный бок кувшина. Я определённо знал, что он там стоит, и в то же время знать этого никак не мог. Значит, пил уже оттуда, да забыл. Кувшин был пуст, я перевернул его над открытым ртом и дождался одной тёплой капли.

Встать получилось не сразу. Ноги грозились вот-вот отказаться держать вес, колени дрожали, и подняться мне удалось, только упершись ладонью в бревенчатую стену с паклей в пазах.

Из-за стены донёсся скрип дерева, тяжёлое сопение и глухое бормотание, похожее на молитву. Впереди в темноте светилась тонкая рыжая щель. Где свет, там люди, а люди расскажут, что к чему.

Я пошёл на неё вдоль стены, опираясь и волоча ноги. Запах жира и едкой горечи густел. На шестом шаге щель обернулась краем дощатой двери, я толкнул её плечом и остановился на пороге.

На столе посреди низкой комнаты горела свеча. В её свете я увидел железное кольцо в матице под потолком и продёрнутую через него верёвку. Один её конец уходил к столбу у стены и был намотан на него, другой свисал у самого края стола и кончался петлёй. Под петлёй стоял табурет, и на него, держась рукой за край стола, лез бородатый мужик лет сорока, босой, в портах и длинной распоясанной рубахе.

Надо его остановить. Почему, не знаю. Тянет изнутри резко и неодолимо, и тяга эта, похоже, досталась мне вместе с телом. Да и тяга тягой, а давать человеку совершить непоправимое я в любом случае не собираюсь.

Я налетел на него со всей силой, какая нашлась в моём теле, а нашлось её немного. Зато мужик меня не ждал, он был крепко пьян и стоял одной ногой на табурете, а второй ещё на полу. Я врезался ему в бок, обхватил руками, табурет поехал, мужик качнулся и ухватился за стол. Со стола полетело на пол что-то звонкое, медное, и оно укатилось под лавку. Свеча опрокинулась, зашипела в лужице жира, но гореть не перестала.

Удержать его мне не по силам, это ясно сразу. Он куда шире и тяжелее меня, руки у него толстые, в старых белых рубцах, по всему видать, от ожогов. Стоит ему выпрямиться, и я на нём повисну, только и всего.

— Филька! — заорал он мне в лицо, обдавая вонью сивухи. — Ты ж в горячке пластом лежал! Ты что творишь?!

Какой ещё, нахрен, Филька? А Хрюши со Степашкой ты тут не видишь, часом? Ай, неважно. К мужику, видать, наведалась белочка, и ему тут мерещится какая-то иная компания.

Я метнулся к столбу. Верёвку на нём намотали в два оборота и прихватили кое-как, спьяну, зато через кольцо продеть ловкости хватило. Витки я сорвал одним рывком и потянул верёвку на себя, перехватывая руками. Она побежала через кольцо, петля взлетела к самой матице, проскочила через него и шлёпнулась мне под ноги. Теперь вся верёвка, от конца до петли, была у меня в руках.

Вот теперь осуществить задуманное быстро у него не получится. Это главное. Импульсивные решения на то и импульсивные, что требуют короткого пути к исполнению. Что в рекламе оно так работало, что тут.

Мужик нетвердо шагнул ко мне и замахнулся. Кулак у него был тяжёлый, рабочий, и мне полагалось бы зажмуриться или хоть отскочить. Я не сделал ни того, ни другого. Откуда-то я знаю, что он не ударит, сколько б ни выпил. Никогда не бил, ни разу. Откуда это знание, разбираться некогда. А вот верёвку он отнять может, и я попятился, прижимая её к груди.

Со стороны это, наверное, смешно. Он топал за мной, хватался за что попало и промахивался, а я пятился, уворачивался и на ходу ковырял узел петли, чтобы хоть её распустить. Верёвка скользила в пальцах и не давалась. Намыленная. Он её ещё и намылил. Кто он такой и что у него стряслось, что в петлю легче?

Узел наконец поддался, петля распустилась у меня в руках в обычную верёвку, длинную и скользкую от мыла. Мужик, увидев это, остановился.

Он так и замер столбом посреди мастерской, тяжело дыша, и не сводил глаз с верёвки у меня в руках. В голове само всплыло имя. Никифор Лукич. Знать его я не должен, но знаю, и принадлежит оно вот этому вот мужику.

И какое-то оно… привычное, родное даже, по-своему. Так я деда своего вспоминаю, хотя этот мне в деды не годится, ровесник почти, только похуже сохранившийся. Следом за именем лезет остальное, обрывками, больше ощущениями, чем фактами. Этот человек ни разу меня не ударил, хотя поводов, судя по смутной памяти о разбитых мною горшках, у него хватало. У котла он стоит с таким лицом, с каким другие стоят в церкви, а когда с ним торгуются, краснеет и уступает. Он добрый и гордый, а хитрости в нём не наберётся и на полушку.

Про себя окрещу его Мастером, другое слово к нему не идёт.

И у образа Мастер крестится всегда истово, почтительно. Значит, набожный.

Ну что, с этим можно работать.

— Никифор Лукич, — позвал я так решительно и возмущённо, как только мог.

Голос, которым я когда-то держал залы на тысячу человек, вышел ломким, мальчишеским.

— Ты что ж это удумал? Почто страшнейший грех на душу берёшь?

Попал. Слово «грех» врезалось в него куда сильнее, чем незадолго до того я сам. Он дёрнулся, руки у него опустились, и лицо на миг обмякло. А потом его прорвало.

— А что мне ещё остаётся? — Он ткнул в мою сторону толстым пальцем. — Ты, Филька, парень добрый, да умишком своим не разумеешь, каково это, по миру пойти. Отца опозорить, деда! Срам на весь посад!

Опять Филька. Выходит, это я, а почему меня так величают, выяснять некогда. Сперва надо его от глупостей отговорить.

— Кто тебя по миру пускает? — спросил я.

— Кто, кто… Ростовщик. Завтра придёт, а может, послезавтра. С приставом. Лавку забирать будут.

— Только лавку?

— Только! — Он хрипло засмеялся. — А что у меня есть, кроме лавки? Её ещё дед держал, и прадед. Сколько стояла, а я взял и прогорел.

— Ну так не лавкой единой. Ты ж работы не боишься и силу в руках имеешь, неужели хлеба не заработаешь?

— Я? — Он вскинул бороду. — Я в работники хоть завтра пойду, да как потом Груне в глаза посмотрю? Она ж меня выбрала, когда могла… — Он махнул рукой и не договорил. — А Варя? Ей приданое собирать, а с чего теперь? Кто её возьмёт, бесприданницу, из прогоревших?

Каждое его слово ложится новым штрихом на портрет. За душой у него, кроме лавки и дома, ни хрена, только боится он вовсе не за себя. Боится нищеты для жены и дочери, позора прежде всего перед самим собой. И Бога.

С аудиторией понятно, страхи её и боли выявлены. Продукт здесь его собственная жизнь. Через надежду сразу не зайти, не купится. Сначала надо отнять у него ложный выход, который он себе придумал, и только потом показать другой.

Продаём!

— Самоубийц Бог не прощает, — сказал я серьёзно. — Он тебе жизнь дал и испытание дал, а ты с Ним спорить вздумал? Отпевать тебя не станут. Закопают за оградой, как собаку, и свечку никто не поставит. Ты согласен душу на муки вечные обречь, лишь бы от Его замысла увильнуть?

А ловко же мне даётся эта его манера говорить! Он по-старинному, и я так же, для убедительности. Но чего так складно-то? Может, в актёры надо было идти?

Он перекрестился дрожащей рукой.

И раз. Страх.

— А семье твоей что, легче станет? — Я продолжал давить, не выпуская верёвки. — Сейчас они в бедности, а без тебя в нищете окажутся. Да ещё в горе по отцу, который сам себя порешил. Думаешь, в этом позора не будет? Варя кем станет, дочерью удавленника? Думаешь, спасибо тебе скажут? Или надеешься, что пожалеют?

Мастер опустился на табурет, тот же самый, какой до этого избрал своим эшафотом, и закрыл лицо руками.

И два. Вина.

Теперь можно отпускать. Давить дальше значит сломать, а сломанному человеку я уже ничего не продам, даже его собственную жизнь.

— И вообще, кто тебе сказал, что лавку отберут? — спросил я уже иным тоном и даже усмехнулся.

— Ростовщик, — глухо ответил он из-под ладоней.

— А кто он такой?

— Ростовщик, говорю ж тебе! — Он отнял руки от лица.

— Человек он, Никифор Лукич, — сказал я. — А с человеком договориться можно всегда.

Говорю я, разумеется, о продаже. Человечности в здешнем ростовщике, скорее всего, не больше, чем в его же счётах, и взывать к тому, чего нет, бессмысленно. Отсрочку я ему продам точно так же, как только что продал Мастеру его жизнь. А я продал. На верёвку в моих руках он больше не косится.

И три. Надежда.

Продано.

***

Пить мне хотелось по-прежнему, и теперь, когда никто не лез в петлю, откладывать это дело я не мог. Опрокинутую свечу я поставил стоймя, верёвку смотал и сунул за пазуху, чтобы не оставлять её здесь ни на минуту, и вышел в сени. В темноте нашлась кадка с водой и ковш на краю. Пил я долго, захлёбываясь, вода текла по подбородку за ворот мокрой рубахи и пробирала холодом до самого живота, и пусть.

Подбородок я утёр ладонью и под пальцами не обнаружил бороды, которую за всё плавание не брил ни разу. Щека гладкая, с редким пушком, впалая, скула острая. Запястье, которым я держу ковш, можно обхватить двумя пальцами, ещё и с запасом. Совсем недавно оно было куда толще и несло на себе часы, подарок матери, почившей год назад. Часов на нём нет.

Сквозь щели в сенях пробивался лунный свет, и по нему было видно, что двор пуст и окна дома напротив темны.

Я набрал воды в кувшин, стоявший тут же, у кадки, принёс его в мастерскую и поставил на стол перед Мастером.

— Пей.

— Чего? — Он поднял на меня глаза.

— Воду. Весь кувшин. Пока не выпьешь, спать не пойдёшь.

— Это зачем ещё?

— Завтра мне спасибо скажешь.

Раз уж напился, пусть хоть воды выпьет, тогда завтра он, может, будет свежее, чем заслуживает. Каждый час на счету, и провести завтрашний день в состоянии нестояния Мастеру никак нельзя.

Пока он пил, я впервые толком огляделся.

Помещение оказалось низким и просторным, и ни одна вещь в нём при создании не знала станка. В углу громоздилась кирпичная печь с вмурованным в неё котлом, таким огромным, что в нём поместился бы человек, а над ним нависал широкий колпак с трубой. Вдоль стен тянулись полки, заставленные чем-то серым и брусковатым. Свеча на грубом столе была жёлтая, с длинным нагаром на фитиле, и чадила тем же жиром, каким пахло всё вокруг.

На полу, в луже сивухи, лежала квадратная бутыль зелёного стекла, целая. Штоф, так их, кажется, называли. Под лавкой поблёскивала медная чарка. А на краю стола лежал серый брусок с обколотыми углами, и по нему я наконец понял, чем тут несёт. Это ж мыловарня, мылом и несёт! Только странная какая-то, «крафтовая», что ли? По рецептам предков варят, из сала и щёлока? А что, я б такую продвинул, если в таком продукте и правда есть что-то, кроме выпендрёжа.

Верёвка у меня за пазухой до сих пор скользит от мыла. Мыло и верёвка. Старо, как мир.

Воду Мастер пил медленно, большими глотками, и всю в один подход, разумеется, не осилил. Ничего, допьёт ещё.

— Филька… — Голос у него сел. — Груне ни слова. И Варе. Слышишь? Ни про это, — он мотнул головой на матицу, — ни про что.

Отвечать я не торопился. Молчание в этом деле тоже товар, причём крайне нужный, и цену за него назначаю я.

— Не скажу, — ответил я наконец. — Если ты мне слово дашь. Петлю больше не тронешь. Ни завтра, ни потом, как бы худо ни стало.

Он долго смотрел на меня. Потом повернулся к углу, где в темноте угадывался образ, и широко, медленно перекрестился.

— Вот те крест.

К таким вещам он относится серьёзно. Пока за его жизнь можно не беспокоиться.

Кувшин он допивал молча, а под конец, глядя в стол, пробормотал, что и барыне за меня платить теперь нечем, и куда я денусь, когда лавки не станет, он не знает. От этих слов мне вдруг стало нехорошо. Барыне? И почему весь этот бред кажется мне чем-то естественным?

— Ложись спать, — сказал я. — Утро вечера мудренее. И чтоб не вешался мне тут. Нам ещё ростовщика на место ставить.

Он хмыкнул, впервые за ночь, и побрёл спать. Свечу я задуть не смог, фитиль слишком толстый, и пришлось прищемить его послюнёнными пальцами, а до соломенной перины добираться уже в темноте. Верёвку я сунул под тюфяк и лёг на неё сверху. Горячка ушла, да только слабость никуда не делась, и согреться долго не выходило.

Где я и почему меня зовут Филькой, что за барыня и отчего всё вокруг такое странное, непонятно.

Хотя ответ я, кажется, уже знаю в самой глубине души. Уснул только раньше, чем успел его додумать.

***

Проснулся я от холода и голода разом. В щели двери сочилось серое утро, осеннее, судя по всему, во дворе квохтали куры. Голова чешется так, что впору заподозрить на ней гостей не самого приятного толка или кожную болезнь. Проверю потом, может, просто помыть надо.

Дверь отворилась, и в мою каморку влетела девчонка с кружкой в руках. Первым делом я отметил её косу русых волос, внушавшую глубочайшее уважение. Имя её тоже само пришло в голову. Варя, та самая, про которую говорил Никифор Лукич. И отзывается она во мне сестрой, какой у меня никогда не было.

У меня есть огромная семья, поди ж ты.

— Живой? — Она сунула мне кружку прямо под нос. — Три дня в жару пролежал, маменька уж за попом посылать хотела. Велела снести, коли живой. Молоко. Нынче четверг, можно.

— А если б помер?

— Тогда б сама выпила. — Варя прищурилась. — Ты чего уставился? Молока не видал?

Молоко тёплое, парное, ничего ж себе… Я выпил его в три глотка, и живот откликнулся таким урчанием, что Варя фыркнула и выскочила за дверь. Четверг, значит, и молоко нынче можно, а вчера, в среду, было нельзя. Пост, выходит.

Я снял с гвоздя у двери кафтанишко, протёртый на локтях, натянул его и пошёл искать Мастера. Лавка выходила на улицу, а мастерская пряталась за ней, через холодные сени, и всё равно варкой в лавке несло почти так же, как у котла. Сам хозяин сидел за прилавком умытый, с мокрыми волосами, расчёсанными на прямой пробор. Глаза его, хоть и красные, смотрели ясно, а руки, перебиравшие свечи, не дрожали. Так он ещё и свечник, получается?

Выглядит свежее, чем я рассчитывал.

Мастер поднял голову, увидел меня и покосился на дверь в дом.

— Спасибо тебе, Филька, — сказал он тихо. — Уж не знаю, откуда ты это взял, про воду, но спасибо.

Из дома вошла женщина с ключами на поясе, прямая и сухая, и по тому, как подобрался Мастер, я понял, что это Груня. Лавку она окинула одним взглядом и, кажется, пересчитала в ней всё, включая мужа и меня.

— Отлежался? — спросила она. — Ну и слава Богу. Верёвку бельевую не видал? Со двора пропала.

Мастер замер с пучком свечей в руке.

— У меня, — сказал я. — Ночью тюк перевязывал. Сейчас принесу.

— Ночью?

— Не спалось.

За верёвкой я сходил сам и отдал ей моток. Груня помяла его в пальцах там, где верёвка ещё скользила от мыла, и посмотрела на меня чуть дольше, чем смотрят на мальчишку при мыловарне. Потом молча ушла во двор, и Мастер шумно выдохнул.

