Кукушонок

Глава 1

Есть такая известная песня – «Лето – это маленькая жизнь». А июль – макушка лета. Но этот июль в Москве превратился в маленькую смерть. Он методично дожевывал город. Вяло, лениво, без аппетита. Ему тоже было жарко. Жара в спальне стояла такая, что воздух, которому по законам физики полагается быть газообразным, казался твердым предметом. Его приходилось втягивать в себя силой, проталкивать в легкие, и на языке оставался привкус пыли и выхлопных газов с улицы. Открытое окно не спасало, скорее наоборот — с улицы тянуло не прохладой, а тяжелым, жирным духом плавящегося асфальта. В то утро я хотел быть не человеком, а пятном на простыне. Не двигаться. Не существовать. Прикинуться ветошью и не отсвечивать.

Но у солнца было свое мнение.

Чертов луч нашел-таки щель в шторах. Он не просто светил — он целился. Ударил в глаз тонкой, раскаленной спицей. Я дернулся, зашипел, натягивая одеяло на голову, но спасения там не было — под одеялом духота становилась совсем невыносимой.

Лиза, блин! Опять шторы раздернула! У нас с ней вечная, вялотекущая война за темноту. Я баррикадируюсь, заклеиваю щели, строю бункер, а она с упорством маньяка вскрывает оборону. Ей нужен свет. Ей нужно, чтобы солнце выжигало сетчатку. Сегодня она снова взяла верх.

Я спустил ноги с кровати. Ламинат был теплым, почти горячим. Неприятно. Пошарил ступней. Пусто. Зато из коридора доносился звук — влажный, утробный хруст. И тяжелое, довольное сопение. Боцман. Наш лабрадор, который где-то в глубине души явно считал себя термитом (хотя, как по мне, не термит он – козёл!). Он не грыз тапок — он его разбирал на атомы. С чувством, с толком, с расстановкой. Третья пара за месяц превращалась в кучку слюнявых ошметков. Убирать их на ночь под подушку уже стало в нашей семье нездоровой традицией, но… я забывал… иногда забывал.

Я набрал воздуха, чтобы рявкнуть, шугнуть пса (хотя ему глубоко пофиг на мои крики), но тишина в квартире показалась мне... странной. Неправильной. Она была слишком плотной. Натянутой.

— Лиз? — позвал я, но ответом была тишина. Вернее, не совсем тишина. С кухни доносился странный звук. Не звон посуды, не шум воды. Какой-то сбивчивый, приглушенный бубнеж. Она явно с кем-то говорила по телефону, но интонация мне не понравилась. Она то ли задыхалась, то ли всхлипывала. В девять утра в субботу так не разговаривают — если только не случилось чего-то непоправимого.

Я сел на кровати. Позвоночник хрустнул, напоминая, что гарантийный срок организма истекает. Ощущение было такое, будто меня разобрали, а потом собрали заново, но пару деталей забыли, а инструкцию потеряли. И тут дверь открылась. На пороге стояла Лиза.

Я посмотрел на неё — и остатки сна смыло. Словно ледяной водой в морду плеснули. Она была серой. Не бледной, а именно серой, цвета той пыли, что лежит годами на подоконнике. Губы сжаты так, что побелели, хотя нет... скорее даже посинели. Телефон в руке пляшет, выписывая кренделя — дрожит, бьется о кольца на пальцах. Дзынь. Дзынь. И взгляд. Она смотрела не на меня. Она смотрела сквозь меня, как в фильме "Привидение", сквозь стену, куда-то туда, где мир уже кончился. За всё время, что мы вместе, такой Лизу я не видел ещё ни разу.

— Паш... там... в общем... — она запнулась на полуслове, как будто слова жгли её изнутри. — Сестра моя... Маша. Из полиции звонили… Пенза… Она... пожар был. Сгорела она, Паш.

Я замер, так и не дотянувшись до футболки. Рука зависла в воздухе. Я явно чего-то не догонял. От слова совсем. Сестра? Она, что, бредит?

— Погоди, — я тряхнул головой, пытаясь прогнать остатки сна. — Какая еще Маша? Какая нафиг сестра?

Сколько мы женаты? Два с половиной года, даже больше, и это хоть и небольшой, но достаточный срок, чтобы узнать человека как следует. Я знал о Лизе всё — или думал, что знаю. Любимый сорт кофе, страх высоты, привычку грызть ручку, когда злится. Но «сестра» в этот список не входила. В моей картине мира Лиза была единственным ребенком, выросшим в казенных стенах интерната в городе Пенза.

— Ты мне не говорила, — сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал обвиняюще. Получилось не очень. — Мы почти три года знакомы, Лиз. Я только сейчас узнаю, что у тебя есть… то есть была сестра?

Она опустила голову. Плечи вздрогнули.

— Я не хотела... — выдавила она. — Мы после детдома почти не общались. Разошлись, как в море корабли. Маша в Пензе осталась, дочку от какого-то хмыря родила в девятнадцать, а он её и бросил сразу же. Замуж вроде так и не вышла. Мы с ней... ну, не ладилось у нас. Характер у неё, конечно... А теперь ее нет. Просто нет. Понимаешь?

Она вдруг вскинула голову и почти закричала:

— Мне ехать надо! Прямо сейчас! Там же... там дела, похороны, я не знаю... У нее же нет никого, кроме меня…

Я встал и подошел к ней. Наступил босой ногой на огрызок тапка, но даже не поморщился.

— Нам, — поправил я, обнимая её за плечи. — Мы едем вместе.

Лиза уткнулась мне в ключицу и наконец-то разревелась по-настоящему, содрогаясь всем телом. Я гладил её по волосам и думал о том, сколько еще таких «закрытых комнат» скрывается в душах людей, которых мы считаем самыми близкими.

— Спасибо... — донеслось откуда-то снизу, из-под моего подбородка.

Я просто кивнул, глядя на залитую солнцем спальню. Суббота официально закончилась, так и не успев начаться. Впереди была Пенза, чужое горе и правда, которую Лиза так долго пыталась оставить за закрытой дверью.

Свадьба Генки, моего старинного друга, ещё с армии. Начало августа, жара плюс тридцать, кондиционеры в ресторане сдохли на этапе закусок. Я помню тот день, как будто вчера было...

Рубашка прилипла к спине, а тамада был настолько плох, что хотелось воткнуть вилку себе в ногу, лишь бы пластинку сменить. Лиза была там, но отнюдь не гостьей. Она убирала со столов. Кейтеринг — слово красивое, а суть дрянная: таскай грязную посуду, пока не отвалятся ноги, и уворачивайся от пьяных рук, норовящих схватить за задницу.

Я вышел курить на задний двор, к мусорным бакам. Просто чтобы не слышать очередной дежурный тост «за молодых», от которых уже блевать хотелось. Она была там. Сидела на ящике из-под пива, сняв одну туфлю, и разминала пальцы ног. В зубах — незажжённая сигарета, тонкая, женская. Что я в ней тогда увидел? Красоту? Некую «усталую грацию»? Ничего подобного. Просто человек, который задолбался вусмерть. Она подняла глаза. Серо-зеленые, злые.

— Прикурить не найдется?

Я дал зажигалку. Руки у неё реально уже тряслись от усталости. Ногтей нет, сострижены под корень. Мы простояли там минут десять. Она курила жадно, втягивая щеки, а я смотрел, как дым уходит в раскаленное небо. И меня переклинило. Не жалость. Скорее, узнавание. Я увидел в ней что-то своё. Такое же поломанное. Телефон я не выпрашивал. Она сама написала номер на салфетке, сунула мне в карман и вернулась к своей грязной посуде.

Два года, одиннадцать месяцев и восемь дней. Я, в отличие от большинства мужиков, помню. Поженились быстро, даже слишком, честно, сам от себя не ожидал. Я – закоренелый холостяк со стажем, сдался без боя. Свадьба, простая донельзя, не то, что у Генки. ЗАГС, Мендельсон, штамп, ужин с родителями. Ну, и пара моих друзей, во главе всё с тем же Генкой, пара её подружек, имён которых я тогда даже не запомнил.

Лиза поначалу пыталась изображать столичную штучку, у которой просто «трудный период в жизни. Ага… ну конечно… нашла дурака. Я терпел месяц. Потом сказал:

— Лиз, хорош звиздеть.

Она, конечно, сначала начала изображать оскорбленную невинность», но быстро сдулась, видимо самой врать надоело. Ну, и вывалила всё как есть. Родом с Пензы. Детдом, вернее, интернат №4. После выпуска, прямо сразу – покорять столицу, по проторенной кучей таких же наивных провинциалочек, дорожке. Дальше всё банально до жути: провал в институте, общага, череда работ, в основном на подхвате… в общем, случайные заработки. Ну, и ранний брак с каким-то уродом (куда ж без этого), долги, беготня от коллекторов. Стандартный набор выживания.

Как лишилась родителей – не рассказывала. Я пытался несколько раз вывести её на откровенный разговор, но она всегда избегала этой, явно неприятной для неё, темы. Ну, я и решил не лезть человеку в душу. Захочет – сама расскажет.

Мы жили нормально. Притерлись быстро. Я привык к её разбросанным ватным дискам, она — к моим носкам в самых неожиданных местах и постоянным задержкам на работе (тогда я еще горбатился «на дядю»).

Лиза практически сразу заговорила о ребенке. Для нее это был больной вопрос. Нет, ну я тоже хотел, даже очень, но, в отличие от неё, без фанатизма. Мы пытались. Честно. Ещё до свадьбы начали, никакого предохранения, в принципе. Но… не получалось. Почему? Это и была самая большая загадка.

Врачи разводили руками: «Оба здоровы, анализы в порядке, патологий нет. Ждите, природа сама решит». Но природа оказалась дамой капризной и, судя по всему, никуда не торопилась. Я-то был готов и подождать, не старые же ещё. Мне тридцать два, Лизе двадцать девять только исполнилось за неделю до свадьбы.

А вот для Лизы это ожидание превратилось в её личный, персональный ад. Желание стать матерью переросло в навязчивую идею, в настоящую манию. Наш настенный календарь напоминал карту боевых действий: красные кружочки, крестики, дни овуляции, «благоприятные окна». Секс перестал быть удовольствием, быть тем, чего хочешь. Он превратился в работу по графику, причём работу без отпусков и выходных.

«Паша, пора!» — и неважно, устал я на работе, хочу спать или просто не в настроении. Надо — значит надо. Дошло до того, что я стал ждать её месячных, как праздника.

Она, с упорством маньяка, перерыла весь интернет, все эти мамские форумы и сайты с народной медициной. В квартире повсюду валялись пучки каких-то странных трав, от отваров которых на кухне воняло, хуже, чем на болоте. «Боровая матка», «Красная щетка» — я выучил эти названия наизусть, они мне до сих пор в кошмарах снятся. Она и меня заставляла их пить, да ещё и какие-то сомнительные БАДы, от которых у меня вся рожа опухала, а глаза превращались в щелочки. После секса меня больше никто не обнимал, не целовал и не говорил «люблю». Лиза, после каждого акта сразу же становилась в «березку» и стояла так по полчаса, задрав ноги на стену, потому что где-то вычитала, что так «сперматозоиды лучше доходят». Ну бред же! Только ей хрен докажешь…

Верила в приметы, покупала фикусы (говорят, помогают забеременеть), развешивала по квартире картинки с ангелочками. Всё было бесполезно. Тест показывал одну полоску. Лиза рыдала в ванной, потом вытирала слезы и с остервенением начинала новый цикл.

Однажды она заикнулась про усыновление. Осторожно так, за ужином, прощупывая почву. Мол, Паш, столько брошенных деток, давай возьмем малютку, воспитаем как своего, полюбим... Я тогда отрезал жестко: «Нет». У меня, наверное, сработал этот пещерный инстинкт собственника — мне нужна была моя кровь. Мои гены. Чтобы нос мой, уши мои, характер мой. Эгоистично? Возможно. Но воспитывать чужого ребенка я был не готов, я себя знаю. Чужое есть чужое.

Тогда Лиза заговорила об ЭКО. Для неё это был последний шанс, свет в конце туннеля. Она притащила буклеты из клиники, расписала схему. А для меня это стало красной тряпкой. Я встал в позу. Начитался в интернете всяких жутей, насмотрелся историй про знаменитостей, которые сгорали от рака буквально за год после мощной гормональной стимуляции. Форумы пестрели заголовками: «сделала ЭКО — через год глиобластома», «родила долгожданного сына и умерла». Я боялся. До дрожи, до холодного пота боялся её потерять.

— Никаких пробирок, — сказал я тогда, глядя в её заплаканные, полные мольбы глаза.

— Ты не хочешь детей!

— Я не хочу вдовцом остаться, Лиз. Ты мне живая нужна. Мы здоровы! Врачи патологий не видят. Сами сможем. Давай еще попробуем, время есть.

Мы орали друг на друга. Били посуду. Она швыряла в меня эти буклеты, я орал, что не дам ей гробить здоровье ради пробирки. Мы так и не договорились. Зависли в холодной войне.

И вот теперь. Суббота. Утро. Огрызок тапка. И новость, которая выбила пробки. Оказывается, у Лизы есть дубликат. Сестра-близнец. Маша. О которой она молчала почти три года. Скрывала не просто факт. Скрывала целый пласт жизни. И судя по тому, как тряслись её руки, когда она говорила про пожар, там, в этом прошлом, было что-то похуже, чем просто «не сошлись характерами».

Мы ехали на моей «Тойоте». Боцмана я отцу сбагрил. Слава богу есть у меня такая опция. Соврал что-то там про командировку в глушь, в Саратов (в моем случае – в Пензу), где нет связи, и медведи с балалайками ходят. Батя только бровь поднял, но собаку забрал молча. Он у меня старой закалки: меньше знаешь — крепче спишь.

Трасса М5 — это бесконечная серая лента, зажатая между фурами и лесополосой. Лиза молчала километров двести. Смотрела в боковое стекло, на мельтешение ёлок вперемешку с берёзами, на заправки. Слова из неё приходилось клещами вытягивать.

— Родители погибли, когда нам двенадцать было. Газ. — Голос глухой, придушенный. — Колонка газовая, старая. Сломалось там что-то… не помню уже. Мы с Машкой у подруги были, на днюхе. Торт ели. Домой пришли, а там…

— А как же родственники?

— Да не было никого. Ну… почти. Тетки там какие-то, седьмая вода на киселе, но мы им нафиг не упали. Два лишних рта... у самих семеро по лавкам. Нас в детдом определили.

— Хоть не разлучили, повезло.

Лиза повернулась от окна. Посмотрела на меня каким-то мутным, тяжелым взглядом.

— Ну, как сказать… Уж лучше б разлучили. Она покрутила в руках пустой бумажный стаканчик из-под кофе. Сжала его так, что картон хрустнул. — Маша была... с браком, Паш. Мы близнецы, внешне — один в один, а прошивка разная. Она злая была. Не вредная, а именно злая. По-настоящему.

Ближе к Пензе её прорвало. Видимо, надо было выблевать весь этот яд, пока мы не доехали до морга.

— Паш… она актрисой была. Гениальной. С родителями — ангелочек. Уси-пуси… «Мамочка, папочка». Глазки в пол, ресничками хлоп-хлоп. А я в углу стояла. Потому что просить не умела, стеснялась, скромная слишком, за что и огребала по полной. Машке — всё. Игрушки, шмотки, внимание. Она смяла стаканчик в плотный комок.

— Если у меня что-то появлялось — она просто зверела. Как это так – у этой есть, а у неё нет. Выманивала, а если не получалось - отбирала. Или воровала. А если я жаловаться бежала — она так ситуацию выворачивала, что я же ещё и виноватой оставалась. Получалось, что я, такая нехорошая, ябеда, стукачка, наговариваю на бедную девочку. Меня же и наказывали, а эта ходила, ржала надо мной.

— И родители верили? Прямо всегда?

— Ну, до поры до времени... Пока совсем жесть не пошла.

— Какая жесть?

Лиза замолчала. Смотрела на фуру впереди, на грязные брызговики.

— Дверь она соседскую подожгла. Прикинь? Скучно ей было, развлечений мало. Взяла спички, пошла да подожгла. И стояла, смотрела, как дермантин плавится, как вата внутри занимается. Сосед поймал, за руку, с поличным. Мусор шёл выносить и увидел. Скандал был на весь дом… Отец её тогда выпорол. В первый раз в жизни ремень взял, хотя всегда говорил: «это не мой метод».

Она судорожно вздохнула. — А потом собака. У нас дворняжка мелкая во дворе жила, безобидная, смешная такая, уши длинные, смесь бульдога с носорогом, в общем. Машка её палкой...

Лиза зажмурилась. — Забила. Просто стояла и била. Молча. Я в окно видела. Мужики еле оттащили. Кровищи было... Представляешь, у неё на платье кровь, на лице, а ей пофиг, стоит и бьет… Ей одиннадцать всего было. Родители тогда реально испугались. Шептались на кухне ночами. Соседи её стали стороной обходить… Отец орал, что девку лечить надо, что она на всю башку больная, в психушку надо сдать, пока она кого-нибудь не прирезала. Хотели в диспансер отвезти, на обследование. Не успели. Газ… и… и всё.

— А в детдоме? — спросил я, перестраиваясь в левый ряд.

— Ууу… в детдоме. Там у неё тормоза совсем отказали. Выживать надо было. Машка быстро вписалась, кодлу вокруг себя сколотила, таких же девчонок отмороженных. А меня… меня травила. Представляешь? Родную сестру! Близнеца! Стучала воспитателям, тёмные мне устраивала. Но это ладно, проехали, как говорится. Там похуже кое-что было...

Мы проехали знак «Пензенская область». Асфальт резко стал хуже, машину затрясло на стыках.

— Парень у меня был. Перед выпуском, за пару месяцев. Первая любовь, сопли, прогулки под ручку за котельной. Я думала — навсегда. Ну, и он тоже говорил «люблю». Планы уже строили…

— И?

— И Машке завидно стало. Как всегда. Ей-то он нафиг не нужен был. Ей нужно было мое забрать. Она горько усмехнулась. — Мы же одинаковые. Она подкараулила его вечером. Прикинулась мной. Переспала. А когда вскрылось — сказала ему, что я шлюха. Что я всему интернату даю, а из себя целку строю.

— А на самом деле?

— Да не было у меня никого! Я девочка была! — выкрикнула Лиза так, что я дернулся. — А он поверил. Машка его попользовала месяц и бросила. Как использованную салфетку. Ей нужен был не он. Ей нужно было меня растоптать.

Она вытерла лицо ладонью. Резко, зло. — Я поклялась тогда, что не прощу. Сдохну, но не прощу.

Я взял её за руку. Пальцы были ледяные.

— А теперь... — она посмотрела на меня красными, опухшими глазами. — Теперь всё. Едем хоронить. И знаешь, Паш... Пусто как-то. Злость ушла. Перед смертью это всё — пыль.

После выпуска они разлетелись. Лиза — в Москву, Маша осталась в Пензе. Связь — пунктиром. Раз в год смс на день рождения. «Жива, родила, работаю». Я крутил руль и думал. Каково это — знать, что где-то ходит твоя точная копия, способная забить собаку палкой ради развлечения? И каково ехать туда, где эта копия превратилась в пепел?

Пенза в июле — это духовка, которую забыли выключить. Ветра нет. Солнце жарит через серую дымку так, что к обеду рубашка становится мокрой насквозь и липнет к спине. Пыль везде. Окно в машине откроешь на минутку – торпеда вся пыльная. Протирай – не протирай, толку чуть.

Лиза носилась по городу, как заведенная. Видимо, боялась остановиться. Потому что если остановишься — накроет. Морг. ЗАГС. Контора ритуальных услуг, где продавщица с фиолетовыми тенями и трауром под ногтями деловито впаривала нам гроб с «элитной обивкой». Я ходил следом, работал банкоматом и водителем. Кивал. Платил. Подписывал.

А потом в уравнении появилась новая переменная. Ксения. Ксюша. Двенадцать лет. Самый дрянной возраст. Ты уже не милый пупс, но еще и не взрослый человек, способный отвечать за свои закидоны. Опека сработала быстро, как конвейер на птицефабрике: девчонку упаковали в интернат. Родственников — ноль, если не считать Лизу, о которой в Пензе этой уже сто лет, как забыли, и если бы полиция не нашла контакт где-то в облаке, то и не вспомнили бы.

Мы сидели в машине у ворот интерната. Здание старое, из силикатного кирпича, который от времени стал похож на грязную губку. Окна первого этажа закрашены белой краской до половины. Чтобы дети на улицу не глазели? Или чтобы с улицы не видели детей?

Лиза крутила обручальное кольцо. С остервенением. Кожа вокруг покраснела.

— Паш... Она смотрела на облезлый фасад. — Она там одна. Как мы с Машкой когда-то. Те же двенадцать. Голос у неё сел.

— Ты не знаешь, что это за место. Это отстойник. Тебя там нет. Есть единица учета – инвентарный номер. Койко-место. И запах этот... казенный. Он потом годами не выветривается, въедается в тебя намертво.

Она повернулась ко мне. Глаза, как у собаки.

— Давай заберем? Я не смогу уехать, если оставлю её здесь. Ну родная же, племянница… Я жрать не смогу, Паш. Спать не смогу. Она набрала воздуха в грудь.

Ну всё, приплыли… Сейчас начнется. Про долг, про кровь, про «мы же люди». Я видел, как её трясет.

— Оформляй, — сказал я.

Лиза поперхнулась заготовленной речью. — Чего?

— Иди в опеку. Узнавай, какие справки нужны. Забираем.

Никакого благородства. Просто усталость. Я понимал: если мы уедем одни, Лиза себя сожрет. А заодно и меня. Жить с женщиной, которая каждую ночь воет в подушку от чувства вины — так себе перспектива. Проще забрать. Ничего, потерплю как-нибудь. Тем более Лизу я любил. По-настоящему. А когда любишь, то готов на многое, даже на багаж в виде напуганного подростка с сомнительной наследственностью.

В опеке нас принимала крупная дама, напоминающая школьного завуча, уставшего от смены поколений. Антонина Петровна. Она долго, как пограничник-зануда, изучала наши паспорта. Сдвигала очки на кончик носа, смотрела на фотографию, потом на оригинал. Наконец, когда ей надоело это занятие, она горестно вздохнула и посмотрела на нас почти с жалостью.

— Значит, решили облагодетельствовать? — голос у неё был сухой, из тех, что принято называть «канцелярским». — Дело хорошее. Богоугодное. Только я вас, голубчики, предупредить обязана. Ксения — девочка... специфическая. У Марии, говорят, характер был далеко не сахар, а дочка её и вовсе экземпляр непростой. Скрытная, вредная, колючая. С коллективом не ладит. Я бы на вашем месте сто раз подумала. Опека — это ведь вам не котенка на улице подобрать. Это на всю жизнь.

Она помолчала, сняла очки и потерла переносицу, словно решаясь на что-то неформальное.

— И еще. Злая она. Не по-детски.

— Хамит? — спросил я, мечтая только об одном: выйти на улицу и закурить.

— Если бы, — Антонина Петровна поморщилась. — Хамство — это мы лечим. Быстро. Тут другое. Холодная она. Как рыба.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. Вот вчера ЧП у нас было. Пацан мелкий, новенький, палец дверью прищемил. Железной дверью, в изоляторе временном. С размаху.

Чиновница потерла шею. — Ноготь сорвало, мясо висит, кровища хлещет. Пацан орет дурниной, аж уши закладывает. Дети в истерике, кто ревет, кто воспитателя зовет. Паника. Она сделала паузу, глядя на нас тяжелым взглядом. — А Ксения ваша сидит рядом. На лавочке. И смотрит. Не испугалась, не отвернулась. Голову набок склонила и наблюдает. Я прибегаю, ору ей: «Ты чего сидишь, дура, зови медсестру!». А она поворачивается ко мне и говорит. Спокойно так, рассудительно: «Зачем? Кровь сейчас свернется, болевой шок пройдет, он и замолчит». И дальше смотрит.

В кабинете стало тихо. Слышно было, как за окном, во дворе, кто-то матерится, пытаясь завести машину.

— Жутко мне стало, граждане, — призналась тетка. — Натуралист юный, блин. Может, это у неё шок так выходит. А может... В общем, смотрите сами, думайте. Я предупредила.

— Мы подумали, — отрезал я, пропуская мимо ушей этот странный пример. Мало ли, что ребенок ляпнет со страху. Лиза только кивнула, но я заметил, как у нее дрожат руки.

Нас повели в «комнату для встреч». Стены в цветочек, убогая казенная мебель, на окне — полуживой фикус.

Дверь открылась, и вошла Ксюша.

У меня на мгновение перехватило дыхание. Это был сбой в матрице. Маленькая Лиза из прошлого, только чуть более хрупкая, прозрачная какая-то. Те же русые волосы, те же серо-зеленые глазищи, только в них вместо жизни была какая-то бесконечная, тупая тоска. Она выглядела так, словно её долго держали в темном чулане, а потом резко вытащили на свет.

Она села на край стула, сложила руки на коленях. Чистенькая, аккуратная, в каком-то нелепом казенном, застиранном платьице в горошек.

Здравствуй, Ксюша, — голос Лизы дрогнул.

Девочка подняла голову. Секунду, даже скорее долю секунды она сканировала нас. Холодно, расчетливо, как таможенник сканирует багаж. Оценила Лизины слезы, мой костюм, обстановку.

А потом включилась сирена. Ксюша всхлипнула. Плечи затряслись. Лицо мгновенно пошло красными пятнами.

— Тетя Лиза? — шепот. — Вы правда приехали?

Она сползла со стула. Не встала, а именно стекла на пол, на колени. По-киношному? Возможно. Но Лизу это добило мгновенно.

— Пожалуйста... — девочка тянула к ней тонкие руки. — Заберите меня! Я буду хорошей! Я всё-всё буду делать, честно! Я мешать не буду! Только не оставляйте меня здесь... Тут страшно… мама… мамы больше нет!

