Купеческая жена

Глава 1

* * *

— Анастасия —

— Отсос!

Операция уже шестой час длилась.

Под рёбрами противно ныло и спина окаменела. Да ещё глаза слезились от этой чёртовой лампы, которую вечно никто не может настроить как надо.

— Зажим, – потребовала я, и медсестра Лена, наученная горьким опытом, вложила в мою руку именно зажим, а не ретрактор или скальпель.

Пациент у нас – мужчина пятидесяти трёх лет. И у него разрыв селезёнки после ДТП.

М-да, мой типичный пятничный вечер и моя типичная жизнь.

— Пульс?

— Сто двадцать и давление восемьдесят на сорок.

— Ещё два кубика...

Руки двигались сами. Мышечная память – мощная вещь.

Говорят, пианисты могут сыграть симфонию с закрытыми глазами. А вот хирурги могут зашить селезёнку не только с закрытыми глазами, чисто на ощупь, но ещё под обстрелом и с недосыпа.

Последнее, конечно, это шутка.

Хотя один раз у нас была ночная смена после Нового года, и тогда...

Я поймала себя на мысли, что отвлеклась, а это плохой признак. Значит, пришла усталость. Только не думайте, что это когда просто хочется спать. Ох, нет, нет, и нет.

В моменты подобной усталости мозг начинает вести себя как перегретый процессор, – он тормозит, зависает и выдаёт ошибки там, где их быть не должно.

— Селезёнку частично сохраняем, – проговорила я, больше для себя, чем для ассистента. – Лена, ещё отсос.

Я работала быстро, чётко и без лишних движений.

В этом я была хороша, именно в умении держать в руках чужую жизнь и не выронить её.

А вот в личной жизни всё было по-другому. Я не умела заводить друзей и вечно забывала, когда у моей единственной лучшей подруги день рождения.

Кровь всё ещё сочилась.

Мелкий сосуд, чёрт бы его побрал.

Я наложила зажим, потом ещё один. Прошила и затянула.

— Давление поднимается. Сто сорок на восемьдесят, пульс девяносто.

До облегчения ещё пахать и пахать.

Я зашивала брюшную полость, когда поймала себя на мысли, что пациент, ну-у-у, он просто биоматериал.

Пока он не открыл глаза и не сказал дурацкое «спасибо, доктор», от которого почему-то всегда хочется сбежать, именно до этого момента передо мной лежал просто набор из костей, мышц, сосудов, нервов и органов.

Но если начать думать о том, что у этого набора есть имя, семья, любимая собака и непогашенный кредит, то всё, считай, что приплыли. Твои руки обязательно дрогнут.

А руки хирурга дрожать не имеют никакого права.

— Операция закончена, – произнесла я, отступая на шаг. – Запишите время и переводите в палату интенсивки.

Сняла перчатки, бросила их в контейнер. Халат полетел туда же, и шапочка следом.

Подошла к умывальнику и пустила воду. Хорошо умылась.

В зеркале отразилась женщина, которой я себя не чувствовала.

Мне тридцать два года, а уже такие жуткие тёмные круги под глазами. Волосы, собранные в хвост, торчали во все стороны.

Бледная, худая, – это всё вечная диета хирурга, которая состоит из кофе, печенья и постоянных нервов.

— Анастасия Сергеевна, вы домой? – спросила Леночка, заглядывая в дверь.

— Да, домой, – кивнула ей. – Запишешь в журнале?

— Конечно. Вы хоть поешьте.

— Обязательно.

Я соврала.

У меня в холодильнике был йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и полпачки засохшего творога.

Ещё был чай.

Чёрт.

Заказала доставку еды из ресторана и супермаркета, у меня ещё и туалетная бумага закончилась.

* * *

Всё доставили раньше, чем я приехала домой, заказ оставили у консьержки.

— Настёна, когда будешь есть домашнее? Вот принесу тебе своих пирожков, сразу станешь на человека похожа, а не на привидение!

Я рассмеялась, забрала пакеты и сказала:

— Тёть Маша, ваши пирожки лучше любого лекарства. Не откажусь.

— Всё, договорились!

Квартира встретила меня тишиной.

Я скинула кроссовки, прошлёпала на кухню.

Включила чайник, достала кружку, налила заварки.

Достала из пакетов контейнеры с едой. Курица с толчёной картошкой, салат, вишнёвый пирог.

Я ела и не чувствовала вкуса, потому что спать хотелось так, что глаза слипались, а веки были тяжёлыми.

Поела, выпила чаю, поставила кружку в раковину. Мыть буду завтра.

Пошла в ванную, умылась, почистила зубы механическими движениями, отработанными до автоматизма.

В спальню идти не хотелось, там была кровать, на которой я не спала уже... сколько? Три месяца? Четыре? После того как мы с Димой разбежались, я даже не заводила никого. Некогда, да и некого.

Без сил рухнула на диван в гостиной.

Диван был старым, продавленным, но я любила его именно за это.

Он помнил мою спину и принимал меня такой, какая я есть.

В голове всё ещё гудело.

Операция, кровь, селезенка, пульс, давление.

Я прокручивала каждый свой шаг, проверяя, не ошиблась ли.

Не ошиблась, всё сделала правильно. Пациент будет жить.

Я закрыла глаза.

И тут же, у меня дико разболелась голова, всё случилось резко и внезапно, как будто кто-то воткнул раскалённую спицу прямо в затылок.

Боль была такой сильной, что я даже не успела вскрикнуть.

Мир перед глазами дёрнулся, размылся, превратился в акварельные кляксы.

В ушах зашумело, нет, это был не шум, а какой-то странный гул, будто я стояла под высоковольтной линией.

— Что такое… – прошептала, хватаясь рукой за голову.

Перед глазами ярко и ослепительно вспыхнуло, как будто увидела сварку.

Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, прожигал сетчатку, лез прямо в мозг.

А потом… пшик!

Темнота и тишина. И никакой боли.

* * *

Я ожидала, что после такой вспышки и боли очнусь на кафельном полу в своей ванной, с разбитой головой.

Или, на худой конец, в реанимации, где добрые коллеги будут ставить мне капельницу и говорить что-то утешительное про профессиональное выгорание и необходимость отдыхать.

Но я лежала на чём-то мягком, даже чересчур мягком для моей спины, привыкшей к жёстким матрасам и продавленным диванам.

Пахло пылью, старым деревом, воском и чем-то сладким, похожим на ладан или очень дорогую, но ужасно вонючую парфюмерию.

Голова болела тупо, монотонно, с противным привкусом тошноты на языке. Я медленно открыла глаза.

Потолок был высоким, да ещё с лепниной. С лепниной? И с огромной люстрой из мутного стекла, которая висела на толстой цепи.

Я удивлённо моргнула.

Люстра никуда не делась, лепнина тоже.

К тому же добавились тяжёлые портьеры бордового бархата на окнах, которых в моей квартире отродясь не было, и стены, обитые какой-то тканью в мелкий цветочек.

— Это галлюцинация? – произнесла вслух.

Голос прозвучал хрипло, слабо, с каким-то странным акцентом, которого я у себя не помнила, будто я не спала трое суток...

Попыталась сесть, и это было ошибкой.

Мир качнулся, и к горлу подкатила мерзкая тошнота.

Я зажмурилась, задышала глубже.

Так, вдох на четыре, выдох на шесть. Вдох и выдох.

— Спокойно, – прошептала я. – Это просто галлюцинации, чёртово переутомление и недостаток магния.

Я открыла глаза.

Люстра всё ещё висела, портьеры тоже, и я всё ещё лежала на кровати, которая была раза в два больше моей гостиной.

— Ладно, – пробормотала я. – Допустим, это галлюцинации, и они очень реалистичные.

Попыталась приподнять руку, чтобы пощупать пульс, это базовый рефлекс любого врача, который находится в непонятном состоянии.

Рука поднялась, и я её рассмотрела.

Это была моя рука, но в то же время и не моя.

Я уставилась на неё в откровенном шоке, и в моём сознании, наконец, заработали шестеренки.

Рука была чересчур худая.

Это не моё спортивное поджарое тело. Это тело было болезненно худым.

Кожа белая, с голубоватой сеткой вен, и ногти бледные без единого признака маникюра.

Медленно перевела взгляд на всю себя.

Я лежала не в своей растянутой футболке, а в длинной и кружевной ночной рубашке.

Ну просто жесть! Это настоящий кошмар!

Под рубашкой находилось истощённое тело.

И начала ощупывать себя.

Божечки, так легко прощупывались рёбра, да и ключицы торчали, как у голодного с Поволжья.

— Я в шоке, – проговорила вслух, обалдев от состояния моего тела.

Моментально включился врачебный рефлекс, и сразу начала прощупывать щитовидку.

Фух, к счастью, она была не увеличена.

Лимфоузлы тоже не прощупывались, но вот пульс был частый.

Так, а что с давлением?

Ага, а вот давление померить нечем, но по ощущениям, оно сейчас ниже плинтуса.

Затем провела руками по телу, потёрла кожу. М-да, кожа у меня была сухая, а это явный признак обезвоживания. Ещё и мышечная масса практически отсутствовала.

Судя по всему, организм давно не видел нормального питания и движения.

— Да здесь конкретная дистрофия, – проговорила я и мой голос дрогнул в лёгкой панике. – Ёлки-палки, похоже, ещё и анемия.

И я нервно сглотнула, ведь это только то, что можно было сходу определить, но могут быть и скрытые состояния.

Отогнав панику, снова попыталась сесть, на этот раз медленнее, и у меня получилось. Мир, правда, опять качнулся, но всё же устоял.

Голова кружилась, в висках стучало, и болело вообще всё, что может болеть. Состояние, как при длительном истощении.

Тело ныло, жаловалось и капризничало. Оно явно не привыкло к нагрузкам.

Моему телу было плевать на недосып и переработки, оно работало, как часы.

Это же было телом человека, который давно себя не кормил и, возможно, мало двигался или вообще не выходил из комнаты.

И тут я заметила огромное и в полный рост зеркало. Оно было в тяжёлой деревянной раме и стояло в углу комнаты.

Я встала.

Ноги дрожали, колени подгибались.

Сделала три шага, держась за спинку кровати, потом за кресло, затем за туалетный столик, заваленный какими-то баночками и флакончиками.

Зеркало было мутноватым, старым, с потемневшей амальгамой, но разглядеть себя в нём можно было.

На меня смотрела я, точнее не я, а кто-то очень похожий.

Те же тёмные волосы, только длинные, ниже поясницы и спутанные, безжизненные, серо-синие глаза, но огромные на исхудавшем лице, обведённые синевой.

И скулы мои, только здесь заострились. И губы были бледные и потрескавшиеся.

Моё лицо, мои черты, но словно я помолодела, но при этом пропустила себя через фильтр «истощение, болезнь и отсутствие ухода».

Я подняла руку к щеке, и отражение повторило движение.

— Это не может быть правдой, – прошептала я зеркалу.

Сжала пальцами край туалетного столика.

Дерево было настоящим, прохладным, гладким и с резьбой, которая ощущалась под пальцами.

Запах здесь тоже стоял настоящий и головная боль, чёрт её возьми, тоже настоящая.

— Это не галлюцинация, – пискнула я, и голос дрогнул.

Потому что галлюцинации так не работают.

Они могут быть яркими, детализированными, но они не создают тактильных ощущений с точностью до структуры древесины.

И не заставляют чувствовать холод в ногах и голод в желудке.

Я закрыла глаза, снова открыла, но ничего не изменилось.

— Нет, – выдохнула я. – Нет, нет, нет... Не может быть…

В панике нет ничего хорошего.

Паника для хирурга, – это враг номер один.

Но когда ты одна, в незнакомой комнате, чужом теле и обстановке, которая кричит о том, что ты оказалась... Где?

Я огляделась.

Комната была большой, с высокими потолками, камином, в котором догорали поленья и тяжёлой мебелью из красного дерева.

На окнах висели гардины с кистями, на полу постелен ковёр явно ручной работы.

Это не было похоже ни на музей, ни декорации к фильму, уж слишком много деталей, и много жизни в этих деталях, потёртости на ручке кресла, ещё и пятно на ковре, да выцветшая ткань на одном из стульев.

Это был чей-то старый, богатый и очень запущенный дом.

Я не знала, где я.

Не знала, что произошло, и как мне вернуться.

И вот тогда меня накрыло.

Сердце заколотилось, воздуха вдруг стало мало.

Комната поплыла, но не от слабости, а от ужаса.

Холодный, липкий, животный страх полностью накрыл меня.

Он выключил мозг и включил древние инстинкты, или беги и прячься, и кричи.

Я хотела закричать. Уже открыла рот, но вместо крика из него вырвался какой-то хриплый всхлип.

Меня затрясло.

Руки дрожали, ноги подкашивались.

Я схватилась за столик, чтобы не упасть, и опрокинула одну из баночек. Та покатилась по полу, звеня, как набат.

— Господи, – прошептала я. – Господи, где я? Что происходит?

В голове билась одна-единственная мысль, что это всё сон. И я сейчас проснусь, открою глаза, и будет моя квартира.

Открылась дверь.

Я вздрогнула так сильно, что чуть не упала.

В проёме стояла девушка.

Она была молодая, лет семнадцати, одета в тёмное платье и белый передник.

Лицо у неё было круглое, румяное, глаза огромные, широко и удивлённо распахнутые.

Я в упор смотрела на неё, потому что не знала эту девушку!

— Сударыня! – выдохнула девушка, и голос её задрожал от... радости?

Она бросилась ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но она не обратила на это внимания.

Она схватила меня за руки, сжала их. У неё были горячие, шершавые ладони.

— Сударыня, жива! Радость-то какая! А мы-то думали, что преставитесь скоро! Ох, какое счастье-то!

Она говорила быстро, сбивчиво, с каким-то странным говором, который я слышала разве что в старых фильмах.

Но слова были понятными, и она была настоящей.

— Подождите, – пробормотала я, и голос мой прозвучал едва слышно. – Кто вы?

Девушка замерла, и посмотрела на меня с удивлением, потом с беспокойством.

— Так Дуняша я, горничная ваша. Ох, вы, верно, от слабости забыли? Так и есть, три дня без памяти лежали, мы уж думали, всё! Матушка ваша давеча к гробовщику ездила… Ой, простите меня, дуру, такое говорить-то!

Она засуетилась, подхватила меня под локоть и повела обратно к кровати.

— Ложитесь, сударыня, ложитесь, вам вставать нельзя! Я сейчас, я мигом! И пить вам принесу, и батюшке с матушкой вашим скажу, они велели сразу доложить, как очнётесь или… нет!

— Каким ещё батюшке и матушке? – спросила я, но Дуняша уже выскочила за дверь.

Я осталась сидеть на краю кровати, с силой сжимала край ночной рубашки, будто реально надеялась, что вот сейчас проснусь.

Горничная Дуняша.

Сударыня.

Я опустила взгляд на свои руки. Они были худые, бледные и с длинными пальцами.

Изнеженные руки девушки, которая никогда не держал скальпель, и тело, которое не знало, что такое шесть часов у операционного стола.

— Ёпрст! Это не сон, – выдохнула тихо.

Страх отступил, и я включила мозг. Снова встала, приблизилась к зеркалу и посмотрела на своё отражение.

Внимательно оглядела бледную и измождённую молодую женщину. Она была моложе меня примерно на десять лет.

— Ладно, – прошептала и ей, и себе. – Разберёмся. В конце концов, я хирург или кто? И я привыкла работать с тем, что есть.

И если это не галлюцинация, если всё правда, то... И я глубоко вздохнула.

— Значит, я в прошлом? – спросила у зеркала. – В теле какой-то дворянки?

Судя по обстановке, не бедной, но запущенной.

Истощение, анемия, вегетативка, возможно, у моей предшественницы имелась длительная болезнь, а я наблюдаю уже её последствия.

Провела рукой по лицу.

Так, первоочередные задачи, нужно восстановить водно-электролитный баланс, ещё нужно нормализовать питание и обязательно исключить инфекционный процесс.

Попутно выяснить, где я, кто я и как мне дальше жить.

— А главное, – добавила тихо, – не сойти с ума.

* * *

В дверь постучали, явно не кулаком, а ногой.

— Войдите, – разрешила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Дуняша вошла с подносом. На подносе стояла чашка, от неё шёл дым и приятно запахло травами и мёдом.

— Вот, сударыня, отварчику вам принесла, – отчиталась она, ставя поднос на столик. – Докторус велел поить вас сразу, как очнётесь. Ох, и хорошо, что вы снова с нами.

Она вздохнула и улыбнулась мне.

— Дуняша, а сколько я спала?

— Три дня без памяти были. Мы уж и докторуса вызывали, а он сказал у вас слабость великая, нервы расстроены, покой нужен. А какой покой, когда вы...

Она осеклась и закусила губу.

— Когда я, что? – спросила у неё пытливо.

Дуняша замялась, переступила с ноги на ногу.