Я встал у двери и оглядел лавку так, как смотрел когда-то на чужие магазины, куда меня звали за большие деньги. Товар лежал кучей, серое мыло громоздилось на полках брусками, целые вперемешку с битыми, а свечи свалили в короб, и фитили у них перепутались. Варкой несёт до самого прилавка, и человек, зашедший за мылом, первым делом нюхает сало и щёлок, а у двери пусто. За окном, в мелких мутных стёклах, торчали мачты и лежала широкая серая вода. Куда меня занесло, ещё предстоит выяснить.

— Полки-то у тебя не пустые, — сказал я. — А покупателя нет.

— Откуда ж ему быть? — Мастер развёл руками. — После Макарьева у всех в кармане ветер.

— Рассказывай, — сказал я. — Как в долги влез. По порядку.

Рассказывал он неохотно и путано, начиная с конца, и мне пришлось вытягивать из него по слову. Летом, под Макарьевскую ярмарку, он занял денег у Жирова. Фамилию он произнёс так, как выговаривают название болезни. На эти деньги он купил сала и поташа, наварил мыла, налил свечей, сколько смог, и повёз всё на барке вниз по Волге, к Макарьеву.

— Расторговался худо, почти всё осталось, — сказал он и уставился в прилавок. — Сложил в амбар при гостином дворе, до оказии. А восемнадцатого августа сгорело. Гостиный двор занялся, и товар мой с ним.

Макарьевская ярмарка сгорела восемнадцатого августа. Это я знаю очень хорошо, потому как историей интересуюсь, а историей торговли втройне. Макарьев выгорел в тысяча восемьсот шестнадцатом, и уже следующим летом ярмарку перенесут в Нижний, к слиянию Оки и Волги. Мачты за окном, широкая вода, говорок, которым тут все тянут «о»… Выходит, сижу я в Нижнем Новгороде, осенью шестнадцатого года, за прилавком прогоревшей мыловарни. А через год под этим самым городом развернётся главный торг всей империи, и знаю об этом здесь один я.

Значит, я всё-таки умер. Умер и очнулся в прошлом, в чужом теле, и зовут меня теперь Филькой. Три дня жара, сказала Варя. Из той горячки Филька, похоже, так и не выбрался. Выбрался из неё я. И, похоже, я ещё и крепостной. Вот ведь…

Не могу я об этом сейчас думать, да и не хочу. Страха эта мысль отчего-то не вызывает, она просто дикая, нереальная, и места ей посреди лавки не находится. Вечером, всё вечером.

— Сколько должен?

— Полтораста. Серебром.

Сколько это в кусках серого мыла, я ещё не представляю, но по тому, как Мастер это сказал, ясно, что много.

— А пристав когда?

— Сказывал, послезавтра. — Мастер пожал плечами. — Жиров спешить не любит.

— А что ты продаёшь?

— Как что? — Он насупился. — Мыло. Свечи. Сам не видишь?

Понятно. Делает он хорошо, да продавать не умеет совсем, коммерческой жилки в нём ни на волос.

— А что ты вчера покупал, в штофе-то?

Мастер покраснел и снова глянул в сторону двора.

— Водку, — буркнул он.

Водку он, значит, покупал. А продаёт мыло. Вот тут-то и корень проблемы. Впрочем, винить его не за что, здесь так торгуют все.

— Так. А что тебе водка дала? — спросил я, понизив голос и глянув на дверь во двор.

Он задумался всерьёз, сморщив лоб, и ответа у него не нашлось.

— Облегчение ты покупал, какого не получил, — сказал я. — А может, храбрости, чтоб в петлю полезть. А может, просто забвение. Так ведь? Ты не товар покупаешь, а то, что он тебе даёт. И продаёшь точно так же, чистоту, свет… Медь и серебро тебе сами по себе тоже не нужны, нужен хлеб на столе да почёт кормильца…

— Не пойму я тебя, Филька, — он поскрёб бороду.

Я вздохнул. Так оно, может, и к лучшему. Продавать умею я, а Никифор Лукич, как я понял, замечательно умеет производить. Тандем на миллион, жаль только, что в кармане ни гроша, а за душой долги.

Но это я исправлю.

— Ладно. Оставь это мне. — Я улыбнулся.

***

Дверь с улицы скрипнула.

Вошла баба, румяная, с корзиной на локте, и двинулась прямо к прилавку, а я отступил к стене, чтобы смотреть, не мешая. Следом в лавку заглянула ещё одна, соседка, судя по тому, как они кивнули друг другу, и осталась у двери разглядывать свечи.

— Кусок серого дай. Почём нынче?

Мастер назвал цену, баба ахнула и принялась торговаться. Торгуется она для порядка, это видно сразу. Голос у неё громкий, а в глазах торга нет, и за кошелём она даже не полезла. Цену она, похоже, решила заранее, а торгуется, чтоб перед соседкой не осрамиться.

Ну что, в прошлой жизни я мнил себя великим чтецом людей. Пора читать.

Руки чистые, на пальце блестит начищенное медное колечко. Кожаные башмаки выдают горожанку, из мещан. Платок на ней праздничный, в крупных алых цветах, и на нём ещё не разошлись сгибы, значит, утром его достали из сундука, хотя день будний. Вещь особого толка, а повод личный.

В корзине у неё баранки и связка чего-то сморщенного на лыке, наверняка сладкого. Брусок она подняла с прилавка, повертела и брезгливо оттопырила губу.

— Ты куда нарядилась-то? — окликнула её от двери соседка.

— К куме, на крестины, — ответила та через плечо и снова принялась унижать бедный брусок придирчивым взглядом.

Мне больше ничего и не требуется. Мыло она берёт куме в подарок, к крестинам, где соберётся вся родня, и нести туда голый серый кусок, каким скребут полы и стирают порты, ей стыдно, оттого и морщится.

Сомневается, может и не купить, хоть за ним и пришла. Ничего, сейчас закроем её возражение.

— Куме несёшь, тётенька? — спросил я. — В подарок?

Она обернулась ко мне, и брови у неё поползли вверх. Филька, видно, голоса в лавке раньше не подавал.

— Ну.

— Под такой случай кусок нужен особый. Погоди-ка…

Самый ровный кусок лежал на верхней полке, гладкий, с острыми рёбрами. Под прилавком нашлась стопка чистой бумаги и моток бечёвки, и я выбрал лист поцелее. Пальцы у Фильки неловкие, но особой ловкости тут и не требуется. Скоро на прилавке появился аккуратный свёрток, перехваченный бечёвкой крест-накрест. Сверху я завязал её петелькой, чтобы нести за палец. Петлю за эти сутки я держу в руках уже вторую, и эта нравится мне куда больше первой.

— Цена та же, что за любой другой кусок, — сказал я. — И копейка сверху, за бумагу. Мыло то же самое, из того же котла, врать не буду. Только кусок ровнее прочих, и вручать его теперь не стыдно.

Она взяла у меня свёрток, взвесила его на ладони и оглянулась на соседку, а та у двери вытянула шею.

— А и давай, — решила баба.

Медь она отсчитала на прилавок, больше не торгуясь, и пошла к выходу. Свёрток она несла перед собой на двух ладонях и в корзину к баранкам так его и не положила. Соседка двинулась следом, не сводя с него глаз. А вот и сарафанного радио немного, глядишь, слух пустит, какой у нас тут подход душевный.

Когда дверь за ними закрылась, Мастер так и застыл за прилавком, разинув рот.

— За бумагу копейку взял?!

— За то, что ей теперь не стыдно наше мыло куме дарить, — ответил я.

Мне тоже не стыдно. Мыло у Никифора Лукича доброе, и пусть его хоть раз несут по улице на двух ладонях, как подарок.

Только горсть медяков к долгу нас почти не приблизила. До послезавтра таких денег не достать, значит, нужна отсрочка, а отсрочку Жирову надо продать. Сперва бы узнать, что он за человек и что у него болит, да ноги после горячки не держат, и дорогу Филькина память помнит через раз.

Сидеть сложа руки тоже смысла нет. Со свечами проще, чем с мылом. Темнеет теперь рано, огонь по вечерам нужен в каждом доме, а на реке ночует много народу вдали от своих печей.

— Дай мне корзину свечей, — сказал я Мастеру. — Пойду к реке.

— Куда тебе? Только с горячки встал, на ногах не стоишь.

Груня опять неслышно оказалась в дверях и решила за мужа.

— Пусть идёт, раз такой бойкий. Варька! Дай ему корзину.

Варя притащила корзину и шепнула мне, что если я заодно и корзину продам, то домой могу не возвращаться. Филька, видать, совсем недалёкий был, раз на такое способен.

Пока Мастер укладывал свечи, я спросил его, чем они лучше чужих. Он посмотрел на меня, как на дурачка, но всё-таки ответил, и чем дальше говорил, тем больше оживал.

— Сало я топлю дважды да цежу через холстину, оттого и копоти меньше, и не воняют так. Фитиль кручу сам, ровный, не толстый, чтоб нагару меньше нарастало. У иных свеча течёт, а моя горит ровно.

Надо запомнить каждое слово. Мне эти слова сегодня продавать.

Улица чистотой не отличалась, приходилось изо всех сил выбирать, куда ступить, чтобы не провалиться в грязь по щиколотку, зато отличалась чарующими ароматами дёгтя и рыбы. Свернув за угол, я всё же остановился перевести дух.

Справа, прямо надо мной, поднималась гора, и по её склону ползла вверх красная кирпичная стена с башнями, то пропадая в рыжей листве, то выныривая снова. Ниже стены лепились дома и церкви, сиявшие крестами в лучах проглянувшего меж туч солнца. Слева лежала река, широкая-широкая, подёрнутая рябью от ветра, а у берега теснились пузатые суда с мачтами.

Эту стену я знаю, хоть и видел её другой, с иными крышами на башнях и с туристами у ворот, и даже фотографировал когда-то с набережной. Передо мной Нижний Новгород, кремль на горе и Волга под ним.

Верно, значит, догадался. Где-то левее, за Окой, на низком берегу, следующим летом зашумит ярмарка, а сейчас там темнеют избы слободы, и больше ничего.

Да, я умер. Ну и что с того? Зато снова живу! Есть, значит, что-то после смерти, не ждёт нас забвение в конце пути!

И это ещё не всё.

Детство, беспомощное и скучное, я проскочил, вселившись сразу в тело взрослого парня, пусть и не самого крепкого. Профессия у меня, на первый взгляд, здесь ни к чему. Кому нужен рекламщик там, где ни радио, ни интернета, а газет в посаде никто и в глаза не видел? Был бы я инженером или лекарем, тогда другое дело. Да как бы не так! Читать тут умеет не каждый, зато товары и покупатели есть.

И какие! В моём мире надо было через себя перепрыгнуть, чтобы пробить баннерную слепоту и зацепить потенциального клиента за долю секунды, да ещё и дожать потом на покупку. А у этих людей глаз не замылен, не тошнит их ещё даже от дешёвых фокусов вроде ценников по девять-девяносто-девять. А конкуренты всё ещё продают голый товар, прямо как Никифор Лукич. Я в этом мире первый маркетолог, и это дорогого стоит.

И я знаю историю, знаю, что будет дальше. И могу этой земле, земле моих предков, а теперь и моей, помочь. Продать ведь можно и мыло со свечами, и идеи. Правильные, полезные, такие, от которых стране будет хорошо. Проклятье, да тут моё мастерство может тысячи жизней сделать лучше, а в своём времени я о таком только мечтать мог!

Только для этого понадобятся деньги, связи и вес в обществе, а верхи сопротивляются новому, будь оно хоть тысячу раз им же во благо. Игра вдолгую.

А Мастер мой лучший шанс до этого дожить. Продукт у него хороший, такой продавать одно удовольствие, и человек он замечательный. Терять ему нечего, так что за мои советы он может и ухватиться, как утопающий за соломинку.

План согласован с самим собой и утверждён. Работаем.

***

Суда жались друг к другу бортами, по сходням таскали мешки под ругань и песни. Я шёл вдоль берега и слушал, выискивая своего покупателя.

На крайнем судне, пузатой расшиве с резной кормой, мужик в рваном кафтане то и дело щурился на солнце и снова орал на грузчиков, чтобы шевелились. Старший тут он, судя по тому, как на него оглядываются. Солнце он мерит глазами так, как мерят остаток денег в кошеле. Значит, отходить собираются до темноты, торопятся, пока река не встала. Над кормой у него висит фонарь, слюдяные оконца закопчены, а внутри, я пригляделся, пусто, ни огарка.

Выходит так. Пойдут они до ночи, ночью бросят якорь посреди реки, и светить им будет нечем. А сбегать в лавку ему некогда, уйди он, и грузчики встанут.

— Далеко идёте, дядя? — крикнул я снизу.

— До Рыбинска, коли лёд не схватит. Тебе чего?

— Ночами стоите?

— А то.

— А в фонарь что вставишь?

Он поднял глаза на фонарь, и у него дёрнулась щека. Выругался он коротко и с чувством.

— Свечи, — сказал я и откинул край тряпицы над корзиной. — Мыльниковские. Сало у него дважды топлено и процежено, оттого копоти меньше. И фитиль ровный, нагару меньше. А в лавку тебе бегать некогда, сам вижу.

Он спустился по сходне, взял свечу, понюхал и поколупал ногтем.

— Почём?

Я назвал лавочную цену, ни полушки сверху. Мог бы и накинуть, ему не до торга, но мне нужен покупатель, который весной вспомнит, у кого брал.

— Дорого, — сказал он для порядка. — В долг дашь? В Рыбинске расторгуюсь, отдам.

— Обратно ты, дядя, до весны не придёшь, — ответил я. — В долг я тому даю, кого знаю. А тебя узнаю, когда весной за свечами вернёшься. Нынче медью.

Он хмыкнул, оглянулся на грузчиков, которые уже встали и смотрели на нас, и полез за кошелём. Торговаться дальше он не стал. Стоящая артель обходится ему дороже любой свечи.

У артели бурлаков, сушивших у костра онучи, я было сунулся со своим товаром, но старшой только сплюнул в огонь.

— На что нам твои свечи? У нас костёр.

Спорить я не стал. Костёр у них и правда есть. Не мой покупатель.

Дальше пошло легче, потому что я знал, кого искать. Свечи брали те, кому до ночи надо было успеть в дорогу, и некогда было подниматься в посад. Перевозчик на Оке взял две, а баба с пирогами, что торговала у сходней дотемна, взяла одну и долго выбирала самую ровную. Часа через три корзина полегчала наполовину. Медь оттягивала мне карман, и я то и дело трогал её сквозь ткань. Приятное чувство, пластиковая карта такого не давала.

Будочника я заметил, когда он уже шёл ко мне от полосатой будки у съезда, положив древко алебарды на плечо. Грузный, и смотрит он прямо на меня. Интерес у него ко мне, похоже, не покупательский.

— Эй, малый! Ты чей будешь?

— При мыловарне я. У Никифора Лукича.

— У Мыльникова, стало быть. — Он оглядел меня с головы до разбитых лаптей. — Мыльников тебе не барин. Ты чего к судам жмёшься? В бега навострился? Вид покажь.

Вид, надо думать, бумага. А есть ли она у меня, кто ж его знает. Ох, нехорошо. Пальцы тем временем сами полезли в карман, вытащили бумагу, сложенную вчетверо и засаленную на сгибах, и протянули будочнику. Я и не подозревал, что таскаю её с самого утра.

Будочник развернул бумагу и отставил подальше от глаз. Читал он по слогам, шевеля губами и нещадно морща лоб.

— Объявитель сего… Нижегородской губернии… — Дальше он пробубнил что-то про уезд, я не разобрал. — Госпожи вдовы Евпраксии Никоновны Кутасовой крестьянин Филипп… — снова бормотание, — уволен в разные города для прокормления себя работою… Приметы… — Он хмыкнул. — Лет семнадцати. Нос обыкновенный.