Лиза рухнула рядом с ней. Обняла, прижала к себе. Две почти одинаковые блондинки в центре грязной комнаты. Одна рыдает от жалости, вторая — от ужаса (или очень талантливо его изображает). Я стоял у окна, ковырял ногтем облупившуюся краску на подоконнике и чувствовал себя зрителем в партере. Сцена была сильной, достойной «Оскара». Антонина Петровна в углу громко высморкалась в платок.

— Всё, — сказал я. — Лизок, вставай. Пол грязный. Забираем. Я тогда не знал, что подписываю приговор нашей спокойной жизни. Я просто хотел закончить эту истерику.

Бюрократическая машина, обычно неповоротливая, как ржавый танк, вдруг включила пятую передачу. Любой, кто сталкивался с усыновлением, знает: это ад. Школа приемных родителей, медкомиссия, справки из МВД, осмотр жилья (инспектор должен проверить, есть ли у ребенка отдельная кровать и не варите ли вы мет на кухне). На это уходят месяцы. Но тут система решила сбросить балласт.

— Оформите предварительную опеку, — быстро говорила Антонина Петровна, штампуя бланки. Руки у неё летали. — Это для экстренных случаев. Забираете сейчас, документы донесете в течение полугода. По месту жительства. Она торопилась. Она боялась, что мы передумаем.

— Медицина? — спросил я.

— Вот школьная карта, — она сунула мне потрепанную тетрадь. — Свежие анализы сделаете платно, за час. Я подскажу клинику, там... лояльные врачи.

Она буквально выпихивала нас в спину. — Школу приемных родителей в Москве пройдете. Жилищный акт — мы запрос пошлем, ваши местные придут, глянут. Вы люди приличные, я вижу. Не в подвал везете.

Нам стелили красную ковровую дорожку. Опека нарушала инструкции, закрывала глаза на сроки и справки, лишь бы избавиться от «специфической» девочки. Я видел глаза заведующей. В них не было радости за сироту. В них было облегчение сапера, который успешно передал тикающую бомбу другому дураку.

— Счастливого пути, — сказала она медовым голоском на прощание, и мне показалось, что она сейчас перекрестится. — Терпения вам.

«Оно вам понадобится», закончил я за неё. Про себя, разумеется.

Похороны прошли быстро. Технично. Трое у ямы: я, Лиза и Ксюша. Плюс полтора землекопа с лицами цвета сырой глины (второй был уже настолько «синий», что полноценным юнитом не являлся), которые торопились закончить и получить свои поллитры. Кладбище старое, тесное. Оградки наезжают друг на друга. Глина липнет к ботинкам килограммовыми комьями.

Ксюша не плакала. Она стояла у края. Прямая, в нелепом черном платке, который Лиза купила ей у ворот. Смотрела, как гроб опускают вниз. Не с ужасом. Не с горем. Она смотрела так, как прораб смотрит на заливку фундамента. Внимательно. Контролируя процесс. Когда первый ком земли ударил по крышке — звук глухой, деревянный, от которого у нормальных людей зубы сводит, — она даже не моргнула.

Прорвало её только в машине. Мы выехали за черту города. Пейзаж за окном сменился на серые заборы промзоны. И тут с заднего сиденья — вой. Не плач. Именно вой, утробный, на одной ноте, переходящий в икоту. Лиза, сидевшая спереди, тут же отстегнулась (штраф, плевать), перелезла назад. Неудобно, между спинками кресел. Прижала девчонку к себе, начала гладить, шептать какую-то ерунду: «Тише, маленькая, всё, всё...».

Я вел машину. Смотрел на дорогу. И в зеркало заднего вида. И вот там я увидел то, что мне совсем не понравилось. Ксюша рыдала, тряслась. Утыкалась мокрым лицом в Лизину куртку. Но в какой-то момент она подняла голову. На секунду. Поймала мой взгляд в зеркале. Истерика выключилась. Мгновенно. Как звук кнопкой «Mute». Она смотрела на меня. Глаза сухие, взгляд цепкий, сканирующий. Так смотрят не сироты, у которых мать в земле. Так смотрят бабы в баре, оценивая мужика: часы, машина, перспективы. Сколько этот лох стоит? Насколько он управляем? Взгляд взрослой, циничной самки в теле двенадцатилетнего ребенка. Меня аж передернуло. Я моргнул. Секунда и наваждение спало — она снова рыдает, размазывая сопли по Лизиному плечу. «Мамочка, мамочка...»

Я дернул зеркало вверх, чтобы видеть только потолок салона. Показалось? Нервы? Но холодок между лопатками остался.

До Москвы ехали молча. Точнее, молчал я. Ксюша на вопросы не отвечала, только шмыгала носом.

— Как жили-то? — спросил я, глядя на трассу. — Мать работала?

— Паш, отстань, — шикнула Лиза. — У ребенка шок. Дай ей прийти в себя.

Я заткнулся. Шок так шок. Только вот интуиция, натренированная годами возни с поставщиками и мутными клиентами, орала благим матом. Потому что шок — это когда человек тормозит. А когда человек за секунду меняет истерику на холодный расчет и обратно — это не шок. Это актерское мастерство.

В Москве, в самом начале Ленинского проспекта нас ждала «трешка». Она досталась мне (вернее маме) от бабушки. Но мама в своё время проявила чудеса благородства, переписав её на меня. Чтобы бедный сынок не мыкался по съемным углам. Возможно, сейчас жалеет, а может и нет, об этом история умалчивает. Квартира топчик. Монументальный сталинский ампир. Потолки три двадцать, стены такой толщины, что соседей слышно, только если они начнут сверлить бетон перфоратором или устраивать пляски над головой. Квартира была похожа на бункер класса-люкс. Просторная, светлая. Кухня — пятнадцать квадратов, мечта любой хозяйки. Газовая плита — чугунный монстр, переживший Хрущева и Брежнева (давно пора менять, кстати). Широкие подоконники, на которых можно спать.

Мы с Лизой оккупировали две комнаты – гостиная и наша спальня. Третья стояла закрытой. Мы по инерции называли её «детской». Сразу после свадьбы, на волне эйфории, мы поклеили там обои. Нейтральный беж. «Унисекс», как шутила тогда Лиза, типа – кто родится, тому и пригодится. Мы ждали, что комната наполнится детским визгом и памперсами. Вместо этого, в суровой реальности она наполнилась всяким хламом, который обычно свозят на дачу, но вот дачи у нас как раз-таки не было.

Я открыл дверь. В нос ударил запах залежавшейся пыли. Комната превратилась в склад. Коробки с зимней обувью, которую лень убрать в шкаф. Гладильная доска, похожая на скелет птеродактиля. И памятник моей силе воли — велотренажер, который давно мутировал в вешалку для рубашек.

— М-да, — сказал я вслух. — Уютненько.

Надо разгребать. Прямо завтра. Вывезти этот музей несбывшихся надежд на помойку, купить кровать, стол. Компьютер нужен — сейчас без него в школе делать нечего. Обустроим. Будет у девки свой угол. Не казенная койка, а нормальная нора – логово подростка.

Мы вошли в прихожую. Ксюша замерла. Она не крутила головой, как турист в музее. Она сканировала пространство. Паркет, высокие массивные двери, лепнину на потолке. Я стоял к ней спиной, вешал куртку, но слух у меня хороший.

— Ничё так хата... — прошелестело сзади. Тихо, вроде как про себя. Оценочно. Так риелторы прикидывают рыночную стоимость объекта.

Я резко обернулся. Бац. Смена кадра. Передо мной стоял испуганный ребенок с большими глазами.

— Спасибо, дядя Паша... — голосок тонкий, дрожащий. — Тут так красиво... Я даже боюсь на пол наступать.

— Наступай, — буркнул я. — Паркет выдержит.

Потом пили чай. Чай — это универсальная затычка для неловких пауз. Когда не знаешь, о чем говорить с чужим человеком, которого ты приволок в свой дом, — включай чайник.

Ксюша сидела за столом, держала чашку двумя руками, грела пальцы. Она «оттаяла». Начала рассказывать про школу, про то, как любит читать. Говорила складно, правильными, книжными фразами. Слишком правильными для двенадцатилетки. Я слушал и кивал. Но смотреть на неё было неуютно. Она следила за мной. Не открыто, а из-под ресниц. Фиксировала каждое движение: как я насыпаю сахар, как размешиваю, как держу ложку. Это был взгляд не сироты, нашедшей приют. Это был взгляд разведчика в тылу врага, который запоминает расположение объектов.

— Ну вот и хорошо, — Лиза сияла. Она гладила племянницу по руке, и глаза у неё были влажными от умиления. — Теперь мы семья.

— Семья, — эхом отозвалась Ксюша и улыбнулась. Улыбка была идеальной. Такой улыбкой можно рекламировать зубную пасту или счастливое детство. Только глаза оставались холодными, как линзы оптического прицела. Я сделал глоток. Чай был горячим, но меня пробрал озноб. Интуиция, этот атавизм, доставшийся нам от предков, которые боялись шорохов в кустах, настойчиво шептала: мы пустили в дом не бедного родственника. Мы пустили чужого. И этот чужой уже начал осваивать территорию.

До дня рождения Ксюши оставался ровно месяц.

Глава 2

Первый месяц пролетел в режиме «демо-версии». Ну, как, например, бывает с компьютерными играми или дорогим софтом. Тебе дают попробовать функционал, от которого захватывает дух: графика на максимуме, сюжет летит, багов — ноль. Ты расслабляешься, тянешься за кредиткой, чтобы купить полную версию… и тут выясняется, что дальше всё будет совсем иначе. И за каждый чих придётся платить отдельно.

Ксюша была идеальной. Идеальной до тошноты. Нет, серьезно. Если бы существовала палата мер и весов для сирот, её следовало бы поместить туда под стекло как эталон. Она не шумела. В шкафу у неё — армейский порядок. Футболки стопками, носки в ряд. Я заглянул один раз — мне стыдно стало за свой бардак. Двенадцатилетние дети так не живут. Так живут солдаты-срочники перед проверкой тумбочек. Она ела всё, что готовила Лиза, и каждый раз благодарила так, словно ей подавали не переваренные макароны, а фуа-гра с трюфелями.

— Спасибо, тётя Лиза. Очень вкусно. — Спасибо, дядя Паша. Спокойной ночи.

Лиза таяла. У неё включился запоздалый материнский инстинкт, причем сразу на полную мощность. Она носилась по магазинам, тащила в дом пакеты с каким-то ярким барахлом: пижамы с единорогами, наборы фломастеров (которыми Ксюша не рисовала), заколки, платья. В её мире наконец-то сложился пазл: дом, муж, ребенок. Пусть не свой, но кровный. Родной. Она строила декорации счастливого детства.

— Смотри, Паш, она улыбалась сегодня!

Я кивал. Улыбалась, да. Только улыбка у неё включалась и выключалась, как лампочка в холодильнике. Нужна — горит. Дверь закрыли — погасла. Меня же не покидало ощущение, что я живу в декорациях плохого ситкома, где закадровый смех включают невпопад.

А потом пал Боцман. Лабрадор — существо продажное по природе, но Боцман обычно держал марку. К чужим он относился с вежливым равнодушием: «Ты кто? Гость? Ну проходи, только миску не трогай». Ксюша сломала его за два дня. Я даже не понял как. Вроде не кормила (я следил, куски со стола — табу). Не сюсюкала. Просто захожу вечером в гостиную, а там картина маслом. Ксюша сидит на полу, скрестив ноги. А эта сорокакилограммовая туша лежит у неё на коленях кверху пузом, раскинув лапы в позе полной капитуляции. Глаза закатил, слюна течет, хвост метет по ковру. Она чесала его. Не просто гладила, а нашла какую-то точку за ухом, о которой даже я не знал. Её пальцы двигались ритмично, уверенно, как у профессионального массажиста. Она подняла на меня глаза. Руки не убрала.

— Он хороший, — сказала тихо.

Боцман хрюкнул от кайфа. Предатель. Мне стало не по себе. В этом было что-то... дрессировочное. Будто она не с собакой играла, а взламывала код доступа к системе охраны. И, судя по довольной морде пса, взломала успешно.

В один из вечеров, когда мы сидели на кухне — У Лизы голова разболелась и она ушла в спальню, я мучил ноутбук, пытаясь свести дебет с кредитом по своему небольшому бизнесу (продажа автозапчастей — не бог весть что, но на хлеб с маслом и икрой по праздникам хватало), а Ксюша молча пила чай, — я наконец решился спросить. Аккуратно, стараясь не задеть за живое.

— Ксюш… а так… что вообще говорили? Как же так вышло-то? С пожаром этим?

Я ждал слез. Ждал, что она замкнется, убежит, или плечи у неё задрожат, как тогда, в опеке. Но она даже не перестала мешать ложечкой сахар в чашке. Дзынь-дзынь-дзынь. Ритмично, спокойно.

— А что там говорить, — пожала она плечами. Голос был абсолютно обычный, ровный, даже не дрогнул ни капельки. Таким тоном обсуждают прогноз погоды на завтра или что посмотреть по телеку вечером. — Да нажралась она наверняка. Опять. Скорее всего отрубилась с сигаретой на диване. Она же курила дофига, пачки две в день. Да и бухала в последнее время… страшно.

Она подняла на меня глаза. В них не было ни боли, ни жалости к матери. Только легкая, какая-то взрослая усталость от чужой глупости.

— Но я точно не знаю, — добавила она, откусывая печенье. — Я ж гуляла в тот вечер. Допоздна. Это так, чисто предположение. Но скорее всего так и было. Чему там ещё гореть-то?

Меня тогда удивило это спокойствие. «Напилась», «сгорела» — и тут же хруст печенья. Но я списал всё на защитную реакцию. Шок. Психика блокирует ужас, чтобы не сойти с ума. Кто я такой, чтобы судить ребенка, выжившего в аду? Я просто подлил ей чаю и перевел тему.

Ксюша наблюдала. Весь этот месяц она сканировала нас.

Я буквально кожей чувствовал, как работает её маленький, цепкий аналитический центр. Она изучала территорию не как ребенок, который ищет, где спрятаны конфеты, а как сапер на минном поле. Или, вернее, как новый кот, которого принесли в дом, где уже живут две старые, ожиревшие собаки.

Она запомнила места, где скрипит паркет. Серьезно. Через неделю Ксюша перемещалась по квартире в режиме «стелс». Я сижу в гостиной, работаю, думаю, что один — а она уже стоит в дверях. Молчит и смотрит. И в руках у неё именно та кружка, которую я люблю — большая, с дурацкой надписью «Boss», которую мне подарили коллеги на прошлой работе.

— Чай, дядя Паша. Зеленый, без сахара. Вы же такой пьёте, когда нервничаете?

Я аж вздрогнул. Я ведь и сам не замечал, что пью зеленый именно когда нервничаю. А она заметила.

С Лизой у неё была другая тактика. «Зеркало». Ксюша копировала интонации, походку, даже манеру смешно морщить нос. Лиза, добрая душа, таяла, как пломбир на солнцепеке.

— Паш, ну посмотри, как мы похожи! — щебетала жена, примеряя на Ксюшу очередное платье. — Одно лицо! Гены не пропьешь!

— Не пропьешь, — соглашался я, глядя в Ксюшины глаза. В них не было ни Лизиной наивности, ни детского восторга. Там был холодный расчет. Она позволяла себя одевать, причесывать, тискать, но я видел: она просто терпит. Как терпят неприятную, но обязательную медицинскую процедуру. Надо — значит надо. Плата за проживание, внесенная эмоциями.

Ксюша быстро поняла расстановку сил. Лиза — это уют, еда и эмоциональное обслуживание. Я — это ресурсы, защита и право вето. Поэтому со мной она вела себя иначе. Она не лезла с объятиями. Она подавала патроны. Пульт от телевизора оказывался под рукой за секунду до того, как я начинал его искать. Боцман был выгулян до того, как я успевал тяжело вздохнуть, глядя на поводок. Она убирала мои разбросанные носки (дурная привычка, каюсь) молча, без укоризны, с которой это делала Лиза.

А потом пошли первые пробные диверсии. Вечер. Кухня. Лиза умотала в душ. Ксюша сидит за столом, грустная какая-то, ковыряет вилкой ужин.

— Дядя Паш... Голос тихий, виноватый. — А тетя Лиза устала сильно?

— С чего ты взяла? — я открыл холодильник, достал пиво.

— Она обещала мне с математикой помочь. До школы меньше месяца, готовиться надо. Там дроби сложные, я не всё понимаю... А она в телефоне сидит весь вечер. Смеется, переписывается с кем-то... Я подождала-подождала и сама решила. Наверное, неправильно, ну ладно. Она вздохнула. Искренне так, с детской грустью.

— Ты её не ругай только, ладно? Ей, наверное, скучно со мной.

Меня это зацепило, стало немного неловко за жену. Я же точно знал, что Лиза ждала, пока Ксюша доест, чтобы сесть за уроки. Но картинка в голове уже сложилась: Лиза ржет в телефоне, забив на сироту, а бедная девочка грызет гранит науки в одиночестве. Маленькая, аккуратная ложь, вброшенная именно тогда, когда нужно, и именно тому, кому нужно. Малюсенькая такая капелька дегтя в банку меда.

А потом наступило двенадцатое августа. День «Ч». Двенадцать лет — странный возраст. Ты вроде еще веришь в чудеса, но уже точно знаешь, сколько они стоят в рублях.

Мы с Лизой решили гулять на все. Комплекс вины — мощный двигатель торговли. Лиза хотела компенсировать племяннице «потерянное детство», я хотел компенсировать свое смутное чувство тревоги. Поэтому — «Остров Мечты». Русский Диснейленд под стеклянным куполом, место, где умирают надежды на тихий выходной и рождаются дыры в семейном бюджете.

— С днем рождения! — заорали мы хором, вваливаясь в её комнату с утра пораньше. Шарики, торт, все дела. Ксюша села в кровати, потерла глаза. Изобразила восторг. Грамотно, по Станиславскому, но я-то уже выучил её настоящие реакции. Настоящая Ксюша — это когда она смотрит деньги, забытые мной на тумбочке. А это была маска «Благодарная сирота, дубль пятый».

— Собирайся! — скомандовала Лиза. — Мы едем в сказку!

Сказка встретила нас очередями, запахом попкорна и пластиковым великолепием. Ненавижу такие места. Это квинтэссенция фальши. Картонные замки, потные аниматоры с мертвыми глазами внутри плюшевых голов, и этот бесконечный, давящий на перепонки гул. Гул чужого веселья. Но Ксюша играла свою роль безупречно. Она визжала на аттракционах, там, где положено визжать, ела сладкую вату, пачкая пальцы в розовой липкой дряни, и послушно позировала для Лизиного инстаграма на фоне пластиковых грибов ядовитого цвета.

— Тебе нравится? — кричала Лиза, стараясь переорать музыку.

— Очень! Вы лучшие! — кричала в ответ Ксюша.

В ресторан мы завалились уже ближе к вечеру. Ноги гудели, голова раскалывалась. Лиза сияла, Ксюша доедала пиццу, аккуратно орудуя ножом и вилкой. Даже пиццу она ела как аристократка в изгнании, хотя для меня гораздо привычнее, когда дети жрут эту пиццу руками, пачкаясь в соусе. Пришло время главного калибра. Я полез в рюкзак. Достал белую коробку, затянутую в пленку. Культ карго двадцать первого века. Яблоко раздора и примирения. Айфон. Последний, разумеется. Не «Про», конечно, но для двенадцати лет — более чем. У меня в её возрасте пределом мечтаний была приставка «Сега Мега Драйв».

— Это... мне? — голос Ксюши дрогнул. И вот сейчас, кажется, впервые за день она не играла. Глаза её расширились. В них плеснулось что-то жадное, хищное. Священный трепет дикаря перед бусами, только бусы теперь умеют снимать видео в 4К.

— Тебе, зайка! — Лиза захлопала в ладоши. Ксюша медленно взяла коробку. Провела пальцем по грани. Вдохнула запах типографии и дорогого пластика.

— Спасибо... — выдохнула она.

А потом она завизжала. Тонко, пронзительно, так, что за соседним столиком поперхнулся мужик с пивом. Она вскочила и бросилась мне на шею. Не к Лизе. Ко мне.

— Спасибо! Спасибо, дядя Паша! Ты супер! Ты самый лучший!

Это не было объятие ребенка, который радуется игрушке. Она прижалась ко мне всем телом, слишком крепко, слишком... осознанно, что ли. Её руки сомкнулись у меня на шее, и я почувствовал, как она на секунду замерла, уткнувшись лицом мне в плечо. Это было не по-детски. В этом жесте была какая-то взрослая властность. Словно она помечала территорию.

— Спасибо, Паша... — прошептала она мне прямо в ухо. Без этого привычного «дядя».

Я осторожно отстранил её, чувствуя, как по спине пробежал холодок, который никак не спишешь на кондиционеры торгового центра. Посмотрел на Лизу. Жена сияла, утирая слезу умиления. У неё на глазах были фильтры, она видела только идиллическую картинку «отец и дочь».

— Ну, пользуйся на здоровье, — буркнул я, стараясь вернуть голосу бодрость.

Ксюша уже вовсю вертела телефон в руках. Глаза её горели, но это не было похоже на огонь радости ребенка, получившего новую игрушку. Это был азарт игрока, который только что вытащил из колоды козырного туза.

— Я теперь буду тебе часто-часто звонить, — улыбнулась она, глядя мне прямо в глаза. — Чтобы ты не скучал, когда тетя Лиза занята своими делами.

В тот вечер я долго не мог уснуть. Слушал, как на кухне гудит холодильник. Вроде все по сценарию: праздник, подарки, семья, счастливый ребенок. Но меня не покидало ощущение, что мы запустили в квартиру взрослую, расчетливую тварь, которая просто носит костюм маленькой девочки. И этот костюм ей уже тесноват.

Август — это как вечер воскресенья. Вроде бы еще лето, солнце жарит, асфальт плавится, но в воздухе уже висит этот тоскливый запах неизбежности.

Вопрос со школой встал ребром, как кость в горле. В принципе, у нас под боком была вполне сносная общеобразовательная школа. Из тех, где красят бордюры к приезду проверки и считают, что если ученик не сидит в колонии к девятому классу — это уже педагогический триумф. Лиза робко предложила отдать Ксюшу туда. Мол, адаптация, близко к дому, зачем лишний стресс.

Я посмотрел на неё как на умалишенную.

— Лиз, ты серьезно? — спросил я. — У девочки и так старт в жизни — врагу не пожелаешь. Мать погибла, Пензенский интернат, пусть и недолго. Ей социальный лифт нужен, а не районный отстойник.

Лиза пожала плечами и ретировалась. Она вообще в последнее время предпочитала не спорить. А я поехал к отцу.

Отец у меня — человек-функция. Сергей Сергеевич. Кстати, он и меня хотел Сергеем назвать — видимо, мечтал о династии «Сергей Сергеевичей», как у царей. Но мама тогда уперлась рогом. «Только через мой труп, — сказала она. — Хватит с меня одного Сергея в этой квартире». Спорили они до хрипоты, неделю не разговаривали, но в итоге сошлись на нейтральном «Павле».

Всю жизнь отец проработал в системе образования. Прошел путь от простого учителя физики до директора школы, а потом ушел в чиновники. Сейчас он — начальник управления в Рособрнадзоре. Всю жизнь при галстуке, при портфеле и с выражением лица человека, который знает, как устроен механизм Вселенной, и его этот механизм глубоко печалит. На пенсию он не уходил принципиально. Боялся, что без работы рассыплется в труху, как старый пергамент.

Мы с ним общались ровно, по-родственному, но без лишних сантиментов. Я не просил денег, он не учил жить. Идеальный пакт о ненападении. Но сейчас пришлось нарушить конвенцию.

Мы сидели на его кухне — огромной, в «сталинке» на Кутузовском, где потолки терялись где-то в вышине, а мебель помнила еще Брежнева. Отец пил чай из серебряного подстаканника (пижонство, конечно, но ему шло) и слушал мою сбивчивую речь про нелегкую сиротскую долю и необходимость дать шанс. Стакан в его руке смотрелся как скипетр.

— В «десятку» хочешь? — он хмыкнул, постукивая ложечкой о край стакана. — Губа не дура, Паш.

— Ну, хотелось бы, — кивнул я. — Девочка умная, ей уровень нужен.

Отец отставил стакан и посмотрел на меня как на идиота, который верит в честные выборы.

— Паша, ты вообще в каком мире живешь? В реальном или в иллюзорном, где пони какают бабочками? Сейчас август! Там еще в мае всё расписано под завязку. За всё и за всех уплачено, списки утверждены, классы укомплектованы детьми министров и олигархов. Там конкурс родителей, а не детей. Кто больше занесет, у кого фамилия громче. Это тебе не девяностые, сейчас элитарии пошли зубастые. Мест нет. Физически нет. Тут даже меня не хватит, чтобы впихнуть невпихуемое.

— Пап, — я смотрел ему в переносицу. — Я тебя часто о чём-то прошу? Это очень важно. Для меня.

Он вздохнул. Тяжело так, с присвистом. Пожевал губами, глядя в окно на пролетающий по проспекту правительственный кортеж с мигалками. Видно было, как в голове у него крутятся шестеренки связей и долгов.

— Ладно, — наконец произнес он. — Есть там одна гимназия на Юго-Западе. Языковая, с уклоном в дипломатию, оттуда прямая дорога в МГИМО. Уровень — космос. Он помолчал. — Директор мне кое-чем обязан. Серьезно обязан. И слух прошел… Вроде бы там место может освободиться. Пацана одного, сына нефтяника, родители срочно в Лондон увозят, в закрытый колледж. Документы на днях забирают. Если успею — перехвачу это место, пока его на аукцион не выставили. Директору сегодня звякну. Попробую надавить.