— Да будет вам сейчас об этом! Вы поправляйтесь сперва, силы набирайте и...

— Дуняша, говори, – потребовала властно, отчего девушка вытянулась и кивнула.

Заговорила она быстро:

— Да поместье наше, сударыня, совсем разорено! Пока граф на войне был, родитель ваш, Аркадий Петрович, с мачехой вашей, Клавдией Семёновной, всё из дому повывозили, и прислугу распустили, хлеб из амбаров... Ох, горе-то какое! А граф-то Воин Иванович воротился с войны, да не сам...

Она всхлипнула.

— На носилках его привезли. Ноги не ходят, глаза не видят, и такой он страшный, а уж злой... На вас накричал, когда вы рыдать начали. Вы без сил упали и с тех пор вот…

Она замолчала.

Я смотрела на неё, и где-то в глубине сознания щёлкал счётчик. Так, граф, война, разорённое поместье, алчные родственники и муж-инвалид.

— Так я замужем? – обалдела от новостей.

Дуняша уставилась на меня с таким видом, будто я спросила, не летают ли свиньи.

— Так вы, сударыня, почитай, уж два годика, как замужем. За графом Михайловым Воином Ивановичем.

— Воином? – переспросила я. – Его зовут Воин?

Есть такие имена?

— Ну да, сударыня. Имя у них такое. От деда пошло, сказывают, воевода был. А ваше Анастасия Аркадьевна, коли и себя позабыть успели.

Я поднесла чашку с отваром к губам.

— Дуняша, – проговорила я, сделав глоток. – Ты говоришь, граф вернулся с войны с ранениями?

— Да, сударыня.

— Он сейчас здесь? В доме?

— В своих спальнях. Вас к нему водили, как он приехал. Вы плакать горько начали, а он на вас как закричит! А ноги-то у него не ходят, вот он и осерчал пуще прежнего. Вы так плакали, так плакали, а он орёт и орёт. Вот вы и упали, и вот...

— Понятно, – вздохнула я.

Я допила отвар и поставила чашку.

— Дуняша, мне нужно одеться.

— Ох, сударыня, да куда ж вы? Вам лежать надобно!

— Мне нужно увидеть мужа.

Дуняша открыла было рот, чтобы возразить, но я внимательно посмотрела на неё. И девушка замолчала.

— Платье подай, – произнесла я. – И дай что-нибудь, чтобы волосы убрать.

Дуняша кивнула и вышла.

А я осталась сидеть на краю кровати, и думала о том, что только что узнала.

Значит я – Анастасия Михайлова, жена графа, который вернулся с войны калекой.

Поместье разорено, а родственники, похоже, те еще змеи.

И моё новое тело, судя по всему, не просто истощено, оно доведено до ручки.

Но это всё обсудим и увидим потом, а сначала у нас будет осмотр пациента.

Я усмехнулась.

Ну конечно, даже в непонятно, где, непонятно, когда и непонятно в чьём теле, я всё равно остаюсь врачом.

— Граф Михайлов, – пробормотала я, разглядывая свои бледные пальцы. – Сейчас мы с вами познакомимся.

Глава 2

* * *

— Анастасия —

Дуняша явилась не с платьем, а с целым ворохом одежды.

— Зачем так много? – удивилась я.

— Сударыня, к мужу вам надобно подобающе одеться, – прощебетала она, бросая на кровать разноцветные тряпки.

Я посмотрела на этот ворох с ужасом.

— Это всё надо надеть?

Дуняша засмеялась. Очень искренне, как смеются над маленькими глупыми детьми.

— Ох, сударыня, что вы! Это только нижнее. Сейчас мы вас в рубашку, панталоны, юбки и в корсет...

— В корсет? – переспросила я. Голос, кажется, дрогнул.

— Ну как же без корсета, сударыня?

Я хотела сказать, что мои внутренние органы за последнюю смену и так пережили достаточно стресса, чтобы я ещё сдавливала их корсетом.

Но потом вспомнила, что здесь я не совсем я, точнее, вообще теперь другая я.

Дуняша уже развернула первый слой, и спорить было поздно.

— Начинаем, – сказала она с энтузиазмом, от которого у меня заныли зубы.

И понеслось.

Сначала была тонкая и короткая рубашечка на бретельках, к ней шли длинные, кружевные панталоны с завязками на талии.

Я натянула их, чувствуя себя клоуном в нелепом костюме.

Теперь мои ноги напоминали ножки пуделя в юбке.

Следующим слоем пошла рубашка.

Первая. Она была из тонкого льна, длинная, почти до щиколоток, с вышивкой на вороте.

Следом была вторая рубашка, более плотная, с длинными рукавами и манжетами.

— Ещё одна рубаха? – спросила я, чувствуя, что начинаю походить на луковицу.

— А это уже по теплу, сударыня. Весна на дворе, забыли что ль? Пока холодно.

Я не забыла.

Я вообще ничего не помнила, включая то, какой сейчас год, и на какой планете я нахожусь. Но спорить не стала.

Дальше пошёл корсет.

О, этот корсет.

Дуняша подошла ко мне сзади, приложила к спине жесткую конструкцию из китового уса и стальных пластин, а потом начала затягивать шнуровку.

— Осторожнее, – сказала я, когда она сделала первый рывок.

— А вы вдохните поглубже, сударыня!

Я вдохнула и она затянула. А выдохнуть уже не смогла!

— Дуняша, – просипела я. – Ты меня убить хочешь?

— Да что вы, сударыня! Это только на два пальца, ещё на два нужно! Выдохните!

— Если ты затянешь ещё на два, я задохнусь и точно умру… Вот все обрадуются.

Она ахнула от моих слов, но затянула ещё сильнее.

Я почувствовала, как мои внутренности собираются в жалкую кучку где-то под горлом, и глаза сейчас вылезут от орбит.

— Готово! – сказала она радостно.

Я попробовала дышать. Получилось плохо. Дышать тут – переоцененная функция, как выяснилось.

— Теперь наденем юбки, – объявила Дуняша.

Юбок было три. Первая – нижняя, из грубого полотна. Вторая была из хлопка и с оборками. Третья – верхняя, из тяжёлого шёлка, тёмно-синего, почти чёрного и нашлёпкой на зад.

И я стала похожа на утку.

Я стояла, раскинув руки, а Дуняша натягивала на меня эти бесконечные слои, завязывала тесёмки, застёгивала крючки, прикалывала булавки.

— Сколько это весит? – спросила я, когда она наконец закончила.

— Пустое, сударыня. Один пуд, не больше.

Один пуд?

В переводе на нормальные единицы – это килограммов шестнадцать.

— Дуня… я сейчас упаду, – честно призналась я.

— Не упадёте, сударыня. Вы ослабли, но снова привыкнете.

Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела женщина в пышном тёмно-синем платье, с кружевным воротником, длинными рукавами и пышным задом из-за нашлёпки.

Волосы Дуняша собрала в пучок на затылке, заколола гребнем.

— Красавица, – сказала она с гордостью.

— Я похожа на многослойный торт, – простонала я.

Дуняша лишь головой покачала.

* * *

Мы вышли из спальни. Коридор был длинным, тёмным, с высокими потолками и картинами на стенах.

Пахло сыростью и старым деревом.

Я шла медленно.

Во-первых, мне дико мешал корсет. Во-вторых, тяжёлые юбки тянули меня к земле. В-третьих, слабость ещё не прошла, и ноги подкашивались после каждого шага.

— Далеко идти? – спросила я.

— Так рядом, сударыня. Спальня графа смежная с вашей. Вам ли не знать?

Я промолчала. Мне ли не знать? Мне вообще ничего не знать. Я здесь как слепой котёнок, которого бросили в незнакомый дом.

Дуняша остановилась перед тяжёлой дубовой дверью. Постучала.

— Кто? – раздался голос. Низкий, грубый.

— Ваше превосходительство, это Дуняша. Супруга ваша пришла.

— Очнулась уже? – услышала я разочарованное. – Пусть уходит. Не желаю её видеть.

Дуняша растерянно посмотрела на меня.

Я кивнула. Она осторожно открыла дверь и посторонилась, пропуская меня вперёд.

— Подожди здесь, – сказала ей шёпотом.

— Ох, сударыня, а вдруг он...

— Не волнуйся.

Дуняша заволновалась, но кивнула и осталась за дверью.

* * *

Комната была большой, с высоким потолком и огромным камином, в котором горели дрова.

Пахло берёзой, дымом, кожей и мужчиной. Хороший запах, которого я не чувствовала уже очень давно.

Граф сидел в кресле у камина вполоборота.

Он был огромный. Даже сидя, он казался выше меня.

Широкие плечи, массивная грудь, руки, которые лежали на подлокотниках, как кувалды на наковальне.

На нём был синий домашний халат – длинный, стёганый, с позументами.

Ноги вытянуты, лежали на банкетке, обмотаны какими-то серыми тряпками.

На глазах – повязка из светлой, но грубой ткани.

В правой руке он держал охотничий нож с широким лезвием и костяной рукояткой.

И виртуозно крутил его. Лезвие мелькало в свете камина, отбрасывая блики на стены.

Я сделала шаг, второй. Юбки шуршали.

— Кто здесь? – спросил он, не поворачивая головы. – Прошка, ты? Подай мне сбитня.

Голос у мужчины низкий, даже грубый, с хрипотцой. Такой голос бывает у людей, которые много кричали – на войне, плацу или ветру.

Я оглянулась. Никакого Прошки не было. На столике у камина стоял кувшин и стакан.

— Прошка? – повторил он, и в голосе появилось раздражение.

Я медленно подошла к столику, налила густого напитка. Запахло мёдом и пряностями.

— Протяните руку, – сказала я. – Подам вам сбитень.

И тут случилось то, чего я не ожидала.

Он резко повернулся всем корпусом в мою сторону.

Да это просто огромный медведь!

Честное слово.

Тёмные волосы с лёгкой проседью, длинные, ниже плеч, были собраны в низкий хвост. Щетина у него густая, чёрная.. Он давно не брился, и это ему шло, но явно мешало: он то и дело морщился, будто волоски кололи его самого.

Скулы острые, как отшлифованные ветрами скалы.

Нос с горбинкой.

Губы сжаты в тонкую линию.

И повязка на глазах скрывала половину лица.

— Уйдите вон, Анастасия Аркадьевна, – прорычал он и сжал рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Я поставила стакан на столик, спокойно и не торопясь.

— Но я... – начала я.

— Пошла вон! – рявкнул он, уже не сдерживаясь.

Голос прокатился по комнате, как гром.

— Вы ненавидите меня лютой ненавистью, но внезапно пришли? Отчего? Поглумиться над моей немощью? Посмотреть, как герой войны превратился в калеку?

Он дёрнул ногами, обмотанными тряпками. Ноги не слушалась. Они просто дёрнулись и замерли. Лицо его исказилось от сильной боли, злости и унижения.

О, да тут гордость страдает так, что мама не горюй.

Я видела таких пациентов. Много раз.

После инсультов, аварий и ранений. Сильные мужчины, которые привыкли быть первыми, а потом вдруг оказываются прикованными к постели, зависимыми от чужой помощи.

Они злятся на всех: на врачей, медсестёр, жён и на саму судьбу. Но больше всего – на себя.

Я не обижалась на них, а лечила.

— Не хорошо грубить женщине, да ещё жене, – произнесла я ровным тоном, каким разговаривала с самыми буйными пациентами. – Между прочим, я пока в беспамятстве была, с высшими силами поговорила, уму-разуму набралась.

Он замер. Нож в его руке перестал крутиться.

— С кем?

— С высшими силами, – повторила я твёрдо. Ну, надо же мне как-то объяснять собственное резкое просветление и разумение. – Меня они, э-э-э, знахарскому делу просветили. В общем, я пришла мириться и помогать вам. Мне муж нужен, чтобы помог тут порядки навести.

Тишина. В камине треснуло полено.

— Ты... – начал он, но я перебила.

— Дуняша сказала, что мои родственнички-уродственнички твой, точнее, наш дом почти разорили. Так что давайте начнём сначала.

Я терялась, как с ним общаться правильно? На «ты» или на «вы»?

Он откинулся на спинку кресла. Медленно, словно не веря своим ушам (вернее, не веря тому, что слышит).

— Что с тобою стало? – спросил он тихо. – Чай, ты головой сильно ударилась, когда упала? Или тебя нечисть какая цапнула, пока ты без чувств валялась?

— Головою может, и стукнулась, – пожала я плечами. – А про нечисть не знаю, без чувств была.

Я подошла к креслу напротив и присела.

Юбки взметнулись, как облака, и я на секунду испугалась, что застряну в этом кресле навсегда. К счастью не застряла. Но дышать стало ещё тяжелее. Чёртов корсет!

Взяла стакан со сбитнем, отпила.

— Ммм... вкусно как, – сказала я вполне искренне. – Будете пить или нет?

Он протянул руку.

Я вложила в неё стакан.

Он сделал глоток. Потом ещё один.

— Так зачем вы пришли, Анастасия Аркадьевна? – спросил он спокойно, но всё ещё с раздражением. – Только прошу вас отвечать честно.

Я вздохнула. Честно, так честно.

— Хочу помочь вам встать на ноги и снова видеть. И хочу помочь себе обрести... мужа. Говорят, я плохо себя вела поначалу. Плакала. Унылая ходила...

Я умолкла.

На самом деле я понятия не имела, какой была Анастасия до меня.

Дуняша сказала «плакала», значит, плакала. Но что ещё?

Может, она кидалась в мужа тапками? Может, пряталась под кровать? Может, каждое утро писала доносы на него в какую-нибудь Тайную канцелярию? Или вообще может, изменяла с конюхом?

— А теперь вы резко воспылали ко мне чувствами? – спросил он с горькой усмешкой. – Три дня в беспамятстве – и вдруг любовь до гроба?

Я посмотрела на этого огромного медведя, который сидел в кресле, видавший ужас войны, и тоскующий по нежности и ласке, и он снова крутил в руках нож, словно это был последний островок его мужской силы.

И я вспомнила вдруг книгу про Анжелику и Жоффрея.

Там была сцена, я помнила её смутно, читала когда-то в подростковом возрасте.

Анжелика сначала не любила Жоффрея поначалу, боялась его. Считала чудовищем. А потом...

Потом всё изменилось. Она была с ним честна, как и он с ней.

Я выпрямилась в кресле. Корсет меня жутко бесил и мешал.

— Граф Воин Иванович, – произнесла я, глядя прямо на него (на повязку, закрывающую глаза, но он должен был чувствовать мой взгляд). – В данный момент не питаю к вам никаких чувств. Но это пока. Я вас настоящего не знаю. А вы не знаете меня. Ту Анастасию, которую вы взяли в жены, больше нет. Считайте, что она умерла.

Он молчал.

— Перед вами сидит другая женщина, – продолжала я. – Которая видит в вас не инвалида и не обузу. Которая видит мужчину, которому она может помочь встать на ноги. Это не любовь, граф. Это сделка. Взаимовыгодное партнёрство. Я помогу вам, вы защищаете меня от родственников и прочей шушеры. А там... ну, там посмотрим.

И хотя глаз его было не видно, я чувствовала, как тяжело, пристально он смотрит сквозь повязку.

— Ты... – сказал он, и голос его сел. – Неужели не врёшь?

— Я не умею врать. И не верю ложь во спасение. Отныне я другая. Побывав на грани жизни и смерти, я изменилась. Очень сильно. Так сильно, что вы удивитесь.

Кажется, он понял главное.

— Кто надо мной смеётся? – спросил он тихо, но гневно. – Кто подстроил эту шутку?

Глава 3

* * *

— Анастасия —

— Никто не смеётся, – ответила растерянно. – Я просто очнулась и поняла, что плакать и жалеть себя – это больше не про меня. По жизни я боец, граф.

Он молчал так долго, что я уже нервничать начала.

— Прошка! – рявкнул он вдруг так мощно и грозно, словно не человек он, а бешеный медведь. Я даже подскочила в кресле. – Прошка, живо сюда!

Потайная дверь распахнулась.

Вбежал молодой парень лет восемнадцати.

— В-ваше превосходительство? – пролепетал он. – З-звали?

— Иди сюда, – приказал граф. – И скажи мне, кто сидит передо мной?

Прошка подошёл, голова опущена, взглянул на меня исподлобья.

— Так... графиня… Анастасия Аркадьевна, супруга ваша...

— Ты уверен?

— Как не быть уверенным? – Прошка явно не понимал, что происходит. – Она это. Точно она. Только... другая немного.

Я напряглась и нахмурилась.

— Другая? – переспросил Воин.

— Ну да. Обычно она всё плачет, да плачет, а нынче сидит и смотрит... Ну прямо как ваше благородие. Строго так, страшно даже.

Граф задумался, потом махнул рукой:

— Ступай.

Прошка вылетел за дверь быстрее, чем я успела моргнуть.

— Что ж, – сказал граф медленно. – Стало быть, ты голову мне морочишь.

Начина-а-ается.