Нос обыкновенный, и на том спасибо. А вот положение… За это уже не спасибо. Я крестьянин помещицы, отпущенный в город на заработки, значит, на оброк. Так вот о какой барыне бормотал ночью Мастер. У вдовы Кутасовой я, выходит, числюсь по статье доходов, где-нибудь между овсом и холстом.

Под конец будочник поскрёб ногтем печать и сунул бумагу мне обратно.

— Годен. Ступай. И к судам не жмись, а то в другой раз на съезжую сведу.

Напоследок он покосился на мою корзину, и вопрос, по какому праву я тут торгую, проступил у него на лице чуть ли не печатными буквами. Дожидаться, пока он его задаст, я не стал и сунул ему в руки свечу.

— В будку, дяденька, на вечер.

Он хмыкнул, спрятал свечу за пазуху и пошёл обратно к съезду.

Бумагу я убрал сам и на этот раз проверил карман дважды. Филькина грамота, смешно, но смеяться не хочется. Если лавку отнимут, платить за меня барыне станет некому, а что делают с оброчным, за которого не платят, догадаться нетрудно.

Остаток свечей ушёл к вечеру, когда солнце съехало за гору и с реки потянуло сырым холодом. Последнюю связку взял тот самый перевозчик, что брал две свечи в полдень. Он сам окликнул меня от лодки.

— Эй, малый! Давай ещё пяток. У соседа свечи текут, глаза ест, а твои ровно горят. Чьи, говоришь?

— Никифора Лукича Мыльникова, — сказал я громко, чтобы слышали и у сходней. — Лавка его в посаде, спросишь, всякий покажет.

Под рёбрами потеплело, и голод на минуту отступил. Хороший товар нашёл того, кто его оценил, и мастера назвали по имени. Ради такого я когда-то и пошёл в эту работу.

Медь в кармане я пересчитал трижды и трижды сбился. Монеты тяжёлые, разного размера, и половину из них я вижу впервые в жизни.

***

В лавку я вернулся в сумерках, еле волоча ноги, и пустую корзину поставил у порога, чтобы Варя видела. Мастер ждал за прилавком при одной свече и, когда я высыпал перед ним медь, уставился на неё, не трогая. Впервые за весь день он почти улыбнулся.

— Это всё свечами? — спросил он.

— Свечами. На пристани брали, кому ночевать на воде. А перевозчик за второй связкой вернулся. Сказал, твои не текут.

Мастер ничего не ответил. Плечи у него распрямились, и он отвернулся к полке поправлять то, что поправлять не требовалось.

Потом протянул руку и накрыл медь ладонью.

— Груне покажу, — сказал он, и голос у него ожил. Он глянул на меня искоса и покачал головой. — Чудной ты стал после горячки, Филька.

Я промолчал. Горячка мне, выходит, на руку. Всё чудное во мне теперь спишут на неё, а там и привыкнут.

Медь эта против полутора сотен серебром смешная, и Мастер понимает это не хуже меня. Только добыл я её за один день из товара, к которому никто не шёл. И завтра добуду больше.

***

Дверь распахнулась, и на пороге встал толстый человек в добротном кафтане. Тело Фильки сжалось само, плечи у меня поползли к ушам и ослабли колени, и всё это случилось раньше, чем голова подсказала имя. А точнее, фамилию.

Жиров. Говорящая же она. Фамилии тут, кажется, дают по ремеслу или по хозяину, а этому, видимо, досталась за брюхо.

Шапку он снимать не торопился, и на образ, перед которым горела лампадка, не перекрестился. Это оскорбление хуже плевка. Так входят в собственный амбар. Лавку он оглядел неторопливо, полку за полкой, задержался взглядом на ладони Мастера поверх меди и улыбнулся. Доброго в этой улыбке нет ни капли.

Да он же Мастера ненавидит. Долг для него дело десятое. Ему нужно, чтобы Мыльников в пыли валялся.

— Слыхал я, Никифор Лукич, торговля у тебя пошла, — сказал Жиров. — Малый твой на пристани твоё имя на всю реку кричит. Не люблю, когда должник шустрить начинает. Пристава я на послезавтра звал, да передумал.

Он посторонился, и за его плечом, на крыльце, блеснули пуговицы мундира.

— Пристав со мной. Лавку твою я забираю нынче же.

Глава 2. Счёт

Спокойствие, только спокойствие. Так говорил один мужчина в самом расцвете сил, с пропеллером на спине, и говорил правильно.

Только тело Фильки боялось за нас обоих. Колени у меня мелко дрожали, а в животе свернулся холодный ком. Чужое тело знает Жирова давно и, похоже, ничего хорошего о нём не помнит.

Что-то тут не то. Не настолько же тёмные времена, чтоб ростовщик мог явиться за долгом, когда ему вздумается. На то в бумаге и пишут срок, чтобы до него должник спал сладко, а после уже не спал вовсе. Выходит, либо Мастер срок проворонил, либо Жиров берёт нас на испуг. Пристава он звал на послезавтра, сам только что сказал, и Мастер утром про послезавтра говорил.

Мастер ладони с меди так и не снял, только пальцы на ней сжались.

— Терентий Лукьяныч, побойся Бога. Как же так, на ночь глядя?

— А так, Никифор Лукич, — ласково сказал Жиров. — Бумага моя, и срок в ней я писал. Мне и знать, когда он выходит.

Он полез за пазуху, вынул сложенную бумагу и развернул её перед самым носом Мастера, держа за уголок двумя пальцами. Мастер посмотрел в неё, но, по-моему, не увидел ни строчки.

— Твоя рука, Никифор Лукич? Вот и читай, коли грамотный.

— Вижу, — глухо сказал Мастер.

Я шагнул вбок, за плечо Мастера, и как бы ненароком заглянул через его локоть, искоса. Жиров это заметил и хмыкнул, но бумагу не убрал.

— И дурачок туда же. Гляди, Филька, гляди. Много ты в ней вычитаешь.

Буквы знакомые и чужие разом. Яти торчат посреди слов, у каждого второго на хвосте сидит твёрдый знак, ни к селу ни к городу, а над иными висят закорючки. Вроде наш язык, а вроде иностранный. И всё же кое-что разобрать удаётся.

Вверху стояло «Лѣта 1816 года Іюня 23 дня», а ниже, сквозь частокол ятей, «Нижегородскій мѣщанинъ Никифоръ Лукинъ сынъ Мыльниковъ занялъ… серебромъ сто пятьдесятъ рублей… сроку на три мѣсяца…». Двадцать третье июня и три месяца сверху. А двадцать третье сентября как раз суббота.

Срок не вышел. Жиров явился на два дня раньше, да ещё с приставом, и рассчитывает, что никто в его бумагу не заглянет. Мастер хоть и заглянул, но сейчас, сдаётся мне, родное имя в ней не узнает. А Филька грамоте не обучен, это знает весь посад.

Читать вслух нельзя. Дурачок, который вдруг разбирает яти, напугает всех похлеще пристава, и Мастера первого. Значит, говорить придётся дурачком.

Пристава я разглядел получше. Мундир на нём сидел мешковато, пуговицы потускнели, сапоги до колен были в грязи. На Жирова он поглядывал искоса, с плохо спрятанной досадой. Готов поспорить, его подняли из-за стола. Месить грязь в сумерках ради чужого долга ему хочется мало.

— Ты уж поскорей, Терентий Лукьяныч, — подал он голос, переминаясь в дверях. — Темнеет.

— Успеем, — бросил Жиров, не оборачиваясь. — Опись дело недолгое.

Вот и мой покупатель. Ему тут ничего не нужно, кроме одного. Чтобы всё прошло тихо, и чтобы потом не пришлось ни перед кем отвечать.

Дверь на улицу так и стояла распахнутой. Я набрал воздуха, сколько поместилось в грудь, и заголосил во весь голос, нарочно визгливо, по-дурацки.

— Ваше благородие, да как же это? Слыхали мы, без бумаги от губернского правления да до сроку не положено! Срок-то в субботу, сам Терентий Лукьяныч сказывал!

Голос у Фильки сорвался на последнем слове, и вышло ещё жалобнее, чем я задумывал. На улице кто-то остановился. Скрипнула калитка напротив, за ней другая, и в сумерках у крыльца зашевелились тени. Соседи. В посаде слышно всё, а крик из лавки, у которой стоит пристав, думаю, слышно вдвое лучше.

Можно было бы и губернатора приплести, Быховца, при ком следующим летом ярмарка переедет в Нижний, если память мне верна. Только дурачок из мыловарни губернаторов по фамилиям не знает, потому Быховца пока придержим при себе.

Пристав кашлянул, покосившись на Жирова. Постоять в дверях для острастки, да ещё, не иначе, за угощение, ему не в тягость. Лезть в лавку на ночь глядя, при соседях и до срока, уже пахнет жалобой, а жалобу в губернское правление напишет любой грамотей за пятак. Я почти слышу, как он это прикидывает.

Жиров побагровел, шея над воротом налилась кровью, а пальцы, сцепленные на брюхе, побелели в костяшках. Уйти просто так ему нельзя, это значит отступить перед мальчишкой на глазах у пристава и всей улицы. Остаться он тоже не может, пристав уже смотрит на соседей. Ему нужна дверь, через которую выходят хозяином.

Что ж, дверь я ему сейчас открою. Даже придержу, чего уж там.

Медь всё ещё лежала на прилавке под ладонью Мастера. Я подошёл, потянул её тихонько из-под его пальцев и сгрёб в горсть. Мастер не удержал, и рука его так и осталась лежать на пустых досках.

— Терентий Лукьяныч, батюшка, — залепетал я, кланяясь и протягивая горсть. — Не гневайтесь, Христа ради. Вот, за беспокойство, чтоб вашей милости зря по грязи не ходить. Всё, что есть, берите.

Жиров поглядел на мою горсть и брезгливо поджал губы. Потом медленно, никуда не спеша, взял у меня медь и стал выкладывать её на прилавок по монете, считая вслух. Денежка, копейка, ещё копейка, грош. Соседи у крыльца притихли. Мастер молча глядел, как у него забирают последнее.

Ну вот и попадание. Медь Жирову ни к чему, против полутора сотен серебром она весит меньше грязи на его сапогах. Ему другое нужно. Чтобы Мыльников стоял и смотрел, как его унижают, чтобы соседи смотрели тоже, а дурачок кланялся и лепетал. Это я ему и продал.

— До субботы, так до субботы, — сказал Жиров наконец, ссыпая медь в кошель. — В субботу с утра приду, и ни часом позже. А ты, Никифор Лукич, вели своему дурачку пол подмести. Мне к субботе чистая лавка надобна.

— Выйдет срок, будет и бумага, — буркнул пристав, ни на кого не глядя, и первым сошёл с крыльца в грязь.

Жиров вышел следом, не торопясь. На пороге он обернулся, ещё раз оглядел лавку, полку за полкой, и засмеялся, громко, чтобы слышали соседи. Те расступились перед ним, и смех его я слышал, пока он не свернул за угол.

Образ выдержал, уже хорошо. Для Жирова, уверен, я так и остался перепуганным дурачком, услыхавшим где-то звон про срок. Пускай так и думает. Хотя кто-то ему про пристань уже донёс, так что ухо надо держать востро.

До чего же мерзкий тип. Явиться до срока, на ночь глядя, с приставом, и всё ради того, чтоб Мыльников при всей улице в пыли повалялся.

Мастер так и не сдвинулся с места и разглядывал свою пустую ладонь.

— Всё ведь, Филька, — сказал он глухо. — Тридцать рублей одних процентов во вторник отдал ему, всё, что после пожара наторговал. А это последнее было.

В дверях со двора стояла Груня, прямая, с руками под фартуком. Сколько она слышала, не знаю, но по лицу видно, что достаточно. Она ничего не сказала и ушла обратно в темноту двора.

А я отчаиваться не собираюсь. Мы купили полтора дня, дорого, всей кассой, но купили. До субботнего утра у нас две ночи и пятница между ними. В прошлой жизни мне случалось за одну ночь переписывать всю рекламную кампанию, потому что клиент утром передумал, и ничего, жив остался. По крайней мере, до поры.

***

Жиров ушёл, соседи разошлись, Мастер опустился на табурет и уставился в пол.

— Что ж теперь делать-то, Филька? — спросил он, не поднимая головы.

— Деньги считать, — сказал я.

Он взглянул на меня с таким недоумением, что стало почти смешно. И грустно заодно.

— Да какие деньги?! Вон, Жиров пересчитал да всё и забрал! И в долг теперь никто не даст, он уж позаботится.

Ну да. Оборотные средства и остатки на складе для него звучат китайской грамотой. Мне надо проще, ещё проще.

— Товар считать, Никифор Лукич. Что на полках, что в кладовой, что в бочках, всё до куска. Прямо сейчас.

— На ночь глядя?

— А много ли у нас ночей до субботы?

Он помолчал, потом тяжело поднялся и взял с прилавка свечу. Свечей у нас, по крайней мере, хоть отбавляй, это я уже усвоил.

В кладовой пахло салом и холодной золой. Серое мыло стояло штабелями вдоль стены, бруском к бруску, и Мастер считал его пуды на глаз, проводя ладонью по рядам, а я шёл за ним со свечой. Вышло восемь пудов. В дальнем ларе под рогожей нашлось белое, два пуда, ровными брусками, и Мастер откинул рогожу так бережно, что сразу ясно, товар непростой. В коробах лежали свечи, почти четыре пуда, фитиль к фитилю. Отдельно, в кадке, пуд обрезков и крошки, а в бочках сало, четыре пуда, из них один отборного, почечного.

— Серое почём идёт? — спросил я.

— В лавке по четыре копейки кусок, а который поровнее, по пять. Красильщикам, банщикам пудом отпускал, по два восемьдесят, по три рубля.

— Серебром?

— А то чем же? — удивился он. — На ассигнации вчетверо, это всякий знает. А медью кто как даст, у менялы спроси.

Как же у вас тут всё сложно, в этом девятнадцатом веке… Серебро и бумажки, да ещё медь своим чередом, и всякая торговка на базаре пересчитывает одно в другое в уме и глазом не моргнёт. А я, живая… ну, уже не совсем, но всё же легенда российского и мирового маркетинга, стою со свечкой и хлопаю глазами, как двоечник у доски.

— А белое?

— Белое с лета лежит. — Мастер махнул рукой. — Под хороший заказ берёг. В слободе его не берут, дорого. Восемь копеек кусок, кто ж тут восемь копеек за мыло отдаст?

А может, кто-то отдаст, и не восемь. Только живёт этот кто-то не в слободе, и с товаром придётся поработать. Но это потом.

— Свечи?

— Пучок по гривеннику, коли целиком берут. Поштучно полторы копейки.

— А сало почём брал?

— По два с полтиной пуд. Почечное по три.

Он закрыл ларь, выпрямился, и тут я впервые за вечер услышал в его голосе что-то живое.

— А мыло моё, Филька, знаешь, какое? Я варку на язык пробую. Щиплет язык, значит, щёлочи много, ещё варить. Пока щипать не перестанет, с котла не сниму. Оттого моё мыло и рук не ест, и краски на холстах не портит. Красильщики сказывали.

Запоминаю слово в слово.

Мы вернулись в лавку, я прихватил из мастерской уголёк, примостился у края прилавка, где доска была почище, и начал писать столбиком, по старой привычке, пока не сообразил, что выводит моя рука. «Сер. 8 п.» Буквы, да ещё моим почерком, круглым и торопливым, из двадцать первого века.

Мастер вдруг обнаружился у меня за плечом.

— Ты что это, Филька… Буквы выводишь?

Да чтоб меня…

— Палочки это, Никифор Лукич, — сказал я и быстро провёл под строчкой рядок чёрточек. — Для счёта. Чтоб не сбиться.

Мастер долго смотрел на доску. И ничего не сказал.