Он строго посмотрел на меня поверх очков. — Но с тебя причитается, в общем. Коньяк. Хороший. И учти, Павел: если она там накуролесит, я умываю руки. И тебе голову оторву. Девочка-то хоть толковая? Или будет, как в басне Крылова, позорить мои седины?

— Толковая, — уверенно соврал я. Точнее, не совсем соврал. Умом Ксюша обделена не была, это факт. Другое дело, куда этот ум был направлен.

— Спасибо, пап, — я выдохнул. До меня только сейчас дошло, что вопрос реально был непростой, и он ради меня задействовал свой «золотой запас» влияния. — Правда, спасибо. Я не подведу.

— Иди уже, «не подведу», — буркнул он, потянувшись к телефону. — Надеюсь, оно того стоит.

Гимназия оказалась действительно крутой. Мрамор в холле, охрана — не сонные деды со сканвордами, а крепкие парни с гарнитурами в ушах. Дети, которых привозят на «Майбахах» и геликах. Правда, логистика получалась адская. От нас — полчаса на машине, если без пробок, но утро без пробок в Москве бывает разве что только первого января. Ну а с пробками выходило все пятьдесят, а то и час. Мы стояли, ползли, протискивались сквозь ряды таких же бедолаг, везущих своих чад на встречу с «гранитом науки». Лиза водить не умела, да и в принципе не хотела учиться. А зачем? Если надо – муж отвезет, ну или на крайняк такси вызовет. Значит, без вариантов. Транспортировка объекта из пункта А в пункт Б – полностью на мне.

Мой график превратился в армейское расписание. Подъем в шесть. Выгул Боцмана — этот шерстяной предатель признавал только мою компанию (ну и с недавних пор, как ни странно, Ксюшину), с Лизой он просто садился у подъезда и делал вид, что у него паралич задних конечностей. Потом — душ (чуть ли не с секундомером), кофе на бегу, Ксюшу в охапку — и марш-бросок на Юго-Запад.

Но, черт возьми, оно того стоило. Я чувствовал себя Пигмалионом. Я лепил из этого пензенского заморыша человека высшего сорта.

Ксюша оценила. После того дня рождения, когда я вручил ей айфон, что-то в ней изменилось. Окончательно. Словно она переключила тумблер. Лиза отошла на второй план. Нет, Ксюша не грубила ей, не хамила. Она просто стала для неё... фоном. Мебелью. А я превратился в центр вселенной.

— Дядя Паша, а посиди со мной? Ну пожааалуйста! — это вечером, когда я уже клевал носом. — Мне страшно одной засыпать. Снится всякое.

И я сидел, вдыхая легкий аромат детского крема. Она лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и рассказывала мне какие-то школьные байки, или спрашивала про мою работу, про машины, про детство. Она слушала так, как ни одна женщина в моей жизни не слушала. Впитывала. Иногда она просила обнять её.

— Просто подержи за руку, ладно? Рука у неё была узкая, прохладная. Она сжимала мои пальцы крепко, иногда прижималась щекой к ладони. Это было на грани. Я гнал от себя дурные мысли, списывая всё на дефицит отцовского внимания. Ну не было у ребенка отца, тянется к мужчине. Это нормально. Психология. Фрейд и всё такое.

Лизу это бесило. Я видел. Она ходила с поджатыми губами, иногда бросала фразы типа: «Может, хватит уже нянчиться? Ей двенадцать, а не пять».

В такие моменты Ксюша включала режим «ангел». Подбегала к Лизе, обнимала, чмокала в щеку:

— Тётечка Лиза, ты самая лучшая! Извини, я просто соскучилась по папе... ну, то есть, по дяде Паше. И Лиза таяла. Растекалась лужицей. Глупая, добрая Лиза.

А утра... Утра стали моим любимым временем. Лиза — «сова». Утром её поднять можно только с помощью домкрата и ведра ледяной воды. Она спала до последнего, потом носилась в панике. Ксюша вставала раньше меня. Я выходил на кухню после прогулки с собакой, а там уже пахло свежесваренным кофе. Не растворимой бурдой, а нормальным, из турки. На столе — горячие бутерброды, именно такие, как я люблю: сыр чуть расплавлен, но не течет.

— Доброе утро, — она стояла у плиты в аккуратном фартучке. Волосы собраны, ни следа заспанности. — Я твою рубашку погладила, та голубая мятая была. Повесила на стул.

Это был удар ниже пояса. По Лизе.

— Спасибо, Ксюш, — я садился за стол, чувствуя себя английским лордом. — А Лиза?

— Тётя Лиза спит, — Ксюша говорила это с едва заметной полуулыбкой. Сочувственной такой. — Пусть отдыхает. Она же устает... наверное.

В этом «наверное» было столько яда, что хватило бы отравить колодец. Но подано всё было под соусом заботы. Смотри, мол, я — маленькая, но я уже хозяйка. Я забочусь о тебе, кормлю, одеваю. А она — спит.

Она подавала мне одежду. Поправляла воротник перед выходом.

— Тебе очень идет этот цвет, дядя Паша. Глаза сразу такие... синие.

Я смущался. Мне тридцать пять лет, я взрослый циничный мужик, но, черт возьми, это было приятно. Мужское тщеславие — самая уязвимая мишень.

Лиза тоже начала что-то подозревать. Женщины — они как звери, чуют угрозу на гормональном уровне.

— Она ведёт себя не как ребенок, — сказала мне Лиза однажды вечером, когда Ксюша ушла в душ. — Паш, ты не видишь? Она... она как будто заигрывает.

— Лиз, ты в своем уме? — я даже рассмеялся. — Ей двенадцать! Какое заигрывает? У тебя паранойя. Или ревность к ребенку, что еще хуже.

Лиза замолчала, но взгляд у неё остался тяжелым.

А через пару дней, когда Ксюша пошла погулять с Боцманом, Лиза всё-таки решилась на откровенный разговор. Я тогда весь день мотался по делам (поставщик подвел, надо было срочно разруливать), но заехал домой перекусить по-быстрому. Кухня встретила меня пустым столом. Ни тарелок, ни запаха еды, только Лиза, которая бродила по периметру комнаты. От окна к холодильнику. От холодильника к плите. Три шага туда, три обратно. В руках она душила кухонное полотенце, скручивая ткань в тугой, жесткий жгут. Лиза долго мялась, не выпуская из рук несчастное полотенце, то садилась, то вставала.

— Паш, выслушай меня, пожалуйста, только не перебивай, — начала она тихо, не глядя мне в глаза. — Может, у меня правда паранойя... Может, прошлое не отпускает, и я стала слишком подозрительной. Но мне страшно.

— Чего тебе страшно, Лиз? — я вздохнул, предчувствуя очередной раунд «женских глупостей».

— Я не могу отделаться от ощущения... — она запнулась. — У меня жуткое дежавю, Паш. Я смотрю на Ксюшу, а вижу Машку. Не внешне, нет... хотя и внешне, пожалуй, тоже. Но в основном внутри. Те же интонации, те же жесты. То, как она смотрит исподлобья, а через секунду улыбается так сладко, что зубы сводит.

Она подняла на меня глаза, полные тревоги. — Она подлизывается, Паш. Точно так же, как Маша в детстве подлизывалась к родителям, чтобы выклянчить новую куклу или чтобы меня наказали. Это не искренняя забота, Паш. Это схема. Она щупает нас, ищет слабые места. Она видит, что ты поплыл от её «дядя Паша, ты такой сильный», и давит на эту кнопку.

Я слушал её и, честно говоря, офигевал. Я даже покрутил пальцем у виска.

— Лиз, ты себя вообще слышишь? Это реально паранойя. Ты проецируешь свои детские травмы на ни в чем не повинного ребенка. Ксюша — несчастная девочка, которая только-только лишилась единственного близкого человека! У неё мать сгорела заживо! У неё стресс, ей плохо, она ищет опору. Она пытается быть полезной, чтобы её снова не вышвырнули, как котенка. А ты... ты её тут невесть в чем готова обвинить. В коварных планах, в интригах. Ей двенадцать лет, Лиза! Очнись! В таком возрасте не интриги плетут, а в куклы играют!

Лиза сжалась от моего тона. По её щекам потекли слезы.

— Да... — прошептала она, вытирая лицо тем самым полотенцем. — Наверное, ты прав. Я просто дура. Я накрутила себя. Но, Паш... мне так тяжело. Это всё... этот призрак Маши... он мешает мне её полюбить. Я хочу, честно хочу, я стараюсь, но не могу. Как только я пытаюсь её обнять, у меня перед глазами встает сестра и её ухмылка. И я отстраняюсь. Я боюсь, Паш.

Мне стало её жаль, но я списал это на её нервозность и тот факт, что она так и не смогла забеременеть, что тоже давило на психику. Я обнял её, сказал, что всё наладится, что Ксюша отогреется, и Лиза увидит, какая она на самом деле замечательная. Лиза кивнула, но я чувствовал, что она мне не поверила.

Первое сентября напоминало парад тщеславия на выезде. Линейка, гимн, букеты размером с клумбу. Я стоял в толпе родителей, чувствуя себя немного инвестором, который удачно вложился в стартап. Ксюша в форме элитной гимназии смотрелась органично. Как будто она родилась не в Пензе, а в пределах Садового кольца. Моя работа. Мой проект.

Три недели были раем. Электронный дневник сиял зелёным цветом пятерок. Ксюша взахлеб рассказывала про учителей, про то, как её хвалила русичка, как она подружилась с девочками.

— Там такие классные девчонки, дядя Паша! Мы команду создали, готовимся к осеннему балу!

Дома — идеальный порядок. Уроки сделаны до моего прихода. Помощь по хозяйству — нарочитая, показательная. «Тётя Лиза, иди полежи, я сама посуду помою». «Тётя Лиза, давай я пропылесошу». Я смотрел на это и думал: ну вот же! Отогрели. Получилось. Зря Лиза нагнетала.

Гром грянул в конце сентября. Во вторник. Звонок был не от классной руководительницы, а из приемной директора. Сухой, ледяной голос секретаря:

— Павел Сергеевич? Срочно в школу. Вместе с супругой. Вопрос об исключении.

Я летел по Ленинскому, нарушая все мыслимые правила. Лиза сидела рядом бледная, теребя ручку сумки.

— Что она натворила? — шептала Лиза. — Господи, что?

— Разберемся, — процедил я. — Наверняка недоразумение.

Директор гимназии, Эдуард Витальевич, был похож на постаревшего римского патриция. Он сидел в своем огромном кабинете за дубовым столом и смотрел на нас как на грязь под ногтями. Ксюша сидела на стуле у стены. Сжавшаяся, маленькая, несчастная. Глаза на мокром месте.

— Ваша... подопечная, — слово он выделил брезгливой паузой, — обвиняется в создании организованной травли. Буллинг, вымогательство, физическое насилие. Он подвинул ко мне планшет. — Смотрите.

Я нажал Play. Видео вертикальное, снято на телефон. Смотрел, не отрываясь. С первых же кадров мне реально захотелось попросить, чтобы открыли окно. Воздуха не хватало. На видео, снятом в школьном туалете, три девочки зажали четвертую — полноватую, в очках. Они заставляли её раздеться. Голос за кадром, командующий парадом, был до боли знакомым.

— Снимай лифчик, жирная. Или по роже сейчас получишь. А потом и это видео в чат класса скинем. Девочка ревела, закрывалась руками. Потом её макнули головой в унитаз. Под дружный гогот.

Я поднял глаза на директора.

— Это... это Ксюша снимала?

— Ксения руководила, — жестко сказал директор. — Она собрала вокруг себя «свиту». Организовала, так сказать, иерархию. Собирали дань с младших. Тех, кто не платил, наказывали. Вот так.

— Это неправда! — Ксюша вскочила. Слезы брызнули из глаз фонтаном. — Это не я! Они врут! Это всё Соня и Алина! Они меня заставили! Они сказали, если я не буду снимать, они меня побьют! Я новенькая, я боялась! Она подбежала ко мне, вцепилась в рукав. — Дядя Паша, они меня ненавидят! Потому что я из Пензы, из детдома! Они меня «бомжихой» называют! Они всё подстроили!

Я смотрел на неё. Трясущиеся губы, глаза полные ужаса. Моя бедная девочка, которую мы вытащили из ада, и которую теперь снова окунают в грязь эти мажорные дряни.

— А где доказательства, что руководила именно она? — в моём голосе появились металлические нотки. — На видео её нет. Голос? Похож, но это не экспертиза. А вот то, что она новенькая и удобная мишень для списания грехов — это очевидно.

— Павел Сергеевич, — директор поморщился. — Дети говорят...

— Дети могут говорить что угодно, чтобы прикрыть свои задницы! — рявкнул я. — Мой отец, кстати, очень интересовался успехами гимназии. Думаю, ему будет интересно узнать, как здесь организована воспитательная работа, если новенькую заставляют участвовать в таком...

Упоминание отца сработало как заклинание. Лицо директора дернулось. Он знал, чей я сын. И знал, что проверки Рособрнадзора — это хуже чумы.

— Хорошо, — он сцепил пальцы. — Прямых доказательств действительно... маловато. Но дыма без огня не бывает.

— Вот и ищите огонь там, где он есть. Среди тех, кто тут годами учится и чувствует безнаказанность.

Мы вышли из школы победителями. Условно. Ксюшу не исключили. Исключили ту самую Соню — дочь какого-то вполне себе успешного бизнесмена, но у которого не нашлось волосатой лапы в министерстве. Дело замяли.

Дома был ад. Лиза устроила допрос с пристрастием.

— Ксения, смотри мне в глаза! — кричала она, что ей вообще не свойственно. — Ты это сделала? Ты?! Я слышала голос! Это твои интонации!

— Нет! — Ксюша валялась у неё в ногах, рыдая так, что хотелось заткнуть уши. — Тётя Лиза, за что? Почему ты мне не веришь? Я просто стояла рядом! Я боялась! Они сказали, что убьют меня! Она билась в истерике, задыхалась.

Я не выдержал.

— Хватит! — я стукнул кулаком по столу. — Лиза, прекрати это гестапо! Ты не видишь, до чего ребенка довела? Ей и так досталось! Вместо того, чтобы поддержать, ты её топишь!

— Паша, ты слепой? — Лиза посмотрела на меня с ужасом. — Ты защищаешь чудовище!

— Я защищаю нашу дочь! — отрезал я. — А ты ведешь себя как истеричка. Марш в комнату, Ксюша. И успокойся. Никто тебя не тронет.

Ксюша шмыгнула носом, бросила на Лизу быстрый, затравленный взгляд и убежала.

На кухне повисла тяжелая тишина. Лиза стояла у окна, крестив руки на груди, её плечи слегка подрагивали. Потом она резко повернулась ко мне.

— Паш, — голос дрожал, на глаза наворачивались слёзы. — Ты правда не слышал? Этот ледяной тон на видео... Это же она. Это Маша. Один в один.

— Опять ты начинаешь? — я устало потер переносицу.

— Я не начинаю, я заканчиваю! — воскликнула она. — Я же говорила тебе, Паша! Помнишь? Я говорила, что вижу в ней сестру, что это не паранойя. Вот оно! Во всей красе! Маша точно так же травила меня в детдоме, с такой же изощренной жестокостью. И не только меня! Она получала от этого удовольствие. И Ксюша туда же. Это в крови, Паш! Это наследственность! Раскрой глаза!

Я поморщился, как от зубной боли, и отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

— Хватит тащить сюда призраков, Лиз. Ксюша всё объяснила. Четко и ясно.

— И ты ей веришь? Ты дебил? После всего, что услышал?

— Верю! — рявкнул я. — Я знаю, как в таких элитных гадюшниках относятся к сиротам без роду и племени. Там же одни мажоры, дети королей жизни. Им проще свалить всё на новенькую, на «бомжиху», чем признать вину своих драгоценных чад. Это логично, Лиз. Это социальная травля, а не «ген зла». Ксюшу просто сделали крайней, потому что всем так было удобно. Это вполне похоже на правду. Я ей верю. И точка. Закрыли тему.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалось отчаяние, смешанное с жалостью к моему идиотизму, и молча вышла из кухни.

А я остался, налил себе водки (хотя был вторник) и выпил залпом. Руки тряслись. Где-то на задворках сознания, где-то очень глубоко, я понимал: голос на видео был её. И ледяные, командирские нотки — тоже её. Но я загнал эту мысль так глубоко, что её почти не было видно. Потому что признать это — значило признать, что я пригрел не просто змею. Я пригрел дьявола. А дьявол уже варил мне кофе по утрам и гладил рубашки. И я не готов был от этого отказаться.

Глава 3

Затишье. Любой, кто хоть раз был на фронте — или хотя бы в серьезном семейном конфликте, что по уровню стресса примерно одно и то же, — знает: тишина бывает разной. Бывает тишина благостная, когда слышно, как остывает чайник и тикают часы. А бывает тишина оперативная. Это когда противник залег в окопы, чистит оружие и сверяется с картой местности.

Три недели мы жили в оперативной тишине.

Ксюша превратилась в невидимку. В домового эльфа из «Гарри Поттера», только без наволочки на голом теле. Она приходила из школы, молча ела, мыла за собой посуду (и за нами тоже, если успевала перехватить тарелку), делала уроки и исчезала в своей комнате. Никаких подруг, никаких звонков, никаких «свит».

Лиза, обладающая памятью аквариумной рыбки и сердцем матери Терезы, начала оттаивать уже на третий день.

— Паш, слушай, ну может, и правда наговорили? — шептала она мне перед сном, положив голову на плечо. — Ну посмотри на неё. Она же мухи не обидит. Ну, сорвалась один раз, с кем не бывает? Переходный возраст, гормоны, стресс… Она помолчала, теребя край одеяла, а потом добавила виновато: — Это всё эти гребаные воспоминания, Паш. Дежавю чертово. Вот я и бросилась сразу обвинять девочку, даже не разобравшись толком. Наверное, всему виной то, что я не перестаю видеть в ней сестру. Просто зациклилась на этом сходстве, вот крыша и едет. Ищу черную кошку в темной комнате, а её там нет. Проецирую свои страхи на ребенка. Сама придумала проблему, сама испугалась. Прости меня пожалуйста.

Я с облегчением выдохнул и поцеловал её в макушку.

— Ну наконец-то, Лиз. Дошло. Я же говорил тебе. Она нормальная. Просто ей нужно время и тепло, а не наши подозрения.

Я был доволен. Моя картина мира снова стала цельной и правильной. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно когда этот мир обеспечивает тебе спокойствие и уверенность в собственной правоте, плюс горячий ужин и выглаженные рубашки.

Тем более, что и классная руководительница, Марина Сергеевна, женщина с голосом стереотипного советского завуча, привыкшего перекрикивать школьный звонок, по телефону пела дифирамбы.

— Ксения? Идеальный ребенок. Скромная, тянет руку, на переменах сидит с книжкой. Мы нарадоваться не можем. Видимо, тот инцидент был недоразумением, Павел Сергеевич. Дети иногда бывают жестоки, могли и оговорить новенькую.

Я слушал и самодовольно улыбался. Ну вот же. Я так и знал. Директор просто прикрывал свой зад и своих мажоров, а Ксюша действительно была жертвой. Хорошая она девочка. Просто к ней подход нужен, который я, в отличие от остальных, сумел найти.

Прорыв случился в пятницу вечером. Мы сидели в гостиной. Я смотрел новости, Лиза листала что-то в телефоне. Ксюша вошла, постояла у двери, теребя край футболки. Вид у неё был такой, словно она собиралась признаться в убийстве Кеннеди.

— Дядя Паша… — голос тихий, дрожащий. — Можно вас попросить? Я нажал «Mute» на пульте.

— Валяй.

Она подошла ближе, опустила голову. Щеки залились пунцовой краской. Натурально так, хоть сейчас на сцену МХАТа.

— Я… я хотела спросить… Можно мне сережки? Уши проколоть.

Лиза тут же встрепенулась, отложив телефон.

— Ксюнь, ну куда тебе? — она улыбнулась, но как-то натянуто. — Рано еще. Уши болеть будут, заживает долго, ещё не дай бог загноятся. Я вон свои первые только в девятнадцать надела. И ничего, жива.

Ксюша подняла на неё взгляд. На секунду, всего на долю секунды, маска «бедной сиротки» сползла.

— Ну конечно, — сказала она. Голос был ровным, без эмоций. — Ты же детдомовская. Откуда у тебя в детстве золото? Государство сережки не выдает.

В комнате повисла тишина. Такого даже я не ожидал, если честно. Лиза замерла с открытым ртом, как будто получила пощечину. Ксюша, кажется, поняла, что перегнула палку. Тумблер переключился обратно. Губы задрожали, глаза наполнились влагой.

— Ой… Тетя Лиза, прости! — она всхлипнула. — Я не хотела! Само вырвалось! Прости, пожалуйста! Просто… просто, ну… в классе у всех девочек есть. У всех! А я одна как… как оборванка. Они надо мной угорают. Говорят: «Что, у твоих опекунов денег нет? Нищебродка пензенская». Она закрыла лицо руками.

— Алиса вчера предложила мне свои старые отдать. Говорит: «На, носи, у меня всё равно валяются, выкинуть жалко, а тебе… тебе сойдет». Представляешь, типа с барского плеча. Дядя Паша, мне так стыдно было…

У меня внутри что-то перемкнуло. Я не люблю, когда меня берут на «слабо». И я ненавижу, когда мою семью — пусть даже такую странную, наспех скроенную семью — называют нищебродами. Это задевало мое мужское самолюбие. Мою способность быть вожаком стаи.

— Так, — я встал. — Хватит тут… сырость разводить.

— Паш, — подала голос Лиза. Она всё еще выглядела растерянной, но пыталась держать лицо. — Ну зачем тратиться? У меня лежат те, ну, помнишь, с фианитами, я их сто лет не ношу. Пусть возьмет, они хорошие, золотые…

Я посмотрел на жену.

— Лиз, ты слышала, что она сказала? «С барского плеча». Ты хочешь, чтобы она твои донашивала? Чтобы в школе опять пальцем тыкали? Мажорки эти прошаренные, сразу просекут, что это старьё.

— Но они почти новые…

— Нет, — отрезал я. — Мы поедем в ювелирку и купим нормальные. Новые. Свои. Ксюша перестала плакать мгновенно. Шмыгнула носом и посмотрела на меня глазами побитой собаки, которую вдруг пустили на диван.

— Спасибо, дядя Паша…

В ювелирный мы поехали в субботу. Торговый центр гудел как улей. Ксюша шла рядом со мной, гордо выпрямив спину, и поглядывала на витрины с видом знатока. В магазине она не стала бросаться к стойке с бабочками и цветочками, как сделала бы любая нормальная двенадцатилетка. Нет. Она подошла к витрине с классикой.

Продавщица, скучающая девица с нарощенными ресницами, похожими на щетку для обуви, оживилась.

— Что подбираем? Для дочки?

— Для племянницы, — поправила Лиза сухо. Она стояла чуть в стороне, всем своим видом показывая, что не одобряет это разбазаривание семейного бюджета.

Ксюша игнорировала Лизу, типа пусть бухтит, какая разница, всё уже и так решено. Она склонилась над стеклом, глаза заблестели.

— А вот эти, — она ткнула пальцем в изящные золотые колечки с небольшим английским замком и маленьким, но чистым камушком. — Это ведь топаз?

— Правильно, — удивилась продавщица. — Лондонский топаз. Очень хороший выбор. Строго и со вкусом.

— А проба какая? — деловито осведомилась Ксюша. — 585-я? А замок надежный? Щелкает хорошо? Не отвалятся?

Я смотрел на неё и диву давался. Откуда? Откуда эта сирота казанская… то есть пензенская знает про английский замок и пробы? Хотя… с их-то школой. Наверняка «подружки-змеюшки» просветили.

— А давайте эти, — сказала она таким уверенным тоном, как будто не золото выбирала, а яблоки на рынке. — Они… правильные.

Цена была... Ну, такая... серьезная цена. Но не смертельно, переживем. Лучшее, как говорится, детям. Я достал карту. Пока продавщица упаковывала коробочку, я смотрел на выбранные сережки. Что-то в них было. Какое-то смутное, еле уловимое дежавю. Маленькие золотые капли с глубокой синевой внутри. Где я их видел? Кто-то из бывших носил? Или у мамы? Память буксовала, выдавая «Ошибку 404».

— Носите на здоровье, — прощебетала девица, протягивая пакет.

Домой ехали в странном настроении. Ксюша прижимала пакет к груди, как святыню. Лиза смотрела в окно, поджав губы так, что они превратились в тонкую ниточку.

Скандал — если это можно назвать скандалом — случился вечером. Ксюша ускакала к себе, мерить обновку перед зеркалом (хотя уши еще не были проколоты). А Лиза достала с полки наш старый фотоальбом. Тот самый, который мы завели в начале наших отношений, когда еще пытались получше узнать друг друга.

— Паш, иди сюда.

Я подошел. Она открыла альбом на первой странице и буквально ткнула меня носом. Фотография почти трехлетней давности. Мы на шашлыках у Генки на даче. Лиза смеется, запрокинув голову, ветер треплет волосы. На ней джинсовая куртка и… Я почувствовал, как холодок пробежал по затылку. В ушах у Лизы блестели те самые сережки. Золотые капли с лондонским топазом. Один в один.

— Я их потеряла через месяц после этого фото, — тихо сказала Лиза. — Одна расстегнулась в метро, вторую я с горя куда-то засунула. Но я их любила. Очень. Я тебе рассказывала. Помнишь?

Ага... конечно, помню, как же. Редкий мужик запоминает, что там у бабы в ушах. Тем более три года назад. Тем более, если не сам их покупал. Мы на другое обычно смотрим, чуть пониже. Но Ксюша… Ксюша видела этот альбом. Я краем глаза заметил, как она его листала пару недель назад, когда я работал, а она сидела рядом на диване.