— Глупости это. Мне не выгодно морочить вам голову, – сказала в ответ. – Я вам дело говорю, а вы не верите…

Мужики они и в Африке, в смысле и в девятнадцатом веке мужики. Не верят женщинам.

— И ты утверждаешь, что поможешь мне встать на ноги и зрение вернёшь?

— Я ничего не утверждаю, не посмотрев. Я говорю, что попробую. Если ты позволишь.

— Думаешь, я тебе позволю?

Я пожала плечами. Потом вспомнила, что он не видит, и сказала:

— Тогда я буду лечить тебя без твоего позволения. Усыплю отваром и буду делать что нужно. Как тебе такой вариант?

Он хмыкнул.

Звук вышел и забавный, и угрожающий.

— Ты что-то и правда, осмелела, – сказал он. – Или окончательно поглупела.

— Думаю и то, и другое, – согласилась с ним. – Но в моей профессии без смелости нельзя.

— В какой профессии? – насторожился он.

Я открыла рот. И закрыла.

Ой, я дура-а-а.

— Знахарство, – проговорила осторожно. – Я же говорила, что высшие силы мне знания дали…

— Знахарство, – повторил он скептически. – Графская жена резко стала знахаркой? Шутки шутите?

— Никаких шуток в отношении здоровья. Слово даю. И вообще, мы друг друга стоим, не так ли? Вы граф с болячками, а я графиня со знаниями, как вас вылечить. Здорово же.

Он хмыкнул снова, на этот раз чуть теплее.

— Что ж, Анастасия Аркадьевна, поживём, увидим. Но если ты вздумаешь меня обмануть...

Он снова сжал нож.

— Не вздумаю, – ответила уверено. – Мне врать незачем. Мне муж живой и здоровый нужен, а мёртвый мне не помощник.

— И это твоя главная причина?

Я подумала.

Нет, не главная.

Главная была в том, что я, на минуточку врач.

И видеть пациента, который нуждается в помощи, но не получает её – это для меня хуже любой пытки.

Но говорить ему об этом не стала. Ещё отправит… в монастырь.

— Пока да, – сказала я. – А там видно будет.

Он кивнул.

— Тогда осмотри меня, знахарка. Посмотрим, на что ты способна и как быстро ты убежишь, увидев страшные раны, и ощутишь их зловоние.

Я встала. Юбки зашуршали, корсет больно впился в рёбра. Непривычно мне было, ох непривычно.

— Для начала, – сказала я, – сними повязку.

— Зачем?

— Хочу посмотреть на твои глаза.

Я окончательно перешла с ним на «ты».

Выкать супругу? Да ну на…

— Боюсь, ты ничего не поймёшь.

— Давай, посмотрим сначала, – настаивала на своём.

Он помедлил.

Потом поднял руку и стянул повязку.

Я осмотрела его глаза.

Они были тёмными, точнее, карими, почти чёрными и мутными. Как будто затянуты белесой плёнкой. А ещё гноились.

Прелестно.

— Бельма, – сказала я тихо.

— Да, – кивнул он. – Доктора сказали, что всё бесполезно, зрение не вернуть. Света не вижу, только тени.

Я наклонилась ближе, осторожно взяла его за подбородок и повернула голову к свету.

— Головой только не дёргай, – попросила я, когда он попытался вырваться. – Воин, я не кусаюсь.

Он замер.

А я внимательно осмотрела его глаза, насколько это было возможно при свете камина и свечах.

— Ещё и гнойное воспаление, – вздохнула длинно. – Доктора лечили видимо, не тем.

— Чем же надо? – хмыкнул он раздражённо.

— Очистить надо. Потом противовоспалительные подключить, кератопротекторы, физио, правильный режим. И самое главное время.

— Кера... что?

— Это такие... снадобья, – нашлась я. – Сильные. Для восстановления роговицы глаза.

Только один вопрос, а есть ли тут хоть что-то из медикаментов?

Пока отогнала эту мысль. После подумаю.

Я выпрямилась.

Посмотрела на его ноги, обмотанные серыми тряпками.

— Теперь ноги. Что с ними?

— Пуля, – коротко ответил мужчина. – Попала в позвоночник, шальная дрянь. Полгода назад случилось. Докторусы сказали, что никогда не встану.

— Докторусы – дураки, – сказала я спокойно. – Поверь, ты встанешь.

Он поднял на меня свои мутные глаза.

В них не было надежды, но был интерес.

— Ты стала странная, – подметил он. – Совсем не похожа на себя.

— Вот с этого момента запоминай нового человека. Настя Михайлова, новая версия. С расширенным функционалом и повышенной живучестью.

Он не понял половины слов, но улыбнулся.

А я подумала, что первый контакт налажен.

И прогноз… осторожно оптимистичный.

Только потом я вспомнила, что понятия не имею, как буду делать операцию в этих условиях и что вряд ли хоть один, даже самый захудалый доктор позволит занять его операционную и воспользоваться его инструментами и лекарствами.

Так, значит, первым делом, надо обзавестись личными инструментами хирурга.

И озаботиться тем, на каком уровне здесь медицина!

Живот мой издал слабый звук, что неплохо бы и покормить его…

Но чтобы что-то съесть, придётся избавиться от корсета. Не представляю, как дамы ели и пили в этих пыточных устройствах.

— Поужинаем вместе? – предложила я. – Что-то есть захотелось.

— Поужинать? – удивился Воин. – Так поздно уж…

— Ну и что? Есть-то хочется… Может, хоть перекусим… Тем более, я без чувств три дня валялась, представь, какая я голодная.

— Хорошо, прикажу Прошке…

— Да-да, прикажи, а я пока сбегаю к себе, вернусь через минуту! Не теряй!

Вылетела из его спальни и шикнула Дуняше.

— Милая моя, сними с меня корсет, иначе я сейчас умру. И я сейчас буду ужинать с мужем, в корсете это невозможно…

— Но….сударыня, как неприлично-то…

— Дуня! Делай! – рявкнула я, ощущая, как моё новое тело нещадно страдает и я вместе с ним.

* * *

Дуняша вздохнула тяжко, словно поняла, что сударыня окончательно тронулась умом и принялась распускать шнуровку.

— Ох, сударыня, – причитала она, – что ж о вас люди-то скажут? Что ж вы без корсета-то к мужу? Это ж срам!

— Дуня, – просипела я, когда последний шнурок был отпущен, и я наконец-то смогла сделать полноценный вдох, – какой срам? Он муж мне или незнакомый дядя с улицы? Я вообще-то перед ним нагишом имею полное право ходить…

Девушка ахнула и густо покраснела.

И я решила, что лучше мне больше молчать, но вряд ли смогу.

Я скинула корсет с таким наслаждением, будто сбросила с плеч тонну кирпичей.

Грудная клетка расправилась, лёгкие наполнились воздухом, и мир заиграл новыми красками.

— Платье-то хоть наденьте сверху, – взмолилась Дуняша, а то и правда решит, что голая к мужу пойду.

— Надену, надену, – отмахнулась я, натягивая верхнее платье прямо на сорочку. Корсета не было, и я чувствовала себя свободной, как птица.

Вернулась в спальню мужа.

Прошка уже накрывал на небольшой столик у камина.

Неловко расставлял тарелки, хлеб. Поставил кувшин с чем-то мутным.

— Быстро ты, – заметил Воин, когда я сказала, что вернулась.

— Я быстрая, когда есть мотивация, – ответила, усаживаясь в кресло напротив него. – Что у нас на ужин?

— Щи вчерашние, но без мясу. Бульон на костях делали, – буркнул Прошка. – Каша гречневая, да сбитень. Больше ничего нету.

— А мясо, куда делось? – спросила, чувствуя, как голодный желудок начинает вырабатывать соляную кислоту в промышленных масштабах.

— Родитель ваш, Аркадий Петрович, мясо извели, – ответил Прошка с горечью. – Последнего барана вчера зарезали. Вас, простите, сударыня, поминать собирались.

— Кого поминать? – не поняла я.

— Тебя, – сказал Воин мрачно. – Три дня без памяти – это не шутки. Родственнички уже стол к поминкам готовили.

— Обалдеть, – вырвалось у меня.

Прошка глаза выпучил.

Воин нахмурился.

— Что значит охренеть? – спросил Прошка.

— Это... э-э-э... медицинский термин, – нашлась я. – Означает крайнюю степень удивления и негодования.

— Странные у тебя термины, – заметил Воин мрачным тоном.

— Я вообще странная, – согласилась я, разливая по тарелкам щей, себе и Воину. – Привыкай.

Я ела быстро, жадно, не стесняясь.

Щи были сильно жидкими, каша пресной, но для организма, который три дня не видел нормальной еды, это было пиршество.

Воин молчал.

Я чувствовала его тяжёлый взгляд сквозь повязку.

— Ты сильно изменилась, – сказал он.

— Ты уже это говорил.

— Нет, ты не понимаешь, – он ничего не ел. – Ты боялась ложку не так взять. И ела как птичка, очень скромно. А сейчас ты ешь, как солдат после марш-броска. Хлебаешь громко, чавкаешь. Ты сама не своя.

— Солдаты хорошо едят? – спросила с набитым ртом, пропуская мимо ушей самое главное.

— Солдаты едят быстро, – ответил он. – Потому что не знают, когда будет следующий раз. И потому что служба не ждёт.

Я замерла и ложка повисла в воздухе.

И так понятно, что палюсь по полной программе.

Похоже, настанет момент, когда придётся рассказать этому мужчине всю правду.

Но не сейчас.

Чтобы огорошить его тем, что я вообще из другого времени, возможно, из другого мира, нужно с ним подружиться.

В идеале, он должен любить меня и боготворить.

Для этого я просто обязана вернуть ему здоровье. Тогда он станет моим со всеми потрохами.

— Спасибо, что дал мне поесть, как мне того хотелось, быстро и не задумываясь о приличиях, – проговорила виновато. – Давай теперь тебя покормим, а?

— Я сам, – сказал он резко и потянулся к приборам, случайно смахнул со стола стакан.

Я вздохнула и сказала:

— Нет ничего зазорного в том, чтобы принять помощь. Это не делает тебя слабее и менее значимым. Просто позволь мне…

Он раздул гневно ноздри, но, вдруг кивнул.

И я покормила этого мужчину.

Он ел вдумчиво, но тоже быстро.

Мы молчали.

Только дрова трещали в камине, за окном шумел ветер, и где-то далеко лаяла собака.

После этого странного ужина, Воин попросил меня оставить его.

Он кривился, часто дышал. Я видела, что ему очень больно.

Но я пока ничего не могла сделать.

Ещё понимала, что осмотреть его всего целиком, будет непросто.

Уже представляю, какая у нас будет война за то, чтобы он разделся передо мной и позволил исследовать и прощупать каждый участок его тела.

Наверное, меня сразу отправят на казнь.

М-да.

Придётся придумать тактику общения.

А ещё «попытать» Дуняшу о том, где я вообще живу?

Тут женщина хоть какое-то место занимает?

Надеюсь, место это, не где-то между табуреткой и плинтусом.

Глава 4

* * *

— Анастасия —

Вернулась к себе в разобранных чувствах.

Дуняша уже ждала меня, стояла как солдат у туалетного столика.

На столе стоял таз, кувшин с водой и лежало хлопковое полотенце.

Она помогла мне раздеться и через минуту я стояла в одной сорочке, чувствуя себя голой, но счастливой.

— Садитесь, сударыня, – Дуняша пододвинула стул к столику. – Умою вас.

Я села.

Она налила воду в таз, намочила полотенце и начала осторожно вытирать мне лицо.

Вода была прохладной, и это было приятно.

— Дуняша, милая, – проговорила я, когда она закончила вытирать мне лицо и принялась распускать волосы. – Я могу доверить тебе одну страшную и очень важную тайну?

Дуняша замерла. Её глаза в зеркале стали круглыми, как тарелки.

— А как же, сударыня! – закивала она часто-часто. – Вы всегда мне всё рассказываете! Клянусь вам жизнью, что никому и никогда не выдам вас!

— Ох, благодарю, – улыбнулась ей.

Она взяла щётку и начала водить по моим волосам.

Медленно, осторожно.

Голова загудела от удовольствия. Я и глаза прикрыла.

— А тайна моя вот какая... – начала я и замолчала, собираясь с мыслями.

Дуняша замерла с щёткой в руке.

— Видишь ли, я побывала между жизнью и смертью, – произнесла тихо. – Меня высшие силы знаниями наградили, но за это плату высокую взяли.

— Ох, правда, что ль? – выдохнула Дуняша.

— Правда, Дуня, – сказала строгим тоном хирурга.

Дуняша чуть щётку не выронила, когда встретилась со мной взглядом в зеркале.

Сглотнула.

Глаза у неё были такие, будто она сейчас либо упадёт в обморок, либо побежит звать батюшку.

— К-какую плату с вас взяли? – спросила она дрожащим голосом. – И отчего вы думаете, что то высшие силы были? А вдруг это тёмные силы баловаться решили?

Я покачала головой.

— Это знания о здоровье человека. Как помогать, как лечить. Такие знания от недобрых сил не приходят.

— О-о-о… – протянула она озадаченно и явно мне не поверила. – Ну, если от высших… то, может, и ладно…

— А плата за это… память моя, – выдала я.

— Как это… память? – переспросила Дуня, и в её голосе появилось недоумение.

— А вот так, – вздохнула я и развела руками, мол, сама знать не знаю, как так вышло. – Кроме имени своего ничего не помню. Потому и прошу тебя, милая, расскажи мне обо всём с самого начала. Точнее, с самого моего рождения и до сего дня. Поможешь мне вспомнить?

Дуняша замерла. памятником самой себе. Я даже нервничать начала.

— И ещё... Ты же сохранишь мою тайну? – добавила, глядя на неё в зеркало самым честным взглядом, на который была способна.

Дуняша опустила щётку, взяла прядь моих волос и начала медленно и задумчиво заплетать косу, будто собиралась с мыслями.

— Ну что ж, сударыня, – заговорила она. – Расскажу. Только вы уж не перебивайте, а то я собьюсь.

— Не перебью, – пообещала ей. – Я слушаю.

Дуняша вздохнула и начала.

* * *

— Родились вы, сударыня, в графской семье Шумиловых, – сказала она торжественно. – Батюшка ваш – Аркадий Петрович, а матушка – Есения Михайловна. Матушка ваша графского рода, а батюшка из купцов. Жили они, как в сказке. И дом полная чаша, и любовь между ними, вы у них долгожданное дитя...

Я слушала, затаив дыхание.

— А потом, когда вам два годика было, – голос Дуняши дрогнул, – матушка ваша померла. Странно как-то вышло. Она ездила на лошадях отлично, лучше многих мужчин. А в тот день лошадь её понесла, она упала и разбила голову о камень. Так и покинула этот мир.

Дуняша перекрестилась.

— Царствие ей небесное.

— А что значит «странно померла»? – переспросила я.

— А то и значит, сударыня. Лошадь была выезженная и вдруг, да понесла. Многие говорили, что неспроста это. Но кто ж теперь правду узнает?

Она помолчала, заплетая косу дальше.

— С тех пор и начались беды. Батюшка ваш, граф Аркадий Петрович, словно подменили его. Стал сдавать. Забывался в питье, в карты играл. О вас совсем позабыл. Вы росли сами по себе, как трава в поле. А он тем временем половину состояния в карты продул.

— Половину? – обалдела я.

— Половину, сударыня, – кивнула Дуняша. – Хорошо хоть не всё. Но и то, что осталось, скоро нашлось кому прокутить.

Она тяжело вздохнула.

— А потом появилась Клавдия Петровна. Нынешняя ваша матушка. Без роду и племени, круглая сирота. Но глазки такие, ах как стрельнёт им, и любой мужчина её. Точно вам говорю, она окрутила и охмурила вашего батюшку. Замуж шустро за него выскочила, а он на тот момент превратился в безвольного совсем уж. Что жена скажет, то он и делает.

— И что же она сделала? – спросила я, хотя уже догадывалась.

— А всё, сударыня, – ответила Дуняша мрачно. – Благодаря Клавдии Петровне состояние Шумиловых и вовсе испарилось. Даже ваше приданое и девичья доля для брака были истрачены. Более того, в долги граф залез. Ох и огромные долги.

— Замечательно, – проворчала я. – Просто замечательно... М-да.

— Вы не перебивайте, сударыня, – напомнила Дуняша. – Я ещё не закончила.

Она заплела косу, завязала ленту и отошла на шаг, любуясь своей работой.

— Образование вы получили домашнее, – продолжила она. – Буквы знаете, на других языках немного говорите, на фортепиано бренчите. Росли вы красивая, но несчастная. Мира и людей не знали. Сидели в своей комнате, читали романы. Тайком, потому что мачеха не велела. «Глупости это», – говорила она. А вы всё равно читали и мечтали о большой любви. О такой, как в книжках...

Я вздохнула.

Бедная девочка. Сидит в четырёх стенах, мечтает о принце на белом коне, а рядом кружат мачеха-стерва и отец-тряпка.