Плохо дело. Горячкой перемену объяснить можно, только грамоте горячка не учит, а уж почерку, каким в тысяча восемьсот шестнадцатом году никто не пишет, и подавно. Ладно. Если палочки не прокатят, скажу, что подсмотрел буквы в Жировой бумаге и решил за умного сойти.

Итак. Серое по лавочной цене тянет рублей на тридцать, белое на пятнадцать, свечи рублей на восемнадцать. Шестьдесят с хвостиком, если продавать по куску и по свечке, и при нынешней торговле мы распродадимся к Пасхе, а то и к Троице. Оптом, если прикинуть на глаз, выйдет рублей под пятьдесят. Сала в бочках рублей на десять. Даже если я продам всё до последнего обмылка, до полутораста нам не дотянуть. А чтобы сварить и продать новое, нужны оборотные, хоть какие-нибудь, хоть рубль.

— Кто у тебя вернейший покупатель был? — спросил я. — Кто больше всех брал?

— Кубовщиков, Пахом Кузьмич, — ответил Мастер, не задумываясь. — Красильщик. Сколько лет по пуду, по два каждый месяц брал. И соседи его за ним.

— А нынче что берёт?

— Почём мне знать? — Мастер развёл руками. — Не заходит. Поди да спроси.

Вот и весь анализ рынка. Покупатель ушёл, а куда и почему, хозяин не знает и спросить не догадался. Ну что ж, значит, спрошу я. Завтра, первым делом.

— Никифор Лукич, а не осталось ли у тебя одёжи почище? Смолоду, может, кафтан какой?

— Осталось, в сундуке лежит. — Он прищурился. — А тебе на что?

— Завтра надеть. К почтенным людям в моих лохмотьях идти совестно.

Мастер оглядел меня с головы до разбитых лаптей и хмыкнул.

— Не на твоё плечо, Филька. Я и в твои годы пошире был.

— Ничего, подвернём. И обмылок ещё дай, самый паршивенький. Отмыться хочу.

— Обмылок дам. — Мастер фыркнул в бороду. — Этого добра у меня цельный пуд.

Со двора опять показалась Груня.

— Ужинать идите, — сказала она сухо. — Простынет.

Ужинали в избе, у печи. Раз за стол в доме пускают, Филька тут всё-таки свой. Щи были пустые, мяса в доме не водилось, похоже, с самого пожара, зато горячие, и я хлебал их так, что Варя косилась и прятала улыбку в ложку. Груня ела молча и на мужа не смотрела. Мастер тоже молчал. После ужина руки мои сами взялись за вёдра, Филька, видно, таскал воду в кадку каждый вечер. А потом меня ждал соломенный тюфяк, и после такого дня краше перины не было бы и в моём веке. Глаза закрылись сами.

***

Проснулся я затемно, под крики петухов. За стеной уже шла работа, Мастер встал раньше меня и взялся топить печь под котлом. Затевает, похоже, варку на остаток сырья.

Завтракали в избе, и Варя поставила передо мной кружку с квасом и ломоть хлеба и подвинула миску каши.

— Молока не жди, — сказала она. — Нынче пятница.

— Помню, — ответил я.

Варя прищурилась, видно, не поверила, что Филька что-то помнит, но спорить не стала. Каша оказалась на воде и пресная, а квас такой кислый, что сводит рот. Диетологи моего века за такой завтрак брали бы с клиентов отдельные деньги и называли бы его очищением организма. Я съел всё и вымакал миску хлебом.

Потом взял у Мастера обмылок, вышел в сени и вычерпал ковшом из кадки воды в лохань. Вода за ночь выстыла так, что первая же пригоршня ударила в лицо, у меня перехватило дыхание и застучали зубы. Обмылок был серый, с налипшей крошкой, и в ледяной воде пенился неохотно, но мне и того хватило. Я тёр лицо, шею, руки до локтей, потом сунул голову в лохань и мылил её, пока не защипало расчёсы на макушке. Мыло щипало глаза, я жмурился и тёр дальше. Гости на голове, если они и были, обиделись и притихли. Хоть так.

Когда я вытерся рубахой и выпрямился, кожа у меня горела, уши ломило от холода, а на душе всё равно похорошело. Чистый, свежий, и сил поприбавилось. Здоровье, видно, возвращается потихоньку. Сразу человеком себя чувствую.

Одевался я в лавке, у окна, куда Мастер и вынес мне кафтан. Тёмно-синий, суконный, с потёртыми петлями, и пахнет полынью. Её, я откуда-то знаю, кладут в сундуки от моли. Кафтан оказался велик в плечах на добрую ладонь, рукава доставали мне до кончиков пальцев. Я подвернул их дважды, затянул кушак потуже и оглядел себя в мутное оконное стекло. Чучело. Но чучело чистое, почтенное, с таким хоть беседу вести не зазорно.

— Куда это ты прихорашиваешься? — спросила Груня с крыльца. В руке у неё был подойник, и молоко в нём явно предназначалось не нам.

— Вчера деньги посчитали, нынче пойду добывать, — сказал я и улыбнулся.

Груня оглядела меня с ног до головы, задержалась на подвёрнутых рукавах и поджала губы.

— Гляди, чтоб тебя самого не посчитали, да не добыли, — сказала она и ушла в избу.

Не верит. Чужой кафтан дурачку веры не прибавляет. Только в лохмотьях к почтенному красильщику идти нельзя, на порог не пустит. Встречают по одёжке, этого здесь пока никто не отменял.

— Никифор Лукич, напиши мне ещё записку, — попросил я. — Что я от тебя послан. Чтоб не думали, что я сам по себе шатаюсь.

Мастер покачал головой, но достал из-под прилавка перо и чернильницу, выдрал клочок обёрточной бумаги и вывел, шевеля губами, одну строку. «Сей Филиппъ отъ меня посланъ, и слову его вѣрить. Мѣщанинъ Никифоръ Мыльниковъ». Подул на бумагу, сложил вдвое и отдал мне. Я сунул записку в карман, рядом с видом, и на всякий случай прихлопнул ладонью.

Дорогу мне объяснила Варя, пока чистила у ворот ведро. Вдоль берега, мимо церкви, а там оврагом вверх, вдоль ручья, туда, где полотна на жердях сохнут. Не промахнёшься.

Город просыпался неохотно. На лужах за ночь схватился первый ледок, и он хрустел у меня под лаптями, а лапти, увы, пропускали воду сразу за ним. Из труб над крышами тянуло дымом, мимо проскрипел водовоз со своей бочкой, плеская на поворотах. Бабы с бельём в корзинах шли к реке, переговаривались и косились на мой кафтан. Где-то наверху, на горе, звонили, и звон этот лился вниз по склону, через крыши, прямо к воде. Красиво, что и говорить. Хотя будь у меня выбор, я бы предпочёл красоту в сапогах.

***

Причину отвала клиентов я увидел раньше, чем добрался до красильщиков, а учуял ещё раньше. Мыловарня, запах уже знакомый. Дорога только свернула в овраг, к ручью, когда в нос мне ударило тухлым салом, до рези в глазах. Изба торчала на углу, свежая, из жёлтого, ещё не потемневшего тёса, с дымом из трубы и кривым крыльцом. Память Фильки этой избы не знает, хотя здесь он, судя по всему, ходил не раз.

Значит, вот куда утекли покупатели. Стоит прямо на пути к красильням, вдвое ближе Мастеровой лавки, а мыло, что ни говори, товар тяжёлый, пудами его не наносишься. Да ещё в гору, это мне и Филькины плечи подтвердят. Проблема, выходит, логистическая.

Двор Кубовщикова я нашёл легко. Над забором на длинных жердях сохли полотна, синие разных оттенков, от бледного до густого, почти чёрного, и под ветром шевелились нехотя. Посреди двора темнела кадь с краской, от неё тянуло кислым, а рядом, засучив рукава, возился сам хозяин. Руки у него были синие по самые локти, а пальцы в глубоких трещинах.

Кубовщиков выпрямился, вытер руки о фартук и уставился на меня.

— Никак мыльниковский малый? — Он прищурился. — А одёжа откуда?

— Хозяин дал поносить, Пахом Кузьмич, — ответил я и поклонился. — Чтоб почтенных людей своим видом не позорить.

Он хмыкнул, но я заметил, как у него чуть расправились плечи. Почтенным он себя, конечно, и так считал, а услышать это от мальчишки, да ещё сказанное между делом, всякому приятно.

— Ну, коли так, чего пришёл?

— Никифор Лукич велел спросить, отчего вы к нам ходить перестали. Может, обидели чем?

Кубовщиков почесал синим пальцем бороду.

— Обидеть не обидели. Новую мыловарню видал на углу? Вот туда и хожу. Вдвое ближе, а цена та же.

— А мыло у них какое?

— Мыло как мыло, — он пожал плечами. — Мылит. Отстирать им можно.

Хаять чужое мыло не буду ни словом. Скажи я, что он купил плохое мыло, Кубовщиков услышит одно, что он дурак. А дураком себя перед мальчишкой в чужом кафтане никто выставить не захочет.

— А полотно после него ровно краску берёт? — спросил я.

— Ровно, — сказал Кубовщиков и тут же замялся.

— И пятен на прошлой неделе не было?

На это он ответил не сразу. Вижу, заронил я в твою душу червячка сомнения, господин красильщик.

— Не было, — ответил он нехотя.

Может, и не было, да никто ж не гарантирует, что не будет.

— Хорошо, раз так, — согласился я. — А ежели дорогой заказ всё же пятнами пойдёт, купеческий, с кого спрос будет?

Дожимаем.

Тут он задумался всерьёз. Я молчал и ждал. Своему выводу покупатель верит крепче, чем моему, это я усвоил ещё на рынках, и мешать ему додумывать я не собирался.

— У Лукича за двадцать лет полотно ни разу не портилось, — сказал наконец Кубовщиков. — Это я тебе прямо скажу. А то новое мыло… Кто ж его знает. Не проверено.

Вот он и нашёл, где у него болит. Сам нашёл, я только дорожку показал.

— Никифор Лукич варку на язык пробует, — сказал я. — Пока язык щиплет, с котла не снимает. Оттого и лишней щёлочи в его мыле нет, и полотно не портится, и руки не ест.

Кубовщиков машинально глянул на свои пальцы, но ничего не ответил. Значит, ест руки, или боится, что начнёт.

— И вот что ещё хозяин велел передать, — продолжил я. — Испортит его мыло полотно, так он за полотно заплатит.

Красильщик как-то странно на меня покосился. Слова «гарантия» он в жизни не слыхал, а чтоб мыловар за чужое полотно платил, и подавно.

— Это как так, заплатит?

— Так и заплатит. Своей монетой. Он в своём мыле уверен.

Мастер ничего такого мне, разумеется, не велел. Только я видел вчера, как он откидывал рогожу с белого мыла, и знаю, что за своё мыло он поручится головой. Для слободы обещание редкое. Здесь купец за проданное отвечает разве что честным словом, да и его можно оспорить.

— А носить-то всё одно далеко, — сказал Кубовщиков, но уже тише.

— А носить и не надо. Сами привезём.

— Сколько сверху попросите?

— Нисколько.

К гарантии добавляем бесплатную доставку. С неё можно было и начать и ею же закрыть сделку. Только хотелось, чтобы он вернулся к нам за мыло, а не за даровую телегу.

Дальше пошло туго. Кубовщиков торговался всерьёз, по-купечески, с прибаутками и вздохами, и понемногу до меня доходит, что он вовсе не прочь вернуться, только уступить мальчишке сразу ему гордость не позволяет. Он кликнул соседей через забор, и подошли двое. Один, рябой, выслушал, поковырял ногтем в зубах и сказал, что подумает, и ушёл, не прощаясь. Второй, помоложе, с такими же синими руками, остался и слушал внимательно.

— Два восемьдесят, как прежде, — сказал я.

— Два шестьдесят, — тут же отозвался Кубовщиков. — Сосед твой на углу, коли поторговаться, и по два шестьдесят отдаст.

— Может, и отдаст. Только привезёт ли? И за полотно ответит ли?

Кубовщиков крякнул и поскрёб в затылке.

— А коли вдвоём разом возьмёте, уступим, — сказал я. — По гривеннику с пуда. Два семьдесят серебром. Возьмёте разом, и до Рождества про мыло думать не надо.

— Сколько ж брать-то? — спросил молодой.

— Двенадцать пудов на двоих. Шесть нынче же со склада, шесть через несколько дней, из новой варки. За первые шесть заплатите, как привезём. За вторые половину вперёд, задатком. Чтоб цена за вами осталась, и Мастер варил под вас.

Молодой посчитал, загибая пальцы по одному, и кивнул хозяину. Кубовщиков подумал, посопел и тоже кивнул, а я перевёл дух.

Я протянул руку, а для верности и записку. Кубовщиков повертел бумагу, разглядывая её вверх ногами, и отдал обратно.

— Я, малый, грамоте не учен. И с тобой по рукам бить не стану, — сказал он беззлобно. — Ты, не в обиду, Мыльникову не сын и не приказчик. Пусть хозяин придёт.

Кафтан кафтаном, записка запиской, а слово крепостного мальчишки здесь ничего не стоит. Я поклонился и побежал.

Бежать в этом теле оказалось отдельным удовольствием. Через полсотни шагов в груди у меня засвистело, через сотню закололо в боку, и дальше пришлось идти шагом, хоть дорога и вела под гору, и я пыхтел, как загнанная лошадь. Кафтан хлопал полами по коленям, лапти хлюпали. Под гору, оказывается, тоже надо уметь бегать.

Мастер нашёлся у котла, когда я ввалился в мастерскую, привалился к косяку и минуту не мог вымолвить ни слова.

— Кубовщиков… — выдохнул я наконец. — С соседом. Двенадцать пудов покупают, ждут тебя по рукам бить.

Мастер так и выпрямился с веслом в руках, уставившись на меня. Потом он кликнул Груню постоять у варки и стал развязывать фартук.

Через полчаса у ворот Мастер остановил ломового извозчика и сговорился с ним о телеге. Шесть пудов серого погрузили в два приёма. По дороге я рассказал Мастеру про цену, про уступку и про то, что везём даром. Про ручательство я пока промолчал. Пусть услышит его при соседях. При людях Мастер от своего мыла не отступится, это я знаю наверняка. Во дворе Кубовщикова нас уже ждали оба покупателя и ещё трое соседей, пришедших поглазеть. Кубовщиков первым делом спросил про ручательство, и на слове «заплатит» Мастер вздрогнул и обернулся ко мне.

— Испортит моё мыло полотно? — переспросил он громко, и соседи повернули головы. Потом он выпрямился, и голос его вдруг обрёл такую силу, с какой он, наверное, говорил в лучшие свои годы. — Не испортит. А испортит, так заплачу. Моё слово.

И ударил с Кубовщиковым по рукам, при всех. Звонко, по-хозяйски.

Расплатились тут же, шесть пудов по два семьдесят, шестнадцать рублей двадцать копеек, да задаток за вторую партию, восемь рублей десять копеек. Часть серебром, часть синими бумажками, а сверху медь. Я топтался рядом, переводил в уме бумажки в серебро и снова путался в этих курсах одного и того же рубля к самому себе. Вот рубль, вот копейка, чего проще? Нет, надо накрутить.

Двадцать четыре рубля с лишком, это я досчитал. Первые деньги, которых Жиров не видал. Возчику Мастер заплатил из них же, и за вторую ходку заплатит, уступка с доставкой съели изрядную долю наценки — рубль с полтиной с обеих партий будет, если на серебро. Зато вернулся покупатель, и не один. Сало на полный котёл и вторая партия.

Деньги, разумеется, у Мастера. Мальчишке их никто бы и не дал, да мне и не надо. Серого у нас осталось два пуда, полки в лавке не голые, и хорошо.