— Она выбрала их специально, — сказала Лиза потухшим голосом. — Она не просто тыкнула пальцем. Она искала именно такие.

— Лиз, ну перестань, — я попытался отмахнуться, хотя внутри всё сжалось. — Совпадение. Ну топазы… они сейчас в моде. Девчонки наверняка в школе посоветовали.

— Совпадение? — она подняла на меня глаза. В них плескался страх. — Паша, она стирает меня. Она хочет стать мной. Той версией меня, которую ты полюбил тогда. Молодой, веселой, без проблем. Ты не видишь?

— Ты бредишь, — рявкнул я, потому что лучшая защита — это нападение. — Это просто сережки! Кусок металла!

В этот момент в комнату влетела Ксюша.

— Дядя Паша! Смотри! Я приложила! Она подбежала ко мне, прижимая сережку к мочке уха. Глаза сияли. — Красиво? Тебе нравится? Она повисла у меня на шее, прижалась всем телом. — Спасибо! Ты самый лучший мужчина на свете! Она потянулась губами к моему лицу. Не по-детски, не в щечку. Куда-то в уголок губ. Я замер. А потом перехватил взгляд Лизы. Она смотрела на нас не с ревностью. С брезгливостью. Так смотрят на таракана, который ползет по обеденному столу.

Ксюша тоже заметила этот взгляд. Она тут же отпрянула, ойкнула.

— Ой, тетя Лиза… Ты чего такая грустная? Хочешь, я тебе померить дам?

— Не хочу, — сказала Лиза и вышла из комнаты.

На следующий день мы прокололи ей уши. В дорогом салоне, пистолетом. Ксюша даже не пикнула, только сжимала подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели.

— Носить пока нельзя, — сказал мастер. — Сначала медицинские гвоздики, месяц, пока заживет.

— Я подожду, — серьезно сказала Ксюша, глядя на свое отражение в зеркале. — Я умею ждать.

Мы вышли на улицу. Осень уже вступала в права, ветер срывал желтые листья и швырял их под ноги. Ксюша шла рядом, держа меня под руку.

— Дядя Паша, а ты меня будешь любить, даже когда я вырасту? — вдруг спросила она.

— Буду, — сказал я на автомате.

— Сильнее, чем тетю Лизу?

Я споткнулся. — Ксюша, не говори ерунды. Это разная любовь.

— Разная, — согласилась она. — Конечно. Тетя Лиза старая. А я новая. Она засмеялась, и смех этот был легким, звонким, как серебряный колокольчик. Или как звук падающей гильзы на бетонный пол. Я посмотрел на неё и впервые подумал: а ведь Лиза права. Она не просто манипулирует. Она ведет захват территории. И я, кажется, уже сдал первый рубеж обороны без боя.

Есть в биологии такое понятие — мимикрия. Это когда безобидная муха притворяется осой, чтобы её не сожрали. Или, когда хищная орхидея притворяется самкой пчелы, чтобы приманить глупого самца. В нашем случае происходило что-то третье. Жуткое, если вдуматься, но я тогда думать не хотел. Я хотел смотреть.

Ксюша меняла кожу. День за днем, неделя за неделей из неё выветривалась угловатая двенадцатилетняя пацанка. Исчезали джинсы с дырками на коленях, растянутые толстовки с дурацкими надписями. Их место занимали вещи… странные. Она выпрашивала одежду. Не требовала, нет. Она включала какую-то анимэшную мимимишку — огромные глаза, дрожащая нижняя губа, сложенные ладошки.

— Дядя Паша, ну пожалуйста… Ну посмотри, какое платье. Оно же элегантное. Как у взрослой.

И я покупал. Платья-футляры. Узкие юбки-карандаш. Классические блузки. Сами по себе эти вещи были нормальными, практически офисными, но на ней они смотрелись... пугающе взросло. Но фокус был в другом. Однажды я наткнулся на старый жесткий диск с фотографиями трехлетней, или около того, давности. Мы с Лизой тогда только начинали. Конфетно-букетный период, гормоны вместо мозгов, вся жизнь впереди. Лиза на тех фото была… огненной. Стильной, дерзкой, в тех самых платьях по фигуре. Ксюша одевалась не как подросток. Она копировала стиль Лизы трехлетней давности. До мелочей. До манеры повязывать шарфик.

Нынешняя Лиза, скажем честно, сдала позиции. Брак — это ведь не только «в горе и в радости», это еще и неизбежная энтропия быта. Лиза расслабилась. Уютные пижамы с мишками, халаты, пучок на голове, лишние пять килограммов на боках, которые она называла «приятной округлостью». Она стала домашней, мягкой и… предсказуемой. Ксюша на её фоне выглядела как ремастеринг старой игры в 4К разрешении.

Утро теперь начиналось не с кофе, а с очереди в ванную. Ксюша запиралась там на сорок минут. Выходила — как на красную дорожку. Волосы — волосок к волоску, распущенные, блестящие. Лицо — легкий, почти незаметный макияж, который делал глаза еще больше, а губы — ярче. Никаких пижам, только ночью, когда никто не видит. Даже к завтраку она выходила в домашнем платье, которое сидело на ней как влитое.

А потом случилась история с духами. «Kenzo». Старый, еще тот выпуск, в изогнутом флаконе. Лиза душилась ими на свадьбу, а потом флакон перекочевал в дальний угол шкафа. В один из вечеров я пришел с работы, Ксюша встретила меня в прихожей, помогла снять пальто. И меня накрыло запахом. Свежий лотос, мята, что-то сладкое… Я замер, вдохнул полной грудью. Меня отбросило на три года назад, в тот день, когда я стоял у алтаря и думал, что я самый счастливый мужик на планете.

— Лиза… — вырвалось у меня.

— Это я, дядя Паша, — тихо сказала Ксюша, поднимая на меня сияющие глаза. — Тетя Лиза разрешила. Вкусно пахнет? Тебе нравится? Я моргнул, прогоняя наваждение. Передо мной стояла девочка. Но пахла она моей любимой женщиной.

— Нравится, — хрипло сказал я. — Очень.

Лиза, услышав наш разговор из кухни, уронила крышку от кастрюли. Грохот был такой, будто рухнул потолок. В тот вечер она не разговаривала с нами обоими. Напряжение в доме достигло такого накала, что почти ощущалось физически. Лиза мрачнела, уходила в себя, все чаще запиралась в спальне. А Ксюша цвела. Я пару раз оговаривался. Сидим за ужином, прошу передать соль. Смотрю на ухоженную руку, на знакомый изгиб брови…

— Лиза, передай… тьфу ты. Ксюша.

Ксюша улыбалась — загадочно, как Мона Лиза. А настоящая Лиза бледнела, сжимала вилку так, что хрустели суставы, и молча выходила из-за стола. Это была война. Тихая, холодная, без выстрелов. Война за идентичность.

Третья годовщина. Третье ноября. Мы собирались в ресторан. Пафосное место на набережной, свечи, живая музыка, ценник, похожий на номер телефона. Ксюша готовилась к этому дню как к коронации. Она копила карманные деньги два месяца. Экономила на школьных обедах, не покупала мороженое. Ну и я, грешным делом, подкидывал время от времени. Думал — копит на какую-нибудь игрушку или гаджет.

За день до праздника она вернулась из школы поздно.

— Смотри, дядя Паша! Она протянула мне руки. Я остолбенел. Маникюр. Длинные, идеальной формы ногти. Сложный, дорогой дизайн: на темно-бордовом фоне золотая вязь, какие-то стразы, вензеля. Это был именно тот маникюр, который я пару месяцев назад показывал Лизе в инстаграме. «Смотри, Лиз, классно же? Сделай такие, тебе пойдет». Лиза тогда отмахнулась: «Паш, ну ты чего? С такими когтями ни посуду помыть, ни прибраться. Это для бездельниц». А Ксюша запомнила.

— Нравится? — она пошевелила пальчиками.

— Охренеть, — честно сказал я. — Ксюха, ты даешь. Дорого небось?

— Для тебя — ничего не жалко, — улыбнулась она.

В этот момент в коридор вышла Лиза. В халате, с мокрой головой. Посмотрела на руки племянницы. Потом на меня. Я увидел, как в её глазах что-то погасло. Не просто обида — безнадежность.

— Шлюха малолетняя, — прошептала Лиза. Тихо, почти одними губами. Потом развернулась и ушла в спальню. Щелкнул замок. Мы с Ксюшей переглянулись.

— Она просто завидует, — шепнула Ксюша, прижимаясь плечом к моему локтю. — Не обращай внимания, дядя Паша. У неё возраст.

В ресторан Лиза всё-таки поехала. Скандалить и отменять праздник она не умела. Но лучше бы мы остались дома. Лиза надела свое "выходное" черное платье, которое, увы, стало ей тесновато в груди и талии. Она выглядела уставшей, макияж лег неровно, руки — без маникюра, просто коротко остриженные ногти — она прятала под столом. Ксюша сияла. Я не знаю, как она это сделала, но выглядела она не на двенадцать. И даже не на четырнадцать. Ей можно было дать… ну лет шестнадцать точно. Туфли на каблуках (где она их взяла? Лиза разрешила свои взять?), платье цвета электрик, укладка как из салона. И запах. Тот самый «Kenzo». Она затмила Лизу. Полностью. Как сверхновая звезда затмевает тусклую лампочку в подъезде. Посетители оборачивались. Мужчины за соседними столиками кидали заинтересованные взгляды, а потом, разобравшись в возрасте, смущенно отводили глаза.

Но самое страшное началось, когда подошел официант. Молодой парень, студент, явно замотанный.

— Добрый вечер, готовы сделать заказ? Ксюша посмотрела на него. И в этом взгляде не было ни капли той милой девочки, которая варила мне кофе по утрам. Она посмотрела на него как барыня на холопа, который посмел войти в барскую спальню без стука. Брезгливо. Через губу.

— Меню грязное, — сказала она, брезгливо отстраняя кожаную папку наманикюренным пальцем. — Замените. Парень растерялся.

— Простите?

— Вы глухой? — голос у неё был ровный, ледяной, с металлическими нотками. — Папка жирная. Принесите чистую. И сок. Свежевыжатый апельсиновый. И проследите, чтобы он был именно свежевыжатый, а не из пакета «Добрый», как вы обычно бодяжите. Я отличу.

Я поперхнулся водой. — Ксюша! — осадил я. — Веди себя прилично.

Она тут же повернулась ко мне, и лицо её мгновенно разгладилось, превратившись в маску ангела.

— Дядя Паша, ну а что? Мы платим деньги. Мы хотим сервиса. Ты же сам говорил, что надо уважать себя.

Официант ушел, красный как перезревший помидор. Мне было стыдно. Этот диссонанс резанул меня по нервам. Она играла роль. Для меня — роль любящей дочери (или кого-то еще?). Для Лизы — роль соперницы. А для остального мира — роль высокомерной стервы, знающей себе цену. Откуда это в ней? Из пензенского интерната? Вряд ли. Там так не учат.

За столом Ксюша солировала.

— Тетя Лиза, какая ты сегодня… уютная, — щебетала она, поднимая бокал с соком. — Дядя Паша, ты такой красивый в этом костюме! Я так счастлива, что вы у меня есть! Вы — моя настоящая семья. Я вас так люблю! Она говорила тосты, шутила, вспоминала смешные случаи. Она была душой компании.

Лиза сидела, уставившись в тарелку с салатом «Цезарь». Она почти не ела. Пила вино, бокал за бокалом, молча. В какой-то момент, когда Ксюша отошла "попудрить носик" (еще одна взрослая фразочка), Лиза подняла на меня мутный, пьяный взгляд.

— Паш, — сказала она тяжело. — Она нас сожрет.

— Лиз, ну хватит, — поморщился я. — Ну переигрывает девка, старается. Ей просто хочется быть красивой.

— Она носит мою кожу, Паша, — прошептала Лиза. — Она забрала мои духи, мои жесты, мою внешность. Теперь она заберет тебя. А меня выкинет, как старые сережки.

— Ты пьяна, — отрезал я.

Вернулась Ксюша. — Ой, а чего вы такие скучные? — она плюхнулась на стул, обдав меня волной знакомого аромата. — Давайте танцевать! Дядя Паша, пригласи даму! Она протянула мне руку. Тонкую, с бордовым хищным маникюром. И я пошел. Я танцевал с ней медленный танец, чувствовал её ладонь на своем плече, видел её сияющие глаза совсем рядом. И мне было страшно. Потому что я понимал: Лиза права. Но еще страшнее было то, что меня не покидало ощущения, что я танцевал с призраком. С воспоминанием о той Лизе, которую я когда-то полюбил и которую мы оба потеряли в быту. Ксюша вернула мне это воспоминание. Она стала живым воплощением моей ностальгии.

Дьявол не приходит с рогами и копытами. Он приходит с идеальным маникюром, запахом твоих любимых духов и говорит тебе то, что ты так давно хотел услышать. И ты веришь, потому что хочешь верить.

Глава 4

Ноябрь в наших широтах — это не месяц. Это диагноз. Небо ложится на крыши серым мокрым брюхом, и света не бывает сутками. В такую погоду хочется либо повеситься, либо пить. Лиза выбрала второе.

Её деградация происходила не рывками, а как-то плавно, тягуче, словно сползание ледника. Сначала это называлось «бокал к ужину для снятия стресса». Потом бутылки красного сухого стали исчезать из бара с пугающей скоростью. Она стала рыхлой. Не только внешне — внутренне. Взгляд расфокусированный, движения вялые, вечная забывчивость.

— Лиз, ты рубашки в химчистку сдала?

— Ой… Паш, забыла. Завтра. Честное слово.

— Лиз, а почему в холодильнике мышь повесилась?

— Ну не успела я! Голова болела!

И тут же, как чертик из табакерки, появлялась Ксюша.

— Дядя Паша, не ругайся. Я там котлет нажарила, пока уроки делала. И рубашку я твою сама постирала, она уже высохла, я поглажу сейчас. Она говорила это тихо, опустив ресницы, и в голосе её звенело такое вселенское терпение, что я чувствовал себя последней скотиной. Ору на больную (ну, пьющую) жену, а тут ребенок-герой.

Ксюша работала на контрасте. Лиза — в пятнах от вина, с немытой головой. Ксюша — свежая, пахнущая мятой и «Кензо», в отглаженной блузке. Лиза — забывает оплатить интернет. Ксюша — приносит мне телефон: «Дядя Паша, там напоминалка пришла, давай я оплачу с твоей карты, чтобы тебя не отвлекать?». Это была безупречная, ювелирная работа по смене караула. Ксюша не просто заняла место хозяйки. Она аккуратно, пальчиком, выпихнула Лизу с этого постамента.

А еще были жалобы.

— Дядя Паша, — шептала она мне вечером, когда Лиза уже храпела в спальне. — Она меня сегодня опять… обзывала.

— Как?

— Плохо. Шлюхой называла. Подстилкой. Сказала, что я из тебя деньги сосу. Ксюша плакала — беззвучно, красиво, так, чтобы одна слеза катилась по щеке, не портя макияж. Я зверел. Пытался говорить с Лизой, но нарывался на глухую стену отрицания.

— Ты веришь ей? — Лиза смотрела на меня мутными глазами. — Паша, ты идиот? Она же врет как дышит!

— Лиз, проспись, — бросал я и уходил спать на диван. Или к Ксюше, посидеть перед сном, «успокоить ребенка».

К концу ноября ситуация накалилась до предела. Воздух в квартире стал густым, электрическим. Достаточно было искры.

В тот вечер Лиза перебрала капитально. Повод был пустяковый — какая-то годовщина чего-то там, о чем я забыл. Она выпила почти две бутылки в одно рыло, побродила по квартире, натыкаясь на косяки, и вырубилась в спальне еще в девять вечера. Я посидел на кухне, посмотрел в темное окно. Тоска грызла такая, что хотелось выть. Жизнь, которая еще полгода назад казалась понятной и распланированной, летела под откос. И самое страшное — мне было всё равно. Потому что рядом, в соседней комнате, был источник света. Я лег спать около одиннадцати. Лиза спала тяжело, с присвистом, от неё несло перегаром так, что я отвернулся к стене и накрылся одеялом с головой.

Я уже проваливался в сон, в ту вязкую дрему, где реальность мешается с бредом, когда услышал скрип двери. Шаги. Тихие, босые. Шлеп-шлеп-шлеп по паркету. Одеяло с моей стороны приподнялось. Я дернулся, открыл глаза.

— Дядь Паш… — шепот. Ксюша. В тусклом свете уличного фонаря она показалась мне… Лизой. Той, прежней. На ней была шелковая сорочка моей жены. Та самая, которую я дарил ей на прошлую годовщину и которую она давно не надевала. На Ксюше она висела мешком, бретельки спадали с худых плеч, но этот силуэт… Меня прошиб озноб. Реально, как будто температура в комнате скакнула градусов на пять вниз. И тут я увидел плюшевого медведя. Старый, еще мой детский, с оторванным ухом, которого у меня рука не поднималась выбросить (Ксюша нашла его в коробке в своей комнате и теперь постоянно спала с ним), прижатый к груди. Жуткий диссонанс. Чужая взрослая одежда, запах Лизиных духов и детская игрушка.

— Ты чего? — спросил я хрипло, приподнимаясь на локте.

— Мне страшно, — она всхлипнула. Дрожала она так, что кровать вибрировала. — Мама снилась. Горела. Она кричала… Дядя Паша, можно я с тобой? Пожалуйста… Я не могу там одна. Она не ждала разрешения. Она просто юркнула под одеяло. Ко мне. Не в ноги, не с краю. Она прижалась ко мне всем телом, ища защиты. Ледяные ступни, мокрая от слез щека на моем плече.

— Тише, тише, — я машинально обнял её, погладил по голове, как маленькую. Волосы пахли Лизиным шампунем и Лизиными же духами. — Это просто сон. Всё хорошо. Я здесь. Она вцепилась в меня, как клещ. Дыхание — мне в шею. Я лежал, боясь пошевелиться. Мне было неловко, странно, неуместно. Взрослая кровать, ночь, чужой ребенок у меня под боком... Но выгнать её сейчас, трясущуюся от ужаса, было бы зверством. Я чувствовал себя заложником ситуации.

Внезапно включился свет. Вспышка была яркой, болезненной, как взрыв сверхновой. Я зажмурился.

— АХ ТЫ Ж ТВАРЬ! Крик Лизы был похож не на человеческий голос, а на звук рвущегося металла. Я открыл глаза. Лиза стояла у выключателя. Растрепанная, в старой футболке, лицо перекошено от ярости. Глаза — белые от бешенства.

— Дрянь! Малолетняя шлюха! — орала она, брызгая слюной. — Я так и знала! Я знала! Прямо в моей постели?! С моим мужем?! Ксюша взвизгнула и еще сильнее вжалась в меня, пряча лицо у меня на груди.

— Тетя Лиза, нет! Мне страшно было!

— Страшно тебе?! Я тебе сейчас покажу страшно!

Лиза рванулась к кровати. Она схватила с тумбочки вазу — тяжелую, из богемского стекла, подарок моей мамы. Всё произошло за доли секунды. Я успел только дернуться, закрывая собой Ксюшу. Ваза пролетела в сантиметре от моего уха и врезалась в стену. Звон, осколки брызнули во все стороны. Один полоснул меня по плечу, но я даже не почувствовал боли.

— Я убью тебя! — визжала Лиза, пытаясь схватить Ксюшу за волосы. — Вон отсюда! Вон из моего дома! Она была страшна. Пьяная, разъяренная фурия. Она молотила руками по одеялу, по мне, пытаясь достать девочку.

— Лиза, стой! — я перехватил её руки. — Успокойся! Ты убьешь её!

— И убью! Задушу своими руками!

Я скрутил её. Жестко, по-мужски. Прижал к полу. Она вырывалась, кусалась, выла.

— Уходи! — крикнул я Ксюше через плечо. — Живо в свою комнату! Запрись!

Ксюша, прижимая к груди медведя, пулей вылетела из комнаты. Я успел заметить её лицо. Там не было страха. Там было торжество. Абсолютное, ледяное торжество игрока, который только что сорвал банк.

Лиза затихла подо мной минут через пять. Просто кончились силы. Она обмякла и зарыдала — горько, страшно, по-бабьи.

— Пашка… — выла она, размазывая слезы по лицу. — Пашка, что же мы наделали? Зачем мы её пустили? Она же дьявол… Она нас съела… Она вцепилась мне в плечи слабеющими пальцами и затряслась в новом приступе рыданий.

— Я так и знала… так и знала… — шептала она, срываясь на хрип. — Это она! Маша! Это проклятие… Она у меня всегда всё забирала… Игрушки, радость, жизнь… и эта заберет. Всё заберет. Тебя уже почти забрала…

Я сидел на полу, прижимая к себе пьяную, рыдающую жену, смотрел на осколки вазы и чувствовал, как по руке течет кровь. И понимал, что вазу склеить можно. А вот нашу жизнь — уже нет.

В ту ночь я впервые спал в гостиной, заперев дверь на ключ. И впервые мне снилось, что я горю, а Ксюша стоит рядом и подливает масло в огонь, улыбаясь той самой улыбкой Моны Лизы.

Суббота — день, когда нормальные люди отсыпаются, едят блины и планируют поход в «Ашан». Наша суббота началась с разминирования. Квартира напоминала поле боя после артподготовки. Осколки вазы я убрал ещё ночью, но ощущение битого стекла осталось — оно висело в воздухе, скрипело на зубах, кололо подушечки пальцев.

Ксюша вышла из комнаты только тогда, когда я занял позицию на кухне. Вышла, как партизан из леса: осторожно, озираясь. Вид у неё был такой, что хоть икону пиши «Великомученица Ксения Московская». Глаза красные, припухшие, плечи опущены. Она не села за стол, а встала за моей спиной. Буквально. Я чувствовал её присутствие лопатками, как тепловой излучатель. Она пряталась. От Лизы.

Лиза появилась минут через десять. Выглядела она... скажем так, на свой возраст плюс НДС. Лицо отекло, под глазами залегли тени цвета грозовой тучи. Она явно протрезвела, и теперь её мучило то самое, мерзкое и гадкое чувство, которое бывает, когда память подкидывает тебе файлы с пометкой «вчерашний позор», а удалить их нельзя. Только переместить в корзину, где они будут вонять вечно. Она налила себе воды. Руки дрожали. Стекло звякнуло о зубы.

— Доброе утро, — буркнул я. Чисто для протокола. Лиза не ответила. Она смотрела на Ксюшу, которая при моих словах сжалась и вцепилась в мою футболку сзади.

— Ксюш, — голос у Лизы был хриплый, как у прокуренного джазмена. — Ты... иди завтракать.

— Я не хочу, — пискнула Ксюша из-за моей спины.

Лиза вздохнула, поставила стакан. Видно было, что ей хочется провалиться сквозь землю, но остатки гордости держат на плаву.

— Слушай, — Лиза потерла висок. — Я вчера... ну, перебрала. Бывает. Нервы. Ты извини, что накричала.

И тут Ксюша пошла в атаку. Она не стала принимать извинения. Она сделала шаг в сторону, выглянула из-за моего плеча и затараторила. Быстро, сбивчиво, глотая окончания слов — идеальная истерика испуганного ребенка.

— Тётя Лиза, я правда не хотела! Мне мама приснилась! Она горела, понимаешь? Вся в огне, волосы горят, и она кричит: «Ксюша, помоги!». Я проснулась, меня трясет, сердце вот тут колотится! Я боялась одна оставаться! Я думала, я умру от страха! А ты спала, ты храпела даже, я не могла тебя разбудить! Я просто попросила дядю Пашу полежать рядом! Просто чтобы живой человек был! Я же не сделала ничего плохого! Почему ты так? За что ты меня вазой?

Это был нокаут. Удар милосердия. Лиза побледнела ещё сильнее, хотя казалось бы — куда уж. Она молчала, глядя в окно, где серый ноябрьский дождь смывал с Москвы остатки красок.

— Я понимаю, — выдавила она наконец. — Кошмары, да. Но ты тоже меня пойми, Ксень. Я просыпаюсь, включаю свет... А ты в постели с моим мужем. И... в таком виде. Не в пижаме с зайчиками. Она кивнула на Ксюшину грудь, скрытую сейчас скромной домашней футболкой. — Со стороны это выглядело... двусмысленно.

Ксюша вспыхнула. Мгновенно. Краска залила лицо, шею, уши.

— Тётя Лиза! — в её голосе звенел праведный гнев. — Да как ты могла такое подумать?! Фу! Это же... это же грязь! У тебя в голове одна грязь! Он же мой дядя! Он мне как папа! Я же ребенок, мне двенадцать лет! Как у тебя язык повернулся?!

Она закрыла лицо руками и разревелась — громко, навзрыд.

— Я думала, ты мне родная! А ты... ты... Она не договорила. Развернулась и бросилась прочь из кухни, громко топая пятками. Хлопнула дверь её комнаты. Щелкнул замок.

Я медленно повернул голову к жене. Внутри меня закипала холодная, злая решимость. Как вода в чайнике — сначала мелкие пузырьки, потом бурление.

— Ну что? — спросил я тихо. — Довольна?

— Паш, не начинай, — Лиза опустилась на стул, уронив голову на руки. — Я не знаю, что на меня нашло. Просто... крышу сорвало.

— Крышу тебе сорвало не просто так, — я сел напротив. — А потому что ты бухаешь, Лиза. Ты превращаешься в алкоголичку. Ты себя в зеркало видела?

— Я не алкоголичка! — она вскинулась. — Я просто устала! Я устала чувствовать себя лишней в собственном доме!

— Лишней? — я усмехнулся. — А кто виноват? Кто запустил себя до состояния пугала? Кто устраивает сцены ревности к двенадцатилетней девочке? Лиз, ты слышишь себя? «Двусмысленно». Ты ревнуешь меня к ребенку! Это клиника. Это лечить надо.