— Но любви не случилось, – сказала Дуняша. – Долги надо было отдавать и жить кк-то. И тут подвернулся купец Михайлов. Воин Иванович.

Она произнесла это имя с каким-то особенным уважением.

— Он из простой, но богатой семьи. Отец его торговал лесом, а сын евоный, Воин Иванович, пошёл по военной части, выслужился, получил чин, а потом и дворянство. Но ему очень нужен был графский титул, и чтоб наследуемый. Для продвижения по службе, сказывают. И он согласился на предложение Шумиловых взять вас замуж.

— То есть я была приложением к титулу? – спросила я.

— Не поняла, сударыня?

— В обмен на титул он оплатил долги Шумиловых и обеспечил их, – перевела на понятный язык.

— О, верно, сударыня, – кивнула Дуняша. – Сказать, что вы были в горе, – это ничего не сказать. Вы рыдали и до свадьбы, и во время свадьбы, и даже после.

— Рыдала? – скривилась я. – Прямо во время свадьбы?

— Да, сударыня. Свекровь ваша, матушка Михайлова, тогда ещё жива была, но через год померла, но тогда три дня головой трясла и говорила, что такого позорища в их роду ещё не бывало.

Я представила эту картину.

Бедная девочка в красивом белом платье, трясётся вся, лицо в слезах, стоит под венцом, а жених, ну просто огромный медведь с мрачным лицом, смотрит на неё с недоумением и раздражением.

— А в брачную ночь что-то было? – спросила осторожно.

Дуняша замялась и покраснела. Переступила с ноги на ногу.

— Ну, сударыня... я не знаю, что там было иль нет... Но вы утром плакали. Очень-очень сильно. А граф был мрачнее тучи. С тех пор вы в одной спальне не спали. И вообще...

— Что вообще?

— Я сомневаюсь, сударыня, – прошептала Дуняша, – что у вас что-то было в ту ночь.

Я тоже начала сомневаться.

Медведь, конечно, зверь, но не насильник же.

Скорее всего, он увидел рыдающую истеричку, плюнул и ушёл спать в другую комнату.

А потом уехал на войну, чтобы не видеть этого кошмара.

— А когда началась война с западом, – продолжила Дуняша, – Воин Иванович и предположить не мог, что за короткое время чета Шумиловых приберёт его богатство к рукам и разорит его!

— То есть мои папаша и мачеха разорили мужа? – уточнила я.

— Таки да, сударыня, – кивнула Дуняша. – Пока граф воевал, они хозяйничали здесь как у себя дома. Прислугу распустили, добро повывозили, новых долгов набрали. А вы... ох, вы только плакали и не могли ничего сделать.

— Потому что была несчастная, – закончила я за неё.

— Угу.

— А граф об этом знает, что он теперь гол как сокол?

— Знает. Как не знать, – вздохнула Дуняша. – Да и он теперь инвалид, что сделать-то может?

Дуняша вытерла глаза уголком фартука.

— И ещё более он не предполагал, что станет таким... – добавила она тихо. – Никто не предполагал.

Мы помолчали.

Я сидела перед зеркалом, смотрела на свою косу и переваривала информацию.

Бедная девочка. Родилась в богатой семье, потеряла мать, выросла без любви, нормального образования и без какой-либо надежды на светлое будущее.

Её продали за титул, как вещь.

Мужу не нужна. Родственники – хищники. А она просто кукла, которая умеет только плакать.

Класс.

* * *

— Дуняша, – заговорила я шёпотом. – А что, у меня совсем никого не было, кто бы меня любил? Подруга? Няня? Кошка? Хоть хомяк...

Дуняша задумалась.

— Няня ваша, Марфа Степановна, померла два года назад, – сказала она. – Только я и осталась у вас. А больше никого.

— И ты присматривала за мной, – кивнула я. – Спасибо тебе, милая.

— Да что вы, сударыня, – смутилась Дуняша. – Я ж вам как сестра. Я ж за вас... Только сложно было. Вы совсем не ели, всё время в печали, да в печали… Говорить не желали... Судьба у вас... Эх...

Я вздохнула. Мне было жаль мою предшественницу.

Ни характера, ни воли.

А откуда им взяться, раз воспитывали затворницей и клушей?

— Потому и тайну тебе доверила, что ты мне как сестра, Дуня. Хорошая ты, добрая, – бросила ей леща.

Она разулыбалась и кивнула, соглашаясь.

Я повернулась к ней на стуле, взяла её за руки.

— Но слушай меня внимательно. Я больше не та Анастасия, что была раньше. Побывав на грани жизни и смерти, я сильно изменилась, я другими глазами на весь мир теперь смотрю, и больше не умею плакать, да жалеть себя. Я умею действовать, и знаешь, что?

— Не-а, – мотнула она головой.

— Я вытащу этот дом из задн… из ямы. А графа поставлю на ноги, слышишь? Но для этого мне нужна твоя помощь, Дуня. Ты ведь со мной?

Дуняша смотрела на меня круглыми глазами. В них был коктейль из страха, восторга и любопытства.

— Всегда с вами, сударыня, – произнесла она твёрдо. – Куда ж я денусь-то!

— Вот и отлично, – улыбнулась ей. – А теперь давай спать, а то завтра будет тяжёлый день.

Я забралась под одеяло. Перина была мягкой, как облако. Подушки, ух, какие пуховые, и я утонула в них с головой, с удовольствием прикрыла глаза.

Но всё равно привычка – мощная вещь, мне очень хотелось на мой диван. Он всё же удобнее.

— Сударыня? – тихонько позвала меня Дуняша, уже из-за двери.

— М-м-м?

— Неужто правда, высшие силы дали вам знания?

— Правда, Дуня.

— А память? Вы мне не врёте?

Я открыла глаза. В темноте комнаты горел камин и одна свеча, и свет дрожал, отбрасывая тени на стены.

— Не вру, – произнесла я уверенно. – Ничего не помню, лишь имя своё. и то, что я хиру… э-э-э... что теперь я знахарка.

— Странно всё это, – вздохнула Дуняша. – Но я верю вам. Спите, сударыня, утро вечера мудренее.

— Спокойной ночи, Дуня. Завтра ещё тебя поспрашиваю.

— Как пожелаете.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

В голове гудело, слишком много информации и слишком много проблем.

Вообще слишком много всего, чёрт побери!

Но я хирург и привыкла спасать людей.

А этот пациент, граф Воин Михайлов, был ещё не самым безнадёжным в моей практике.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 5

* * *

— Анастасия —

Проснулась от того, что кто-то очень настойчиво долбил изнутри в мою голову.

Нет, не так.

Проснулась от того, что в доме творилось такое, будто по крыше бегало стадо слонов в железных башмаках.

Деревянный дом – это, знаете ли, та ещё акустическая система.

Каждую мышь слышно так, будто это не мышь, а резвый медведь.

А уж когда кто-то ходит, ругается, гремит посудой и орёт дурниной, тут уж не то, что проснёшься, тут из гроба встанешь.

Я открыла глаза.

Потолок с лепниной. Люстра. Бархатные портьеры.

— Ах да, – сказала я потолку. – Я в прошлом. Или в другом мире. Надеюсь, что я просто в дурдоме.

Потолок промолчал. Потолки вообще редко бывают разговорчивыми по утрам.

Я села на кровати.

Тело заныло, запротестовало и даже заскрипело, как старая телега.

Голова кружилась, в глазах плыло, и вообще ощущение было такое, будто я вчера выпила три ведра чего-то очень крепкого.

— Так, – прошептала. – Проверим, на что способно это тело на второй день после «болезни».

Я спустила ноги с кровати и встала. Устояла, что уже хорошо.

Попробовала поприседать. Раз. Два...

— Кхрр... – вырвалось из горла.

На третьем приседе сердце забилось так, будто я бежала стометровку с препятствиями.

Ноги дрожали, как желе.

— Чёрт, не мышцы, а кисель...

Попробовала отжаться.

Раз... и я уже лежала на ковре вниз лицом.

— Ну, Анастасия Аркадьевна, – сказала ковру. – С таким образом жизни ты бы и до сорока не дожила. Ты, милочка, не жила, а медленно умирала.

Ворс ковра противно щекотал нос.

Я кое-как поднялась, отряхнулась и уже хотела позвать Дуняшу, как вдруг...

Где-то в доме раздался такой женский ор, что у меня волосы на голове зашевелились.

— ...Да как вы смеете, мерзавки! Я вас всех на конюшне выпороть прикажу! Ах, твари вы, дряни все!

Голос был пронзительным, как бормашина, и таким же «приятным». Я даже скривилась от неожиданности.

— Это кто там так эмоционально выражается?

Ответа не последовало. Зато последовал топот. Кто-то бежал по коридору, громко рыдая.

Я открыла дверь и буквально столкнулась нос к носу с девушкой лет семнадцати, в фартуке и чепце.

Лицо у неё красное, глаза распухли от слёз, и вся она дрожала, как осиновый лист.

— Ой! – пискнула девушка, увидев меня. – Ой, простите, сударыня...Ради бога! Я не хотела! Я...

Она всхлипнула и побежала дальше, даже не остановившись. Только пятки сверкнули.

Я проводила её взглядом и уже открыла было рот, чтобы крикнуть кого, дабы узнать, что здесь происходит, как из-за угла вылетела Дуняша.

Растрёпанная, раскрасневшаяся и с круглыми глазами.

— Сударыня! – выдохнула она, влетая ко мне в комнату. – Ах, сударыня, хорошо, что вы уже встали! А я уж думала...

— Дуня, – перебила её, затаскивая внутрь и закрывая дверь. – Объясни мне, ради всего святого, что здесь происходит? Кто так орал? И почему та девушка рыдала, будто её только что приговорили к ссылке?

Дуняша перевела дух. Потом ещё раз. Потом икнула.

— Ой, беда-а-а... – протянула она. – Матушка ваша...

— Не матушка она мне, – перебила её, поморщившись. – Мачеха. Называй вещи своими именами, Дуня. Мать – это та, которая родила, вырастила и любила. А эта пришла и всё сожрала.

Дуняша кивнула, соглашаясь.

— Так мачеха ваша, Клавдия Петровна, узнала, что вы поправились, – продолжила она шёпотом. – И как узнала, так разозлилась и дико разоралась. Девки с кухни ей под горячую руку попались. Отругала их ни за что, ни про что. А Степанида, та, что мимо вас пробежала, так та ей слово поперёк сказала, что не виноваты они, что сударыня жива...

— То есть, – медленно сказала я, – моя мачеха расстроена тем, что я жива?

Дуняша замялась.

— Не мне об этом говорить, сударыня...

— Дуня.

— Да расстроена, – выдохнула она. – У неё такие планы были... Если бы вы померли, то...

— Что «то»? – спросила, чувствуя, как где-то в груди закипает ярость.

Дуняша оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас подслушивают, и прошептала:

— Государство, сударыня, выплачивает за смерть супруги графа, если она померла и не успела наследников оставить... огромную сумму. Тысяч десять серебром. Ведь это потеря потерь! А если ещё и муж помер бы следом, то наследство всё Шумиловым отошло бы. Поскольку граф Михайлов детей пока не нажил, а родных у него не осталось, а вы, прости господи, без памяти лежали, и докторус сказал, что можете и не очнуться...

Я прислонилась к стене.

— То есть, – проговорила медленно, – моя мачеха за мою смерть рассчитывала получить десять тысяч серебром? Я верно тебя поняла?

— Думаю, да, сударыня, – прошептала Дуняша. – Граф же инвалид, а все его дела в свои руки мачеха ваша взяла. Ох, а если бы и граф преставился, то всё, что у него осталось, отошло бы вашему батюшке. А батюшка ваш, сами уже знаете, под каблуком у Клавдии Петровны наглухо сидит. Вот она и надеялась...

— Что я сдохну, – закончила за неё. – А потом, возможно, и граф того, случайно на ножик упадёт, раз двадцать, или лестница под ним подломится. Или подушка сама собой на его лицо переползёт.

Дуняша перекрестилась.

— Не приведи господь, сударыня. Какие страсти вы говорите.

Я постояла минуту, переваривая информацию.

Десять тысяч серебром. Это сколько в переводе на современные деньги? Миллионы, наверное, получается, целое состояние.

Ради таких денег люди убивали, предавали и продавали родных.

А моя мачеха, оказывается, была не просто стервой, она была стервой с бизнес-планом.

— Дуня, помоги-ка мне собраться.

— Куда собрались, сударыня? – ужаснулась служанка.

— К родственничкам, – усмехнулась я.

Пора с ними познакомиться.

А заодно и к графу наведаюсь. Надо его нормально обследовать.

И вообще, мне нужно понять, где я нахожусь. Какой век? Какая страна? И что здесь с медициной? Есть ли тут хирурги? Или все лечатся заговорами и банными вениками?

— Дуня, а какой сейчас век? – спросила её.

Дуняша посмотрела на меня с недоумением.

— Так девятнадцатый век, сударыня, – произнесла она осторожно. – Тысяча восемьсот... ой, забыла, какой нынче год. А живём мы в Российской Империи.

Родина, что уже хорошо.

— Понятно, теперь давай одеваться.

* * *

Дуняша встрепенулась и выбежала за дверь.

Вернулась она через минуту снова с огромным ворохом ткани, что я испугалась, что меня сейчас в этом закопают.

— Вот, сударыня! – провозгласила она торжественно. – Платье красоты невиданной! Сама мастерица из Московии шила! Граф заказывал, когда вы только поженились, да не успели вы в нём походить, он на войну уехал. А мы его берегли, для особого случая...

Она развернула платье, и я ахнула.

Оно и в правду было прекрасным.

Небесно-голубой шёлк, нежнейшие кружева и вышивка серебряной нитью. У платья была пышная юбка и узкий лиф.

Не просто платье, а платье мечты.

В своей прошлой жизни я ходила лишь в джинсах и медицинской униформе.

— Красиво, – пробормотала я.

— А корсет-то какой! Гляньте! – Дуняша извлекла из-за пазухи кружевное сооружение, напоминающее орудие пыток. – Новый и тоже из Московии!

Я посмотрела на корсет.

— Нет, – отрезала решительно.

— Что «нет»? – не поняла Дуняша.

— Корсет надевать не буду, – заявила твёрдо.

Дуняша выронила корсет на пол. Тот звякнул, отскочил и замер в углу, обиженно сверкая костяными пластинами.

— Как это, не будете, сударыня? – ахнула она. – Это же неприлично! Дамы без корсета – это... Это…

— Срам, стыд, позор, – перечислила я. – Знаю. Дуня, посмотри на меня.

Дуняша посмотрела.

— Я похожа на скелет, обтянутый кожей, – заявила я и провела руками вдоль тела, подчёркивая своё состояние. – Мне мясо наращивать надо, а не становиться соломинкой. Я и так еле стою на ногах, а если ещё и ребра сдавлю этим... пыточным устройством, то я просто упаду и никогда не встану.

— Но, сударыня...

— Я сказала – нет. – Я скрестила руки на груди. – Если хочешь, сама надевай его и ходи, да радуйся красоте невиданной.

Дуняша отшатнулась и за сердце схватилась.

— Ой, что вы, сударыня! Мне по статусу не положено! Я ж горничная! А горничным такой красоты корсеты носить – это...

— Неприлично? – усмехнулась я.

— Не по чину, – вздохнула она. – Ладно, сударыня. Как скажете. Только если кто заметит...

— Никто не заметит, – заверила её. – Платье новое и пышное, под ним ничего не видно. А если и заметят, то скажу, что после болезни кости болят. Это, кстати, чистая правда.

Дуняша с сомнением покачала головой, но спорить не стала.

Мы начали одеваться.

Без корсета это заняло от силы минут пятнадцать.

Панталоны нацепила.

Следом пошла первая рубашка.

Потом вторая рубашка.

Юбка нижняя…

Блин, я уже ненавижу одежду.

Юбка верхняя… А кто там корсеты отменил? И вообще женщин избавил от тысячи слоёв одежды? Коко Шанель?

Само платье надела и я уже дышала, как загнанная лошадь.

Устала только от одевания. Кошмар.

Пуговицы, крючки, тесёмки, бантики.

Я начала звереть.

— Господи, сколько же всего, – пробормотала я, когда девушка закончила. – Дуня, скажи, когда я последний раз баню обещала?

— Ох, давно. Хотите, на вечер устрою, сударыня?

— Хочу. Очень.

— Тогда всё устрою, – пообещала Дуняша. – Истопим, травок добавим, веничком похлещем...

— Веничком не надо, – сказала поспешно. – Я пока ещё нежная. Просто помыться хочу.

Дуняша засмеялась.

Заплела мне косу, толстую, красивую, уложила короной вокруг головы.

В зеркало было приятно смотреть.

Из него на меня глядела не бледная доходяга, а настоящая барышня, ой, то есть барыня (замужняя всё-таки) румяная от одевания, пока ещё не свежая, но молодая, в красивом голубом платье.