Обратно ехали на пустой телеге. Мастер сидел рядом с возчиком, вынимал из-за пазухи бумажки, разглаживал их на колене и пересчитывал. Потом убирал и снова вынимал. Про то, что завтра с утра придёт Жиров, он, кажется, забыл.

На полпути он убрал бумажки в последний раз и заговорил, не глядя на меня.

— Ручательство-то ты за меня дал, Филька. Впредь спрашивай.

Я кивнул. Справедливо. Слово тут дорого стоит, и раздавать чужое слово я права не имел, даже если оно верное.

А Жиров заберёт и бумажки, и лавку. Нет. Не заберёт, костьми лягу. Нужно только время и новые покупатели, потому что красильщики теперь до Рождества с мылом, а чистой прибыли со всей сделки восемь рублей да гривенник.

***

У лавки собралась интересная компания, и отнюдь не покупательского толка, полагаю.

На крыльце, развалившись, сидели трое парней. В дверях за ними стояла Груня, сложив руки под фартуком, с лицом холоднее камня. Телега остановилась, Мастер слез, а я так и остался сидеть, потому как тело моё вдруг перестало слушаться.

Средний был худой и жилистый, лет двадцати, в картузе, сбитом на затылок. Глаза у него быстрые и светлые, а улыбка ничего хорошего не обещает. Видал я таких ещё в детстве, во дворе. У них за глазами сидит если не ум, то хитрость, и драки они не боятся. Двое по бокам, братья, судя по одинаковым скулам, помоложе и пошире, и оба смотрели на меня.

Сенька Коршун. Имя всплыло само, а за ним карты на перевёрнутой бочке и сивушный дух. Следом пришёл и мой, Филькин, голос, который раз за разом говорил «ставлю». Этот голос и проиграл три целковых. У Фильки их отродясь не водилось.

Ну, Филька, удружил.

— Здорово живёшь, Никифор Лукич! — весело сказал Сенька, поднимаясь. Сказал громко, на всю улицу, и в окнах напротив тут же шевельнулись занавески. — А Филька-то твой мне три целковых проиграл. Не знал? Так знай. Мне не жалко, пускай хоть весь посад знает.

Мастер так и остановился посреди улицы. Груня в дверях не шелохнулась, только губы поджала ещё сильнее.

Сенька вынул из-за пазухи бумагу, сложенную вчетверо, развернул и поднял над головой, чтобы видели все. Внизу, под корявыми строчками, чернел крестик. Кто из Сенькиных дружков писал эту бумагу, не знаю, но крестик Филькин, это рука вспомнила раньше головы.

Филькина грамота, самая настоящая. Вчера на пристани мне было не до смеха. Нынче и подавно.

Мастер медленно поднёс руку к груди, туда, где за пазухой лежали деньги красильщиков. Двадцать четыре рубля почти ровно, что остались после возчика, наши, кровные. На них вторая варка и прибыль в закрытие долга. Груня посмотрела на мужа, Мастер на неё, и думали, наверное, об одном и том же. Отдать ли их за дурака Фильку.

Сенька заметил этот жест, и улыбка у него стала шире.

— Срок тебе до воскресенья, Филька, — сказал он, глядя мимо Мастера прямо на меня. — Не принесёшь, продам твою грамотку Жирову. Он, слыхал, такие скупает.

Глава 3. Залог

Сенька уходить не торопился. Грамотку он держал над головой, пока не убедился, что разглядели и ближние окна, и дальние, потом сложил её и сунул за пазуху, а сам поднялся на верхнюю ступеньку, чтоб его видели и с того края улицы. Мне он улыбался по-приятельски, а говорил для всей улицы.

— Ты, Филька, не прячься за хозяина, — сказал он громко. — Ставил ты лихо, я помню. «Ставлю», говорит, «ставлю», а в кармане вошь на аркане. Ну, так и отвечай теперь лихо.

Братья заржали. Через дорогу кто-то хихикнул в кулак, и я услышал, как стукнула о подоконник чья-то прялка.

Бьёт Сенька аккуратно, по мне одному. Мастера он не трогает, над ним смеяться себе дороже выйдет. А вот Фильку можно. Улице надо запомнить, что Коршуну долг не отдать нельзя, и запомнить с картинкой. Наружная реклама, выходит, и висит она на моей роже. Бесплатно для рекламодателя, разумеется.

Только чем она так страшна, эта грамотка? Карты тут, сколько я понимаю, под запретом, и в суд Сенька с ней не пойдёт, его же первого и спросят, где играли. Зато Жирову бумажка пригодится. Жиров снесёт её барыне Кутасовой и скажет со вздохом, что крестьянин ваш, сударыня, в карты играет, а Мыльников, у кого он живёт, недоглядел. Такая цена выйдет мне куда дороже трёх целковых.

Мастер стоял посреди улицы с ладонью у груди, и я видел, как пальцы его комкают сукно там, где за пазухой лежали бумажки красильщиков. Потом он медленно опустил руку, выпрямился, и голос у него окреп с первого же слова.

— Будет, Семён. Не ори на весь посад, — сказал он. — Получишь ты свои деньги.

— Никифор, — шикнула из дверей Груня.

— А ты молчи, мать. — Мастер даже не обернулся. — Не было б у нас этих денег, кабы не Филька. Красильщики так и брали бы у того, на углу. Он их сам вернул, своими ногами и умишком, а себе ни копейки не попросил. Да и наш он, хоть и недалёк. Как за него не уплатить?

На этих словах Сенька скосил на меня глаза, и лицо у него на миг стало другим. Не ждал он, что с дурачка выйдет толк. Но тут же спохватился, и вернулось прежнее рабочее лицо лицедея, который играет на публику.

— Вот и правильно, Никифор Лукич! — весело поддержал его Сенька. — Он ведь за тебя и проигрался, дурень. Сел со мной и говорит, мне, Сенька, хозяина выручить надо. Долг его на картах отыграть хотел! Ну, я и выручил по-свойски.

Мастер переменился в лице, переменилась и Груня.

Фальшивого смеха я за двадцать лет в рекламе наслушался, узнаю с первой ноты. Скалится Сенька на публику, а говорит разом и Мастеру, и Груне. Мастеру на совесть давит, Груне намекает, что Филька хоть и дурак, да хозяйский, для Лукича старался. Хитро. С Лукича деньги тряхнуть, а Фильку заодно выгородить, и всё одной фразой.

Э, нет, Сенька, не тебе меня обмануть. На вид ты, может, и паршивец, да нет в тебе душевной гнили. Оттого и дорожка, что ты себе выбрал, будет короткой и кончится печально. Если только кому-нибудь не вздумается тебя оттуда вытянуть.

Грамотку он всё равно продаст, не в том он положении, чтоб носом крутить и долги прощать. Но не со зла.

Мастер полез за пазуху, а я соскочил с телеги. Ноги Филькины были ватные и слушались через раз, но до Мастера донесли, и я встал между ним и Сенькой.

— Долг мой, — сказал я. — Никифор Лукич тут ни при чём.

Мастер уставился на меня, и борода у него задрожала.

— Да как же ты его отдавать будешь, голова садовая? — Он повысил голос. — С каких денег?

Так же, как и твой, Мастер. Умом. Мне за Филькины грехи не стыдно, не я их совершал. Да только долг шёл к телу в комплекте, а свои долги я отдаю сам. Иначе выйдет унижение худшего толка, перед самим собой.

— Во-во, Филька, — подхватил Сенька. — Как отдавать будешь? И с чего бы мне тебе верить? Ты мне один раз уже сказал «отдам».

Вздохнув, я полез в карман кафтана. Там, рядом с запиской Мастера «и слову его вѣрить», лежал мой вид, сложенный вчетверо. Слова Сеньке мало, ему подавай заклад.

Им-то и стал мой единственный документ.

— Сдурел?! — ахнула Груня. — Как же ты без пашпорта по городу ходить будешь?

— Филька, убери. — Мастер шагнул ко мне.

Сенька взял у меня бумагу осторожно, двумя пальцами, развернул, посмотрел на печать и тихо присвистнул.

— Вот это бумажка, — сказал он почти уважительно. — Ты ж без неё мимо будочника и шагу не ступишь, Филька. Первый же на съезжую сведёт.

Читать Сенька не обучен, ему хватило печати. А грамотный дружок, что писал Филькину расписку, прочтёт и приметы. В приметах у меня «нос обыкновенный», и прочие того не точнее, то есть ни о ком. Такую бумагу с руками оторвёт любой беглый парень семнадцати лет, а их по Волге ходит немало. Так что Жиров у Сеньки не единственный покупатель. Залог настоящий.

— А ты и с бумагой мимо будочников не ходишь, — сказал я. — А жив до сих пор.

Сенька уставился на меня, моргнул и расхохотался, запрокинув голову так, что с него чуть картуз не слетел. Братья вторили ему. Вот теперь от души.

Шутка лёгкая, Сеньку перед братьями не роняет, зато страха в ней нет, и на улице это уважают. Таких, как Сенька, я в своём дворе знал с пелёнок, и разговаривать с ними, кажется, не разучился.

— Ладно, Филька, — Сенька убрал вид за пазуху, к грамотке, и похлопал по груди ладонью. — Бумажки обе у меня полежат. Срок тебе до Покрова. Принесёшь три целковых к Покрову, получишь обе. Не принесёшь, грамотка уйдёт Жирову, а пашпорт тому, кто больше даст.

До Покрова девять дней. Щедро, для Сеньки так и вовсе по-царски.

Он сошёл с крыльца мимо меня, сунул руки в карманы и двинулся вниз по улице, насвистывая, и братья потянулись за ним. Возчик, до того так и гревший уши за моей спиной, тронул лошадь. Ему теперь было что рассказать по всему посаду. Занавески в окнах напротив одна за другой опустились, представление кончилось.

— Как же ты так, Филька, — Мастер опустил голову. — За мой-то долг…

— Дурак и есть, — проворчала Груня. Да вышло не так презрительно, как ей, вероятно, хотелось.

Минута вышла неловкая, но, к счастью, у меня нашлась причина из неё выкрутиться. Я и припустил по улице, пока меня не успели остановить.

— Куда собрался? — строго спросила Груня.

— Дела у меня, — ответил я.

— Да какие дела? — растерялся Мастер. — А обед?

— После! Всё после! — крикнул я, удаляясь.

***

Жиров придёт с утра, и сказать ему мне нечего. Он-то про долг Мастера знает всё, до копейки и до дня. А вот что лежит у самого Жирова и что у него болит, никто и не спрашивал. Покупатель он гадкий, но всё же покупатель, и продать ему надо. Главная его боль известна, Мыльников в пыли, да только одной её мало. Рекламщик, что ставит всё на один угол подхода, не стоит своего веса в гнилой соломе.

Улица вела под гору, к воде. Полосатую будку у съезда я увидел издалека, как и знакомую грузную фигуру с алебардой на плече рядом с ней. Знакомство с будочником у меня есть, одна свеча «в будку на вечер», только проверять сию невероятную дружбу на крепость лишний раз не хотелось.

Это и есть цена принципа. Бумаги нет, значит, я беглый, и десять раз пронесёт, зато на одиннадцатый сведут на съезжую.

Я свернул в проулок меж заборами и задами огородов спустился к воде.

***

А вот и Нижний базар при реке. Вдоль берега тянулись лабазы, тёмные, с низкими дверями, покачивались две баржи у причала, и грузчики носили по сходням кули, спины гнув так, что виднелись лишь мешок да две ноги. Где лабаз Жирова, я спросил у мальчишки-лоточника. Тот показал мне крайний, с железной полосой поперёк двери. Я потянулся было за копейкой, да в кармане пусто.

Дверь, разумеется, была заперта на висячий замок. У стены на чурбаке сидел сторож, старик в армяке, и строгал ножом палочку. Я подошёл поближе и потянул носом.

Из-под двери тянуло кисло-прелым духом, сырым сеном пополам с уксусом.

— Чего нюхаешь? — спросил сторож, не поднимая головы.

— Понять пытаюсь, дедушка, чем пахнет так.

— Табаком пахнет, — буркнул дед.

— Хорошим, видать?

— Был хороший. — Он сплюнул под ноги. — Турецкий. Сорок пудов! Хозяин за долги взял у одного, ещё в августе. А тот, видно, сушить не умел или в трюме подмочил. Лежит теперь, преет. Табачники приходили, понюхали и нос воротят. Хозяин из-за того на всех лается, и на меня тоже, а я-то при чём?

Сорок пудов задохшегося турецкого, и Жиров не знает, куда его деть. Вот и боль, я её, можно сказать, учуял. Деньги, отданные в долг, вернулись к нему неликвидным товаром. Жиров привык, что деньги работают в рост, а этот табак лежит и преет, и каждый день он на нём теряет.

Ничего, продадим. Про табак я знаю немало, спасибо увлечению историей торговли, на нём казны богатели и колонии держались. Турецкий лист и на Волге в цене, его набивают в трубки люди с достатком. И задохся он, судя по запаху, не насмерть. Пропарить, сдобрить, просушить, и лист оживёт.

Щепоть на образец сторож, может, и дал бы по доброте, только узнай Жиров, отвечать придётся старику, а подставлять его мне не по душе.

Кому б его продать… Табачники тут первейший сегмент покупателей, да только они его уже нюхали и отказались, а от такой партии просто так не отказываются. Значит, держит их что-то кроме запаха.

Ладно, кто у нас покупатель вторичный? Кто возьмёт оптом и много за раз? Купец. А их на пристани хоть отбавляй.

Так и пошёл я вдоль берега, греючи уши и во все глаза по сторонам глядючи. Приказчик бегает и кричит, а хозяин ходит медленно, руки за спиной, и нет-нет да поглядит на воду. Глядел на воду и я, на осадку судов. Расшивы под зерном сидели низко, чуть не по самый борт. А баржа у последней сходни торчала из воды выше соседок, и товара на берегу возле неё на глаз не хватило бы и на половину трюма. Где-то рядом ходит человек с бедой.

Из прибрежного трактира неслась жалоба, длинная, с расстановкой, голосом хозяйским, привыкшим, чтобы его слушали. Я встал у крыльца.

— …сколько лет у него брал! Кожи богородские, баржу под завязку! А нынче что? Прогорел после Макарьева, из кабака не вылазит. А у меня полбаржи пустые, хоть ветер вози! Домой порожняком идти, так лучше и вовсе не ходить. Деньги-то не вертятся!

Купец, и к гадалке не ходи. Беда его как на ладони, и недогруженная баржа, сдаётся мне, его.

Батюшки, да это ж готовый клиент! И как раз по профилю Мастера, мыло ведь тоже груз, да только не до того сейчас.

В трактире было душно, и дух стоял такой, что аппетита не прибавлял даже мне, при пустом-то с самого завтрака животе. Под стать оказались и лица за столами, кислее постных щей, которые там хлебали.

Купец сидел у окна, над чайником, напротив другого купца. Годами за пятьдесят, кряжистый, борода лопатой, кафтан доброго сукна, а локоть протёрт, значит, деньги водятся, но лишнего он не тратит. Водки на столе нет, горе не заливает, а пальцами по столу барабанит оттого, что ждать не любит. С таким говорить надо по делу и кратко.

Подойдя, я поклонился.

— Не надобно ли табаку, ваше степенство? Оптом.

Купец перестал барабанить и прищурился.

— Ты что, подслушивал?

Вопрос не к добру, тем более что так оно и есть. Ничего, выкручусь.

— Голос у вас сильный, ваше степенство. Поневоле через гомон пробивается.

Он хмыкнул. Видно, оценил характеристику.

— Что за табак?

— Турецкий лист. Сорок пудов, в лабазе на берегу. Лежалый, сказать по совести, подпрел малость. Только поправить его можно, и выйдет недорого.

— Лежалый, — повторил купец. — А где товар-то? Посмотреть надобно.

— Пока нету. К завтрему, даст Бог, будет.

Вру я ему разве? Ни словом. Будет, если завтра я с Жировым сговорюсь.