— Это не ребенок! — Лиза ударила ладонью по столу. — Паша, открой глаза! Это баба! Хитрая, расчетливая, взрослая баба в теле подростка! Она же играет! Она специально пришла вчера, она знала, что я увижу!

— Зачем? — я развел руками. — Зачем ей это? Чтобы получить вазой по голове?

— Чтобы мы поссорились! Чтобы выставить меня сумасшедшей истеричкой, а самой остаться белой и пушистой! И у неё получилось, Паша! Ты посмотри на себя — ты же на меня смотришь как на врага народа!

— Я смотрю на тебя как на женщину, которая потеряла берега, — отрезал я. — Ты чуть не покалечила девочку. Ты напугала её до смерти. И вместо того, чтобы признать, что ты облажалась, ты городишь какой-то бред про «волка в овечьей шкуре». Это паранойя, Лиз. Чистой воды. Тебе надо завязывать с вином и идти к психологу. Или к психиатру.

Лиза смотрела на меня долго. Взгляд у неё стал пустым, мертвым.

— Знаешь, — сказала она тихо. — А ведь она добилась своего. Мы с тобой сейчас сидим и ненавидим друг друга. А она там, за стенкой, наверное, смеется.

— Дура ты, — сказал я и вышел из кухни.

Разговаривать нам больше было не о чем. Весь день мы играли в молчанку. Лиза сидела в спальне, я — в гостиной перед телевизором, тупо переключая каналы. А Ксюша... Ксюша вышла к обеду. Тихая, скромная, с красными от слез глазами. Она не пошла к Лизе. Она пришла ко мне.

— Дядя Паша, я чаю сделала. С лимоном и медом. Тебе надо, ты нервничаешь. Она поставила чашку на столик. Села рядом на диван — не вплотную, а на пионерском расстоянии. — Прости меня, — шепнула она. — Это я виновата. Не надо было мне приходить ночью. Я всё испортила.

Она шмыгнула носом и подняла на меня полные слез глаза. — Но я же не специально, дядь Паш... Честно-честно. Я свою пижаму куда-то засунула после стирки, весь шкаф перерыла — нет нигде. А мне холодно стало, я замерзла. Я заглянула к вам в гардеробную, смотрю — лежит. Красивая такая, шелковая. Я просто взяла первое, что попалось под руку. Я же не знала, что это... ну, что это Тёти Лизы любимая вещь или какая-то особенная. Я не знала, что это плохо... Я думала, это просто ночнушка.

— Ты ни в чем не виновата, — я накрыл её руку своей. — Это у тети Лизы проблемы. С головой и с совестью.

— Не говори так про неё, — Ксюша вздохнула. — Ей просто тяжело. Возраст, наверное. Климакс? Или как это называется?

Я поперхнулся чаем. — Рано ей еще для климакса. Просто дурь.

— Ну, тебе виднее, — покладисто согласилась она. — Дядя Паша, а давай я ужин приготовлю? Что ты хочешь? Мясо по-французски? Я рецепт нашла.

— Давай, — кивнул я.

И она упорхнула на кухню. Весь вечер она крутилась вокруг меня. Подавала, убирала, спрашивала, удобно ли мне, не дует ли, не включить ли другой канал. Она была воплощением заботы. Теплой, ненавязчивой, женской заботы, которой мне так не хватало в последние месяцы.

Лиза из спальни так и не вышла. Я сидел, ел мясо (которое, кстати, получилось отличным, хоть и немного пересоленным. Ксюша хвасталась, что по ролику в Ютубе, по шагам сделала) и думал о том, что жизнь — странная штука. Иногда родной человек становится чужим и опасным, а чужой — единственным, кто тебя понимает. И еще я думал о том, что Ксюша права. Наверное, это действительно возраст. Лиза стареет, сходит с ума, рушит всё, что мы строили. А Ксюша... Ксюша просто растет. Она тянется к свету, как росток через асфальт. И мне почему-то очень захотелось стать для неё этим светом. Защитить, укрыть, помочь расцвести. Ведь кто, если не я?

Есть старая истина: никогда не злите женщину, у которой есть план. А если плана нет — бойтесь вдвойне, потому что она его придумает на ходу, и в этом плане вам будет отведена роль либо трофея, либо жертвенного барана. Лиза вышла на тропу войны. Это была не партизанская вылазка, как у Ксюши. Это было полномасштабное фронтальное наступление с применением тяжелой артиллерии.

Она бросила пить. Резко, в один день. Просто вылила остатки вина в раковину, и бутылка звякнула о фаянс, как гильза о брусчатку. Пижамы и халаты исчезли, словно их похитили инопланетяне. Теперь по квартире ходила женщина в обтягивающих леггинсах и спортивных топах. Оказалось, что под слоем апатии и пары лишних килограммов у Лизы всё ещё есть фигура. Она записалась в фитнес-клуб и ходила туда с фанатизмом неофита. Возвращалась уставшая, злая, но подтянутая.

Ксюша оказалась в блокаде. Лиза отжала кухню.

— Дядя Паша, я омлет хотела… — начала было Ксюша утром.

— Я уже приготовила, — перебила Лиза, с грохотом ставя передо мной тарелку с чем-то полезным, белковым и украшенным зеленью. — Садись, ешь. А ты, Ксения, иди в школу. Опоздаешь. Голос у неё был ровный, как кардиограмма покойника. Никаких эмоций. Просто факт: здесь командую я.

Ксюша пыталась пристроиться ко мне вечером на диване.

— Дядя Паша, там кино интересное…

Тут же материализовывалась Лиза. В красивом домашнем костюме, пахнущая дорогим кремом. Она просто садилась между нами. Физически. Вклинивалась бедром, отодвигая Ксюшу к краю.

— Подвинься, — говорила она. Не грубо, но так, что спорить не хотелось. И клала голову мне на плечо. Ксюша сидела минуту, сжимая кулачки так, что белели костяшки, а потом молча уходила к себе.

Они не разговаривали. Вообще. Передача информации шла через меня, как через испорченный коммутатор.

— Паша, скажи ей, чтобы убрала свои учебники со стола.

— Дядя Паша, передай тете Лизе, что у меня родительское собрание. Я чувствовал себя послом ООН в зоне горячего конфликта.

Но самое страшное — и самое сладкое — начиналось ночью. Секс у нас в последние месяцы был… ну, скажем честно, никакой. Редкий, быстрый, с привкусом вины и алкоголя. Лиза решила компенсировать простой. Это было похоже на марафон. Или на гладиаторский бой. Она затаскивала меня в постель едва ли не сразу после ужина. Она была ненасытной, изобретательной и — что пугало меня больше всего — громкой. Раньше мы старались вести себя тихо, как мыши, я даже в шутку называл это «мышиный секс». Стены в сталинках толстые, но слышимость через вентиляцию бывает коварной, да и дверь не сейфовая. Теперь Лиза орала. Она стонала, вскрикивала, называла меня по имени так, что, наверное, слышали соседи снизу. Кровать билась изголовьем о стену, выбивая ритм какой-то первобытной пляски.

— Лиз, тише… — шипел я, зажимая ей рот ладонью в самый пиковый момент. — Ксюша же… Она кусала мою ладонь. Смотрела в темноте блестящими, дикими глазами.

— Плевать, — выдыхала она мне в ухо горячим шепотом. — Пусть слышит. Пусть знает, чьё это место. Пусть знает, кто здесь женщина, а кто — приживалка. И продолжала. Ещё громче. Нарочито громко.

Я понимал, что это не любовь. И даже не страсть в чистом виде. Это была маркировка территории. Лиза метила меня звуком, запахом, царапинами на спине. Она кричала не для меня. Она кричала для той, что лежала за стеной, вжавшись в подушку. Это было жестоко. Но, черт возьми, это работало. Я чувствовал себя султаном, за которого бьются две наложницы, и мужское эго, эта примитивная обезьяна внутри, довольно урчало.

Утром Ксюша выходила к завтраку бледная, с темными кругами под глазами. Она не смотрела на нас. Она молча жевала свой тост, и в каждом её движении сквозила такая концентрированная ненависть, что молоко в холодильнике должно было скиснуть. Лиза же сияла. Она накладывала мне добавку, гладила по руке, целовала в макушку.

— Тебе надо хорошо питаться, милый. Ты много сил тратишь. И косила глазом на Ксюшу.

Ксюша молчала. Она перестала жаловаться. Перестала пытаться обнять меня при Лизе. Она затаилась. Но я видел её взгляд. Один раз я случайно поймал его в отражении оконного стекла вечером. Она смотрела на Лизу, которая что-то резала у плиты. В этом взгляде не было детской обиды. Там был холодный, математический расчет. Так сапер смотрит на сложный механизм бомбы, выбирая, какой провод перерезать — синий или красный. Она что-то задумала. Я чувствовал это спинным мозгом. Лиза победила в битве за тело, но войну за разум она ещё не выиграла. А Ксюша, судя по всему, решила сменить тактику и ударить туда, где у нас не было защиты.

Декабрь в Москве — это не время года. Это состояние массового психоза. Город превращается в одну гигантскую, сверкающую гирляндами пробку, в которой люди пытаются успеть доделать то, что не успели за год, и купить подарки тем, кого они в глубине души терпеть не могут. Воздух пахнет мандаринами, выхлопными газами и дедлайнами.

В ту пятницу Лиза умотала из дома ни свет ни заря.

— Я к Светке! — крикнула она из прихожей, натягивая сапоги. — В Медведково! Сто лет не виделись, посидим, потрещим. Буду поздно, ужин в холодильнике!

Светка — это её старая подруга, дама с бурной личной жизнью и географическим кретинизмом. Медведково — это, конечно, формально Москва, но философски — уже где-то на подступах к Нарнии. Ехать туда — подвиг. Я только хмыкнул, не отрываясь от ноутбука. Пусть едет. Чем меньше Лизы дома, тем спокойнее атмосфера. В последнее время её гиперактивность (и сексуальная, и хозяйственная) начала меня утомлять.

Ксюша вернулась из школы после обеда. Вид у неё был такой, словно она разгружала вагоны с углем, а не грызла гранит науки. Рюкзак полетел в угол, сама она стекла по стене на пуфик.

— Ужас, — выдохнула она, закатывая глаза. — Просто ад. Контрольная по алгебре, диктант по русскому, и еще биологичка решила, что мы должны знать строение дождевого червя так, будто собираемся его оперировать.

— Тяжело в учении — легко в бою, — выдал я дежурную фразу, выходя в коридор.

Ксюша улыбнулась. Устало, но тепло.

— Дядя Паша, ты дома? Класс. А то я думала, опять одна буду куковать. Она прошла на кухню, налила воды. Я прислонился к косяку, наблюдая за ней. Она действительно выглядела измотанной. И какой-то... беззащитной.

— А тётя Лиза где? — спросила она, делая глоток. — Ушла куда-то?

— К Светке поехала. В Медведково. Ксюша поперхнулась водой. Закашлялась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Куда? К Светке? Она посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Ну да. А что такого?

— Да нет, ничего... — она пожала плечами, но как-то неуверенно. — Просто странно. Я думала, она с тем Сашей встречается.

— С каким Сашей? — я почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образовался ледяной комок.

Ксюша тут же сделала шаг назад, выставив ладони.

— Ой, дядя Паша, забудь. Я, наверное, перепутала. Мало ли с кем она болтала. Может, это коллега. Или курьер.

— Ксюша, — мой голос упал на октаву. — Какой Саша? Что ты слышала?

— Ну... — она помялась, теребя край юбки. — Вчера вечером. Ты в душе был. У тёти Лизы телефон зазвонил, она схватила его и ушла на балкон. А дверь плотно не прикрыла. Я мимо шла, воды попить. Слышу — воркует. Голос такой... ну, ты знаешь. Медовый. Как с тобой раньше. «Сашенька, да, конечно, завтра... Жду не дождусь... Я тоже скучаю...».

Она виновато посмотрела на меня. — Дядя Паша, честно, может, это просто друг? Ну бывает же дружба между мужчиной и женщиной? Светка, Сашка... Похоже же звучит? Может, мне послышалось? А может Саша, это вообще женщина? Есть же женское имя – Александра…

«Послышалось». Ага. Весь остаток дня я ходил как контуженный. В голове крутилось это «Сашенька». И «жду не дождусь».

Лиза вернулась поздно, около десяти. Веселая, раскрасневшаяся с мороза. От неё пахло холодом и... духами. Слишком сильно пахло. Как будто она вылила на себя полфлакона, чтобы заглушить другой запах.

— Ох, пробки — жесть! — тараторила она, скидывая шубу. — Светка, представляешь, похудела на десять кило! Развелась со своим придурком, теперь в йогу ударилась. Мы в кафе сидели, так она только траву жевала...

Я смотрел на неё и не слышал ни слова. Я смотрел на её губы. Помада была чуть смазана в уголке. Или мне показалось? И глаза... Глаза блестели как-то уж слишком ярко. Не как после посиделок с подругой, а как после хорошего секса.

— Паш, ты чего такой смурной? — она осеклась, заметив мой взгляд.

— Устал, — отрезал я. — Голова болит.

Червь сомнения — это страшная штука. Он не ест тебя сразу. Он откусывает по кусочку. Следующие два дня я превратился в параноика. Я прислушивался к её звонкам. Я следил, как она кладет телефон — экраном вниз или вверх. Лиза вела себя как обычно, но теперь каждое её действие казалось мне подозрительным.

Развязка наступила во вторник. Вечер. Лиза пошла в душ. Свой айфон она бросила на тумбочке в спальне. Небрежно так, демонстративно. Мол, скрывать мне нечего. Я сидел на кровати, читал книгу (вернее, делал вид, что читаю, а сам буравил взглядом черный прямоугольник гаджета). И тут он ожил. Короткая вибрация. Экран вспыхнул. Я наклонился. Сообщение в Телеграме. Аватарка: черно-белое фото какого-то хмыря. Скулы, модная стрижка, взгляд с поволокой. Типичный альфа-самец из Тиндера. Имя контакта: «Сашенька». Текст сообщения был скрыт настройками приватности, но самого факта наличия «Сашеньки» мне хватило, чтобы планка упала окончательно.

Дверь ванной открылась. Лиза вышла, замотанная в полотенце, распаренная, розовая.

— Ох, хорошо-то как... Паш, ты не видел мой крем для тела?

Я молча взял телефон и протянул ей. — Тебе звонили.

— Кто? — она улыбнулась, протягивая руку.

— Сашенька, — сказал я.

Улыбка сползла с её лица, как старая штукатурка. Она выхватила телефон, уставилась в экран.

— Что? Какой еще Сашенька?

— Тот самый, — я встал. — С которым ты в пятницу встречалась. В Медведково. Или где у вас там гнездышко было?

— Паша, ты больной? — она подняла на меня глаза. В них был искренний ужас. — Я не знаю никакого Сашеньки! Это бред! Она судорожно тыкала пальцем в экран, пытаясь разблокировать телефон мокрыми руками. Face ID не срабатывал. — Я не знаю, откуда это взялось! — почти кричала она. — У меня нет таких знакомых!

— Хватит врать! — рявкнул я. — Ксюша мне еще в пятницу сказала, что ты с каким-то мужиком договаривалась! Я не верил, думал — показалось ребенку! А теперь что? Тоже показалось?

— Ксюша? — Лиза замерла. Её лицо вдруг стало жестким, каменным. — Ах, Ксюша... Она медленно повернулась к двери. — Ксения!!! — заорала она так, что стекла задребезжали. — А ну иди сюда, дрянь!

В коридоре послышались шаги. Легкие, быстрые. Ксюша заглянула в спальню. В пижаме, приличной, с котиками, с книжкой в руках. Глаза круглые, испуганные.

— Что случилось? Тетя Лиза, зачем ты кричишь?

— Ты! — Лиза ткнула в неё телефоном. — Ты это сделала! Когда? Когда я в туалет выходила? Или пока я спала? Ты переименовала контакт? Или добавила левый номер? Говори, скотина! Она двинулась на девочку. Полотенце упало на пол, но Лиза даже не обратила на это внимания.

Ксюша попятилась, прячась за косяк.

— Я? — её губы задрожали. — Тетя Лиза, ты о чем? Я вообще твой телефон не трогала! Я даже пароля не знаю! Ты же сменила его неделю назад!

Это была правда. Лиза действительно сменила пароль (кстати, зачем?). Я знал это, потому что сам видел, как она его вводила.

— Врешь! — визжала Лиза. — Ты подсмотрела! Ты всё подстроила! Паша, не слушай её! Это подстава! Она хочет нас развести!

Я смотрел на жену. Истеричную, голую, орущую на ребенка. И смотрел на Ксюшу. Маленькую, напуганную, прижимающую к груди учебник. И смотрел на телефон, где светилось проклятое имя «Сашенька».

— Лиз, — сказал я устало. — Прекрати этот цирк.

— Цирк?! — она повернулась ко мне. — Ты веришь ей? Опять?! Паша, включи мозг! Зачем мне записывать любовника как «Сашенька»? Я что, идиотка? Я бы записала его как «Маникюр» или «Налоговая»! Это же детский сад! Это почерк подростка!

Аргумент был логичным. Железным. Но логика отключается там, где начинаются эмоции. А эмоции говорили мне другое: Лиза в последнее время вела себя странно. Секс этот бешеный. Фитнес. Диета. Может, «детский сад» — это именно то, на чем прокалываются взрослые тетки, потерявшие голову от молодого жеребца?

— Я не знаю, Лиз, — сказал я. — Я уже ничего не знаю. Просто... убери это. И оденься, здесь ребенок. Смотреть противно.

Лиза задохнулась от возмущения. Она открывала и закрывала рот, как в телевизоре с выключенным звуком. Потом швырнула телефон на кровать.

— Будьте вы прокляты, — прошипела она. — Оба. И ушла в ванную, хлопнув дверью так, что с полки упала рамка с нашей свадебной фотографией. Стекло треснуло. Символично.

Ксюша стояла в дверях, не шевелясь.

— Дядя Паша... — тихо сказала она. — Я правда не трогала. Честно-честно. Может, это спам? Сейчас мошенники всякие пишут...

— Иди спать, Ксюш, — я потер лицо ладонями. — Пожалуйста. Просто иди спать.

Она кивнула. — Спокойной ночи, дядя Паша. Ты держись.

И ушла. А я остался сидеть на кровати, глядя на треснувшее фото. Историю мы, конечно, замяли. Лиза клялась, что это ошибка, глюк, чья-то злая шутка. Удалила этот контакт при мне (там даже номера не было видно, что только добавило подозрений). Но осадок остался. Густой, горький, как кофейная гуща на дне чашки, которую забыли помыть неделю назад. Я перестал верить Лизе. Окончательно. А Ксюша... Ксюша снова стала идеальной дочерью. Только теперь, когда она подавала мне кофе, я ловил себя на том, что смотрю на её руки и думаю: а могла ли она подобрать пароль? Или подсмотреть? Теоретически могла. Но почему-то эта мысль пугала меня гораздо меньше, чем мысль о том, что у Лизы есть «Сашенька». Потому что, если это сделала Ксюша — значит, она борется за меня. А если Лиза завела любовника — значит, я ей не нужен. И моему эго было приятнее жить с маленьким монстром, который меня любит, чем с женой, которая меня предала».

Глава 5

Новый год в России — это не праздник. Это контрольный выстрел в голову уходящему году. Это марафон на выживание, где финишная ленточка натянута между тазиком оливье и речью президента. Город стоял в десятибалльных пробках, торговые центры напоминали муравейники, в которые плеснули кипятком, а народ скупал всё, что не приколочено, с таким остервенением, будто первого января наступит не похмелье, а зомби-апокалипсис.

Генка позвонил за неделю до часа Икс.

— Пашка! — орал он в трубку так, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха. — Короче, тема такая. Дача, баня, шашлык, водка, лоси!

— Живые? — уточнил я.

— Кто? А, лоси… Не, лоси в лесу, а у нас будут дамы и танцы. Собираемся всей бандой. Ты, Лизка, Серёга с Ленкой, Толян… Короче, старая гвардия. Отказ не принимается, я уже мяса на маринад заказал столько, что можно накормить небольшую африканскую страну.

Я согласился сразу. Мне нужно было вырваться из квартиры. Стены нашей трешки давили, воздух был пропитан напряжением, как поролон — бензином. Хотелось на природу, к простым и понятным вещам вроде бани и пьяного трепа о политике.

Лизе идея понравилась. Она даже расцвела, в глазах появился тот самый блеск, который я не видел уже давно.

— Ой, классно! — она захлопала в ладоши. — Я как раз новое платье выгуляю! И Ленка там будет? Супер! А потом она добавила, как бы между прочим, поправляя прическу перед зеркалом:

— Ксюшу я отвезу к бабушке. Ну, к твоей маме. Или пусть дома посидит, большая уже. Нечего ей там делать, компания взрослая, разговоры, сам понимаешь… пьянка.

Я замер, не донеся чашку до рта.

— Нет, — сказал я. — Она едет с нами.

Лиза резко обернулась. Улыбка сползла с её лица, как наклейка.

— Паш, ты в своем уме? Это Новый год! Взрослая тусовка! Что ей там делать? Сидеть в углу и слушать сальные анекдоты Толяна?

— Генка сказал — с семьями. Ксюша — часть семьи. Точка.

— Она мне не семья! — выплюнула Лиза. — Она кукушонок! Я хочу отдохнуть, Паша! Хоть одну ночь побыть без её надзора, без этих её глазок, которые всё сканируют! Я хочу просто напиться и расслабиться!

Мы орали друг на друга час. Лиза плакала, швыряла подушки, обвиняла меня в том, что я тащу «эту тварь» везде, даже в постель (она всё не могла забыть тот случай). В конце концов, мне это надоело.

— Всё, — я поднял руку, прерывая её поток сознания. — Надоел этот цирк с конями. Слушай меня внимательно, Лиза. Варианта два. Первый: мы едем все вместе, ты ведешь себя прилично, мы изображаем счастливую семью. Второй: мы с Ксюшей едем вдвоем, а ты сидишь дома, пьешь свой кефир и смотришь «Голубой огонек». Выбирай. Время пошло.

Лиза посмотрела на меня с ненавистью. Настоящей, черной ненавистью. Но она знала, что я не блефую.

— Ну ты и сволочь, — прошипела она. — Ладно. Пусть едет. Но если она испортит мне праздник…

Тридцать первого мы собирались долго. Мужчине, чтобы собраться, нужны чистые носки, джинсы и пять минут времени. Женщине нужна вечность и отдельная вселенная. Я уже прогрел машину, выгулял Боцмана (которого мы решили оставить отцу, слава богу), покурил, почитал новости. Их всё не было. Наконец, дверь открылась.

Сначала вышла Лиза. Она действительно постаралась. Темно-синее бархатное платье в пол, с разрезом до бедра. Глубокое декольте, волосы уложены в сложную высокую прическу, открывающую шею. Она выглядела дорого, статусно, хищно. Похудение пошло ей на пользу — скулы заострились, в движениях появилась резкость.

А следом из своей комнаты вышла Ксюша. Я моргнул. Потом еще раз. У меня возникло ощущение, что я перебрал с шампанским еще до начала банкета. На Ксюше было платье. Темно-синее. Бархатное. В пол. Нет, фасон был чуть скромнее — разрез пониже, вырез поменьше, но цвет и фактура ткани совпадали идеально. И волосы. Она уложила их в такую же высокую прическу, выпустив пару локонов у висков. Точно так же, как Лиза. Они стояли рядом в прихожей, и это выглядело жутко. Как будто кто-то взял Лизу и сделал её копию, только отмотал настройки возраста на двадцать лет назад и добавил фильтр «невинность».

— Что это? — тихо спросила Лиза. Её голос дрожал.

— Ой, тетя Лиза! — Ксюша всплеснула руками. — Мы как близнецы! Прикольно, да? Я просто нашла этот бархат в шкафу, ты говорила, что будешь шить шторы, но передумала… Я отнесла в ателье, мне сшили! Мы будем самыми красивыми! Family look!

Лиза стояла, хватая ртом воздух. Я видел, как у неё дергается веко. «Family look». Ага.

— Поехали, — буркнул я, хватая сумки. — Опоздаем.

Ехали молча. Минское шоссе, слава богу, летело. Все нормальные люди уже сидели за столами, дорезая салаты, а опоздуны вроде нас неслись по левой полосе, моргая фарами. В салоне пахло смесью двух духов — тяжелых, вечерних Лизиных и легких, цветочных Ксюшиных. Эта смесь была удушающей. Ксюша сидела сзади, тихонько подпевала радио. Лиза смотрела в окно, на пролетающие мимо заснеженные елки, и её профиль, отраженный в стекле, казался высеченным из камня.

Дача у Генки была что надо. «Домик в деревне» по-русски. Двести пятьдесят квадратов калиброванного бруса, участок с корабельными соснами, баня, гараж на две машины. Из труб валил дым, окна светились теплым желтым светом, на крыльце мигала гирлянда. Мы ввалились в дом, впуская клубы морозного пара.

— О-о-о! Явились, не запылились! — Генка, уже изрядно теплый, в свитере с оленями и дурацком колпаке Санта-Клауса, сгреб меня в охапку. — Пашка! Штрафную! Срочно!

Генка — это не просто приятель. Это мой лучший друг, брат, с которым мы еще в армии одну кашу ели. Мы с ним прошли всё: и безденежье, и неудачи в бизнесе, и первые шальные деньги. Лет восемь назад у нас даже совместный бизнес был, крутили дела. Потом разошлись по направлениям — мирно, без обид. Сейчас он взлетел повыше меня, занимается серьезным строительством, но на нашей дружбе это никак не сказалось. Мы — не разлей вода. Сам он — крепкий, коренастый мужик, настоящий русский медведь. Громкий, широкий, надежный как скала.

Рядом с ним тут же нарисовалась Маша, его жена. Именно на их свадьбе я когда-то встретил Лизу. Маша была Генке под стать — чуть полноватая, уютная, с таким добрым лицом, что казалось, улыбка с него не сходит даже во сне.