В том времени я была старше. Тут совсем молодуха. Но это хорошо. Только здоровье нужно поправить.

— Красавица, – сказала Дуняша с гордостью.

— Почти, – улыбнулась я. – Ладно, я готова.

— А трапезу, куда приказать подать, сударыня? – спросила Дуняша. – В спальни к вам? Или с матуш... с мачехой будете завтракать?

Не приведи господи с этой змеёй кушать!

— С мужем буду завтракать, – произнесла я. – Прикажи туда всё подать.

Дуняша округлила глаза.

— Ох, его превосходительство может не обрадоваться.

— Всё равно подай, – заявила твёрдо. – Скажешь, что я велела, и добавь чего-нибудь сытного. Каши там с маслом, ещё яиц и хлеба. И мясо если есть, его тоже тащи.

— Мяса нет, сударыня, – вздохнула Дуняша. – Последнего барана вчера зарезали. На поминки...

— Ах, да на мои поминки, – вспомнила я. – Знаю. Ладно, будем довольствоваться тем, что есть.

Дуняша кивнула и выбежала выполнять приказания, а я осталась стоять перед зеркалом, разглядывая себя.

Голубое платье мне очень шло. Кожа у меня была уже не такая бледная, щёчки порозовели и глазки блестели.

— Ну что ж, Анастасия Аркадьевна, – сказала своему отражению. – Пойдём-ка знакомиться с уродственничками. А заодно будем кормить меня и медведя.

Отражение кивнуло.

Я поправила кружевной воротник и глубоко вздохнула. Корсета не было и это кайф!

И я вышла в коридор.

В доме снова кто-то орал, но теперь я знала, кто именно.

И у меня было такое предчувствие, что к вечеру орать будет уже не только мачеха.

— Сейчас познакомимся, Клавдия Петровна, – прошипела я, направляясь в сторону криков.

Глава 6

* * *

— Анастасия —

Шла я, значит по коридору, да по сторонам осматривалась.

Дом, надо сказать, был добротным.

Высокие потолки, красивая лепнина и дубовые панели на стенах. Мебель в доме тоже добротная, красивая и резная, сделана из тёмного дерева.

И вроде всё хорошо, но мой глаз быстро нашёл недостатки.

На багетах лежала пыль, в углах паутины было столько, что можно её на пряжу пускать.

Ещё одна картина висела криво, будто кто-то проходил мимо, задел её и не поправил, гад.

Ваза с засохшими цветами на подоконнике возмутила меня. Зачем она тут вообще?

Надо навести порядок, но это всё после, сначала нужно разобраться с тем, откуда шёл этот ужасный звук.

Голос мачехи я узнала бы теперь из тысячи, ведь он был похож на звук работающей бензопилы.

Свернула в коридор, толкнула тяжёлые двери, и попала на кухню.

Остановилась я на пороге и удивлённо подняла брови.

Зрелище, конечно, было эпичным.

Просто дым коромыслом. Всё на кухне было в дыму, в котором словно призраки мелькали фигуры в фартуках.

А в центре этого хаоса разворачивалась трагедия.

На полу, сидя на коленях, рыдала девушка, а перед ней валялась разбитая тарелка и море осколков.

Рядом с ней на корточки присела Дуняша, принялась помогать собрать черепки и начала успокаивать её.

А над ними возвышалась, честное слово, я даже мысленно поперхнулась. Тётка, прости господи, была размером с хорошего быка. Нет, давайте мы не будем оскорблять быков.

Всё-таки бык – это грациозное животное, а вот это было нечто иное. Я бы сказала, что это монументальная гора.

И эта гора стояла, расставив широко ноги, уперев руки в бока, и трясла всем, чем можно трясти.

Тридцать три подбородка колыхались, как студень, брыли были толстые, обвисшие и активно ходили ходуном.

— Ещё одна криворукая на мою голову за одно утро! Вы решили всю посуду перебить, дряни?! – орала она, и голос её заставлял дрожать даже стены. – И тебя тоже выпорю, а потом на казнь, дуру, отправлю! Всё равно никому такая криворучка не нужна! Что смотрите?! Всех урою, я сказала-а-а-а!

Поварихи, помощницы и судомойки, все они стояли по стойке смирно, вжав головы в плечи, и дрожали, как осиновые листочки.

Никто не смел пикнуть и пошевелиться.

Я перевела взгляд на эту... даму.

Клавдия Петровна, мачеха моя ненаглядная.

Внешность у неё была яркая. Это была жгучая брюнетка. Её волосы, чёрные, как смоль, были собраны на затылке в тугой пучок.

Кожа у неё смуглая, будто она всё лето провела на юге, губы полные и алые, то ли от природы, то ли были накрашены.

Нос у неё выдающийся, длинный и с горбинкой. Такой нос мог бы украсить профиль римского патриция.

Глаза у мачехи были огромные и чёрные, как угли.

А брови густые, прегустые, точнее, бровь была одна – монобровь, густая, чёрная и тянулась она через всю переносицу.

У Клавдии Петровны даже темнел пушок усиков над верхней губой.

И одета она была в строгое платье тёмно-изумрудного оттенка.

Я смотрела на неё и не могла понять, красивая она или страшная?

С одной стороны черты крупные, но правильные, а вот с другой... Это выражение лица, мимика, и этот рот, открытый в крике...

«Нет, – решила я, – если ей скинуть килограммов тридцать, убрать монобровь и научить манерам, то точно будет эффектная дама. Но пока что прямо Салтычиха местного разлива, только пока без уголовного дела».

— Быстро убирай всё и вали на конюшню, тварь! Розги тебя, бестолковую уже заждались! – продолжала орать Клавдия Петровна. – Кто ещё хоть что-нибудь разобьёт, попортит, тоже пойдёт под розги! Все всё поняли?!

Девушка зарыдала пуще прежнего, и руки у неё задрожали.

И тут я поняла, что пора вмешаться, потому что, знаете, я хоть и из другого мира, но порядок вещей уловила быстро.

Я замужем за Воином, а он тут, между прочим, хозяин. Значит, я здесь хозяйка.

Не Клавдия Петровна, не папенька, и вообще никто, а именно я – хозяйка. И я, между прочим, имею право голоса.

И я сделала шаг вперёд.

— Я отменяю всякое наказание, – заявила ледяным тоном.

Голос прозвучал негромко, но в этой кухне, где только что орали на весь дом, тишина показалась звенящей.

Все удивлённо замерли.

— Никто никого пороть не станет, – продолжила я. – Это мой приказ, как графини и хозяйки этого дома. Всем всё ясно?

Тишина.

Мне показалось, что даже дым перестал клубиться.

Дуняша поднялась с колен, улыбнулась одними уголками губ и встала за моей спиной, как верный солдат за командиром.

Я почувствовала её надёжное присутствие. Хорошая, всё-таки девка.

А вот Клавдия Петровна медленно развернулась, как танк, который наводит орудие на цель.

Её чёрные и огромные глаза зло сощурились, губы уродливо скривились, и всё её лицо пошло красными пятнами.

— Настька! – выпалила она. – Дура ты безмозглая!

Я удивлённо моргнула.

Она это мне? Графине? Жене графа Михайлова при прислуге?

— Живо вернись в свои комнаты! – продолжала она, набирая обороты. – Не лезь не в своё дело, безумная!

Я даже воздухом поперхнулась.

— Ещё одно негативное слово в мой адрес, – произнесла я тихо, но так, что слышали все, – и вас, Клавдия Петровна, я отправлю под суд.

Она открыла рот и осталась с открытым ртом.

Картина маслом «Мачеха в шоке».

Я отвернулась от неё, как от пустого места, и обратилась к прислуге:

— Порядок здесь наведите и вернитесь к работе. А эту...

Небрежно кивнула в сторону мачехи.

— Сюда больше не впускать, и в дела усадьбы не посвящать. Я здесь хозяйка, а не Клавдия Петровна. Девушки, вы всё уяснили?

Они синхронно закивали. Глаза у всех были круглые, как плошки.

— Уяснили, сударыня, – прошептала одна из поварих.

— Вот и славно.

И тут я вспомнила про баранину.

— Кстати, тут до меня слухи дошли, что на мои «поминки» барана забили. Мясо где?

На кухне повисла пауза.

Главная кухарка, женщина лет сорока, плотная, сильнаяи видно, что с характером, выступила вперёд.

В глазах её читалась такая радость, будто ей только что объявили об оплачиваемом отпуске.

— Так графиня Клавдия Петровна распорядились всего барана псам отдать, – сказала она, и в голосе её звучало едва скрываемое злорадство. – Я могу отправить кого-нибудь, чтобы у мясника спросить, раздал он уже мясо псам, аль нет.

Я скрипнула зубами.

Вы это слышали?

Барана – псам?!

Когда самим жрать нечего?!

А она собакам мясо отдавать?!

— Да, – процедила я. – Сделай, пожалуйста. Надеюсь, он эту глупость не совершил. Если всё хорошо, то возьми мясо под свой контроль и наготовь из баранины всего. Поняла?

— Да-да, сударыня! – обрадовалась кухарка. Глаза её сияли. Наконец-то кто-то эту злыдню Клаву осадил.

— Любаша, отправь Светлану, она самая шустрая, – подала голос Дуняша из-за моей спины.

— Так и сделаю. Светка, подь сюды!

И тут Клавдия Петровна отмерла.

До этого она стояла, как статуя.

Видимо, её мозги перезагружались из-за системной ошибки, которую вызвало моё поведение.

Ошибка была фатальной, ведь я вела себя не по сценарию. В её сценарии размазня Настька должна была лежать в беспамятстве или, на худой конец, плакать в углу, а не раздавать приказы.

— Ты чего это удумала?! – заорала она, придя в себя. – Матушку родную срамить решила?! Да как ты посмела!

— Вы мне не мать, – отрезала я и спросила громко, чтобы слышали все: – Управляющий где?

Дуняша вздохнула.

— Так-с... графиня Клавдия Петровна всех разогнали, в свои руки всё взяли, – сдала Дуня графиню с потрохами.

Ага. Значит, эта дрянь не просто разоряла графа, а ещё и нагло обворовывала.

Управляющего выгнала, бухгалтерию прибрала к рукам... Нехилый такой бизнес устроила «матушка».

— Значит так, Клавдия Петровна, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Идёмте сейчас же вместе. Бумаги мне все отдадите.

Она обозлилась. Руки в боки упёрла, подбородки её затряслись, и она как рявкнет:

— А не много ли ты на себя берёшь, дурёха?! Какие бумаги?! Ты читать едва можешь! Да я тебя, знаешь...

— Мне всё равно, что вы там надумали, – перебила её. Всё так же холодно, всё так же спокойно. – Я и мой супруг немедленно желаем войти в курс дел. Очевидно, пока мой муж был на войне, а я была не совсем здорова... – я сделала паузу и добавила с намёком, – уверена, вашими силами я слабела, а вы много зла натворить успели.

Я видела, как вытянулись лица прислуги. Как они переглядываться начали.

«Вот да, – подумала злорадно. – Пусть думают, что мачеха меня опаивала. Пусть думают, что я была такой размазнёй из-за её козней. Лучше уж так, чем объяснять, что в тело вселился хирург из будущего».

Клавдия Петровна пошла красными пятнами. Лицо её стало пунцовым.

— Клевета! – взвизгнула она и кулаком потрясла. – Я тебе как мать, а ты меня вот так?!

— Драму не разводите, – сказала строго. – И хватит людей от дел отвлекать. Идёмте. Бумаги мне все отдадите.

— Я твоему отцу пожалуюсь! – заорала она, тряся брылями. – Неблагодарная! Я всё ему скажу! Всё! Прямо сейчас!

Она подхватила тяжёлые юбки. А юбки, кстати, были из дорогой ткани, явно купленные на деньги графа. Тётка ринулась к выходу.

Проходя мимо меня, она сильно толкнула меня в плечо.

Я пошатнулась. Если бы не Дуняша, которая подхватила меня за локоть, я бы рухнула на этот закопчённый пол.

— Ничего, – сказала Дуне тихо.

Девушка, которая рыдала на полу, больше не рыдала, она смотрела на меня огромными глазами, полными надежды.

— Сударыня, – робко спросила она. – Простите меня... Я случайно разбила... Уж больно графиня серчала... руки и дрогнули.

Я подошла к ней и заглянула в глаза.

— Милая, – сказала мягко. – Это всего лишь посуда. Ничего страшного. Вытри слёзы.

Она кивнула, всхлипнула.

— Насчёт Клавдии Петровны, – продолжила я. – Я серьёзно. Больше её не слушать и приказы её не исполнять. Она здесь гостья, а не хозяйка. А гостей, как правило, иногда нужно вовремя прогнать.

На кухне раздался всеобщий вздох облегчения.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Баран жив! – заорала девушка, ворвавшись со стороны входа для прислуги. – То есть... его не отдали собакам! Мясник сказал, что графиня приказала так всем сказать, а на деле барана должны были на рынке продать! Уже собирались везти!

Я замерла.

Вот те на!

А Клавдия Петровна, оказывается, не просто стерва, она находчивая стерва.

Барана продать, а всем сказать, что собакам отдали, и деньги, значит, в свой карман.

Интересненько, и сколько она так накалымила? Сколько ещё всего вывезла, продала и присвоила?

«Та-а-ак, – проговорила сама себе. – Сначала завтрак с мужем, а потом поговорить с ним надобно. Далее заберу у Клавдии бумаги, и разговор с папенькой устрою».

— Значит так, – произнесла я, хлопнув в ладоши. – Срочно барана на кухню, готовить его и запасы делать. Завтрак для графа и меня готов?

— Таки да, сударыня, – кивнула главная кухарка. – Всё готово. Подать не успели.

— Подавайте, – распорядилась я. – В спальню графа.

Я повернулась и пошла к выходу, а Дуняша побежала за мной, как пришитая.

Настроение было боевое.

Мы свернули в коридор, ведущий к комнатам графа.

Я поправила воротник, одёрнула юбку и глубоко вздохнула.

— Всё, – прошептала я. – Входим.

И толкнула дверь.

Глава 7

* * *

— Анастасия —

Я влетела в спальню мужа с таким боевым настроем, что, казалось, сейчас горы сверну и даже океан переплыву.

Мачеха? Да плевать.

Разорение? Разберёмся!

Корсет? Не-е-ет, никогда не надену.

Я – хозяйка этого дома! И я...

... замерла на пороге.

Воин лежал в постели.

Огромный медведь, который ещё вчера сидел в кресле, крутил нож и отпускал мрачные шуточки, сейчас был бледнее простыней, на которых лежал.

Мужчина метался на подушках, губы его потрескались, на лбу выступила испарина, и он тихо, едва слышно, стонал.

Этот мужчина, судя по всему, вообще не привык жаловаться. Но если уж он стонал, значит, дело было дрянь.

— Прошка! – рявкнула, переходя на профессиональный тон, которым я в операционной разгоняла медсестёр, если они начинали паниковать. – Что стряслось?

Прошка метался вокруг кровати с полотенцем и тазиком.

Повернулся ко мне и, бух! Прямо на колени рухнул, и тазом об пол ударил, вся вода расплескалась.

Полный пестец. У меня даже челюсть отвисла.

— Сударыня-а-а! – взвыл он, и глаза его горючими слезами наполнились. – Пред рассветом его благородию худо стало-о-а! Позвал меня и приказал, чтоб я докторусов вызвал. Так я гонца и отправил, а они всё не едуть и не едуть!

— Встань, – приказала я, – и не вой.

Прошка вскочил.

Я подошла к кровати, сорвала одеяло.

Господи!

Жар от Воина шёл такой, что на нём можно яичницу жарить.

Лицо у него было бело-серое, пот лился градом, дыхание было тяжёлое и прерывистое.

Я положила руку ему на лоб. Чёрт! Он горел!

— Инфекция, сука! – выдохнула сокрушённо. – Ох, мать честная!

Я знала эти симптомы, видела их сотни раз. После ранений и операций, когда что-то шло не так, когда организм сдавался, и бактерии начинали свой чёрный танец.

Если ничего не сделать, то он умрёт.

Если не сегодня, то завтра точно. А может и через три дня, но всё равно умрёт в жутких мучениях.

А я вдовой становиться не намерена. Не в этой жизни уж точно.

Я подозвала Дуню и сказала ей, что нужно срочно принести. Не просто срочно, а ураганом. Одна нога здесь, другая там и обратно!

Дуняша убежала исполнять моё поручение.

И я уже открыла было рот, чтобы Прошке распоряжение дать, как вдруг…

Двери со стуком распахнулись.

— Мы спешили, как могли! – раздалось за спиной. – Мы приехали!

Я обернулась и увидела, что в дверях стояли трое.

А в спальню графа уже заглядывали любопытные слуги, и, кажется, мачехина морда там промелькнула.

Пока на всех плевать.

Доктора пожаловали и это главное. Ведь у них есть лекарства!