— Ну, как будет, так и приходи. — Купец раздосадованно махнул рукой и снова взялся за чашку. Собеседник его только усмехнулся в бороду.

Отлично. Не будь ему интересно, не звал бы приходить. Заявка есть, и горячая. Только телефонов в этом веке не завезли, и уйди я сейчас, завтра мне его по всему Нижнему не сыскать.

— А где вас найти, ваше степенство?

— Баржа у последней сходни, — бросил купец. — Спросишь хозяина.

Угадал, значит.

***

Из трактира я вышел довольный. Не отвалился б он только до завтра, купец тоже на месте сидеть не станет, будет искать, чем заполнить баржу.

Табачный ряд стоял тут же, на базаре. В первой лавке хозяин, рыжий, с серьгой в ухе, выслушал меня до половины.

— Турецкий, сорок пудов? Это у Жирова, что ли? Жировского не купим!

Во второй лавке старик, попыхивая трубкой, ответил мне теми же словами, только ещё и засмеялся. То же и в третьей лавке, и в четвёртой… Разнился разве что тон, а тон о многом скажет.

Чей лабаз, я не говорил ни в одной лавке, а знали все. И отвечали чуть ли не слово в слово, и цены ни один не спросил. А ведь спасти такой лист им раз плюнуть, как и цену сбить за состояние товара.

Сговорились, значит, и ждут, пока Жиров отдаст им лист за бесценок. Ладно, табачников пока в минус. Подогреем их интерес, чтоб аж дым пошёл.

На обратном пути у меховой лавки хозяин вытряхивал на жерди шубу и выбирал что-то из меха ногтем, моль, ей перед зимой самое время. А ведь капля никотина, говорят, и лошадь убьёт, а моль тем более. Вот я и предложил ему лежалого, со дна тюков. Курить его уже не годится, зато отдадут дёшево. Меховщик и сам пожаловался, что за простой мужицкий табак нынче дерут втридорога, приходится полынью перебиваться.

— Подумаю, — ответил он. — Тем более раз товара пока нет.

Итого за пару часов у меня купец с пустым местом на барже, меховщик, который любит подумать, и сговор табачников, где один, по тону слышно, колеблется. А сговор рвётся по слабому звену. Товар, под который уже есть покупатели, Жирову продать легче.

***

Мастер, разумеется, стоял у котла, варка в разгаре. Котёл дышал паром. К понедельнику нам нужно шесть пудов, на складе два, вот он и варит на всё сало, что было, да ещё докупил, чтоб котёл вышел полный.

На столе в избе меня дожидался обед, давно остывший. Щи на одной капусте да каша, пятница же. Груня молча подвинула мне миску и села у печи с прялкой, спиной ко мне. Холодные щи я съел до дна, а следом и кашу.

Доев, я пошёл в мастерскую и встал так, чтобы Мастер меня видел.

— Никифор Лукич, у меня до тебя просьба. Даже не одна.

Он покосился на меня из-за пара.

— Ну?

— Двугривенный мне нужен да мёду ложку. И сам ты нужен, нынче ночью, у печи.

Мастер перестал мешать. Хорошо, что я спросил первым, до всяких затей. Урок мне нынче на телеге дали недешёвый, и повторять его незачем.

— Это на что ж?

— У Жирова в лабазе на Нижнем базаре сорок пудов турецкого табаку задохлось. Лежит, преет, а покупателя нет. Покупателя я найду, если Жиров отсрочку даст, только на спасённый табак искать легче, и купят дороже.

— Филька, ты при мыловарне уж сколько живёшь, а ни мыла сварить, ни свечи сделать не умеешь. Откуда знать тебе, что с табаком делать?

Да что ж ты, дорогой мой друг, вопросы такие неудобные задаёшь… Благо, хоть ожидаемые.

— На пристани как-то слышал, купец хвастался, что способ такой знает. Я и запомнил…

— Не знаю. — Мастер положил весло на край котла и вытер лицо рукавом. — Нам ли в табачное дело лезть? Табачники заклюют. У них ряды, свои люди, они нашего брата к своему ремеслу на версту не подпустят.

— А мы табаком торговать и не будем. Нам бы только Жирова задобрить да покупателя, — сказал я. — А для того проба нужна.

Мастер помолчал, разглядывая дверь в лавку, где вчера стоял Жиров с приставом. Прикидывает. Утром придёт Жиров, и лавки не станет, это наверняка. А мальчишка, которого все считали дурачком, после горячки сперва свечи распродал, а потом и красильщиков вернул. Может, и с этой затеи выйдет толк.

За пазуху он полез не сразу. Порылся там и выложил мне на ладонь монету. Двугривенный серебром, деньги не последние, но счёт им Мастер помнит. Пальцы его разжались с неохотой.

— Ступай, — сказал он. — А ночью будет дело.

Груня, оказывается, давно стояла в дверях со двора и всё слышала.

— Табак? — переспросила она, подбоченясь. — В доме зельем вонять не дам, так и знайте.

— А мёд у нас есть? — только и спросил Мастер.

— Мёд будет, — ответила Груня. — Да только к печи не пущу, и не просите.

Я её поблагодарил, поклонился и направился к дверям. Снова. Она окликнула меня, но уже не так строго. Беспокоится, хоть и скрывает.

— А ну как будочник встретит, Филька?

— Задами обойду, хозяйка, — сказал я. — Не впервой.

***

За пробой табака, не желая лишний раз показываться табачникам, я пошёл в мелочную лавку в переулке под горой, где торгуют всем понемногу. Дёготь в кадушке, гвозди в ящике, нитки, крупа, сальные свечи пучками, а в углу бочонок с табаком на развес, для мужиков, что берут на трубку по горсти. Хозяин, сутулый мужик с бородой веником, в кафтане, лоснящемся на локтях, сидел за прилавком и набивал трубку тем же табаком, из бочонка. Покупателей у него не было, и, судя по всему, давненько.

Портрет покупателя сложился, пока он раскуривал. Денег ему хочется, товар лежит, а зима на носу. Только за всякую мелочь в лавке он отвечает перед всей улицей. Скажи такому «дай паршивого», и он выставит меня за шиворот, и правильно сделает. Что ж это, у него товар паршивый?

— Чего тебе, малый? — спросил он, выпустив дым. — Хозяину табачку?

— Хозяину, дяденька. Только вот какое дело… — Я помялся и опустил глаза. — А не нашлось бы у вас, может, чудом подпревшего? Нам бы подешевле, на пробу.

Трубка у него в руке замерла.

— Подпревшего?! — Он даже привстал. — У меня?! Ты чей таков, щенок, чтоб мне такое говорить? У меня товар добрый, вся улица берёт!

— Прости, дяденька, Христа ради. Я ж оттого и сказал, что чудом. — Я поклонился пониже. — Мало ли, бочка в углу постоит, а осень сырая, на то воля Божья, вашей вины тут никакой. На хороший листовой, какой у вас в бочонке, у нас сейчас денег нет.

Чистая правда ведь.

Лавочник призадумался. Покупатель в этой сделке он, хоть деньги и мои. Продаю я ему случай сбыть мусор и не уронить себя.

— Чудом, говоришь, — буркнул он наконец и полез под прилавок. Покопался там, бормоча, потом ушёл в чулан, и я услышал, как скрипнула крышка бочонка. Вернулся он с папушей, связкой тёмного листа, держа её чуть на отлёте. Довольно обильный образец, хорошо.

— Турецкий. Внизу лежал, у стенки. Сам не знаю, как вышло.

Я понюхал. Тот же кисло-прелый дух, что из-под Жировой двери, только слабее. Годится.

Сторговались мы быстро, за копейки. Лавочник ворчал для порядка, а сам, по-моему, рад был сбыть неликвид. У него же я взял горсть чернослива, в пост его едят все, кому по карману. Двугривенный он разменял мне гривенником и медью, а если на серебро, то за всё взял пять копеек.

Аптека стояла на горе, и путь туда с пустым карманом, где прежде лежал вид, выходил неуютный. Идёшь и чувствуешь себя у всякого будочника на ладони.

Колокольчик над дверью звякнул, меня обдало камфарой, мятой и сушёной ромашкой. Вдоль стен стояли склянки с латинскими ярлыками, ни один не косит, медные весы на прилавке начищены до зеркала. За ними стоял аптекарь, сухой немец в очках и белом фартуке, чистом до последней нитки.

Педант, сразу видно. Человек выдержанный, ремеслом своим гордится и болтовни в нём не терпит. С таким надо говорить толково и уважительно, «дяденькой» его не звать, и, что главное, дать ему себя показать.

Аптекарь оглядел меня поверх очков, от вымытой макушки до подвёрнутых рукавов, и решал, выставить меня или погодить. Вчерашнего оборванца он выставил бы сразу, а кафтан и вымытая голова, выходит, своё дело сделали.

— Не найдётся ли у вас, господин аптекарь, чего от худого аппетита? — спросил я, поклонившись, хоть и не слишком низко.

— Для кого? Для тебя, мальшик?

— Для хозяина моего, мыловара. С самого пожара на ярмарке тоскует, кусок в горло не лезет.

Опять же, не соврал. Ест Мастер через силу, это я видел сам.

Аптекарь снял очки, протёр их краем фартука и поднял палец.

— Аппетит, молодой человек, возбуждают этерические масла. Анисовое, померанцевое, коричное. Они раздражают нутро, и нутро просит пищи. Анисовое из них самое ходовое, от него и ветры, прошу прощения, отходят. Коричное сильнее прочих, но коричное… — Он запнулся, оглядел мой кафтан ещё раз, едва удержался от вздоха. — Коричное дорого.

Рассказывал он и прямо расцветал, видно, в Нижнем ему про этерические масла и поговорить не с кем. Я слушал, раскрыв рот, и стараться особо не приходилось, человек и впрямь внушает уважение.

— А ежели, господин аптекарь, коричное с анисовым смешать? Чтоб и посильнее, и подешевле?

Аптекарь кашлянул в кулак, поправил очки на носу, хотя сидели они и так ровно. Доволен, хоть довольство и прячет, это видно. Такой человек любит, когда его ремеслом интересуются.

— Можно и смешать. Это будет аптекарская смесь. Полдрахмы анисового с прибавкой коричного обойдётся в гривенник. Чистого анисового за те же деньги дам целую драхму, сиречь восемьдесят капель.

Вдвое меньше, но эффект сильнее. Мне надо, чтоб от запаха слюнки текли, анисового может и не хватить.

— Смесь, коли так, — сказал я, выкладывая на прилавок серебряный гривенник.

Он отмерял масло в крошечный пузырёк с точностью, полагаю, до капли, и заткнул его пробкой. Я забрал склянку и вздохнул, ни к кому вроде бы не обращаясь.

— Только как его хозяину дать, упрям он больно… Разве в щи ему капнуть, так и не заметит.

— В горячее нельзя! — Аптекарь даже постучал пальцем по прилавку. — Этерическое масло от жара улетучивается. Дух по всей избе пойдёт, а в щах ничего не останется. Капать в тёплое, не горячее парного молока. Чтоб палец терпел.

— Чтоб палец терпел, — повторил я. — Благодарствую.

Запомним. Пригодится, только не для щей.

Вернулся я в сумерках, с пузырьком в кулаке. Мастер так и не отошёл от котла. Остаток меди, на пять копеек, я выложил ему на край верстака.

***

Печь в мастерской была занята. Варке для красильщиков доходить ещё не одни сутки, и Мастер оставил под котлом ровный жар на всю ночь. Да и щёлок мне к табаку подпускать никак нельзя. Значит, оставалась одна печь, Грунина, хлебная, в избе.

Груня встала на пороге избы, как только мы с Мастером туда сунулись, упёрла руки в бока и едва не прожгла нас взглядом.

— В хлебную печь бесовское зелье не пущу. Сказала же.

— Груня, — негромко сказал Мастер, и она поджала губы. — Утром Жиров придёт. Ты знаешь, зачем.

Груня насупилась, но ничего не ответила. Я молчал, это их дом и их печь, и встревать мне тут не по чину. С полатей свесилась Варя поглядеть, что это мы затеяли.

— На один раз, — сказала наконец Груня. — И сперва хлеб. Я нынче на два дня ставлю, завтра мне не до печи будет. А как выну, хоть чёрта в неё сажайте. Только после отмоете, оба.

Пока Груня возилась с хлебами, я разложил свои покупки на лавке у окна. Масло подождёт, у него своё применение, а вот чернослив… С ним провернём фокус имени Томаса Кавендиша, английского моряка, что вёз табак из Виргинии. Чтоб лист не пропал в долгом плавании, его, говорят, полили ромом с сахаром и туго увязали в парусину. Миф это или нет, мне неведомо, но способ с его именем знаю. Пар, сладкое, гнёт и жар. Дальше дело рук.

С пара и начали. Мастер вскипятил в чугунке воды, я выложил табак на решето и держал над паром, переворачивая листы. Задохшийся лист мякнул на глазах, расправлялся и темнел, а прелый дух уходил вместе с паром в трубу. Когда он обмяк совсем, я наскоро выдрал из каждого листа толстую жилку посерёдке. Такая в трубке трещит, что сырое полено, да и скатывать мешает. Мягкие половинки я сложил горкой на лавку, а жилки смахнул в печь. Мастер смотрел через моё плечо и молчал.

Чернослив на подливу сварили в малом горшке, а когда отвар потемнел, Мастер сам отлил туда Груниного мёду, на глаз, и размешал щепкой. Мне оставалось добыть ещё одно.

— А штоф где? Тот, зелёный.

Мастер поморщился, но молча сходил в мастерскую и принёс штоф. На донышке плескалось немного водки, ровно на палец. Ром из легенды у нас вышел нижегородский, да и ладно, всё равно поможет подливе войти в лист, плесени взяться не даст, а сам выветрится, спасибо температуре. Сивуху я вылил в отвар до капли. Пустой штоф Мастер повертел в руках и поставил на пол.

Лист я окунул в подливу, дал ему напитаться и отжал. Потом скатал его тугой колбаской в лоскут холстины и увязал бечёвкой, виток к витку, как в легенде. Свёрток вышел не больше моего кулака. Мастер сунул его в горшок и придавил сверху плоским камнем с кадушки.

Груня вынула хлеба. Хлебный дух пошёл по всей избе, я сглотнул слюну, а печь так и дышала жаром мне в лицо.

Тут главным, как я и рассчитывал, стал Мастер. Он сунул ладонь в устье, подержал, что-то шепча себе под нос, вынул, подождал и сунул снова. Жар он знает рукой, всю жизнь при огне.

— На хлеб уж не годно, — сказал он наконец. — А на томление, мыслю, в самый раз.

Горшок он поставил вглубь, накрыл, задвинул заслонку и отряхнул руки. В табаке мы с ним оба мастера никакие, зато жар он чует рукой, а я разве что по градуснику, которого тут нет. Я отступил в сторону и не мешал.

Табак мы вроде спасаем, да назовём «томлёный». Спасённый значит гнилой, только подлеченный, такой никто не возьмёт, а уж за нужную цену тем более. Томят в печи всё, от каши до молока, оттого слово звучит сытно и по-домашнему. Томил табак, может, и ещё кто, а сказать первыми можем мы. Лет через сто американцы так и продадут свои сигареты, написав на пачке, что табак у них поджаренный. Поджаривали его все, а написали они одни.

Конечно, настоящему такому табаку, да в серьёзной партии, лежать под гнётом неделями, а к утру выйдет лист молодой, тёмный и сладкий. Для показа хватит, и Жирову так и скажу.

Груня ушла за занавеску, Варя затихла на полатях, и изба уснула. Я сидел с Мастером на лавке у тёплой печи. Он молчал, сопел и вертел в пальцах щепку.

— Отец твой, Филька, у меня работал, — сказал он вдруг. — Помнишь его?

Сам я его не помню. Зато тело помнит большую ладонь на макушке и запах щёлока.