— Проходите, проходите, замерзли наверное! — суетилась она.

В огромной гостиной, где посредине стоял длинный стол, уставленный едой, гудело человек десять. Народ был разношерстный, но свой. Вон Серёга — айтишник, вечно лохматый и в очках. Вон Толян — бизнесмен средней руки, громкий, с золотой цепью на шее. Это всё изначально были Генкины друзья, он меня с ними познакомил сто лет назад, но компания давно сложилась и устоялась. Мы в шутку называли себя «стаей». Лиза в эту стаю влилась легко, стала своей в доску, неотъемлемой частью этой самой «стаи».

Да и Ксюша здесь была не чужой. В августе мы уже возили её сюда на шашлыки. Представили всем, и она тогда произвела фурор. Вежливая, веселая, помогала Маше резать салаты, смеялась над шутками Толяна. «Стая» её приняла. Для них она уже была частью нашего круга.

Жены, подруги, чьи-то дети, которые уже носились по второму этажу, топоча как стадо слонят. Музыка орала, пахло мандаринами, хвоей и запеченным гусем. Когда Лиза и Ксюша сняли верхнюю одежду, в комнате повисла секундная пауза. Народ оценил перформанс. Две женщины в одинаковом синем бархате. Большая и маленькая. Оригинал и улучшенная копия.

— Ни фига себе! — присвистнул Толян, отставляя бокал. — Лизка, это у вас флешмоб такой? Прикольно! А Ксюха-то вымахала! Невеста прям!

Лиза натянула улыбку — резиновую, страшную.

— Стараемся, — процедила она сквозь зубы.

Ксюша же просияла. Она тут же включила обаяние на полную катушку.

— Здрасьте всем! Дядя Толя, вы похудели! Тетя Маша, какое платье красивое! Она впорхнула в компанию, как родная. Никакой стеснительности. Никакой зажатости. Я смотрел на это и думал: вечер только начался, а мне уже хочется выпить той самой штрафной. И не стопку, а сразу стакан. Потому что этот вечер обещал быть долгим. И, судя по искре, проскочившей между Лизой и Ксюшей, когда они одновременно потянулись к вешалке, — взрывоопасным.

К полуночи градус веселья достиг той критической отметки, за которой начинается энтропия. Салаты превратились в месиво, тосты — в невнятное мычание, а танцы напоминали конвульсии эпилептиков под «Дискотеку Аварию». Лиза пила. Нет, она не просто пила. Она уничтожала себя с методичностью камикадзе. Месяц воздержания, фитнеса и здорового образа жизни пошел прахом за два часа. Организм, отвыкший от этанола, мстил жестоко. Лиза опьянела не весело и легко, а тяжело и мутно. Её красивое бархатное платье сбилось набок, бретелька сползла, прическа растрепалась, превратив её в безумную версию Мардж Симпсон. Она бродила между гостями, шатаясь, цепляясь за мебель, и глаза у неё были пустые и страшные.

Я стоял у камина с Генкой. Мы курили (хотя обычно Генка категорически запрещал курить в доме, но сегодня законы физики и морали были отменены в честь праздника) и говорили о чем-то вечном — кажется, о курсе доллара или о том, почему в «Иронии судьбы» Ипполит — единственный нормальный мужик, которому просто не повезло связаться с инфантильной бабой.

Генка выпустил струю дыма в дымоход и посмотрел на меня как-то искоса, серьезно.

— Слушай, Паш… а как у вас там вообще? В целом… спокойно всё? Он замялся, подбирая слова. — А то мне показалось, пока вы раздевались, что Лизка с Ксюхой как-то… не очень, в общем. Искрит между ними. Натянуто всё, как струна. Ну, ты понял, да?

Я тяжело вздохнул и стряхнул пепел прямо в огонь.

— Да нормально в целом, Ген. Жить можно. Но, если честно… Лиза уже в край достала. Со своими придирками, с этой вечной паранойей. Ей везде враги мерещатся. Я отхлебнул виски из стакана. — Кажется, что не любит она девчонку совсем. Не принимает. Ищет подвох там, где его нет. И вообще, такое ощущение, как будто территорию делят. Знаешь, как две суки в одной конуре. Хотя Ксюша — золотой ребенок, реально. Такая молодец, старается, отличница, по дому шуршит. А Лиза всё недовольна. Ревнует, что ли… Хрен её поймет в общем. Устал я миротворцем работать, сил нет.

— Паш, — Генка вдруг ткнул меня локтем в бок. Жестко так, ощутимо, прерывая моё нытьё. — Эй. Глянь. Твои, кажется, щас сцепятся.

Я повернул голову. Сквозь табачный дым и мельтешение гирлянд я увидел сцену, достойную финала дешевой драмы. В углу, у наряженной елки, стояла Ксюша. В своем идеальном синем платье, с идеальной укладкой. Она вжалась спиной в бревенчатую стену, прижимая руки к груди. Лицо — маска ужаса. Бледная, губы дрожат, глаза огромные, как у олененка в свете фар.

На неё наседала Лиза. Жена нависала над девочкой, как падающая Пизанская башня. Она что-то орала. Из-за музыки слов было не разобрать, но интонация была понятна любому примату: агрессия. Чистая, дистиллированная, неконтролируемая злоба. Лиза размахивала руками, тыкала пальцем Ксюше в лицо, брызгала слюной.

— …тварь! Ты, гадина, думаешь, я не знаю?! — прорезался вдруг её визгливый голос сквозь паузу в треке. — Ты всё, мразь, продумала! Платье… Сашенька… Ты меня уничтожить хочешь?!

Ксюша мотала головой, что-то лепетала, пятилась, хотя пятиться было уже некуда. Гости начали затихать. Музыка почему-то показалась вдруг неуместно громкой.

— Паш, иди разберись, — буркнул Генка, бросая бычок в камин. — Некрасиво. Девочку напугает до заикания.

Я двинулся к ним. Ноги были ватными — я тоже выпил немало, но адреналин ударил в кровь, прочищая мозги.

— Лиза! — гаркнул я, расталкивая танцующих. — Прекрати!

Я не успел. Время, как это бывает в критические моменты, растянулось, превратившись в вязкую субстанцию. Я видел, как Лиза замахивается. Не по-бабьи, не пощечиной. Она замахнулась кулаком, от плеча, вкладывая в удар всю свою пьяную обиду, всю ревность, всю боль последних месяцев.

— Получай, тварь!

Удар пришелся в скулу. Звук был мерзкий. Мне даже показалось, что что-то хрустнуло. Голова Ксюши запрокинулась, она охнула и, не удержав равновесия на каблуках, рухнула на пол. Прямо на коробки с подарками под елкой.

— А-а-а! — завизжала какая-то женщина (кажется, Катя, жена Толяна).

Но Лиза не остановилась. В ней проснулся берсерк. Она с рычанием бросилась на упавшую девочку. Оседлала её, вцепилась одной рукой в волосы, чтобы зафиксировать голову, а второй начала молотить. Кулаком. По лицу. По этому красивому, юному лицу, которое так напоминало её собственное.

— Сдохни! Сдохни! Сдохни! — выла она в такт ударам.

Ксюша даже не защищалась. Она только закрыла лицо руками и тонко, на одной ноте, скулила. Вокруг начался ад. Кто-то кричал, кто-то тащил Лизу за платье, трещал рвущийся бархат. Я подлетел последним, но оказался самым эффективным. Я схватил жену за плечи и рванул на себя. Она была тяжелой, налитой свинцом ярости. Она не отпускала волосы Ксюши, вырывая клок.

— Отпусти её! — заорал я. Лиза повернула ко мне лицо. Это было не лицо моей жены. Это была харя. Перекошенная, красная, с безумными глазами, в которых не было ничего человеческого.

— И ты сдохни! — прохрипела она и попыталась вцепиться мне в горло.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Я размахнулся и ударил её. Наотмашь. Ладонью. Удар получился страшной силы. Голова Лизы мотнулась, она клацнула зубами и обмякла в моих руках, на секунду потеряв ориентацию. В комнате повисла звенящая тишина. Даже музыка заткнулась.

Ксюша лежала на полу, размазывая кровь по щеке. Платье задралось, открывая ноги. Она смотрела на меня снизу вверх, и в глубине её расширенных от боли зрачков я увидел… благодарность? Нет. Удовлетворение. Она получила то, что хотела. Публичную казнь.

Но мне было плевать. Я перехватил Лизу поудобнее, за шкирку, как нашкодившего кота, и поволок к выходу. Она пыталась упираться, сучила ногами, но я пер её буром.

— Пусти! Уроды! Ненавижу! — орала она, сбивая по пути стулья. Генка распахнул входную дверь.

— На воздух её, Паш! В сугроб! Пусть остынет!

Я вытащил её на крыльцо. Морозный воздух ударил в ноздри, обжигая легкие. Где-то вдалеке бабахали салюты, радуясь наступающему году. Я протащил её по ступенькам и швырнул прямо в снег. Она упала на четвереньки, пытаясь вдохнуть, хватала ртом снег. Синее платье темнело от влаги.

— Тварь, — сказал я. Голос был чужим, мертвым. — Ты конченая тварь, Лиза. Она подняла голову. Из разбитой губы текла струйка крови.

— Ты… пожалеешь, — прохрипела она. — Ты еще приползешь… когда поймешь, кого ты пригрел. Дурак. Какой же ты дурак, Пашка.

Я смотрел на неё сверху вниз и понимал, что любви больше нет. И жалости нет. Есть только брезгливость и дикая усталость. И еще я понимал, что там, в доме, лежит избитая девочка, которая только что выиграла эту войну всухую. Но почему-то вместо триумфа от спасения ребенка я чувствовал, как на шее затягивается удавка.

Отрезвление приходит не с чашкой кофе и не с активированным углем. Оно приходит с осознанием. Лиза осознала. Когда я вытащил её из сугроба, она уже не рычала. Она выла. Тонко, жалобно, как побитая собака, которая вдруг поняла, что хозяин сейчас возьмет ружье.

— Пашка… — её зубы стучали о край стакана, когда я вливал в неё воду уже в прихожей. — Что я наделала? Господи, что я наделала?

Я смотрел на неё и ничего не чувствовал. Внутри выгорело всё. Осталась только сажа и холодная, брезгливая жалость.

— Вставай, — сказал я. — Пошли.

Мы вошли в гостиную как на эшафот. Картина маслом: «Утро после погрома». Ксюша сидела на стуле в центре комнаты. Вокруг неё, как санитары вокруг раненого бойца, суетились Генка и Маша. Генка, мрачный и трезвый (видимо, хмель выветрился моментально), прижимал к левому глазу девочки пачку пельменей «Сибирская коллекция». Маша вытирала влажной салфеткой кровь с её подбородка.

Увидев нас, Ксюша дернулась. Это было движение затравленного зверька. Она вжалась в спинку стула, отшатнулась, словно Лиза сейчас достанет из кармана гранату. В её здоровом глазу плескался первобытный ужас. Маша тут же развернулась, закрывая девочку своим пышным телом. Взгляд, которым она одарила Лизу, мог бы заморозить ад.

— Уведи её, — тихо сказал Генка. Не попросил. Приказал.

В комнате стояла тишина. Гробовая. Только из огромного телевизора на стене, где я успел выключить звук, беззвучно шевелил губами президент на фоне Кремля. Куранты уже готовились бить, но никому до этого не было дела. Десять человек стояли и смотрели на мою жену. Кто-то с отвращением, кто-то с жалостью, кто-то с любопытством. Лиза сжалась, стараясь стать меньше. Она пряталась за меня, всхлипывала.

— Наверх, — скомандовал я, таща её к лестнице. Я уложил её в спальне, на чужой кровати, заваленной куртками. Она пыталась ухватить меня за руку.

— Паш, не уходи… Паш, поговори со мной…

— Завтра, — отрезал я. — Всё завтра. Лежи и не отсвечивай. Если спустишься — я за себя не ручаюсь.

Я закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Хотелось закурить прямо здесь, в коридоре, наплевав на пожарную безопасность. Внизу я нашел Ксюшу в том же положении. Вид у неё был — краше в гроб кладут. Губа разбита в мясо, распухла, превратившись в бесформенную синюю сливу. Под глазом наливался сочный, фиолетовый фингал. Но когда она посмотрела на меня… Знаете, есть такой миг, когда жертва перестает быть жертвой. На долю секунды, на мгновение. Я готов был поклясться на Библии: в глубине её глаз, там, за болью и слезами, мелькнуло торжество. Холодное, злое удовлетворение. «Шах и мат», — читалось в этом взгляде. Но она тут же опустила ресницы, снова превратившись в несчастного побитого ребенка.

Праздник сдох, не родившись. Куранты били в тишине. Никто не орал «Ура!», не жег бенгальские огни, не загадывал желания. Мы просто чокнулись. Звон бокалов прозвучал как поминальный набат. Выпили молча. Через полчаса гости начали расползаться по комнатам. Никому не хотелось оставаться в этой атмосфере липкого стыда.

Мы с Генкой вышли на кухню. Он налил мне водки — теплой, противной.

— Паш, — он крутил в пальцах сигарету. — Ты извини, конечно. Но это… это край.

— Знаю, — я опрокинул стопку, даже не поморщившись.

— У неё крыша поехала, — констатировал друг. — Белочка? Или ревность?

— Всё вместе, — я потер лицо. — Она помешалась на девчонке. Считает, что та её выживает.

— Ну, судя по сегодняшнему — выжила, — хмыкнул Генка. — Ты же понимаешь, после такого… Семьи нет. Если ты сейчас на стороне жены останешься — тебя никто не поймет. Ребенка избить… Это дно, Паша.

— Мы уедем утром, — сказал я. — Как только рассветет. Генка кивнул. Отговаривать не стал.

Потом я сидел у камина. Один. Гости спали или делали вид, что спят. Огонь догорал, угли мерцали красным, как глаза демонов в темноте. Я смотрел на пламя и думал, что моя жизнь превратилась в пепелище. Еще полгода назад у меня была нормальная семья, нормальная жена, нормальные планы. А теперь?

Шорох. Я не обернулся. Я знал, кто это. Ксюша подошла неслышно. Присела на ковер рядом с моим креслом. Она плакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.

— Иди сюда, — я протянул руку.

Она подалась ко мне, уткнулась лицом мне в колено. Обняла мои ноги.

— Дядя Паша… — её голос срывался, звучал глухо из-за распухшей губы. — За что? За что она так со мной? Я же… я же ничего не сделала. Я просто хотела быть красивой. Как она. Я хотела, чтобы вы мной гордились.

— Тише, маленькая, тише… — я гладил её по волосам. Укладка растрепалась, лак склеил пряди, но запах остался. Тот самый. Лизин.

— Лучше бы я в детдоме осталась, — зарыдала она вдруг в голос, царапая мне джинсы ногтями. — Лучше бы я с мамой сгорела! Зачем вы меня забрали? Чтобы бить? Я ненавижу себя! Я урод! Я всем жизнь порчу!

Чувство вины накрыло меня бетонной плитой. Я — взрослый мужик, который притащил ребенка в дом и не смог защитить. Я позволил этому случиться. Я наклонился, подхватил её под мышки, усадил к себе на колени. Она была легкой, хрупкой. Прижалась ко мне, обхватила шею, спрятала мокрое лицо у меня на плече.

— Ты ни в чем не виновата, — шептал я, качая её, как младенца. — Слышишь? Ты ни в чем не виновата. Это мы идиоты. Взрослые идиоты.

— Не бросай меня, — шептала она мне в шею. — Пожалуйста, дядя Паша. Ты единственный… единственный, кто меня любит. Не отдавай меня ей. Она меня убьет.

— Не отдам, — пообещал я.

Я поцеловал её в макушку. Потом — в висок, туда, где пульсировала жилка. Она затихла. Перестала плакать. Просто сидела, вцепившись в меня, и я чувствовал, как бешено колотится ее сердце. Мы сидели так долго. Огонь погас, оставив только серый пепел. Я держал в руках девочку, которую моя жена пару часов назад пыталась уничтожить, и чувствовал странное, пугающее единение. Мы были одни против всего мира. И против Лизы.

Утро встретило нас свинцовым небом и головной болью. Я растолкал Лизу в семь утра. Она выглядела жутко — лицо опухло, глаза щелочки, запах перегара такой, хоть святых выноси.

— Вставай. Едем.

— Паша… — прохрипела она.

— Молча, — оборвал я. — Собирайся. У тебя пять минут.

Мы сбежали тихо, как воры. Не попрощались ни с кем. Дом спал тяжелым похмельным сном. Я загрузил вещи, посадил Ксюшу на переднее сиденье (Лизу отправил назад, как провинившуюся школьницу). Машина выехала на трассу. Пустая дорога, грязный снег на обочинах, серый горизонт. В зеркале заднего вида я видел лицо Лизы — она смотрела в окно, и по щекам у неё текли слезы. Справа сидела Ксюша. Она прижимала к глазу пакет со льдом, который я добыл на кухне, и молчала. Но когда я положил руку на рычаг коробки передач, она накрыла мою ладонь своей. И сжала пальцы. Крепко. Собственнически.

В голове всплыла поговорка: «Как встретишь Новый год, так его и проведешь». Мы встретили его в крови, грязи и ненависти. Год обещал быть веселым.

Глава 6

Москва встретила нас реагентами, серым небом и ощущением похмельной безнадежности. Мы вошли в квартиру, как входят в склеп. Разговор состоялся сразу же. На кухне. Это вообще русская традиция — вершить судьбы мира и рушить семьи именно на кухне, под гудение холодильника и запах остывшего кофе.

Я запер дверь. Лиза села на табуретку, сжалась в комок. Она все еще была в том, вчерашнем, помятом и испачканном состоянии души.

— Когда откроются ЗАГСы, я подаю на развод, — сказал я сухим голосом. Я не готовил эту фразу, она просто вызрела во мне за эти сто километров пути по Минскому шоссе.

Лиза подняла голову. В её глазах плескалось неверие. Так смотрит человек, которому сказали, что Земля на самом деле квадратная.

— Паша… — шепнула она. — Ты… из-за этого? Из-за одной пощечины?

— Это была не пощечина, Лиз. Это было избиение. Публичное. Жестокое. Ты била ребенка кулаками. Ты выдирала ей волосы. Ты превратилась в зверя. Я подошел к окну, глядя на унылый двор. — Я не могу жить с человеком, которого боюсь оставить в одной комнате с девочкой. Ты опасна. Для неё, для себя, для меня.

— Опасна? Я?! — Лиза вскочила. Стул с грохотом отлетел назад. — Паша, ты слепой! Ты идиот! Это она опасна! Она монстр! Она всё это подстроила! Она специально надела это платье! Она специально провоцировала меня! Она жрет нас, Паша! Она пришла в наш дом и сожрала нашу жизнь!

Я смотрел на неё и видел не свою жену, а какую-то безумную тетку с всклокоченными волосами, несущую бред.

— Как удобно, — сказал я с брезгливостью. — Обвинить во всем двенадцатилетнюю сироту. Монстр, значит? А ты кто? Экзорцист с вазой и кулаками? Лиз, тебе лечиться надо. Серьезно.

Лиза вдруг рухнула на колени. Прямо на грязный кухонный кафель. Поползла ко мне, хватая за руки.

— Паша, умоляю… — она рыдала, захлебываясь слюной и слезами. — Давай отдадим её. Обратно. В интернат, в кадетский корпус, куда угодно! Пожалуйста! Так будет лучше всем! И ей тоже! Она здесь не приживется, она нас уничтожит! Пашка, родной, ну услышь ты меня! Я же люблю тебя! Только мы двое, как раньше! Пожалуйста!

Я выдернул руки из её хватки. Мне было противно. Физически.

— Встань, — бросил я. — И не позорься. Ксюша останется. А вот насчет тебя я уже всё сказал. Я вышел и хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

Следующие дни прошли в режиме холодной войны. Мы существовали в параллельных реальностях. Я спал в гостиной. Лиза — в спальне. Мы не разговаривали, стараясь не пересекаться в коридоре.

Ксюша… Ксюша затаилась. Она вела себя тихо, как мышь под веником. Но это была не тишина испуганной жертвы. Это была тишина сытого хищника, переваривающего добычу.

Я не оставлял её одну ни на минуту. В магазин — вместе. С собакой — вместе. Мусор вынести — она стоит в дверях, ждет. И я видел, как она расцветает. Синяк под глазом цвел всеми цветами радуги, губа заживала, но Ксюша носила эти отметины как ордена. Как доказательство своей правоты и Лизиной ничтожности. Она жалась ко мне, заглядывала в глаза, держала за руку.

— Дядя Паша, ты мой герой. Ты меня спас. Я тебя никогда не брошу.

Я гладил её по голове и думал, что, наверное, в этом и есть смысл. Вырастить человека. Спасти. Дать будущее. А бабы… бабы приходят и уходят.

Развязка наступила в последний день каникул. Восьмое января. Утро было на удивление солнечным. Мороз и солнце, классика. Я сидел на кухне, пил кофе. Ксюша крутилась рядом — делала бутерброды, что-то напевала под нос. Идиллия отца-одиночки и идеальной дочери. Дверь открылась. Вошла Лиза.

Она была в халате, ненакрашенная, бледная до синевы. Волосы стянуты в небрежный пучок. Она не посмотрела на Ксюшу. Вообще. Словно той не существовало в природе. Она подошла к столу. Молча. И бросила передо мной узкую полоску бумаги. Легкий пластиковый стук о столешницу прозвучал как выстрел.

Лиза так же молча развернулась и вышла. Я опустил глаза. Тест. Дешевый, аптечный стрип-тест. Две полоски. Одна яркая, бордовая. Вторая — чуть бледнее, но отчетливая, не оставляющая сомнений. Как шлагбаум. Как красная черта, перечеркивающая все планы на развод, на новую жизнь, на всё.

В кухне повисла вакуумная тишина. Воздух выкачали. Я поднял тест. Руки дрожали. Две. Два с лишним года мы пытались. Врачи, анализы, графики овуляции, позы березкой… Ничего. Врачи разводили руками. И вот сейчас... Когда всё рухнуло.

Я медленно поднял голову и посмотрел на Ксюшу. И мне стало страшно. С её лица сползла маска. Мгновенно, как будто на неё плеснули кислотой. Исчезла милая девочка, исчезла любящая племянница. Передо мной стояло существо, у которого только что отняли жизнь. Её глаза сузились, губы побелели и сжались в нитку. Лицо исказилось такой гримасой ненависти и отчаяния, что я невольно отшатнулся. Она смотрела на тест в моих руках так, словно это была не бумажка, а смертный приговор. Лично ей. В этом взгляде читалось: «Этого не может быть. Ты врала. Ты не могла. Ты должна была сдохнуть, а не размножиться».

— Дядя Паша… — прошептала она чужим, сиплым и даже каким-то замогильным голосом. — Это что… правда?

Я не ответил. Меня подбросило пружиной. Вся логика, вся обида, всё рациональное, что я выстраивал в голове последнюю неделю — всё это разлетелось в пыль. Там, за стеной, была моя жена. Беременная моим ребенком. Моим родным, кровным ребенком, которого мы ждали вечность.

Я вскочил, опрокинув стул. — Лиза! Я рванул из кухни, не оглядываясь. Я бежал по коридору, как спринтер к финишу. Я ворвался в спальню. Лиза стояла у окна, обняв себя руками за плечи. Она плакала. Я подлетел к ней, упал на колени, обхватил её ноги. — Лизка… Родная… Это правда? Она опустила на меня мокрые глаза. Кивнула.

— Да, Паш. Четыре недели. Я только сегодня сделала… Задержка была, я думала — стресс, сбой… А оно вон как.

Я уткнулся лицом ей в живот. В тот самый живот, где сейчас, вопреки всему, вопреки нашему безумию, зародилась новая жизнь.

— Прости меня, — шептал я. — Прости меня, дурака. Всё будет хорошо. Мы справимся. Я тебя никому не отдам. В этот момент я был готов простить ей всё. Истерики, пьянство, драку, синяк Ксюши. Всё это стало мелким, незначительным, шелухой по сравнению с двумя красными полосками.

Я не видел, что происходило в коридоре. А там, прислонившись к косяку, стояла Ксюша. Она не плакала. Она медленно, с хрустом, ломала пальцами бутерброд, который так и не успела мне дать. Крошки падали на пол. Она проиграла битву. Но война только начиналась. И теперь ставки в ней были совсем другими.

Развод был отменен. Вернее, даже не так — он был аннигилирован, стерт из реальности, как неудачный черновик в Ворде. Две полоски на тесте работают лучше любого семейного психолога, это я понял четко.

Вечером я устроил «Ялтинскую конференцию» в миниатюре. Собрал их в гостиной. Лиза сидела на диване, обложившись подушками (беременные закидоны начались мгновенно, хотя срок был всего ничего), Ксюша стояла у двери, ковыряя носком тапка паркет.

— Так, — сказал я, чувствуя себя усталым прапорщиком перед строем новобранцев. — Война окончена. Всем сдать оружие. Мы — семья. У нас будет ребенок. И мы будем жить дружно, даже если для этого мне придется приковать вас друг к другу наручниками. Ясно?

Лиза кивнула. Сдержанно, с достоинством королевы-матери.

— Я обещаю не трогать её, — сказала она ровно. — Если она будет вести себя адекватно. Ксюша ничего не сказала. Только дернула головой — то ли кивок, то ли нервный тик — и пулей вылетела из комнаты.

Через минуту из-за её двери донеслись рыдания. Знаете, такие… качественные. С подвываниями, со всхлипами. Саундтрек для фильма о тяжелой сиротской доле. Раньше я бы подорвался. Побежал бы утешать, стучаться, вытирать слезы. Но сегодня… Сегодня мы с Лизой были в коконе. Гормоны — страшная сила, причем заразная. Меня накрыло волной какого-то идиотского, щенячьего счастья. Мы открыли ноутбук и погрузились в мир, о существовании которого я раньше не подозревал.