Мужики крепкие, господа благородные. Одеты были хорошо, в сюртуки, галстуки и сапоги у всех начищены.

Лица умные, да важные. Такие лица бывают у людей, которые привыкли, что их слушают и боятся.

Местные коллеги, мать их.

Первый был высокий, худой, с бакенбардами. Лет тридцати пяти. В руках у него был чёрный саквояж из хорошей кожи и с блестящей латунной пряжкой.

Второй поплотнее телом и низкий. У него была бородка клинышком и масленые глазки. Лет ему под сорок. Саквояж у него был поменьше, но тоже добротный.

Третий был молодой, лет тридцати или меньше, с аккуратной причёской и нервным тиком под левым глазом. Он теребил свой саквояж, как ребёнок игрушку.

Три доктора, три спасителя отечественной медицины. М-да...

Я глядела на них, и в глубине души шевелилось смутное беспокойство, нехорошее такое. Это у меня врачебное, интуитивное.

— Сударыня, – произнёс высокий. – Позвольте представиться, Берестов Фёдор Иванович, доктор высшей категории. А это мои коллеги. Смирнов Пётр Андреевич и Кузьмин Василий Григорьевич.

Они поклонились, и я им кивнула.

— Михайлова Анастасия Аркадьевна, – тоже представилась. – Супруга графа.

— Нам надлежит осмотреть больного, – продолжил Берестов, не глядя на меня. – Будьте так любезны, покиньте комнату.

— Чего? – не поняла я.

— Негоже сударыне, хоть и жене, видеть, как муж страдает телом и как его лечить будут, – пояснил Смирнов, тот, что с бородкой. – Женские нервы, сами понимаете.

А Кузьмин, который молодой, добавил, даже не глядя в мою сторону:

— Женский ум, он как комар – звону много, а проку мало. Женщинам бы кружева и сплетни плести, а не в мужские дела лезть.

Я замерла. Вот это да-а-а. Нет, я, конечно, ожидала, что в девятнадцатом веке с правами женщин не ахти, но, чтобы так в лицо графине грубили? Ну это они могучи, конечно.

— Господа, – произнесла очень спокойным, но уверенным и властным голосом. – Я понимаю ваше беспокойство о моих нервах, но позвольте напомнить, что я дала клятву у алтаря. И в горе и радости, в болезни и здравии, и вы не смеете меня прогнать от моего мужа.

Доктора переглянулись.

— Сударыня, – начал было Берестов.

— Я остаюсь, – отрезала ледяным тоном.

Они помолчали, а потом махнули на меня рукой, мол, делайте, что хотите, барыня, только под руки нам не лезьте.

Я мысленно выдохнула, и не пожалела, что осталась! Потому что эти горе-докторусы, эти спасители отечественной медицины, такое начали!

Первый, который Берестов, открыл свой роскошный саквояж, и я сразу заглянула внутрь. Ну интересно же, чем они тут лечат.

И увидела баночки, коробочки, шкатулки со всяким, бинты и банку стеклянную с пиявками.

Боже мой, чёрные и скользкие пиявки, извивающиеся в тесной банке.

— Полагаю, необходимо очистить кровь, – проговорил Берестов с важностью.

Он и достал эту банку с пиявками.

— Поставим пиявок на веки. Отток крови от глаз полезен и снимет воспаление.

Я остолбенела.

Он собрался прицепить пиявок прямо на веки Воина?

На воспаленные, гноящиеся глаза во время инфекции?!

Их вещество разжижает кровь, а при инфекции это может привести к тому, что заражение распространится быстрее!

А если пиявки грязные?

А где гарантия, что эта банка стерильна и пиявки медицинские, а не из местного болота?

Тогда они занесут ещё и новую инфекцию!

И на веки?! На веки, Карл!

— Не надо пиявок! – рявкнула я. – Это приказ!

Берестов посмотрел на меня как на идиотку.

Второй, Смирнов, тем временем достал из своего саквояжа что-то длинное и с наконечником.

Клизму.

— Серьёзно? Клизму?! – воскликнула я в панике.

— Организм надобно очистить, сударыня. Будет дурной аромат, я предупреждаю, – изрёк он, поглаживая резиновое чудовище. – Из графа требуется вывести дурные соки. Клизма – это лучшее средство от любой хвори, поверьте мне, я знаю.

Я закрыла глаза.

Клизма при инфекции, лихорадке и обезвоживании?

Клизма вымоет из организма остатки жидкости и полезных веществ! И ослабит и без того ослабленное тело!

Это не лечение, это, мать их за ногу, убийство!

— Клизму тоже запрещаю, – прошипела сквозь стиснутые от злости зубы и с силой сала руки в кулаки. Так и хотелось зарядить этим бездарям хук справа и хук слева.

Смирнов обиженно поджал губы, а третий, Кузьмин, вообще не полез в саквояж.

Он подошёл к кровати, посмотрел на Воина, длинно вздохнул и повернулся ко мне с таким лицом, будто собрался сообщить, что я уже вдова.

— Сударыня, – начал он важно. – Стоит подумать о душе графа. Советую вам священника вызвать. Да побыстрее.

То есть, эти трое уже похоронили Воина.

Они даже не начали лечить, а уже готовили его к отходу в мир иной.

Вот тут меня и прорвало.

— Во-о-он! – заорала я так, что с люстры посыпалась пыль.

Доктора отшатнулись.

— Вон отсюда! – продолжила я, набирая обороты. – Бездари! Потенциальные убийцы! Пиявки? Клизмы? Священник?! Да вы издеваетесь?! Человек при смерти, а вы ему пиявок на глаза вешаете?! Вы его добить хотите?!

— Сударыня, да как вы смеете... – начал было Берестов.

— Я смею всё! – перебила я. – Я его жена! И не позволю вам его угробить! Убирайтесь вон, пока я вас сама пиявками и клизмами не накормила!

Доктора переглянулись. Собрали свои саквояжи и попятились к двери.

— Мы пришлём счёт, уже не надейтесь, что мы бесплатно прокатились, – процедил Берестов на пороге. – Мы такой путь проделали, помочь хотели...

— Идите вы со своим счётом! – рявкнула им вслед.

Дверь за ними закрылась.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовала, как во мне клокочет такая злость, что хоть святых выноси.

— Сударыня... – пискнул Прошка из угла.

— Молчи, – прошипела я.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, – разрешила я.

Это была Дуняша, и не одна. С ней пришли ещё две девки, тащили большие корзины, тазы и вёдра с горячей водой.

— Всё, как вы велели, сударыня, – сказала Дуняша, ставя корзины на пол. — Травы, вода.

Я выдохнула.

Вот теперь можно начинать лечить.

* * *

Я подошла к корзинам и принялась перебирать содержимое.

Ромашка. Календула. Тысячелистник. Шалфей. Зверобой. Дубовая кора. Чеснок. Мёд. Ещё несколько бутылей не совсем чистого и совсем не медицинского, но сойдёт.

Девятнадцатый век, мать его.

Нет антибиотиков, нет ничего. Нет даже обычного, самого простейшего препарата, который откроют ещё так не скоро.

Что у нас есть? Народная медицина, да травы. И мои знания.

Я быстро прокручивала в голове варианты.

Бактериальная инфекция, значит, нужно убить бактерии.

Чеснок – это природный антибиотик. Он убивает много видов бактерий, но он токсичен в больших дозах.

Мёд – это тоже антибактериальное средство, плюс он хорошо заживляет.

Сильное противовоспалительное – это ромашка, а календула – антисептик. Тысячелистник снимает воспаление.

Ещё для дезинфекции можно взять раствор Менделеева, да и для компрессов он хорош.

И понадобится просто вода, точнее много воды, чтобы сбить жар и не допустить обезвоживания.

Я вспомнила, что было в девятнадцатом веке из лекарств.

Кора хинного дерева от малярии. А ещё одно очень известное обезболивающее. Много чего было, но антибиотиков нет.

Значит, будем использовать то, что есть. Это травы, мёд, чеснок, и надежду.

— Значит так, – начала я, поворачиваясь к Дуняше, Прошке и ещё двум другим девушкам, – никого сюда не впускать, если я не прикажу. Коли надо, так мужиков мощных поставьте у двери, чтобы охраняли. Это мой приказ.

Девушки закивали.

— Дуня, ты остаёшься, будешь мне помогать. Прошка, ты тоже рядом.

— Ох, сударыня, – пробормотала Дуняша, глядя на меня с тревогой. – Вы даже не поели...

— Дуня, – проговорила я твёрдым тоном. – Мне кусок в глотку не полезет! Надо Воина спасать!

Я подошла к кровати и снова сжала руки в кулаки.

Воин метался в жару, его губы шевелились, будто он с кем-то спорил.

— Тихо, – прошептала я, беря его за руку. – Тихо, медведь, я тебя вытащу, даже не сомневайся.

Он не ответил, но руку сжал.

— Дуня, – скомандовала я, – разводи этот раствор с водой, один к одному. Будем обтирать. Жар надо сбивать. Прошка, а ты отвар ромашки сделай, в кипяток её. Надо настаивать десять минут, потом неси сюда. И это… притащи мне всякие ножи и ножницы. Чистые и желательно новые. Найди всё у Воина.

Я бросила взгляд на камин. Огонь горел, это хорошо. Буду в растворе Менделеева и в огне дезинфицировать «инструменты».

— А вы, сударыня? – спросил Прошка. – Что вы будете делать?

Дуняша протянула мне миску с раствором и чистыми полотенцами.

Я закатала рукава роскошного платья.

— Вопросы никто не задаёт, а мои приказы живо исполняет, – произнесла жёстко и резко.

И приступила к работе.

Глава 8

* * *

— Анастасия —

Подошла к Воину, положила руку на лоб.

Градусника у меня нет, но на глаз у него температура под сорок.

Дыхание частое и поверхностное, пульс нитевидный.

Плохо. Очень-очень плохо!

— Эй, медведь, – произнесла тихо. – Ты только не помирай, слышишь? Мне эти родственники не нужны. Ты – это всё, что у меня есть в этом мире. Муж и жена – одна сатана, так что… борись. Изо всех сил.

Он не ответил, только слабо застонал.

Начала я с жара.

Дуня уже смешала раствор Менделеева с водой.

Я смочила тряпку в растворе и начала обтирать Воина.

Лицо, шею, руки... весь торс.

— Зачем это, сударыня? – спросила Дуняша, повторяя за мной.

— Раствор испаряется и тело охлаждается. Мы жар сбиваем, – объяснила ей, не прекращая движений. – Иначе мозг сварится, и тогда уже никто не поможет.

Дуняша не поняла про мозг, но кивнула.

Она вообще перестала задавать лишние вопросы после того, как я выгнала этих шарлатанов с их пиявками и клизмами.

Мы обтирали графа минут двадцать.

Я меняла тряпки, смачивала снова, обтирала и обтирала.

Воин сначала метался, пытался оттолкнуть меня, бормотал что-то невнятное, то ли проклятия, то ли молитвы.

Потом постепенно начал успокаиваться. Дыхание стало глубже, пульс ровнее.

Жар по чуть-чуть начал спадать, значит, был прогресс.

— Так, – проговорила, выпрямляясь и вытирая пот со лба. – С жаром разобрались, теперь займёмся глазами.

Я подошла к столу, где Дуняша разложила принесённые травы.

Ромашка, календула и шалфей.

Решила, что сделаю противовоспалительный и антисептический отвар. Буду им промывать глаза, и делать компрессы.

— Дуня, поставь воду на огонь. Будем отвар делать.

— Уже, сударыня, – кивнула она и подвесила медный котелок на крюк прямо в камине.

Пока грелась вода, я занялась ногами.

Вчера, когда осматривала Воина, ноги я как-то упустила из виду, потому что они были обмотаны тряпками.

Я осторожно размотала серые тряпки, и вся похолодела.

На ногах, ниже колен были жуткие и распухшие нарывы с желтоватыми головками.

Чёртов, мать его, сепсис!

Пуля в спину – это ранение, которое он получил полгода назад, и с ним организм боролся как мог.

А вот ноги – это застой. Лежачее положение, плохая гигиена и поганые, грязные тряпки. Вот он результат, пошла вторичная инфекция.

Если не убрать гнойники, он умрёт от заражения крови!

— Прошка! – заорала я. – Ножи принёс?

Прошка с бешеными от страха глазами часто закивал и протянул мне оружие.

Кортик был красивым, серебряная рукоять, тонкое лезвие и острое как бритва.

Идеально.

— Дуня, раствор! – скомандовала я. – Бинты в доме есть? Или чистую простынь нарежь полосками!

Пока Дуня делала, что ей сказала, я взяла кортик, окунула его в менделеевскую «воду». Потом поднесла к свече. Держала, пока лезвие не начало темнеть от жара.

— Сударыня, что вы делаете?! – ахнула Дуняша.

— Стерилизую, – коротко ответила я. – Калёный металл убивает заразу.

Я не стала объяснять, что в будущем есть автоклавы, антисептики и одноразовые скальпели. Здесь этого нет. Здесь есть только моя находчивость, знания и мои руки.

Вода закипела, я бросила в неё травы и накрыла, чтобы настоялось, заодно чтоб остыло.

Я подошла к Воину.

Было светло, но для операции очень мало света.

— Прошка, держи его за плечи. Очень крепко. Дуня, возьми и зажги лампу, мне нужно много света.

Я присела на край кровати, обработала поверхность ног раствором и взяла кортик.

— Прости, медведь, – сказала тихо. – Будет больно.

Лезвие вошло в нарыв легко, как в масло.

Желтоватая жидкость хлынула наружу, смешиваясь с кровью.

Воин дёрнулся, закричал хрипло и глухо, но я уже давила на края раны, выдавливая гной.

— Держите его! – рявкнула, когда он с силой задёргался.

Прошка навалился всем телом. Воин затих, не от того, что перестало болеть, а от того, что сил не было сопротивляться.

Я обработала все нарывы. Все пять штук.

Пять раз лезвие входило в его ноги, пять раз выдавливала гной и очень обильно промывала раны раствором.

Затем проверила и продавила всё ещё раз, чтобы ничего не осталось. Только потом наложила повязки с компрессом – отваром из ромашки и календулы.

— Всё, – сказала, выпрямляясь и вытирая руки о тряпку. – С этим закончили.

Я подошла к столу, где стояли травы, мед, вода Менделеева и чеснок.

Теперь мне нужен антибиотик. В моём понимании, конечно.

Чеснок – это природный убийца бактерий.

Мёд – сильный антисептик и питание.

Менделеевский раствор, не такой, как надо, конечно, но что есть, – это консервант и усилитель.

Ещё и травы, они мощные помощники.

Я всё смешала. Раздавила пять зубчиков чеснока, добавила две ложки мёда, залила раствором Менделеева, примерно полстакана и хорошо взболтала.

— Дуня, дай-ка чистую ложку.

Она протянула.

Я подошла к Воину, приподняла его голову.

— Пей, медведь. Это лекарство.

Он не открыл глаза, но рот приоткрыл.

Я влила в него ложку. Он закашлялся, скривился, чеснок и огненная «водичка» штука жёсткая.

— Ещё, – сказала я.

— Сударыня, – осторожно спросил Прошка. – А не помрёт ли его благородие от такого... лекарства?

— Если не дам, то помрёт точно. А так… есть шанс, – ответила я.

Я дала Воину ещё три ложки. Потом поставила настойку на стол. Буду давать каждые два часа.

Эх, полцарства за капельницу…

Насколько помню из истории развития медицины, капельницы уже активно применялись с 1832 года.

Интересно, в местных магазинах разжиться ими можно?

* * *

Прошло три часа.

Воин спал. Он не метался, не бредил, а просто спал – тяжело, глубоко, как вымотанный болезнью и болями человек.

Жар спал, правда, пока не полностью, но уже он был не такой пекельный, да и пульс стал потише, и дыхание выровнялось.

— Сударыня, – тихо проговорила Дуняша, сидевшая в углу. – А я-то думала, что блажь на вас нашла, будто вас высшие силы даром лекарским наградили. но вот вижу, а ведь и правда всё. Простите меня, тёмную.

Я посмотрела на неё устало, но с теплом в глазах.

— Всё хорошо, Дуня, и ты не тёмная, а осторожная. Всё правильно.

Она помолчала, потом добавила:

— Вы бы поели, сударыня. Сами ещё слабы после болезни, а тут вон, сколько дел переделали. Упадёте, и кто тогда графа лечить будет?

Я вздохнула, она была права.

Моё ослабленное тело ныло, руки от усталости дрожали, и желудок возмущённо урчал, напоминая, что в этом мире я не железная.

— Да, – кивнула я, – поесть надо. Ты права, я сама ещё слаба, а мне силы нужны, и ты со мной поешь. Прошка, ты тоже. Здесь еды достаточно, хоть и остыло всё.

На завтрак было собрано много всего, но видите, как вышло.

Завтрак с Воином не случился, и обед уже прошёл.

— Сударыня! – начали слуги возмущаться, но я осадила их одним взглядом.