— Руки у него были золотые, — сказал Мастер. — Сало топил лучше меня. А в двенадцатом году, ты уж то помнишь, от Кутасовых его в ратники сдали, в ополчение. Не вернулся. Тебе тринадцать было. Куда тебя девать? Оставил у себя. Оброк за тебя барыне с той поры плачу.

Он помолчал и вздохнул, тяжело, всей грудью. Про то, сколько за мной теперь недоимки, не сказал ни слова. И так ясно.

Сидел я рядом с ним и чувствовал то, чего не выбирал. Привязанность Фильки к этому человеку досталась мне вместе с телом, долгами, хилыми руками и обыкновенным носом. Да и пусть будет, хороший он человек, так отчего бы нет? Таких ещё поискать, причём в любое время.

Так я и задремал на лавке, урывками, от всякого скрипа просыпаясь.

Разбудил меня Мастер, ещё затемно. Он стоял у печи с ладонью в устье и хмурился. Потом отдёрнул руку, взял ухват, вытянул горшок и поставил его на шесток. Камень он снял пальцами, обжёгся и даже не заметил. Наконец развернул холстину, и я подался ближе.

По избе пошёл запах, только не сладкий. Горелым пахло, аж слезу вышибало. Верх свёртка почернел, под пальцами крошился…

Сожгли.

Где-то на горе ударили к заутрене, и звон покатился вниз, через крыши. До Жирова, если «с утра», час, много два.

Легенда мирового маркетинга стоит над горшком горелого табака, и через час ей продавать его ростовщику.

Мастер долго смотрел на чёрный свёрток. На обожжённые пальцы он так и не взглянул.

— Спалил я твой табак, Филька, — сказал он севшим голосом. — И лавку, выходит, тоже. Прадедову.

Глава 4. Потеха

Горелым воняло на всю избу, у меня аж в горле запершило. За занавеской закашлялась Груня, с полатей высунулась Варя и тут же зажала нос ладонью.

— Хлеб-то Груня на два дня садила, — глухо сказал Мастер, глядя на свёрток. — Печь жарче обычного топила. А я рукой мерил, как всегда, у самого устья. Обманулась рука.

Вот и весь ответ. Печь после большого хлеба держит жар дольше, чем кажется ладони, и в глубине его куда больше, чем у заслонки. Мастер мерил там, где жар уже спал, а горшок поставил вглубь, где его хватило бы ещё на одну выпечку. На всякую руку бывает своя печь.

Так, паниковать рано. Сначала узнать, насколько всё плохо, а охать потом, если останется о чём. Продать Жирову отсрочку можно и на одних словах, покупатели на примете и сговор табачников разгадан. Да и свёрток, может, не весь сгорел.

— Нож дай, Никифор Лукич.

Мастер моргнул, приходя в себя, снял с полки над шестком нож, каким хлеб режут, и подал мне рукоятью вперёд.

Свёрток я перенёс на край стола. Холстину Мастер развернул ещё у печи, да она прикипела к табаку, отдиралась лоскутами и хрустела под пальцами. Верх ушёл в уголь, бока тоже почернели и ломались, стоило их тронуть. Тогда я резанул поперёк, посередине.

Внутри нашёлся лист цвета черносливовой подливы, мокрый на ощупь. Пахнуло мёдом и черносливом, а горелое тянулось уже следом, с краёв.

Не в уголь, значит. На трубку-другую с самой середины хватит.

— Живой, — сказал я. — Нутро живое. Верх сгорел, а середину ты уберёг.

Мастер нагнулся над столом через моё плечо и шумно потянул носом. Потом выпрямился и перекрестился на образа в углу. Груня вышла из-за занавески, поглядела на стол и удивлённо кивнула. Дух ей, видно, пришёлся по душе, хоть она того и не ждала, но дверь в сени всё равно открыла, чтоб тянуло.

Горелое я счистил ножом в печь, до последней чёрной крошки. Сердцевина с полкулака липла к ножу. Такую в трубку не набьёшь, влаги много, нарезки нет. Это ничего, томлёный лист и выходит сырым, его потом режут и сушат. Я нарезал её тонко, раскидал по доске и поставил доску на печь, где кирпичи ещё держали жар. Табак в мелкой резке да в тепле сохнет быстро. Часов нет, так что считал я про себя по три сотни, ворошил резку ножом и снова считал.

К третьему разу резка уже зашуршала. Дальше осталось доску снять, и на стол. Подождал, пока жар из доски выйдет, и проверил резку пальцем. Тёплая, палец терпит легко.

Даже Варя на полатях подвинулась поближе к краю.

— Чем это пахнет? — спросила она. — Вы там пирог пекли, что ли?

— Табаком, — сказал я. — Какого во всём городе не сыскать.

Пока что.

Резку я ссыпал в чистую тряпицу, завязал узелком и сунул за пазуху. И пол в лавке подмести успел, как Жиров велел. Только не для него эта работа, ему лавки не видать как собственных коленей из-за брюха.

***

Жиров явился после заутрени, не торопясь. Пристав в этот раз сразу встал у двери, прикрыв её за собой. Соседей на улице было не видать, в такую рань посад ещё доедал хлеб.

— Ну, Никифор Лукич, — сказал Жиров ласково, сцепив пальцы на брюхе. — Сто пятьдесят серебром при тебе?

— Нету, Терентий Лукьяныч, — понурив голову, ответил Мастер.

— Так я и думал. — Жиров оглядел пол и хмыкнул. — А пол-то подметён. Уважил, дурачок.

— Опись, что ли, Терентий Лукьяныч? — спросил пристав. — Так я понятых кликну. Соседей с улицы.

— Погоди звать, — отмахнулся Жиров. — Бумагу твою, Никифор Лукич, я нынче же опротестую, а там и опись будет, и торг. Так ведь, ваше благородие?

— По закону так, — кивнул пристав.

Опись, значит, не сегодня. Пока заёмное письмо опротестуют да пока магистрат решит, пройдут дни. Только пойди бумага в протест, по всему посаду слава пойдёт, что Мыльников несостоятелен, лавку для сохранности опечатают, и спасать будет нечего. Тянуть нельзя, Жиров уже прикидывает, где у Мастера что стоит.

Я выступил из-за плеча Мастера, поклонившись, да пониже.

— Терентий Лукьяныч, батюшка, а табачок-то ваш в лабазе всё преет?

Пальцы его расцепились. Жиров перевёл взгляд с полок на меня и прищурился.

— Это ты откуда про мой табак знаешь? Разнюхивал?

— Так разве худо, батюшка, что люди про ваш товар знают? — Я развёл руками. — Вам того и надобно, чтоб знали. А табачники-то его не берут. Сговорились они.

— Про то и без тебя ведаю! — рявкнул Жиров.

Только брови вскинул, и рот закрыл не сразу. Знать он знает, а вот такого, чтобы дурачок с мыловарни докумекал до сговора за один день, никак не ждал. Любопытство в нём проснулось, а любопытный хотя бы выслушает. Перегнул я, кажется, для дурачка, да дурачок бы его на отсрочку не прожал.

— Дозвольте покупщика вам сыскать, — сказал я.

Жиров засмеялся. Сначала коротко, потом вовсю, так что затрясся живот под кафтаном.

— Вот была б потеха! — выговорил он наконец. — Слыхал, ваше благородие? Чтоб дурачок табак продавал!

Пристав хмыкнул в усы. Смейтесь, батюшка, на здоровье, смех делу не помеха. Не поверит он, что я смогу, и не надо. А вот потехи ради, глядишь, и позволит, не в убыток ведь.

— И покупщики у меня на примете есть, батюшка, — сказал я. — На подмокший даже.

— Кто таковы? — спросил Жиров, отсмеявшись.

Так я тебе, борову смердящему, про то и сказал тотчас же. Про коммерческую тайну не слыхал? Теперь услышишь.

— То уж моя забота. Приведу, вам только добро дать останется.

Он покачал головой. Не верит и колеблется, так что надо подтолкнуть.

Узелок я вытянул из-за пазухи и развязал на прилавке. Сладкий дух пошёл по лавке, аж пристав у двери носом потянул.

— Табачок томлёный. Лист, батюшка, не ваш, скажу как есть, — пояснил я. — Но такой же турецкий да так же подпревший, что из него вышло, то и из вашего выйдет. Не побрезгуйте, закурите. И вы, ваше благородие.

Пристав полез за пазуху за трубкой. Носогрейка у него нашлась короткая, обкуренная, с медной крышечкой. Набил он её щепотью из узелка, высек огнивом искру на трут и раздул. Жиров поморщился для порядка и протянул руку. Пристав подал ему трубку, обтерев чубук о рукав.

Жиров затянулся, подержал дым во рту и выпустил его в потолок. Потом затянулся ещё раз, глубже.

— Ишь ты, — сказал он. — Сладкий, и горла не дерёт.

— Вот тем и приманю покупщика, на господский дух, — сказал я.

— Вы что ж, в табачники податься решили? — Жиров покосился на Мастера.

— Куда нам, батюшка. Только покупщика вам сыщем, а табачок такой в том подсобит.

— А тебе с того что, дурачок?

— Отсрочку Никифору Лукичу, — сказал я. — А коли табак дороже уйдёт, чем вы положите, мне три целковых сверху.

Такая услуга стоит больше трёх целковых, по-хорошему тут бы на процент с продажи заходить. Только кто в этом веке даст крепостному справедливую цену за услугу, пусть он хоть всю его беду целиком решит? Три целковых закроют Сенькин долг, и то хлеб. Больше попрошу, так из одного упрямства откажет.

Жиров вернул трубку приставу и пожевал губами.

— Добрый турецкий по пяти рублей пуд идёт, — сказал он. — Двести за всю партию. А табачники мне восемьдесят сулят, ироды. За полцены и ещё уступи! — Он помолчал. — Сто сорок серебром за всё. Свои верну, и будет с меня.

По три с полтиной на круг, получается. Цену называет, сколь могу судить, честную, стало быть, сбыть табак правда хочет и ниже рынка готов, только до цены табачников не опустится.

Жиров почти решился, да «почти» не в счёт. Сопит и на полки поглядывает. Лавка перед ним, бери хоть сейчас, а табак ещё неизвестно когда. Колеблется, а колебание надо дожимать.

Ну, Лукич, не обессудь.

Я подбежал к Жирову, ухватил его за рукав и зашептал, сбиваясь, по-дурацки жалобно.

— Батюшка, Терентий Лукьяныч, дай ты ему хоть срок… Пусть походит, поклонится, с табачком вашим по посаду побегает… Уплатит он, батюшка, а не уплатит, так с горя высохнет весь… Уплатит…

Шёпот у меня вышел громче, чем шёпоту положено, и это тоже по расчёту. Приставу слышать, как дурачок за хозяина просит, в самый раз.

По словам это мольба, разжалобить «батюшку», да слышит Жиров своё. Ненавистный Мыльников будет спину рвать, от котла не отходить, костьми ляжет, а долга всё равно не отдаст, раскупай у него хоть всякую варку прямо из котла. И все две недели будет кланяться да сохнуть на глазах у всего посада. Для этого создания, идентичного человеку, высшей сладости не сыскать.

Оттого согласиться Жирову легко. Да и пристав стоит, а перед свидетелем, возможно, ему хочется показаться милостивым.

— Ладно, — сказал Жиров снисходительно. — Гляди, Никифор Лукич, до чего дожил, дурачок за тебя поклоны бьёт. — Он хохотнул. — Две недели тебе, до пятницы шестого. Только коли в три дни, с завтрева начиная, не сыщет он мне покупщиков на сто сорок серебром, в среду поутру лавка моя. Продаст дороже, так и быть, три целковых его.

— Слыхал, — сказал пристав.

— Бумагу надобно, батюшка, — сказал я. — Сторож без бумаги в лабаз не пустит.

— Ишь, грамотей, — фыркнул Жиров. — Будут тебе бумаги, обе. Чернила есть, Никифор Лукич?

Мастер молча достал из-под прилавка чернильницу, перо и два листа. Первой Жиров писал новую расписку, тяжело наваливаясь на прилавок и читая вслух для пристава. Отсрочка Мыльникову до шестого октября, а коли в три дни покупщиков на табак на сто сорок рублей не сыщется, срокам тем конец. Мастер расписался, шевеля губами над каждой буквой, и пристав приложил руку свидетелем.

Вторую Жиров писал уже для меня и читал нарочно медленно.

— «Дано сие Мыльникова человеку Филиппу в том, что дозволяю ему мой турецкий табак в лабазе на Нижнем базаре показывать покупщикам, на пробу брать и с покупщиками сговариваться, а последнее слово за мною». — Он поставил подпись. — Руку приложи, ваше благородие.

Пристав приложил. Записку Жиров помахал в воздухе, чтоб просохла, подал мне и вышел. Пристав двинулся следом, а с улицы донёсся хохот Жирова и его «Потеха!» на весь посад.

***

Мастер так и стоял у прилавка, держась за край да на дверь глядючи. Сначала ростовщик смилостивился, чего быть не может, да ещё и уговорил его на это дурачок, чего не бывает тем более. Два чуда за одно утро для Лукича многовато.

Со двора хлопнула дверь, и в лавку влетела Груня, а за ней Варя, обе в платках, наспех накинутых. Караулили, видать, из избы в окно, пока за ним дверь не закроется.

— Ну? — спросила Груня. — Ушёл? Без описи?

— Ушёл. — Мастер опустился на табурет. — Две недели даст, ежели Филька ему табак продаст. В три дни. Уговорил ведь ростовщика, Груня. Филька уговорил.

— Это как так? — Варя уставилась на меня. — Филька ж раньше уговорить умел разве что миску щей да краюху хлеба!

— Получилось так. — Я пожал плечами.

Груня оглядела меня снизу вверх, с лаптей до макушки. Хотела, видно, что-то сказать, да смолчала по своему обыкновению.

А суббота между тем на дворе. Банный день! К воскресенью всякий хочет быть чистым, и в субботу за мылом идёт даже тот, кто в будни золой обходился. Розница нас сама по себе не вытащит, да копеечка к копеечке, глядишь, и пятак, и ежели пятака нам в срок как раз не хватит, лавку потеряем. Покупатель сегодня сам придёт, грех его упустить. Прилавок у нас, правда, такой, что покупателю впору развернуться и уйти. Мыло лежит кучей, ровные куски вперемешку с битыми, и пойди разбери, где какое.

— Никифор Лукич, давай прилавок переставим, — сказал я. — Серое похуже клади сюда, с краю, по обычной цене, по четыре да по пять копеек. Ровнейшие куски из самых удачных заверни в бумагу и клади тут, посерёдке. По шесть, копейка за бумагу, как с той бабой, что к куме на крестины несла.

— По шесть? — Мастер приподнялся. — Это ж то же мыло!

— Отборное, — поправил я. — Ровное, да в бумаге, а бумага с бечёвкой тоже денег стоят. Кому к празднику или в подарок, тот и шесть даст. А сюда — пару кусков белого. По двенадцать.

Мастер покосился на меня.

— Я ж тебе говорил, его тут и по восемь никто не возьмёт! А ты по двенадцать!

— Да и не должны брать, — сказал я. — Пускай только видят, что ты и такое варить умеешь, и такое в нашей лавке есть.

Дорогое белое молча скажет про мастерство Лукича, а главное, своей ценой оттенит серое и отборное. Ценовой якорь, приём простой и рабочий, пусть и нам послужит.

Мастер повздыхал, но полез под прилавок за бумагой. Груня принялась отбирать ровные куски, причём рука у неё на них оказалась вернее мужниной.

— А свечи ты умеешь делать, чтоб бараном не воняли вовсе? — спросил я, подавая ему бечёвку.

Мастер выпрямился, расправив плечи.

— Умею. Белое сало трижды топлю, с квасцами, цежу через холстину. Такую свечу на вид от восковой не отличишь, и духу от неё никакого. Только кому они тут? Покупателя на них нету.