— Смотри, Паш, коляска-трансформер! — Лиза тыкала пальцем в экран. — Немецкая, колеса надувные, амортизация как у твоего джипа!

— Цвет маркий, — авторитетно заявлял я. — Бери серую. Или хаки.

— Какой хаки, это же девочка! Я чувствую, что девочка! Назовем Варварой? Или Евой?

— Евой не надо, — морщился я. — Слишком библейски. Давай Алисой.

Мы спорили, смеялись, прикидывали бюджет. Мы строили планы. Планы — это самый сильный наркотик. Они заслоняют реальность. Заслоняют тот факт, что за стеной плачет девочка, которую мы приручили, а теперь, по сути, предали.

Ксюша вышла через час. Я даже не сразу понял, кто это. Она переоделась. Смыла косметику — начисто, до синевы. Надела какое-то старое, темное платье, из которого уже выросла — рукава коротки, в груди жмет. На ногах — белые гольфы. Волосы стянуты в тугой, "прилежный" хвостик. Это была не стерва с маникюром. Не маленькая женщина-вамп. Это была иллюстрация к сказке «Девочка со спичками». Сирота казанская, версия 2.0.

Она подошла к дивану. Тихо, неслышно. И рухнула на колени. Прямо перед Лизой. Я поперхнулся чаем. Картина была настолько театральной, что Станиславский должен был перевернуться в гробу, но для домашнего пользования — било наотмашь.

— Тетя Лиза… — запричитала она, и голос у неё дрожал так, что звенела люстра. — Простите меня! Пожалуйста, простите! Я дура! Я не хотела! Я больше никогда, никогда не буду… Я всё буду делать! Я буду нянькой! Я пеленки стирать буду! Я в магазин бегать буду! Она поползла на коленях ближе, протягивая руки. — Только не отдавайте меня! Пожалуйста! Не надо в интернат! Я там умру! Там страшно, там бьют, там старшие еду отбирают… Я не выживу там, тетя Лиза! Я буду спать на коврике, я есть не буду просить, только оставьте!

Меня прорвало. Ну не могу я видеть, как ребенок на коленях ползает. У меня блок стоит на это, мужской, прошитый в подкорке. Я вскочил, подхватил её под мышки, рывком поставил на ноги. Она была легкая, трясущаяся, мокрая от слез.

— Ты чего устроила?! — рявкнул я, но тут же смягчился. Прижал её к себе. — Ну всё, всё… Тише. Никто тебя никуда не отдаст. С ума сошла? Какой интернат?

— Правда? — она подняла на меня глаза, полные слез. — Правда не отдадите? Даже когда ребеночек родится? Я же лишняя буду… Я же кукушонок…

— Прекрати нести чушь, — я гладил её по вздрагивающей спине. — Ты наша. Насовсем. Слышишь? Я тебя люблю. Мы тебя любим.

Я посмотрел на Лизу. Жена сидела неподвижно. Губы сжаты, руки скрещены на груди — закрытая поза. Взгляд у неё был сканирующий. Она не верила. Ни единому слову, ни единой слезе. Она видела спектакль. Но Лиза… Лиза, при всех её закидонах, была доброй бабой. Отходчивой. Плюс беременность — это не только токсикоз, это еще и повышенная сентиментальность. Она вздохнула. Тяжело так, обреченно.

— Ладно, — сказала она. Встала (тяжело, будто уже на девятом месяце), подошла к нам. Ксюша тут же вжалась в меня, но не отстранилась. Лиза протянула руку и неловко, как-то деревянно погладила девочку по голове. По этому тугому, «сиротскому» хвостику.

— Успокойся, Ксень, — сказала она тихо. — Никто тебя не выгонит. Живи. Просто… просто будь человеком. Ладно?

Ксюша всхлипнула, кивнула и вдруг уткнулась лицом Лизе в живот. Прямо туда, где зрел её конкурент. Лиза вздрогнула, хотела отшатнуться, но сдержалась.

— Спасибо… — выла Ксюша. — Спасибо, тетя Лиза… Я буду хорошей. Честное пионерское.

Она постепенно затихала, шмыгая носом. Я стоял, обнимая их обеих — жену с моим будущим ребенком и приемную дочь с её прошлым — и думал, что вот оно. Счастье. Трудное, корявое, с надрывом, но счастье. Я не видел лица Ксюши. Оно было спрятано в складках Лизиного халата. Но если бы я мог заглянуть туда, я бы, наверное, увидел, как высыхают слезы. Мгновенно. И как на смену истерике приходит холодный, расчетливый покой. Она осталась. Она закрепилась на плацдарме. А обещания… ну, обещания — это просто слова. А слова, как известно, к делу не пришьешь.

Тишина в доме стояла не благостная, а какая-то тревожная. Наверное, такая бывает в операционной, когда хирург уже сделал разрез, а анестезиолог внимательно смотрит на мониторы, ожидая сбоя ритма. Мы жили в режиме «демилитаризованной зоны».

Ксюша откатила настройки до заводских. Исчезла та хищная, пахнущая «Кензо» молодая женщина, которая танцевала со мной в ресторане. Исчезли каблуки, декольте и тот пугающий взгляд, которым можно было резать стекло. Вместо неё по квартире передвигалась тень. Серая, незаметная, в темных платьицах и белых носочках, либо в широких джинсах и толстовках. Серьги с топазами — те самые, яблоко раздора, — она сняла. Демонстративно положила коробочку на тумбочку Лизе.

— Тебе нужнее, — сказала тихо. — Ты же мама. А я… я подожду.

Лиза, размякшая от гормонов и собственной вины, растаяла. Она даже плакала вечером, рассказывая мне, какая Ксюша, оказывается, чуткая.

— Я же её чуть не убила тогда, Паш… А она простила. Святой ребенок. Я молчал. Я не верил в святых. Особенно в тех, кто умеет так грамотно менять маски.

Но была одна странность. Лиза, при всей своей новой любви к племяннице, держала оборону на двух рубежах. Первый — кухня. Ксюшу отлучили от плиты. Категорически.

— Не надо, Ксюшенька, обожжешься. — Иди уроки делай, я сама порежу. — Не трогай кастрюлю, тяжелая. Это выглядело как забота, но я видел Лизины глаза. Она боялась. Животным, инстинктивным страхом самки, вынашивающей потомство. Она боялась, что в супе окажется не только соль. Или что газ «случайно» погаснет.

Второй рубеж — я. Лиза пасла меня, как овчарка отару. Стоило мне остаться в комнате одному, как через минуту там появлялась Ксюша («Дядя Паша, а помоги с задачей»), а еще через тридцать секунд — Лиза.

— Ксень, не грузи дядю, он устал. Идем, я тебе помогу. Наши вечерние посиделки канули в лету. Ксюша теперь желала спокойной ночи из дверного проема и исчезала. Она всё понимала. И принимала правила игры. Пока.

В школе у неё всё шло подозрительно гладко. Дневник пестрел пятерками, классная руководительница захлебывалась восторгом по телефону.

— Гениальная девочка! В нашей гимназии такие результаты в середине года… Это нонсенс, Павел Сергеевич! Самородок!

Правда, потом голос учительницы снижался до конфиденциального полушепота, в котором сквозила тревога:

— Только вы уж пожалуйста обратите внимание... Она у вас спит вообще? Вид у неё, честно говоря, изможденный. Круги под глазами черные, кожа прозрачная. Она, похоже, зубрит круглыми сутками, на переменах с учебниками сидит. Вы ей как-то намекните, чтоб она без фанатизма всё-таки... Детский организм, нагрузки, нельзя же так себя загонять. Здоровье дороже золотой медали.

Я кивал трубке, обещал поговорить. Самородок, да. Только непонятно, какой породы. Радиоактивной, скорее всего. Который светится и выжигает себя изнутри ради цели.

В середине февраля поехали на скрининг. УЗИ — это странная штука. Ты смотришь в монитор, видишь черно-белую рябь, похожую на помехи ненастроенного телевизора, а врач тычет пальцем в белое размытое пятно и говорит: «Вот, папаша, смотрите, нос как у вас».

— Пол хотим узнать? — спросила узистка, возя датчиком по Лизиному животу, намазанному холодным гелем.

— Очень, — выдохнула Лиза, не сводя глаз с экрана.

Врач прищурилась, пощелкала клавишами, замораживая картинку. — Ну... Срок еще такой, что стопроцентной гарантии я вам не дам, рановато, да и лежит он боком, ножку поджал... — она поводила курсором по экрану. — Но, судя по формированию полового бугорка, с большой долей вероятности — у вас мальчик. Процентов на семьдесят.

— Я знаю, — перебила её Лиза. Она сжала мою руку так, что хрустнули пальцы. Её глаза лихорадочно блестели, в них не было ни тени сомнения. — Я уверена. Это мальчик. Сто процентов. Я чувствую. Никаких «вероятно». Она откинулась на кушетку, блаженно улыбаясь потолку, словно выиграла главный приз в лотерею. — Саша, — сказала она твердо, тоном, не допускающим возражений. — Будет Саша.

Меня передернуло. В голове моментально всплыла аватарка того хмыря и подпись «Сашенька». Но спорить с беременной женщиной, которая только что «увидела» своего сына, было бесполезно.

— Лиз, может, не надо? — я попытался сказать это мягко. — Давай Андрей? Или Михаил?

— Нет. Александр. В честь папы. Ты же знаешь, я обещала.

— Но…

— Дядя Паша, ну соглашайся! — встряла Ксюша. Она сидела в углу кабинета, тихая, как мышь, но тут подала голос. — Саша — красивое имя. Александр — победитель. И тете Лизе приятно будет. Она посмотрела на меня своими огромными, честными глазами. И я увидел в них насмешку. Тонкую, едва уловимую. Она знала. Она помнила про тот звонок. И сейчас она помогала Лизе забить этот гвоздь.

— Ладно, — выдохнул я. — Пусть будет Саша. Фиг с ним. Имя не виновато, что у взрослых паранойя.

Всё рухнуло в конце февраля. Февраль в Москве — это месяц-убийца. Грязь, слякоть, дефицит витамина D и всеобщая депрессия. Лиза начала жаловаться на тянущие боли. Стала бледной, раздражительной. В тот вечер я пришел с работы поздно. Дома пахло валерьянкой и тревогой. Лиза лежала в спальне, свернувшись калачиком.

— Паш… — позвала она слабо. — Вызови скорую. Кровит.

Дальше всё было как в тумане. Мигалки во дворе, топающие врачи в синей форме, носилки, которые не пролезали в лифт. Угроза выкидыша. Срок маленький, риски большие.

— Госпитализация, — буркнул врач, заполняя бумаги. — И постельный режим. Полный покой.

Когда её грузили в машину, Лиза вцепилась мне в рукав куртки. Хватка была железная, до синяков.

— Паша… — шептала она, и губы у неё были белые, как снег на обочине. — Паша, слушай меня.

— Я приеду утром, Лиз. Всё привезу. Не волнуйся.

— Нет! Слушай! Ксюша… Будь осторожен. Не оставляй её… Не подпускай к себе.

— Лиз, ну ты опять? — я поморщился. Даже сейчас, на носилках, она думала об этом.

— Паша, я тебя умоляю! — она почти кричала, пытаясь приподняться. — Она не та, за кого себя выдает! Она ждала этого! Она ждала, когда я уйду! Не верь ей! Не спи с открытой дверью! Паша!!!

Дверь скорой захлопнулась, отрезая её крик. Машина взвыла сиреной и рванула прочь, разбрызгивая грязную жижу из-под колес. Я остался стоять у подъезда. На третьем этаже, в окне нашей квартиры, горел свет. И за шторой стоял силуэт. Маленький, тонкий. Ксюша смотрела вниз. Она не махала рукой. Она просто стояла и ждала. Теперь мы остались одни. И я, взрослый мужик, прошедший армию и два экономических кризиса, почувствовал, как по спине пробежал мерзкий, холодный страх. Потому что я понял: Лиза права. Она действительно ждала. И её время пришло.

Глава 7

Больница — это место, где время не идет, а капает. Как физраствор в капельнице. Медленно, монотонно и с привкусом лекарственной горечи. Лиза прописалась в палате патологии надолго. Врачи хмурили лбы, говорили про тонус, отслойку и постельный режим. Я мотался туда каждый вечер, как на работу. Возил бульоны, фрукты и собственные нервы, смотанные в тугой клубок.

Дома же наступил странный период. Режим тишины. Ксюша была умной девочкой. Она не лезла на рожон. Она не пыталась занять трон силой, как в тот злополучный Новый год. Нет, она действовала тоньше. Она стала тенью. Но тенью, которая постепенно обретает плоть.

Она снова стала хозяйкой. Я приходил домой, выжатый как лимон после пробок и Лизиных истерик, а дома — чистота. Хирургическая, но уютная. Пахнет ужином. Не разогретыми полуфабрикатами, а нормальной, домашней едой.

— Дядя Паша, руки мой, всё горячее, — командовала она. Голос у неё изменился. Исчезли детские визгливые нотки. Появилась мягкая, обволакивающая интонация. Так говорят жены со стажем, которые знают, что мужу надо сначала дать поесть, а потом уже грузить проблемами.

Одежда тоже изменилась. Джинсы и толстовки с Микки Маусом исчезли в недрах шкафа. Ксюша снова носила платья. Простые, домашние, но… женские. Приталенные. Чуть выше колена. И макияж — тот самый, в стиле «нюд» (да, я знал, что это такое), когда кажется, что лицо чистое, но кожа сияет, а ресницы длинные и пушистые. И сережки. Золотые капли с топазами вернулись на место. Они покачивались в такт её шагам, ловя свет ламп. Я заметил это сразу, но промолчал. В конце концов, это просто украшение.

Самым сложным испытанием были визиты к Лизе.

— Где она? — первым делом спрашивала жена, едва я переступал порог палаты.

— Дома, Лиз. Уроки делает.

— Ты во сколько пришел?

— В семь.

— А она?

— В полтретьего. Лиз, прекрати.

— Вы ужинали вместе? О чем говорили? Она к тебе подходила? Паша, смотри мне в глаза! Ты дверь в спальню запираешь?

Меня это бесило. Дико бесило. Вместо того, чтобы думать о ребенке, о своем здоровье, Лиза тратила силы на паранойю. Она рисовала в голове картины разврата, пока я просто пытался выжить в бытовом аду и заработать денег на платные роды. А ещё больше бесило, что она вообще, в принципе могла подумать про меня такое… про Ксюшу. Она ребенок и этим всё сказано. Как бы она ни одевалась, как бы себя не вела, для меня она ребенок! Просто ребенок! Да, девочки иногда хотят казаться, старше, взрослее, красивее и это нормально, возраст такой, пубертат. Но из-за этого приписывать ей… ну… такое… это уже просто за гранью!

— Ты сумасшедшая, — вырвалось у меня однажды, когда она в сотый раз спросила, не трогала ли Ксюша мои вещи. — Она пыль вытирала! Всё! Лиз, мне это надоело. Я не на допросе в гестапо.

Ксюша в больницу не ездила.

— Ой, дядя Паша, у меня там алгебра… Контрольная на носу, мне готовиться надо. Да и тетя Лиза нервничать будет, если меня увидит. Я лучше дома, ладно? Я котлет нажарю. И я соглашался. Так было проще. Спокойнее.

А потом случилась «Большая Стирка». Я пришел домой в четверг поздно вечером (весь день мотался по городу, вопросы с поставщиками утрясал). В ванной гудела машинка. На сушилке в коридоре висели ряды белья — моего, постельного, полотенец.

— Ксюш, ты чего затеяла? — крикнул я, разуваясь.

— Да вот, решила порядок навести, — она выглянула из своей комнаты. Я замер с ботинком в руке.

На ней была Лизина ночнушка. Та самая. Опять (какого черта?). Лиза надела её пару раз и забросила, сказав, что в ней спать холодно и неудобно. На Ксюше она сидела… иначе. Девочка была худее Лизы, но сорочка не висела мешком. Шелк струился по телу, но не облегал, а скорее скрывал её угловатую, детскую фигуру, делая её похожей на маленькое привидение. В этой взрослой вещи она казалась еще меньше, еще беззащитнее. Бретелька на левом плече была чуть длиннее, чем нужно, и всё время норовила сползти.

— Ты чего это? — спросил я, стараясь смотреть куда-то в район её переносицы.

— Ой, дядя Паша, — она виновато улыбнулась и поправила бретельку. — Я такая растяпа. Закинула в стирку всё скопом. И свои пижамы, и футболки… Всё мокрое висит. А спать в чем-то надо. Я взяла в шкафу, тетя Лиза всё равно не носит. Ничего?

— Ничего, — буркнул я. — Иди оденься… ну, халат накинь, что ли. Прохладно.

— Мне жарко, — она пожала плечами и скрылась в комнате.

В тот вечер я долго не мог уснуть. Ворочался, слушал тишину. Около одиннадцати скрипнула дверь.

— Дядя Паша… Она стояла в проеме. В этой чертовой розовой сорочке. Свет из коридора падал так, что ткань отливала шелковым блеском. — Ты спишь?

— Нет. Чего тебе?

— Мне грустно, — она вошла, не спрашивая разрешения. Села на край кровати. — Поговори со мной. Пожалуйста. Тетя Лиза далеко, мне так одиноко. Тишина эта давит…

Я вздохнул и сел, опираясь спиной на стену.

— Ну давай поговорим. О чем?

— Обо всём, — она поджала ноги под себя, устроившись поудобнее. — Расскажи про армию. Или про то, как ты маленький был.

И мы говорили. Вернее, говорил я. А она слушала. Она умела слушать гениально. Смотрела в глаза, кивала в нужных местах, задавала вопросы, которые показывали, что ей действительно интересно. Не дежурное «угу», а живой интерес.

— А правда, что ты в детстве мечтал стать летчиком?

— Правда. Тогда многие мечтали.

— А почему не стал?

— Жизнь так сложилась. Время было сложное. Деньги надо было зарабатывать, а не летать.

Время шло. Часы на стене тикали: двенадцать, час, половина второго. Я понимал, что надо гнать её спать. Что ситуация — двусмысленная донельзя. Ночь, пустая квартира, мужчина и девочка-подросток в шелковой сорочке на одной кровати. Но мне не хотелось её гнать. С ней было… тепло. Спокойно. Она заполняла собой ту пустоту, которая образовалась после Лизиного отъезда. Она не пилила, не требовала отчетов, не истерила. Она просто была рядом.

— У тебя красивые руки, — вдруг сказала она. Взяла мою ладонь. Своими тонкими, прохладными пальцами. Начала рассматривать линии. — Линия жизни длинная. А это что? Шрам?

— Порезался в гараже.

Она провела пальцем по шраму. Медленно, едва касаясь. От этого прикосновения по руке побежали мурашки.

— Дядя Паша, — она подняла глаза. В полумраке они казались огромными, темными омутами. — Ты ведь не бросишь нас? Даже если тетя Лиза… ну, будет болеть? Или если с ребеночком будет трудно?

— Ксюша, что за вопросы? Я глава семьи. Я не бросаю своих.

— Знаю, — она улыбнулась. Мягко, по-женски. — Ты надежный. Таких сейчас мало. Тете Лизе повезло. Жалко, что она этого не ценит.

Она наклонилась ближе. Я почувствовал её запах. Тот самый. «Кензо» и собственное тепло тела, чуть сладковатое, молочное. Бретелька снова сползла с плеча. Я смотрел на эту бретельку и понимал, что иду по минному полю.

— Спать, — хрипло сказал я. — Ксения, марш спать. Завтра в школу не встанешь.

Она не обиделась. Не стала спорить.

— Слушаюсь, мой капитан, — она встала, потянулась, продемонстрировав гибкость молодого тела. — Спокойной ночи, дядя Паша. Сладких снов. Она наклонилась и быстро, невесомо поцеловала меня в щеку. Ближе к уху. — Спасибо, что ты есть.

Она ушла, оставив после себя запах духов и странное, щемящее чувство где-то под ребрами. Я лежал и смотрел в потолок. Я думал о Лизе, которая лежит сейчас в палате, сохраняя нашего сына. И о Ксюше, которая спит за стенкой в Лизиной ночнушке. И самое страшное было то, что я перестал чувствовать вину. Я чувствовал только, что паутина, которую плели вокруг меня месяцами, наконец-то затянулась. И мне в ней было уютно.

Бессонница — это не просто отсутствие сна. Это пытка собственной памятью и совестью, которые в три часа ночи становятся удивительно разговорчивыми. Я лежал и слушал тишину. Щека, куда она меня поцеловала, горела. Не фигурально, а вполне реально — как будто там остался химический ожог.

«Ты идиот, Паша, — шептал мне внутренний голос, подозрительно похожий на голос моего отца. — Ты старый, самонадеянный идиот. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию? Это ребенок. Двенадцать лет. Шестой класс, дроби и инфузория-туфелька. А она вертит тобой, как хочет, пока ты играешь в доброго папочку».

Я переворачивался на другой бок. Пытался думать о Лизе. О сыне, который сейчас плавал в околоплодных водах, как маленький космонавт. О работе. О курсе евро. Но мысли, как намагниченные опилки, возвращались к одному полюсу. Ксюша. Зачем? Вся эта игра — белье, ночные визиты, взгляды. Это ведь не случайно. Дети так не делают. Так делают женщины, у которых есть цель. Но какая? Развалить семью? Так она уже почти развалила. Занять место Лизы? Абсурд. Я ей в отцы гожусь. «Может, она просто ищет любви? — услужливо подкидывал мозг спасительную версию. — Недолюбленный ребенок. Мать сгорела, тетка в больнице. Она просто льнет к единственному теплому объекту. Как котенок».

Эта версия мне нравилась. Она была безопасной. Она позволяла мне не чувствовать себя чудовищем. Она всё объясняла. Я ухватился за неё, как утопающий за пенопласт, и наконец провалился в тяжелый, тревожный сон.

А утро началось с запаха кофе. Я открыл глаза. Ксюша стояла у дивана. На ней было то самое темное платье, в котором она каялась перед Лизой. Но теперь оно сидело иначе. Аккуратный макияж — стрелки на глазах, блеск на губах. Волосы уложены волной. В ушах снова блестели топазы. В руках — поднос.

— Доброе утро, — сказала она. Голос был бодрый, звонкий, но с той самой бархатной ноткой, от которой у меня внутри что-то сжималось. — Вставай, соня. Кофе стынет.

Я сел, протирая глаза.

— А Боцман?

— Погуляла уже, — она поставила поднос мне на колени. — И лапы помыла. И покормила. Тебе никуда бежать не надо. Ешь спокойно. Потом отвезешь меня в школу? Я смотрел на неё снизу вверх. Это была не дочь. Дочери приносят кофе в постель только в американских фильмах или когда им нужны деньги на новый айфон. Это была демо-версия идеальной жены.

— Спасибо, — буркнул я, беря кружку. — Ты… ты бы хоть разбудила, я бы сам с собакой сходил.

— Зачем? — она улыбнулась уголками губ. — Ты же устаешь. Ты у нас главный, тебя беречь надо.

Кофе был вкусный. С корицей. Лиза никогда не клала корицу, считала это пижонством. А я любил. Ксюша запомнила.

Следующие дни слились в один сплошной, сладкий кисель. Ксюша не просто вела хозяйство. Она создавала вакуум. Она отсекала всё лишнее. Звонит Генка?

— Ой, дядя Паша в душе, он перезвонит, — щебечет она в трубку, а мне потом «забывает» сказать. Нужно в магазин? — Давай я сама сбегаю, ты отдыхай, футбол смотри. Она обволакивала меня заботой, как паук обматывает муху паутиной. Мягкой, шелковой, но очень прочной паутиной.

И ночи. Эти чертовы ночи. Это стало ритуалом. Я ждал щелчка её двери. Я ловил себя на том, что не выключаю ночник, пока она не придет. Она приходила ровно в одиннадцать. Садилась на край кровати. Иногда — поджав ноги. Иногда — свесив их и болтая тапком. Мы говорили. Обо всем. О школе, о книгах, о моих клиентах, о том, почему люди врут и почему звезды светят. Она была умна. Пугающе умна для своих лет. Или просто интуитивно знала, что я хочу услышать.

— Ты устал сегодня, — говорила она, касаясь моей руки. — У тебя глаза красные.

— Да, клиент сложный попался. — Не ценит он тебя. Ты же лучший специалист. Лесть. Грубая, примитивная лесть. Но мужики на неё падки, как осы на варенье. Я таял.

Однажды я задремал под её бормотание. Сквозь сон почувствовал, как она поправляет мне одеяло. Рука задержалась на моем плече. Потом пальцы коснулись волос.

— Спи, мой хороший, — шепнула она.

И я, проваливаясь в небытие, пробормотал: — Спасибо, Лиз…

Она замерла. Рука не отдернулась. Наоборот. Она погладила меня по щеке.

— Спи, — повторила она. Она не поправила меня. Не обиделась.

На следующий вечер это повторилось. Мы пили чай у меня в комнате. Она смеялась над какой-то моей шуткой, запрокинув голову, и свет лампы упал на её шею, на ямочку у ключицы.

— Лиз, подай сахар, — сказал я на автомате. И тут же осекся. Похолодел. Ксюша перестала смеяться. Она посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом.

— Держи, — она протянула сахарницу. Ни тени возмущения. Ни слова упрека. В её глазах мелькнуло странное, темное удовлетворение. Словно я прошел очередной уровень в её игре.

Я понимал, что лечу в пропасть. Я понимал, что подменяю понятия. Мозг, измученный стрессом, отсутствием жены и странной химией этого дома, начал накладывать образ Лизы — той, молодой, идеальной Лизы из прошлого — на Ксюшу. Это была шизофрения. Но это было так удобно. Так сладко. Я перестал ездить в больницу каждый день. Стал звонить реже.