— Цыц, – произнесла жёстко. – Вы мне нужны ещё. Работы будет много, и сил надо много. Так что живо всем есть.

Они переглянулись, но спорить не посмели.

— Дуня, – добавила я. – Но перед этим сбегай на кухню, скажи там, пусть приготовят для графа куриный бульон, да побыстрее. Без специй только, ясно? Но чтоб наваристый. И мигом обратно.

— Да-да, сейчас всё сделаю, – закивала Дуняша, поднимаясь. – Заодно разгоню этих зевак. Мачеха ваша уже всем плешь проела, всё сюда пройти желает, но вы, как и велели, никого не пускаем.

— Умница, – похвалила её.

Эту бабищу сюда точно нельзя.

Дуняша выбежала. Я тут же услышала мерзкий голос Клавдии Петровны, и грозные голоса мужиков, которые стояли как стражники и никого сюда не пускали.

Мачеха тут караулит что ли, подумала я, но тут же махнула на неё рукой. До неё обязательно доберусь, вот Воина поправлю и сразу семейкой займусь. Возможно, карту им выдам, как уехать отсюда.

Я сжала переносицу, потом надавила на виски. Голова разболелась.

Подумала, что надо Воину постель сменить, и помещение проветрить.

Но Воин мужчина большой и тяжёлый, как под ним сменить простыни, не представляю. Да и трогать его пока не стоит.

Чёрт. Вот она жизнь без медикаментов, оборудования и обученного персонала. Сложно.

Потом я снова подошла к Воину.

Он спал. Лицо было спокойным, даже каким-то умиротворённым. И таким молодым, без этой хмурой складки между бровей.

— Слышь, супруг, – прошептала я. – Я обязательно помогу тебе. Вот инфекцию победим, сразу займусь твоей спиной и глазами. Бельма – это не приговор. Вот так.

В моё время такое легко лечат. И в этом времени, кстати, тоже.

Я вспомнила свои знания. Я хоть и не офтальмолог, но знания остались. Бельма – это помутнение роговицы.

В девятнадцатом веке лечили... но как?

Метод был.

Я усиленно напрягала память.

Прижигание. Ляписом, азотнокислым серебром.

Да. Но здесь, где я это найду?

Можно и травами.

И я вспомнила очанку.

Точно! «Глазное» растение!

С его спиной разберусь обязательно. Главное, чтобы спинной мозг не был повреждён. Но судя по тому, что чувствительность есть, просто нужен грамотный подход и правильное лечение.

— Ты встанешь, – пообещала Воину. – Обязательно встанешь. И увидишь.

Он не ответил, конечно, но дыхание его стало глубже, и мне показалось, или он действительно слегка сжал мою руку?

Вернулась Дуняша.

Оказывается, повариха сразу наварила куриного бульона, как все в доме узнали, что граф слёг.

— Вот, сударыня, принесла.

— Хорошо. Дадим ему, когда проснётся. А пока давайте есть.

Мы поели молча и быстро, без разговоров. Я чувствовала, как силы понемногу возвращаются.

Прошка и Дуняша сильно стеснялись меня, а я на них ноль внимания, так как была погружена в себя и собственные знания, вспоминала всё, что учила и читала.

Эх, знала бы наперёд, что окажусь в таком далёком прошлом, выучила бы всё о травах, как изготовить то или иное лекарство.

Эх, первый антибиотик откроют только в 1928 году. Микробиолог Александр Флеминг совершил настоящую революцию в медицине. И то, массовое производство пениц…..ина было налажено лишь во время Второй мировой войны.

А мне антибиотики нужны прмяо сейчас.

Заняться что ли разведением плесневого гриба?

На чём только выращивать плесень?

Хлеб, дыня, фрукты?

Но стоило учитывать, что работа с плесенью требует строгого соблюдения стерильных условий, которые сложно обеспечить в местных условиях.

Плюс не всякая плесень подойдёт. Ведь может вырасти другой вид, который не производит антибиотик.

Как я узнаю, что это то, что мне нужно?

Только ставить опыты на мышах.

Интересно, в таком случае как быстро меня запишут в ведьмы и отправят на казнь?

Но даже если я опережу Флеминга, концентрация антибиотика в полученном материале будет крайне низкой и недостаточной для лечения инфекций, да и с ним могут вырасти и другие микроорганизмы, в том числе патогенные.

Без нужного оборудования отделить одно от другого просто ручками невозможно.

Чёрт, чёрт, чёрт…

Я пока отбросила все эти мысли, а то накручу себя сейчас до состяния «Мы все умрём!»

— Так, я посплю немного. Разбудите меня через два часа. И следите, чтобы жар не поднялся.

— Слушаюсь, сударыня.

Я опустилась в кресло у кровати и закрыла глаза.

«Ну что, – подумала я. – Не так просто быть медиком в девятнадцатом веке, да?»

И провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Глава 9

* * *

— Анастасия —

До самого позднего вечера я не отходила от кровати Воина.

Это было похоже на бесконечную смену в реанимации, только без капельниц, мониторов и кофе.

Делала компрессы на глаза, меняла их каждые два часа, и промывала отваром ромашки, убирала гной.

Глаза были воспаленными, но уже не такими страшными, как сегодня.

Поила его своей настойкой из чеснока, мёда и «воды» Менделеева.

Воин морщился, отворачивался, но пил, сначала с моей помощью, я вливала ложку за ложкой, а потом, когда жар спал, и он начал приходить в себя, стал пить сам.

Вечером я сделала перевязку на ногах.

Размотала повязки и осмотрела раны. Нарывы, к моей радости, больше не гноились.

Те места, где я вскрывала гнойники, подсохли и покраснение вокруг них уменьшилось.

Отёк спал, и ноги уже не были похожи на брёвна.

— Хорошо, – проговорила сама себе. – Очень хорошо.

Я обработала раны, Воин зашипел, но вытерпел экзекуцию, и я наложила новые повязки, с тем же отваром.

— Неплохо для полевых условий, – пробормотала я, завязывая последний узел.

Дуняша, которая стояла рядом с тазиком и тряпками, спросила:

— Что значит для «полевых условий», сударыня? Мы же в усадьбе.

— Это значит, что я работаю с тем, что есть, а не с тем, что надо, – ответила ей.

Она не совсем поняла, но кивнула.

Самое главное, что жар не возвращался.

Я трогала лоб Воина каждые полчаса. Сначала боялась, что температура подскочит снова, такое часто бывает, когда инфекция притаилась, но лоб был сначала тёплым, теперь всё время оставался прохладным.

Пульс у него был ровный, и дыхание спокойное.

— Держись, – шептала ему постоянно. – Эту ночь переживёшь, значит, всё, мы победили эту гадость, ты будешь поправляться.

Он не отвечал, крепко спал. Иногда метался, что-то бормотал.

Один раз позвал какого-то Георгия, другой раз крикнул «держать строй!»

Видимо, война ему снилась.

Я поила его куриным бульоном, когда он просыпался. По глоточку, по ложке. Он не сопротивлялся, ведь сил не было, послушно открывал рот, как птенец, глотал и снова проваливался в сон.

Я ела здесь же, в кресле у кровати.

Дуняша приносила еду. Прошка тоже сидел в углу, дремал, но на каждый мой оклик вскакивал, как ошпаренный.

— Вы бы спать легли, сударыня, – ворчала Дуняша, глядя на мои красные глаза. – Я постерегу.

— Не могу, – вздохнула я. – Потом. Когда он будет вне опасности.

Дуняша тоже вздохнула и перекрестилась на икону в углу.

И тут за дверью началось.

— Пустите меня! – донёсся знакомый голос, от которого у меня задёргался глаз. – Я требую! Я мать этой неблагодарной!

Клавдию Петровну принесло.

Я закатила глаза.

— Опять она, – проговорила устало.

— Третий раз за день, сударыня, – подтвердил Прошка. – Всё прорваться пытается, даже мужики наши её еле сдерживают.

Я посмотрела на Воина, он крепко спал. Надеюсь, этот бабий ор его не разбудит.

— Ладно, – вздохнула я, вставая. – Придётся выйти, а то она мне все нервы вымотает. А нервы мне ещё пригодятся.

И я вышла в коридор, плотно притворив за собой дверь.

Клавдия Петровна стояла перед двумя здоровенными мужиками, которых Прошка поставил на пост.

Она была красная, как помидор, подбородки тряслись, глаза метали молнии.

— Что здесь происходит? – спросила ледяным тоном.

Она оскалилась и затараторила:

— Дура! Ты позоришь не только себя и графа, но и всех нас! Слуги шепчутся! Слухи пойдут по всей империи! Жена графа, а ведёшь себя как сиделка! Это немыслимо! Позор на наши головы! Нас никто никуда не пригласит!

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня закипает злость.

Этой тётки слишком много. Она занимает слишком много места в этом мире – своими подбородками, противным голосом и своей наглостью.

Бедная девочка, которая жила в этом теле до меня. Как она столько лет выдерживала под гнётом этой бешеной мымры?

— Знаете, что, Клавдия Петровна, – сказала я спокойно. – Раз вам так стыдно тут, то скорее собирайтесь и уезжайте.

Она замерла. Рот открылся, но звука не последовало.

— Вот прям сейчас, – добавила я и махнула рукой, таким жестом, каким обычно говорят «убирайтесь вон».

— Ах ты, змея подколодная! – рявкнула она, придя в себя. – Откуда эта гордыня и непотребство в тебе взялись?! Где моя кроткая и милая дочь?!

Я скрестила руки на груди.

— Я вам не дочь.

— Дочь, как есть дочь! – заорала она. – Я тебя вырастила, неблагодарная! Посмотри на себя! Хорошее платье испоганила! Ты знаешь, сколько оно стоило?!

Я усмехнулась.

— Уж вы точно знаете, что и сколько стоит. Я по ситуации с бараниной отлично это осознала.

Клавдия Петровна побагровела.

— Что ты сказала?!

— Так, на этом всё, – заявила я. – Разговор окончен. Валите на все четыре стороны, желательно подальше от меня и моего мужа, и прямо сейчас. Не желаю с вами никаких дел иметь и общения с вами не хочу ни под каким соусом.

Женщина от гнева снова пошла красными пятнами.

Лицо её напоминало географическую карту неизвестного материка, всё в красных разводах.

Мужики, что стояли у двери, едва не заржали. Я заметила, как один отвернулся и затрясся от беззвучного смеха.

— Твой отец желает говорить с тобой, неблагодарная! – рявкнула Клавдия Петровна.

Отец. Да, кстати. А где он? Почему он ни разу не появился? Уж здоров ли?

Или тоже... при смерти?

— Я поговорю с ним, – сказала твёрдо. – Скоро. Так и передайте ему.

— Он желает сейчас!

— А я желаю, чтобы вы исчезли.

Я повысила голос.

— И я очень надеюсь, с моим отцом всё в порядке. Но если вы, Клавдия Петровна, его чем-то кормите или поите, чтобы управлять им, как марионеткой, я это выясню. И тогда вам сильно не поздоровится.

Она побелела. Потом снова покраснела.

Потом открыла рот, закрыла, открыла снова, как рыба, выброшенная на берег.

— Ты... ты... Да ты-ы-ы… – прошипела она.

— Я, как есть я, – хмыкнула в ответ. – А теперь – уходите.

Я повернулась и вошла обратно в комнату, с огромным удовольствием закрыв дверь перед самым носом Клавдии Петровны.

— Дуня, – сказала я, прислоняясь к двери и переводя дух. – Как здоровье моего папеньки?

Дуняша пожала плечами.

— Как-как? Да как всегда, сударыня. Он ничем не интересуется, кроме карт. То пасьянсы раскладывает, то со слугами играет. Иногда на погоду жалуется, что кости у него ноют. А так он жив-здоров.

— Слава богу, – вздохнула я. – Хоть одна хорошая новость.

Я прошла к креслу, рухнула в него. Силы кончались. Я посмотрела на Воина. Задумалась.

Мачехе выгодна смерть Воина. И моя тоже.

Она и отец – единственные наследники, если мы оба умрём.

Чёрт. Мне позарез надо мужа вытащить. И я это сделаю.

* * *

Ночь почти наступила.

В комнате горели свечи, и их свет дрожал, отбрасывая тени на стены.

Я сидела в кресле, дремала, но не спала, каждые полчаса просыпалась, проверяла пульс, трогала лоб.

Воин спал, и жар не возвращался.

И вдруг я услышала:

— Воды...

Тихий, хриплый, но осознанный голос.

Я широко распахнула глаза.

Воин лежал хоть и с мутными и воспаленными глазами, но зато с открытыми.

— Воды, – повторил он.

Я вскочила, и налила из кувшина воды, поднесла к его губам.

Он пил очень жадно.

— Медленно пей, – произнесла я. – Не торопись.

Он отпил половину кружки и тяжело откинулся на подушку.

— Ты... – выдохнул он. – Ты здесь. Зачем?

— А где ж мне быть? – спросила удивлённо. – Я вообще-то твоя жена. В болезни и здравии, или забыл?

Он помолчал, а потом прошептал:

— Ясно.

И закрыл глаза.

— Ты как? – спросила его. – Голова не болит?

— Нет, – ответил он. – Слабость только, и пить очень хочется.

— Пей, – разрешила я. – И поешь.

Он вдруг слабо, едва заметно улыбнулся.

— Ты странная, – заметил он.

— Привыкай.

— Привыкаю, – хмыкнул в ответ, и снова закрыл глаза.

Я сидела рядом, смотрела на него и думала: «Вот это здоровье! Точно медведь! Лежал при смерти и вот уже шутит».

— Спи, – проговорила я. – Завтра будет новый день.

— А ты? – спросил меня, не открывая глаз.

— А я здесь посижу.

— Не убежишь?

Я усмехнулась.

— Никуда от тебя не денусь. Ты мой, а я своих не бросаю.

Он не ответил, только руку протянул, вслепую, наугад, и я взяла его за руку.

— Спи, – повторила я. – Спи, а я рядом.

И он уснул.

* * *

Новый день порадовал меня.

Не солнцем за окном (хотя оно тоже светило, и даже довольно ярко), не пением птиц (хотя они горланили где-то на крыше), и даже не тем, что мачеха на время затаилась и заткнулась.

Новый день порадовал меня тем, что Михайлов Воин Иванович, граф и муж мой, открыл глаза.

Видеть не мог пока что, но зато он уже не в бреду и не в горячке был.

Я положила руку ему на лоб. Кожа была тёплой, но не горячей. Пульс у него ровный, сильный.

— Жара нет, – сказала с улыбкой. – И вообще всё будет хорошо, если будешь делать, что скажу.

Он лишь слегка нахмурился.

Дальше началась утренняя суета.

Воин лежал в постели, и ему требовалось... ну, вы поняли. По делам утренним.

Прошка принёс судно, замялся, посмотрел на меня.

— Чего ждёшь? – спросил Воин.

— Так сударыня же здесь... – пробормотал Прошка, краснея.

— А сударыня – его жена, – напомнила я. – Или ты хочешь, чтобы граф прямо в постель...

— Не кипятись, – перебил Воин меня. – Выйди, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты видела…

И Воин покраснел. Я аж глаза протёрла, медведь краснеет? Бывает же такое.

— Боже… Стыдится такого… – вздохнула я.

— Мужчинам не может быть стыдно, – пробурчал он.

— Может, может, – сказала, уже направляясь к двери. – Особенно когда жёны рядом. Так что давай, Прошка, действуй, так и быть, подожду в коридоре.

Я вышла, притворила дверь. Прислонилась к стене, прикрыла глаза.

Дуняша как раз пришла, встала рядом.

Через пять минут Прошка выглянул, сказал, что всё готово. Я вернулась в комнату.

— Простыни сменить надо, – сказала я, осмотрев постель. – Дуня, позови слуг, пусть помогут. Пересадим графа в кресло, пока будем менять бельё.

Воин попытался возразить, но я не дала ему шансов.

Мужики, те самые, что стояли стражей у двери, вошли, помогли поднять графа, пересадили в кресло у камина.

Воин шипел, негромко ругался, но терпел.

— Хорошо, – сказала я, пока слуги меняли простыни. – Теперь давай посмотрим на твои глаза.

Я подошла к нему, наклонилась и внимательно осмотрела. Бельма были те же, но воспаление спадало.

— Прогресс на лицо, – произнесла уверенно. – Промоем сейчас, компресс новый сделаем, и так каждый день.

— Ты, правда, думаешь, что это поможет? – спросил он тихо.

— Я не думаю, – ответила ему, – я знаю.

Он промолчал.

Я отошла к столу, где стояли отвары и настойки. Приготовила свежий раствор для глаз, и для ног сделала тот же состав, но покрепче.

Для питья ту же настойку, которую Воин вскоре возненавидит лютой ненавистью.

— Дуня, – позвала служанку, не оборачиваясь. – Есть ли неподалёку хорошая травница или знахарка?