— Будет покупатель. Десяток-другой таких надобно, только хитрых, с духом. Аптекарского масла в них капнуть, того, что в пузырьке. Только оно ведь, зараза, шипеть будет, ежели на огонь попадёт, и не дороговато ли выйдет…

— Так ежели на верхние три обмакивания, в отдельный кувшин? Хватит такого на твой замысел?

Вот, верно мыслит! Более чем хватит такого, и по расходу недорого получается.

— Думаю, в самый раз будет. А не знаешь ли ты, Никифор Лукич, как бы в них ещё дух удержать?

Вот про это не имею понятия, не посчастливилось мне с тонкостями свечного дела быть знакомым так же, как с табачным. Аромат из сала не выветрится ли?

Мастер почесал бороду. Вопрос по ремеслу ему явно пришёлся по душе.

— Дух, говоришь… Думаю, удержится, ежели поверх рубашку дать. Есть, Филька, такие свечи, «под воск», что в шандалах не гнутся, в жару не плачут и лакеям пальцы не салят. Такую свечу в воск макнуть разок надобно. Мыслю, воск в ней дух и запрет, а пойдёт его на два десятка свечей копейки на полторы, не больше. Есть у меня кусок, на нитки держу.

И-де-аль-но! С таким человеком работать одно удовольствие. Продукт свой он знает и любит, а такой и продвигать легко.

— Сделаешь сегодня?

— Сделаю, — сказал Мастер.

Умыться мне Груня велела у кадки во дворе, вода в ней за ночь выстыла так, что кости заломило. Завтракали свежим Груниным хлебом, что она вчера вынула на два дня, и парным молоком. Суббота, день скоромный. Котёл в мастерской доходил, к вечеру Мастеру резать мыло, а в воскресенье он за работу не возьмётся, хоть гори всё.

***

После завтрака я снова пошёл под гору. Ноги после вчерашнего забились, от пятки и до колена сплошное страдание. Да и спать хотелось так, что всякое моргание сопровождал риск уже не выморгнуть, а Филькино тело горячку ещё помнило и нет-нет да прохватывало ознобом. Только время не ждёт. Три дня, хоть и с «завтрева» начиная, на сорок пудов табаку это не кот чихнул, и даже найди я покупателя, за три дня по рукам могут и не ударить.

Купец сидел на корме своей баржи, на бухте каната, и считал что-то на пальцах, одному ему ведомое. Пустого места на барже со вчерашнего поубавилось, да ненамного, и сорок пудов там встанут легко. Я спросил хозяина у мужика на сходнях, хотя хозяина видел и сам. Порядок есть порядок.

Увидев меня, купец перестал считать.

— А, мальчишка с табачишком. Ну? Есть товар?

— Есть, ваше степенство. Извольте поглядеть, — я вынул записку Жирова и подал ему.

Купец читал, шевеля губами так же, как считал, потом вернул мне записку.

— Жиров, значит. Ростовщик, — на последнем слове купец поморщился. — Слыхал про такого. Ладно, веди.

Ростовщиков он, значит, не любит. Нехорошо.

Сторож у лабаза поднялся с чурбака, увидев купца, а на меня подозрительно покосился, за что и сам удостоился чести узреть жировский почерк. Грамоты он, полагаю, не знал, зато Жирову руку, видно, видал не раз и признал с одного взгляда.

— Шустёр, — сказал он и полез за ключом. — Вчера нюхал, нынче с бумагой.

В лабазе было темно и сыро, тюки стояли в два ряда до самой стены, обшитые рогожей. Купец вспорол рогожу на ближнем ножом, вытянул лист, помял его в пальцах, понюхал и бросил. Потом прошёл к дальнему ряду, сунул руку в тюк поглубже, до самого низа, и вынул оттуда горсть чёрной трухи.

— Если возьму, то без нижнего, — сказал он, отряхивая ладонь о полу кафтана. — Это уж навоз, не табак.

— На нижний покупатель на примете, ваше степенство. Не извольте беспокоиться.

Мы вышли из лабаза на свет, и я угостил его табачком из остатка образца. Остатка там хватало на пару трубочек, не больше. Купец достал свою трубку, глиняную, с длинным чубуком, набил и раскурил от огнива сторожа.

Затянулся он не сразу, сперва понюхал. Потом пыхнул раз-другой и покачал головою.

— Это из такого листа выходит?

Как спросил, так и отвечаю. Не из этого, но из такого.

— Из такого листа, ваше степенство. Способ знаю, уйдёт тому, кто товар купит.

Вот и подстраховался. Жирову продать в обход меня что чаю выпить, купец его имя теперь знает. Только способ у меня, а не у Жирова, а без способа лист в его лабазе так и будет преть. Уйди сделка мимо меня, не видать мне ни трёх целковых, ни отсрочки.

— Почём? — спросил он наконец.

— За тридцать пять пудов, без нижних пяти — полтораста серебром. Но Терентий Лукьяныч последнее слово молвит.

Цену я назвал с запасом под торг, торговаться он будет. А меховщик нижний возьмёт по моей цене, так и сто сорок, и три целковых сверху закрыты разом.

— Подумаю, — сказал купец, ловко выпустил кольцо дыма и залюбовался им.

— Подумайте, ваше степенство. Сроку на всё три дни, а ежели раньше надумаете, хозяин и без торга отдаст.

Надавить на срочность никогда не лишне, и опять же, чистая правда. Заберёт купец хоть нынче, так и пусть. Сверх ста сорока нужно ровно три целковых, а Жирову лишнее наживать мне смысла нет.

Два фунта на пробу сторож отвесил на безмене, ворча, что хозяин с него спросит.

Не спросит. С себя пусть спрашивает, коли сам дозволил.

***

Меховщика я застал за тем же делом, что и вчера, только шуба на жерди висела лисья. Моли у него за ночь, полагаю, не убыло, а вот мехов… Так вскорости одной молью торговать и останется.

— Бог в помощь, хозяин, — сказал я, поклонившись.

— Спаси Христос, — буркнул меховщик, не оборачиваясь. Ногтем он выбрал из меха ещё что-то, раздавил и только тогда поглядел на меня. — А, вчерашний. С табаком.

— С табаком. Нынче он, считай, есть. Пять пудов со дна тюков, у Жирова в лабазе. Курить его нельзя, прелый насквозь, а в сундук под шубы в самый раз. Подсушишь, и моли до весны тут делать нечего.

Меховщик перекинул шубу через жердь и почесал в бороде, выискивая, видно, окаянную моль и там.

— Почём?

— По два рубля пуд прошу, десять за все пять. Только последнее слово за хозяином, за Терентием Лукьянычем. Я ему от тебя так и передам, а уж он скажет.

— По два… — Меховщик прищурился. — Полынь-то мне за огородами даром растёт.

— А помогает? — невинно спросил я, покосившись на шубу.

Ответ меховщик знал и сам, озвучивать не стал.

— Неси ответ. Коли хозяин твой не заломит, возьму.

Вчера думал, а нынче берёт. Убыток от раздумья лучший врач, а хорошая цена ему лекарство.

Неликвид, считай, сбыли, и это уже хорошо.

***

К полудню я вернулся в лавку, и в дверях мне пришлось посторониться, выпуская бабу с куском в бумаге. Внутри стояли ещё трое, а Груня за прилавком отсчитывала сдачу медью.

— Берут, хозяйка? — тихонько спросил я, как покупательница отошла.

— Берут, — сказала она вполголоса. — Охотней, чем о прошлую субботу. В бумаге уж третий кусок ушёл, серого и того больше.

Работает, значит, и это приятно.

Одна баба, в застиранном платке и кацавейке с чужого плеча, всё не уходила от прилавка и косилась на белое с краю. Серое она уже держала в руке, один кусок, по четыре копейки. Пальцы красные, в цыпках, прачкины, и мыло она, всего скорее, брала не у нас. Лукичово кожу щадит.

Прибыль прибылью, а продать человеку с таким доходом мыло по двенадцать значит его ограбить. Двенадцать копеек лавку от долга не спасут, зато человека мы разведём. Не за тем я белое на прилавок клал.

— Хорошее у тебя серое, хозяюшка, — сказал я, подходя. — Его Никифор Лукич варит на совесть, руки не ест.

— Хорошее, — вздохнула она и опять подняла глаза на белое. — А то какое? Белое?

— Белое. Да только мыло, оно и есть мыло, хоть и отличное. Болезней не смывает, чудес не делает. Стоит ли брать, коли не по кошелю?

Баба покраснела и уставилась в пол, а у прилавка затихли. Мужик в картузе, что брал мыло в бумаге, повернулся к соседке, и та пожала плечами. Где это видано, чтоб торговец покупателя отговаривал платить больше?

У нас видано, в лавке Мыльниковых. Пусть так всем и передадут.

Только баба всё равно смотрела на белое. Отговорить я её отговорил, а хотеть она не перестала.

— А давай вот как, хозяюшка, — я взял с прилавка кусок белого. — Мы от него половину отрежем, чтоб в четверть фунта вышло. Четвертушку тебе за пять копеечек отдадим.

— За пять? — Прачка подняла голову.

Груня у прилавка набрала в грудь воздуху, но я уже протянул ей кусок. Она зыркнула на меня и молча взяла струну.

Баба уходила, держа четвертушку белого в обеих ладонях, как хрустальную. Ещё одна покупательница проводила её глазами, потом решительно повернулась ко мне.

— А мне? — спросила она. — Мне отрежете?

Всем отрежем, кто пожелает, а пожелали многие. Так целый фунт и ушёл четвертушками, двадцать копеек в кассу. Груня, поворчав, выложила на его место новый кусок.

Когда лавка временно опустела, Груня ссыпала заработок в ларь.

— Филька, добрый ты, а дурак всё одно, — сказала она. — Нам эти деньги разве лишние? Сама б двенадцать заплатила!

— Не заплатила бы, хозяйка. А заплати она, так ей те копейки тоже не лишние, а нам долга не закроют. А так и человеку помогли, и белого фунт продали, ещё и чуть дороже, чем Никифор Лукич его ставит. До того ж его тут не брали вовсе.

— Правда твоя… — нехотя согласилась она.

— А люди на нас как смотрели? Теперь и сами брать будут, и знакомцам расскажут. Потому как мы человека не дурим и навстречу идём.

Груня покачала головой.

— Ладно, не дурак. Хитрый ты, — признала Груня. — Да всё-таки добрый.

Ей, полагаю, по душе пришлись оба этих качества.

***

Мастера я застал у свечного ящика с горячей водой, где в медном кувшине топилось почечное сало. Никифор Лукич макал туда фитили на раме, ряд за рядом. Поодаль стоял кувшинчик поменьше, пока пустой, для последних слоёв.

Утренняя проба вся ушла, до последней щепоти. Жиров с приставом выкурили, купец выкурил, а покупщиков за три дни должно быть не двое и не трое. Каждому надо дать затянуться жировским листом, из того самого лабаза, тогда и вопроса не будет, из какого листа выходит.

— Это под томление, как вчера, — сказал я и положил на верстак жировские два фунта. — Только нынче лист его, хозяйский. Из него пробы и пойдут покупщикам.

Подливу сварили на скорую руку. Распаренный вчерашний чернослив ещё годился, мёду Груня отлила, не споря, вот водки на этот раз не нашлось. Обойдёмся, этому листу лежать недолго, плесень взяться не успеет.

— Норов печи я понял, — отозвался Мастер, не отрываясь от рамы. — Теперь жар не упущу, и поставлю, куда надобно.

Груня не возражала. После утренней отсрочки запрет на табак в избе, похоже, сняли, хоть бы и на время.

Свечи на раме выходили что надо. Белые, ровные, одна к одной, и салом не отдавали вовсе. Лукич своё ремесло знает.

— А позволишь, Никифор Лукич, одну сделать? Самому.

Мастер покосился на меня, хмыкнул и подал раму на одну свечу, с одним фитилём.

— В сало до самого низу, — сказал он. — Да не держи, сразу вынимай. Подержишь, прежний слой стопишь. Теперь пусть стынет. Теперь ещё.

Я следовал его наставлению, свеча медленно росла на фитиле. На последние слои Мастер перелил сало в малый кувшин и дал ему подстыть, пока по краю не потянулась плёнка. Тогда только он капнул масла, и по мастерской пошёл аромат аниса и корицы, даже естественный запах мыловарни перебивая. Под конец, под присмотром Мастера, я окунул свечу в растопленный воск, на один миг.

Свеча вышла чуть толще, чем у Мастера, и с наплывом у основания. А всё ж моя, и потому для меня лучшая в мире. Есть в этом своя, особая радость, сделать что-то своими руками.

— Даже жечь жалко, — сказал я.

Мастер отложил свою раму и вытер руки о фартук.

— Свеча, Филька, коли её не жечь, смыслу не имеет. Что мыло, каким не мылят, — назидательно сказал он. — Вот дай тебе жизнь вечную, да только всю её чтоб на перине пролежать, не шевелясь. Нужна она тебе такая? Вещь уважить можно, только применив, дать ей жизнь свою прожить и предназначение исполнить.

Хорошо сказал, умеет же, когда хочет. В ответ я лишь согласно кивнул.

Пока мы с Мастером пропарили жировский лист, залили подливой и поставили в печь томиться, на этот раз у самого устья, да пока свечи остыли, уже завечерело. Груня с Варей повязывали платки ко всенощной. Двадцать штук я уложил в корзину, переложив холстиной, а свою в мастерской оставил. Пусть судьба ей сгореть, но сгорит она для этой семьи. Моей.

— Сам-то куда собрался? — спросил Мастер. — Ко всенощной пора.

Ой. О том я как-то и не подумал. В субботу вечером тут ко всенощной идут все, и Мастер иного не мыслит.

Однако ж у трактирщиков самый лютый спрос в это же время, и кто вечер субботы на вороватых половых оставит, тот беды себе хочет. Когда трактирщики молятся, знать не знаю, но идти к ним надо именно сейчас.

— Так я ведь ещё с болезни не отошёл… — пролепетал я.

Слыхал, больным и немощным бывают поблажки по церковным правилам. Может, и тут так.

— Не отошёл, а на ногах весь день!

— Так ведь если б не Жиров — я б лежал, Никифор Лукич. На нём этот грех, что вынуждает.

Мастер только вздохнул. Отговорки у меня так себе, да только про Жирова всё верно сказано.

— А собрался-то куда? — спросил он, сдавшись.

— По трактирам, Никифор Лукич, — подмигнув, сказал я.

Мастер так и замер. На какие деньги Филька пойдёт по трактирам и не собрался ли он свечи пропить, на лице у него было написано крупно, да спросить он не успел.

***

Дорога и правда предстояла по трактирам. Начать я решил с того, что попристойнее, хоть и на Нижнем посаде. Огородами туда и дошёл и только на последние сажени выбрался на улицу. Будочники, мыслю, тоже не все сейчас молятся.

И вот в будочника-то меня и угораздило впечататься на самом входе в трактир. Он из трактира шёл, я в трактир, и в дверях случилось меж нами трактирно-пешеходное происшествие.

Он отшатнулся и грязно выругался. Незнакомый, рыжеусый, сивухой заправленный выше глаз.

— Ах ты шельмец! А ну вид покажь! — он ухватил меня за ворот. Холстина съехала с корзины, и взгляд будочника задержался на свечах. — Беглый, небось, да ещё и вор! Свечи-то барские, в посаде таких не сыскать! А ну, на съезжую!

Ворот впился мне в горло. Съезжая на ночь, а то и на неделю, пока барыне отпишут да пока разберутся, чей я. А три дни Жирова начинаются завтра с утра, и в среду лавку заберут, сиди я хоть на съезжей, хоть где.

— Посидишь на съезжей, шельмец, — просипел будочник, накручивая ворот на кулак. — А не признает тебя никто, так плетей отведаешь, да и пойдёшь бродягой с колодниками в Сибирь.