Дуняша подошла ближе, зашептала:

— Есть, сударыня, она в соседней деревне, бабка Марфа. Её все боятся, но травы у неё хорошие.

— Вот и отлично, – обрадовалась я. – Сходишь к ней?

— Ой, сударыня... – Дуняша замялась. – Боюсь я её...

— Чего это?

— Так ведьма она... говорят, – прошептала Дуняша, и глаза её стали круглыми, как плошки. – А вдруг она меня проклянёт нечаянно или в жабу превратит?

Я повернулась к ней.

— Дуня, – произнесла очень серьёзно. – Если она умеет в жабу превращать, пусть скажет, как это сделать, я с удовольствием применю заклинание на мачехе.

Дуняша хихикнула.

— А про остальное брось, глупости всё. Раз боишься её, значит, женщина в своём деле грамотная. Так что собери корзину съестного… Хлеба там, мяса бараньего кусок, чего найдётся и иди к ней. Скажешь, что от меня, графини Михайловой. И попросишь трав.

Я подошла к столу, взяла лист бумаги, перо.

— Напишу список.

Я задумалась. Что нужно?

Для глаз, иммунитета. Для ног. И для успокоения.

Я начала писать и замерла на середине.

Почерк...

Мой почерк был красивый, какой-то аристократичный

Я писала в прошлой жизни, как курица лапой. Врачебный, быстрый почерк, нечитаемый даже для фармацевтов. А тут истинная каллиграфия.

«Ничего, – подумала я с усмешкой. – Врачебная душа это исправит. Но… А ведь нельзя в этом времени писать некрасиво… Эх…»

Я дописала список и протянула Дуняше.

— Вот, держи.

Дуняша взяла листок, посмотрела на него круглыми глазами, потом длинно и тяжело вздохнула.

— Сударыня, – проговорила она виновато. – Простите меня, но я... слабо обучена грамоте. Читать и писать немного умею, но а вдруг что напутаю и не так прочту?

Я замерла.

— Что?

— Мы, крестьянские, редко грамоту знаем. А про травницу я совсем не знаю. А вдруг она читать не может?

Вот же... засада!

Девятнадцатый век, мать его! Должны были уже все писать и читать, но не-е-ет.

— Вот же... – прошипела я. – Ладно. Список ей всё равно покажешь, вдруг знает грамоту. А ты тогда запомни всё. Ничего не забудь, ладно?

— Хорошо... – Дуняша покраснела, стыдно ей стало.

Я вздохнула, присела к столу, перечислила всё по порядку. Дуняша шевелила губами, повторяла, запоминала.

— Запомнила, – кивнула Дуняша.

— Хорошо. И возьми с собой кого-нибудь, чтобы не бояться.

Я сжала и помассировала виски. Голова раскалывалась.

После трёх дней беспамятства, после бессонной ночи и всей этой возни с мачехой и докторусами, организм требовал отдыха.

Но отдыхать было некогда.

— Ох, вам бы поспать, да поесть нормально, – сказала Дуняша. – И баньку хотели, а оно вон как...

— Баню на сегодня организуй, – попросила я. – Сильно помыться хочу, а то, как бы вши и блохи не завелись.

Дуняша хихикнула.

— А поесть нам с Воином должны уже скоро принести, – добавила я.

— Что ты там шепчешься? – раздался из кресла ворчливый голос Воина. – Меня со слугами обсуждаешь?

Я встала, отпустила Дуняшу к травнице, сама подошла к мужчине.

Взяла его за руки, чуть сжала, чтобы проверить, есть ли сила.

— Конечно, тебя обсуждаю, – сказала я. – Говорю Дуняше, что муж у меня здоровье имеет богатырское. Такой большой, сильный, ну точно медведь. А значит, поправишься вскоре. И про зрение с ногами я тебе честное слово даю: ты будешь видеть и ходить тоже. Просто делай, как скажу, и всё получится.

Он снова нахмурился, но не возразил. Руки не выдернул. Наоборот, чуть погладил мои костяшки своими сильными пальцами.

И вдруг спросил:

— Меня из горячки ты вытянула? Твой голос слышал...

— Я, – ответила ему. – А кто ж ещё? Тут вчера трое «самородков» свои задницы притащили, так они с тобой такое хотели сделать... Поверь, ты бы сейчас не сидел здесь и не говорил. А вот Клавдия Петровна уже бы лезгинку от счастья танцевала...

— Не узнаю я тебя, – произнёс он спустя целую минуту размышлений. – Увидеть бы тебя, а то чувство у меня, что другой человек со мной рядом. Не та Анастасия, на которой женился...

У меня по спине холодок прошёлся.

Он человек военный. Интуиция и логика хорошо развиты.

Если начнёт задавать вопросы, то, что я отвечу?

Что я из будущего?

Что его настоящая жена умерла, а в её тело вселился хирург?

— А я и не та больше, – сказала тихо. – Считай, что переродилась я. Побывала на другой стороне жизни... и смерти... После такого любой бы поменялся. Да и знания мне дали, и чтобы с умом их применять, ума тоже дали. Понимаешь?

— Странно говоришь, – вздохнул он. – Но хорошо. Я ощущаю, что ты дело своё знаешь.

Я выдохнула. Кажется, пронесло.

Глава 10

* * *

— Анастасия —

Воина вернули на кровать.

И еду принесли.

Сегодня было сытно. Каша с маслом, куриный бульон, хлеб, сбитень. Даже кусок мяса, одним словом, барана я для нас добыла.

— Я сам, – сказал Воин, когда я сказала, что покормлю его.

— Ты пока слаб, – вздохнула устало. – Руки трясутся. Разольёшь на чистое бельё. Я тебя покормлю, успокойся.

— Не надо меня жалеть, – проворчал он.

— Жалости нет, и не будет, – сказала резко. – Я тебя не жалею. Я тебя лечу. А лечение включает в себя питание. Открывай послушно рот или привяжу тебя и буду насильно кормить. Выбирай.

Он послушался и открыл.

Я кормила его ложка за ложкой. Он не сопротивлялся, но лицо у него было такое, будто его пытают. Гордый медведь, который не привык, чтобы кто-то о нём заботился.

— Вот, – сказала довольно, когда бульон и мясо были съедены. – А теперь сбитень. Пить сам можешь, или мне тебя поить?

— Сам, – буркнул он и взял кружку.

Я сидела рядом и смотрела на него.

Вдруг Воин резко протянул руку и сильно, но не больно схватил меня за запястье. Я не дёрнулась.

— Ты! – выдохнул он, ощупывая мою руку. – Ты не та.

— Я уже тебе всё рассказала, – ответила спокойно, но страх у меня всё равно появился.

— Ты была пугливая, руки всегда дрожали, и вечно эти слёзы. И двух слов связать не могла, а сейчас ты странная.

Он провёл пальцами по моей ладони, и я почувствовала, как его шершавые пальцы касаются моей кожи.

— Уверенная, – добавил он, – сильная, и руки не дрожат.

— Сейчас не дрожат, а вчера очень даже дрожали. Я сама ещё не отошла от болезни.

— Ты лечила меня, – произнёс он со странной интонацией.

— Лечила, а что не так?

— Зачем?

— Потому что я – твоя жена, – ответила ему. – И потому что ты – мой муж. И потому что ты мне нужен живым и здоровым, а не трупом.

Он хмыкнул.

— Прагматично.

— А вы, граф, от купеческой жены не ожидали прагматичности?

— Не ожидал, – хмыкнул он. – Моя жена всё время плакала, страдала. Я был тебе противен, а сейчас… Тебя, что, подменили?

— Не подменили, – проговорила тихо. – Я просто стала другая. Переосмыслила свою жизнь, пока в беспамятстве была. И тебе, благородие, придётся с этим смириться.

Он молчал. Пальцы его всё ещё сжимали мою руку.

Я не отдёрнула.

Вместо этого я взяла его за запястье другой рукой, нащупала пульс. Посчитала.

— Сила к тебе возвращается, – сказала я. – Сто процентов жить будете, граф Михайлов.

Он улыбнулся.

Криво, одними уголками губ, но улыбнулся.

— Ты стала очень странная, – настаивал он.

Вот же допытливый какой.

Что-то мне подсказывает, что как только он полностью оправится, устроит мне допрос с пристрастием.

Надо будет подумать, что отвечать.

И Дуню ещё поспрашивать надо насчёт жизни моей предшественницы и вообще узнать, что в мире творится.

— Ты это уже говорил, – рассмеялась я.

— Привыкнуть не могу.

— Привыкайте, граф. Я никуда не денусь.

Он отпустил мою руку. Откинул голову на подушки.

— Налей ещё сбитня, – попросил он. — И расскажи свою версию, что тут без меня творилось. А то мне таких страстей рассказали…

— А вы, граф, готовы слушать?

— Не называй меня графом, – сказал он. – Я купцом всегда был. Графом я стал от женитьбы на тебе, забыла? Ты – купеческая жена, Настя. Запомни это.

Да мне как-то вообще параллельно, какая я жена – купеческая или графская. Главное, что мужик хороший, а это сразу видно.

Я налила сбитень в две кружки. Одну протянула ему точно в руку, вторую взяла себе. Села в кровати рядом, вплотную.

— Вот слушай, Воин. Только держись крепче. Потому что новости – дерьмо.

Он хмыкнул.

— Откуда только такие слова знаешь? И как только осмелилась вслух сказать? Но да ладно… А к дерьму мне не привыкать.

— Вот и славно, – проворчала я.

И рассказала ему всё.

Про мачеху и барана, про докторусов с пиявками и клизмой. Про всё, что сама недавно узнала.

Он слушал молча.

— То-то мне странно стало, что письма от моего управляющего не приходили. И уж хочется узнать, а мои-то доходили?

— Думаю, все твои письма у Клавдии Петровны. А управляющий твой, если письма и отправлял… Не удивлюсь, если сия предприимчивая особа их перехватывала… Если управляющий вообще жив.

Воин потемнел лицом, брови сдвинулись, руки в кулаки сжались.

— Эй, тише… – взяла его руку в свою. – Расслабься. Всё, что могло плохого случиться, случилось. Мы всё исправим. Главная наша задача – это поправить твоё здоровье. Слышишь?

— Слышу… – сказал он. – Тогда, жена, давай быстрее поставим меня на ноги и вернём мне зрение, раз ты уверена в себе и высшие силы наградили тебя целительским даром.

— Мгновенно не будет, наберись терпения, медведь.

— Медведь? – удивился он. – Ты назвала меня медведем?

* * *

Дуняша вернулась под вечер.

Лицо у неё было красное. Она вся запыхалась, но сияла, как, как начищенный самовар.

Вместе с помощниками притащила огромную корзину, из которой торчали пучки трав, пузырьки, склянки и какие-то тряпичные мешочки.

— Сударыня! – воскликнула она, без сил рухнув на лавку. И начала обмахиваться фартуком. – Ох, и натерпелась же я страху! Бабка Марфа сначала на меня так глянула, так глянула… Уф! Я уж подумала, всё, пропала ваша служанка…. А потом она корзинку от вас увидала, да так обрадовалась, что не с пустыми руками к ней… Ой, а когда она узнала, что от вас… Так заохала... И давай мне всё это добро вручать!

Я подскочила к корзине, как ребёнок к новогоднему подарку.

— Травы все дала?

— Дала, сударыня, всё по списку. Как просили.

— Она что, читать умеет? – удивилась и обрадовалась я.

— Оказалось, что таки да, умеет, – кивнула Дуняша. – Она из обедневших дворян.

Я уже рылась в корзине, не слушая её.

Бог мой, настоящая очанка!

Трава была сушёная, пахучая и по первому виду, кажется, что это свежий сбор.

Эхинацея – это вообще удача! Здесь на такое растение я могла только во сне рассчитывать.

Ещё она положила арнику, окопник, пустырник, валериану... И это не всё.

Блин, я лично травницу обниму, и руки ей расцелую.

— Дуня, а это что? – я вытащила маленький глиняный горшочек, запечатанный воском.

— А это, сударыня, от головы. Бабка Марфа сказала: «Передай графине, пусть понюхает, когда голова болеть станет и боль в один миг отпустит».

Я открыла горшочек и понюхала.

Мята, лаванда. Отлично! Мигрень, хана тебе!

Я продолжала вытаскивать сокровища.

Пузырёк с мутноватой жидкостью. «От колик в животе», объяснила Дуняша.

Ещё один пузырёк с «прочистительным». Ха-ха, ну, куда ж без него, родимого.

В этом времени, похоже, это панацея от всех болезней, наравне с кровопусканием.

Третий оказался с мазью для заживления. Мазь пахла дёгтем и мёдом.

А ещё мыло!

— Дуня, мыло! – я поднесла к носу коричневатый брусок, пахнущий приятно.

— Сама бабка Марфа варила, сударыня. Сказала, что кожа после него мягкая, как у младенца.

Я чуть ли не по потолку от радости бегала.

— Вот это женщина, вот это знахарка! Передать надо будет ей мою благодарность, а лучше сама к ней заеду, когда граф поправится.

Дуняша кивнула, но смотрела на меня странно. Как-то так, будто видела в первый раз.

Или не узнавала.

Я замерла.

— Что, Дуня?

— Да ничего, – проговорила она, потупив взгляд. – Просто... не узнаю я вас. Совсем…

— А ты привыкай, – фыркнула в ответ, возвращаясь к корзине. – Новая жизнь и новая я.

Дуняша вздохнула, но промолчала.

Я понимала её.

Она видела перед собой не ту кисейную барышню, которая плакала и ныла, а какую-то ошалевшую женщину, которая орёт на докторов, вскрывает мужу нарывы, при этом не грохается в обморок и прыгает от радости при виде трав.

Эх, не актриса я. Далеко не актриса.

Не умею притворяться.

Но, может, оно и к лучшему. Меньше вранья, меньше проблем? Или всё наоборот?

* * *

Следующие два дня я лечила Воина по-новому, с новыми травами и новыми силами.

Утром у нас было промывание глаз отваром очанки.

Компресс сделала на полчаса.

Днём и вечером проделывала то же самое.

Для ног использовала мазь бабки Марфы.

Ох, и пахучая мазь оказалась.

Втирала её аккуратно и нежно, чтобы не повредить заживающие раны.

Внутрь давала чесночно-медовую настойку, которую Воин возненавидел уже окончательно и бесповоротно.

— Ты с ума сошла, женщина? – рявкнул он в первый раз, когда я залила ему нового отвара только в один глаз.

— Не сошла, – спокойно ответила я. – Это лекарство, Воин. Очанка называется. От бельма помогает.

— Это дрянь, а не лекарство! – рычал он.

— Сиди смирно. Совсем немного пощиплет и пройдёт…. Ну? Чего ты?

— Нет! Хватит!

Я не стала слушать.

Жёстко взяла его за подбородок, как учили на осмотре буйных пациентов, и залила средство во второй глаз.

— А-а-а! – заорал Воин, откидываясь на спинку кресла. – Ведьма! Ты окончательно ослепить меня решила!

— Я тебя лечу, дурень, – беззлобно сказала на его ругательства, удерживая его голову. – Да не дёргайся ты, надо ещё по второму разу залить. Пять минут потерпишь, зато полегчает.

Он дёргался, ругался, проклинал меня, на чём свет стоит, поминая и мою мать и отца моего и всех знахарей мира, и особенно ведьму Марфу!

— Не поможет! – рычал он. – Жжёт так, что не поможет! А-а-а-а!

— Поможет, – процедила я.

Пять минут прошли. Ещё залила, ещё выслушала поток брани.

Потом промокнула глаза чистой тряпкой.

— Ну? – спросила недовольно, потому что он выбесил меня. – Открывай.

Он открыл.

И замер.

— Ну? – повторила я.

— Я… вижу... – сказал он медленно. – Всё ещё мутно, но... чуть лучше. Контуры вижу и даже света стало больше… Не могу поверить…

Я с облегчением улыбнулась. Всё-таки травы – это вещь.

— Вот видишь, а ты орал, как бешеный зверь.

Он помолчал, а потом сказал:

— Ты, правда, знаешь, что делаешь?

— Правда. И уже говорила тебе об этом. Забыла? – ответила я. – Но замечу, что ты, Воин Иванович, просто молодец. У тебя иммунитет хороший. Жизненные силы ого-го. Без этого всё было бы дольше и не факт, что так эффективно.

— Иммунитет? – переспросил он.

— Защитные силы организма, – пояснила я. – То, что помогает тебе бороться с болезнями. У кого-то этой силы много, у кого-то совсем нет. А у тебя сила медвежья.

Он хмыкнул.

— Ты меня медведем называешь. Странно так.

— Ну а кто ты? Как есть медведь, – хмыкнула я. – Не человек, а сплошная мощь. Даже больной, слепой, а всё равно большой и сильный.

Он повернул голову в мою сторону. Не видел, но чувствовал.

— Ты меня… боишься?

— Нет, – честно ответила ему. – Я тебя уважаю, Воин. А это разные вещи.

Он не ответил, но его губы дрогнули в улыбке.