— Паш, ты приедешь? — спрашивала Лиза слабым голосом. — Лиз, завал на работе. Ксюша вон суп сварила, я устал, как собака… Завтра. Честно.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. А потом голос Лизы, показавшийся мне каким-то… ядовитым, что ли:

— Суп сварила... Хозяюшка какая. Смотри, не подавись её заботой.

— Лиз, ну не начинай, — поморщился я. — Девчонка старается, помогает по хозяйству, пока тебя нет. Мне что, голодным сидеть?

— Она не помогает, Паша! — почти прошипела Лиза, и я представил, как она сжимает в кулаке больничную простыню. — Она радуется! Ей выгодно, что я здесь, что я гнию в этой палате под капельницами. Она меня сплавила и теперь играет в «счастливую семью» с тобой. Паш, очнись! Она занимает моё место. Сантиметр за сантиметром. Выживает меня из собственного дома, пока я тут… и ничего сделать не могу. Она же специально всё делает так, чтобы ты ко мне не ездил!

— Ты бредишь, Лиза. Всё, мне пора.

— Ладно… — выдохнула она, понимая, что я снова не слышу. — И гудки.

Я клал телефон и встречался взглядом с Ксюшей.

— Она опять ныла? — сочувственно спрашивала девочка.

— Ей тяжело, — оправдывался я.

— Тебе тяжелее, — твердо говорила она. — Ты один всё тащишь. Иди ко мне, я тебе массаж плеч сделаю. У тебя мышцы каменные. И я шел. И она делала. И её руки были сильными, властными и удивительно жесткими для ребенка.

Глава 8

Утро субботы — это обычно святое время. Время, когда можно выключить телефон, зарыться лицом в подушку и делать вид, что внешнего мира не существует. Но в то утро внешний мир не просто постучался. Он залез ко мне в постель.

Проснулся я не от будильника и не от звонка в дверь. Меня разбудило ощущение тепла и тяжести. Словно к боку приложили грелку. Большую, живую грелку. Я с трудом разлепил глаза. В комнате было светло — шторы я с вечера не задернул. Первое, что я увидел — макушку. Русые волосы, разметавшиеся по моей подушке. Потом до сознания дошло ощущение: рука, лежащая у меня на груди. И нога. Голая, теплая нога, закинутая на мои ноги по-хозяйски, как это делают жены после десяти лет брака.

Меня обдало жаром. Ксюша. Она спала, уткнувшись носом мне в плечо. Её дыхание щекотало шею. Мерное, спокойное сопение абсолютно счастливого человека. И — черт бы её побрал! — на ней снова была эта розовая шелковая тряпка. Бретелька, разумеется, сползла, обнажая острое, детское плечо и ключицу.

Я дернулся, как от удара током. — Ксюша! Я растолкал её, довольно грубо сбросив с себя её руку. Она открыла глаза. Медленно. По-кошачьи. В них не было ни испуга, ни стыда. Только сонная, тягучая поволока.

— Ой, Паш… — промурлыкала она, сладко потягиваясь. Без «дяди». Просто Паш. Как будто мы ровесники. Как будто мы пара. — Ты чего так рано? Я не хотела тебя будить, ты так сладко спал…

Меня трясло. От злости, от страха и от того, насколько неправильной, насколько противоестественной была эта близость. Я вскочил с кровати, путаясь в одеяле.

— Ты что здесь делаешь?! — рявкнул я. — Ты совсем берега попутала? Ксения, ты понимаешь, что это… это за гранью?! Какого черта ты ко мне в кровать полезла?

Она села, поджав ноги. Поправила волосы. И посмотрела на меня своими огромными, невинными глазами, в которых плескалось искреннее недоумение.

— Паш, ну ты чего кричишь? — голос у неё дрогнул. — Мне кошмар приснился. Опять мама. Опять огонь. Я проснулась, меня трясет, сердце колотится… Я к тебе пришла, а ты спишь. Я не стала будить, просто легла рядом. Чтобы не страшно было. Я же только с краешку…

— С краешку?! — я тыкал пальцем в смятую постель. — Ты на мне спала! Ты меня обнимала!

— Ну… — она опустила ресницы. — Во сне, наверное. Я же не контролирую себя, когда сплю. Я просто искала защиту. Ты же мне как папа… Или ты думаешь, что я… Она осеклась. Подняла на меня взгляд, полный ужаса. — Паш, ты что… Ты подумал что-то плохое? Фу! Как ты мог?! Я же маленькая!

Этот прием был запрещен Женевской конвенцией, но она использовала его мастерски. Перевернула доску. Теперь не она — нарушительница границ, а я — старый извращенец, который видит пошлость в невинном поиске отцовской защиты.

— А вид?! — не унимался я, чувствуя, что теряю инициативу. — Почему ты опять в этой ночнушке? Я же просил!

— Так жарко же, — она пожала плечами, и шелк снова скользнул по коже. — Батареи жарят, дышать нечем. А эта ткань холодит. Мне в ней удобно. И всё.

Она встала. Подошла ко мне. Близко. Я отступил.

— Паш, — сказала она тихо. — У тебя просто нервы. Ты устал. Извини, если я тебя смутила. Я больше не буду. Честно. Она улыбнулась — кротко, виновато — и выскользнула из комнаты. А я остался стоять посреди спальни, чувствуя себя полным идиотом. И, что самое паршивое, — виноватым идиотом. Мы это замяли. За завтраком она вела себя как ни в чем не бывало, щебетала про школу, про Боцмана, а я прятал глаза в чашку с кофе.

Днем я поехал в больницу. Лучше бы я остался дома и перебирал двигатель на морозе. Атмосфера в палате была такая, что молоко бы скисло за секунду. Лиза сидела на кровати, скрестив руки на груди. Она не поздоровалась. Она даже не посмотрела на пакет с передачкой. Она смотрела на меня. В упор. Сканировала.

И, видимо, её беременная интуиция работала лучше любого детектора лжи. Она что-то учуяла. Может, запах Ксюшиных духов, который въелся мне в кожу. Может, мою нервозность. А может, просто женское чутье, которое никогда не ошибается, когда дело касается соперницы.

— У вас было? — спросила она. Громко. Четко. На всю шестиместную палату. Соседки — разномастные тетки в халатах — мгновенно затихли, навострив уши. Телевизор в углу стал никому не интересен.

— Что? — я опешил. — Лиз, ты о чем?

— Не прикидывайся, — её губы тряслись. — Ты спал с ней? Признавайся! Я вижу! У тебя на лбу написано! Ты с ней спал?!

Меня как кипятком ошпарило. — Ты в своем уме?! — зашипел я, оглядываясь на соседок. — Заткнись! Что ты несешь при людях?

— А мне плевать на людей! — заорала Лиза, и слезы брызнули из её глаз. — Мне плевать! Я здесь лежу, сохраняю твоего ребенка, а ты там… с этой… с этой малолетней дрянью кувыркаешься?!

— Лиза!!! — я схватил её за плечи, встряхнул. — Прекрати истерику! Как у тебя вообще язык повернулся? Она ребенок! Ей двенадцать лет! Она мне как дочь! Ты слышишь меня? Как дочь! Тьфу, гадость какая!

Я пошел в атаку. Это была единственная защита. Я орал на неё, обвинял в безумии, в паранойе, в том, что она оскорбляет меня такими подозрениями. Я был убедителен. Я был оскорблен в лучших чувствах. Но где-то глубоко внутри, под слоем праведного гнева, шевелился червячок. Я не спал с ней. Физически — нет. Но сегодня утром… это было слишком близко. И Лиза это чувствовала.

Лиза рыдала. Горько, безутешно.

— Я не верю… — всхлипывала она. — Паша, почему ты стал таким чужим? Почему ты редко приезжаешь? Почему у тебя голос по телефону… стеклянный? Она тебя забрала. Я знаю. Я чувствую. Я гладил её по спине, шептал какие-то успокаивающие глупости, клялся здоровьем будущего сына, что между мной и Ксюшей ничего нет и быть не может. Она успокоилась только через час. Я вышел из больницы, вытирая пот со лба. Меня трясло. Я сел в машину, закурил (хотя бросил, да) и ударил кулаком по рулю.

— Всё, — сказал я своему отражению в зеркале. — Хватит. Сегодня же. Жесткий разговор. Расставить границы. Замки на двери. Никаких ночных посиделок. Никаких ночнушек. Я ехал домой, полный решимости навести порядок. Я не знал, что наводить порядок уже поздно. Хаос уже поселился в моем доме, и у него были ключи от всех дверей.

Решимость — товар скоропортящийся. Пока я ехал домой, я был генералом, готовым отдать приказ о передислокации войск. Я формулировал жесткие фразы, репетировал интонации, строил железобетонные границы. «Ксения, это моя спальня. Вход воспрещен. Спать — у себя. Точка».

Но генералы проигрывают войны не на поле боя, а в тылу. Дома меня встретил не «хитрый враг», а запах горелой плоти и тихий, сдавленный плач. Ксюша сидела на кухне, баюкая правую руку. На полу — лужа, осколки тарелки и недочищенная картошка.

— Паш… — она подняла на меня глаза, полные слез. — Я суп хотела… А кастрюля тяжелая… И крышка соскочила… Кисть была пунцовой. Кожа пошла волдырями.

Вся моя решимость испарилась, как эфир. Следующие два часа я работал медбратом. Пантенол, стерильные бинты, обезболивающее. Я дул на обожженную кожу, я гладил её по голове, пока она скулила от боли.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — бормотал я дежурные глупости, заматывая её тонкое запястье.

— Спасибо, Паш… Ты такой добрый. Мама бы меня убила за разбитую тарелку. А ты лечишь.

Какой, к черту, жесткий разговор? Как можно выставлять границы человеку, у которого температура от болевого шока и рука похожа на вареную креветку? Мы поужинали пельменями (суп так и не состоялся). Ксюша ела левой рукой, морщилась, но пыталась улыбаться. Героизм, достойный лучшего применения.

Вечер прошел в тишине. Я сидел в гостиной, тупил в телевизор, но мысли были далеки от сюжета боевика. Я думал, что пронесло. Что сегодня она, измученная болью, просто вырубится у себя. Наивный. В одиннадцать дверь скрипнула.

Она вошла. Рука на перевязи (я сам сделал, из косынки). Вид бледный, несчастный. — Паш… Я набрал в грудь воздуха. Сейчас. Самое время. Сказать мягко, но твердо: «Иди к себе».

— Ксюша, нам надо поговорить о… — начал я.

И тут плотину прорвало. Она не стала спорить. Она просто рухнула на стул рядом с моей кроватью и зарыдала. Не картинно, как тогда перед Лизой, а страшно — с подвываниями, захлебываясь воздухом.

— Я не могу там одна! — кричала она шепотом. — Там темно! Там стены давят! Ты не понимаешь! Мама меня в подвал запирала! За четверки! За то, что я чашку не так помыла! Сутками держала! Без света, без еды! Я в туалет под себя ходила, потому что боялась постучать! Она тряслась, размазывая слезы здоровой рукой. — Она била меня проводом от кипятильника! Она говорила, что я ничтожество, что я никому не нужна! Что меня никто никогда не полюбит! Паша, мне страшно! Я закрываю глаза и вижу её! Она стоит в углу и смеется! Она горит и смеется!

Я слушал этот поток ужаса и чувствовал, как мороз идет по коже. Абьюз. Страшное, модное слово, за которым скрывается ад детской души. Я смотрел на неё — маленькую, покалеченную (и матерью, и кипятком), трясущуюся — и чувствовал себя последней скотиной. Я тут про какие-то границы думаю, про мораль, а у ребенка ПТСР цветёт махровым цветом.

— Иди сюда, — сдался я.

Она нырнула ко мне под одеяло, как зверек в нору. На этот раз на ней была обычная фланелевая пижама. С какими-то мишками или пингвинами. Глухая, застегнутая под горло. «Ну вот, — подумал я с облегчением. — Никакого шелка. Всё прилично. Просто пожалеть ребенка». Этим я себя и усыпил. Своей собственной, карманной ложью.

Ночь была адом. Ксюша не спала. Вернее, спала, но так, что лучше бы бодрствовала. Она металась. Она скулила во сне, дергала ногами, вскидывала здоровую руку, словно защищаясь от ударов.

— Не надо! Мамочка, не надо! Я всё выучу! Её колотило крупной дрожью. Мне приходилось её держать. Я прижимал её к себе, фиксируя руки, гладил по спине, шептал: «Тише, тише, я здесь, никто тебя не тронет». Она затихала на пять минут, прижавшись ко мне всем телом, уткнувшись мокрым лицом мне в грудь. Её сердце колотилось о мои ребра как пойманная птица. Потом всё начиналось снова.

Это не было похоже на соблазнение. Это было похоже на экзорцизм. Но тактильность — вещь коварная. Я держал в объятиях живого человека. Теплого, пахнущего потом и страхом. Я чувствовал, как дрожит её тело через тонкую фланель. И мои руки, которые должны были просто успокаивать, иногда прижимали её к себе чуть крепче, чем нужно. Я гнал мысли о том, как это выглядит со стороны. Я ненавидел себя за эту слабость. Но я не отстранялся.

К утру я был похож на зомби. В глазах — песок, голова — чугунный котел, в котором варится каша из вины и недосыпа. Я лежал, глядя в белый потолок, и слушал тишину. Ксюша проснулась первой. Она села, потянулась, поморщившись от боли в обожженной руке. Посмотрела на меня.

— Доброе утро, Паш! Глаза ясные, чистые. Никаких следов ночных кошмаров. Свежая, как майская роза. Вампир, напившийся чужой энергии.

— Ты как? — прохрипел я.

— Супер! — она чмокнула меня в нос. — Я так хорошо спала! Ты такой теплый. Как большая печка. Спасибо тебе. Ты меня спас от монстров.

Она спрыгнула с кровати. — Я завтрак сделаю. Тебе омлет или кашу? А, ладно, сделаю омлет с ветчиной, ты же любишь. И кофе сварю. Лежи пока. Она убежала на кухню, напевая что-то веселое.

А я остался лежать. Одеяло еще хранило её тепло. Совесть грызла меня неимоверно. Я чувствовал себя предателем. Я предал Лизу, которая лежала в больнице. Я предал свои принципы. Я предал самого себя. Но хуже всего было то, что где-то очень глубоко, в самом темном углу души, я понимал: я хочу, чтобы наступила следующая ночь. И чтобы монстры снова пришли. Потому что тогда мне снова придется её спасать. И обнимать. Я закрыл глаза рукой. «Господи, — подумал я. — Сделай так, чтобы Лиза вернулась поскорее. Иначе я просто сойду с ума».

Лизу выписали через три дня. Врачи, видимо, решили, что угроза миновала, или просто устали от её постоянных требований и нытья. «Тонус в норме, сердцебиение плода ритмичное, идите домой, мамочка, и лежите пластом». Я выдохнул. Потому что еще пару таких ночей — и я бы просто сдался.

Ксюша действовала как опытный рейдер. Она не штурмовала крепость, она просто заходила в открытые ворота и меняла замки. Она больше не просилась ко мне. Не плакала, не рассказывала про маму-садистку. Она просто приходила. В одиннадцать ночи дверь открывалась, и она ныряла ко мне под одеяло. Молча. По-хозяйски. Как кошка, которая точно знает, что это её место, а двуногий тут просто для тепла. Я не возражал. Я лежал, чувствуя тяжелое, живое тепло рядом, слушал её дыхание и ненавидел себя. Но это была какая-то вялая, беззубая ненависть. Как у алкоголика, который смотрит на запотевшую бутылку, понимает, что сдохнет, но всё равно тянет руку. Она сделала меня. Как мальчишку. Без единого выстрела.

Но стоило Лизе переступить порог, как декорации сменились мгновенно. Ксюша снова стала мышью. Серой, незаметной, с тугим хвостиком на затылке. Никакого макияжа. Никакого «Кензо». Серьги исчезли, платье сменилось на бесформенную домашнюю тунику.

— Тетя Лиза! — кинулась она в прихожей. — С возвращением! Мы так скучали! Лиза даже не остановилась. Она прошла мимо, окинув девочку взглядом, от которого у меня мороз прошел по коже. Это был взгляд рентгена. Она искала следы. Чужие запахи, смятые простыни, виноватые глаза.

Вечером, за ужином (который приготовил я, от греха подальше), Лиза отложила вилку.

— Завтра идем в поликлинику. К гинекологу.

Ксюша замерла с куском хлеба в руке.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Затем, — Лиза смотрела не на неё, а в стену, где висел календарь с котятами. — Девочкам надо проверяться. Регулярно. У тебя месячные когда начались?

— Ну… пару месяцев назад.

— Вот. Цикл надо проверить. Воспаления, инфекции. Мало ли.

— У меня нет никаких инфекций, — прошептала Ксюша, заливаясь краской. — Я здорова.

— Врач скажет, — отрезала Лиза.

Я сидел, уткнувшись в тарелку. Я прекрасно понимал, что это за «проверка». Это была инвентаризация. Лиза хотела получить справку с печатью. Гарантийный талон, что упаковка не вскрыта. Что её муж — не педофил, а её племянница — не малолетняя блудница. Это было унизительно. Для всех нас. Но я промолчал. Потому что, если честно, мне самому хотелось увидеть эту справку. Чтобы выдохнуть. Что бы меня наконец перестали подозревать в том, о чем мне даже думать было противно.

На следующий день они ушли с утра. Вернулись к обеду. Лиза сияла. Она вошла в квартиру так, будто выиграла в лотерею миллион долларов. Щеки розовые, глаза блестят. С плеч свалилась не гора — Эверест.

— Всё хорошо! — объявила она с порога, снимая сапоги. — Врач сказала — идеально. Здорова как космонавт. Она даже попыталась приобнять Ксюшу, но та увернулась.

На Ксюше лица не было. Она была серой. Губы искусаны в кровь. В глазах — такая смесь стыда и ненависти, что мне стало страшно. Она чувствовала себя вещью, которую принесли оценщику, повертели, заглянули во все отверстия и вернули владельцу с биркой «Без дефектов».

— Я к себе, — бросила она глухо и ушла в свою комнату. Щелкнул замок.

Лиза была счастлива. Её отпустило. Токсикоз, конечно, мучил (она бегала к белому другу каждые два часа), но настроение было приподнятым. Она включила режим «гнездование».

— Паш, смотри! — она тыкала мне планшет. — Я кроватку нашла! Итальянская, массив бука, маятниковый механизм! И бортики мягкие, с зайцами! Заказываем?

— Заказываем, — кивал я. — Хоть с зайцами, хоть с драконами. Лиза щебетала, планировала, где поставить комод, какие шторы повесить. Она жила будущим. В этом будущем был сын Саша, любящий муж и идеальный быт.

Ксюши в этом будущем не было. Вернее, она была, но где-то на периферии, как старый торшер, который жалко выкинуть, но он не вписывается в интерьер. Девочка замкнулась. Она выходила только поесть. Ела быстро, молча, глядя в тарелку. На мои попытки заговорить отвечала односложно: «Да», «Нет», «Нормально». Никаких больше ночных визитов (хотя при Лизе это в принципе было невозможно). Никаких «Паш, мне страшно». Она стала идеальной невидимкой.

Но я видел. Я видел, как она смотрит на Лизин округляющийся живот. Так смотрят не на будущего братика. Так смотрят на опухоль, которую надо вырезать. И я видел, как она смотрит на меня. В её взгляде больше не было обожания. Там был холодный, оценивающий расчет. Она поняла, что я предал её. Я позволил Лизе унизить её этим осмотром. Я не защитил. Я снова стал просто «дядей Пашей». Ресурсом. Функцией. И это было, пожалуй, самое страшное. Потому что я уже привык быть для неё кем-то большим. Тишина в доме сгущалась. Мы ждали бури, но пришел штиль. Мертвый штиль перед цунами.

Обида — штука тяжелая, но непрактичная. Как чемодан без ручки: нести неудобно, а выкинуть жалко. Ксюша, впрочем, свой чемодан дотащила до двери своей комнаты, там посидела с ним несколько часов, а потом, судя по всему, аккуратно спрятала в шкаф. До лучших времен.

Она вышла к ужину с лицом мученицы, готовой к канонизации. Но уже к утру сменила тактику. Если лобовая атака захлебнулась, а диверсионная группа (в моем лице) оказалась ненадежной, умный полководец переходит к тактике «троянского коня». Или, в нашем случае, «троянской дочери».

Она стала идеальной. Но не так, как раньше — напоказ, с вызовом. Нет. Она стала услужливой тенью. Маска скромности приросла к лицу намертво. Волосы — в хвостик. Одежда — мешковатая, скрывающая фигуру. Больше никакого «Кензо». Никаких сережек. Она всем своим видом транслировала: «Смотри, тетя Лиза, я безопасна. Я беспола. Я просто функция».

И Лиза купилась. Справка от гинеколога подействовала на неё как транквилизатор. Она выдохнула. Её мозг, затуманенный прогестероном и страхами, ухватился за эту бумажку как за спасательный круг.

— Видишь, Паш? — шептала она мне ночью. — Я зря себя накручивала. Она просто ребенок. Глупый, травмированный ребенок. А я… я вела себя как монстр. Таскала её по врачам, унижала. Надо загладить вину.

Она помолчала, виновато водя пальцем по моей груди.

— Блин, сама не понимаю, как я вообще так о ребенке могла подумать. Стыдно-то как... И о тебе, Паш... ты уж прости меня, пожалуйста. За истерики, за подозрения эти грязные. Ну сам понимаешь — стресс, гормоны эти чертовы. Я же так ребенка хотела, а тут… чуть выкидыш не случился, да еще врачи пугают... вот крыша и едет. Да и это долбаное дежавю постоянно, что я Машку в ней вижу. Смотрю на Ксюху, а мерещится сестра. Те же повадки, тот же взгляд... Вот меня и переклинило, что она тоже хочет у меня всё отнять, как тогда. Но я больше не буду. Честно. Обещаю.

И началась эра Великой Дружбы. Это было даже страшнее, чем война. Ксюша увивалась вокруг Лизы, как плющ вокруг старого дуба.

— Тетечка Лиза, тебе подушечку поправить? — Тетечка Лиза, я там в интернете прочитала, что беременным надо ноги на возвышение класть, давай пуфик принесу. Ко мне она охладела. Демонстративно. Если я заходил на кухню, когда они там ворковали, Ксюша тут же замолкала, опускала глаза и бочком-бочком выскальзывала в коридор.

— Я пойду уроки учить. Не буду вам мешать. Лиза смотрела на это с одобрением. «Вот, — читалось в её взгляде. — Наконец-то иерархия выстроена правильно».

Но главным фетишем стали соки. Лиза где-то вычитала (или Ксюша подсунула статью?), что для развития плода жизненно необходимы свежевыжатые соки и смузи. На кухне поселился блендер. Он рычал по утрам и вечерам, перемалывая всё, что попадалось под руку: сельдерей, яблоки, шпинат, какую-то траву.

— Витаминная бомба! — объявляла Ксюша, торжественно внося высокий стакан с мутной зеленой или бурой жижей. — Пей, тетя Лиза. Сашеньке нужно. И Лиза пила. Морщилась, но пила.

— Горько, — жаловалась она.

— Это грейпфрут, — невинно хлопала ресницами Ксюша. — Он полезный. Там фолиевая кислота. А еще шпинат. Я специально побольше положила.

Я пробовал это варево один раз. На вкус — как будто пожевал газон, политый лимонной кислотой.

— Гадость же, — сказал я.

— Ничего ты не понимаешь в здоровом питании, — отмахнулась Лиза. — Ксюша старается. Она заботится. Ксюша стояла рядом, сложив руки на животе, и улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у меня начинало сосать под ложечкой.

Три недели прошли в этом сладком, сиропном кошмаре. Лиза расслабилась окончательно. Токсикоз отступил (или она просто привыкла к тошноте от смузи?), боли ушли. Она цвела. Розовые щеки, блеск в глазах, планы, планы, планы.

— Коляску привезут в среду, — щебетала она. — А в четверг поедем выбирать обои в детскую. Ксюша обещала помочь, у неё отличный вкус.

А через два дня не стало Боцмана.

Это случилось вечером. Я завозился по работе, Лиза лежала с мигренью. Ксюша вызвалась погулять с псом. Вернулись они подозрительно быстро, минут через двадцать, хотя обычно гуляли около часа.

— Дядя Паша! — крикнула Ксюша из прихожей. Голос у неё был странный, сдавленный. — С Боцманом что-то не то…

Я выскочил в коридор. Лабрадор лежал на боку, тяжело, хрипло дыша. Из пасти текла густая, вязкая слюна. Его лапы мелко подрагивали, как будто он пытался бежать во сне, но не мог.

— Что случилось?! — я упал перед псом на колени.

— Не знаю… — Ксюша стояла, прижавшись спиной к двери. Поводок змеей вился у её ног. — Он что-то подобрал у помойки… Я кричала «Фу!», а он проглотил. А потом шёл так тяжело... еще в парке начал падать, я его почти тащила… и вот… я не знаю, что с ним! – она срывалась на визг.

Мы не успели довезти его до клиники. Не успели даже вынести из квартиры. Он умер прямо в прихожей, у меня на руках. Страшно умер, в судорогах, скуля от боли, пока его сердце не остановилось. Я, здоровый мужик, ревел как ребенок, зарывшись лицом в его густую, пахнущую псиной и смертью шерсть. Лиза плакала в дверях спальни, зажимая рот рукой.

И только когда первую волну горя отпустило, я поднял голову и увидел Ксюшу.

Она всё так же стояла у двери. Она не плакала. Она смотрела на мертвого пса с абсолютно сухим, спокойным интересом. Так смотрят на сломанную игрушку, прикидывая — можно починить или сразу на помойку? В её взгляде не было ни ужаса, ни жалости. Было что-то другое… какой-то интерес, что ли.

Меня аж передернуло от этого ледяного спокойствия.

— Ксюша… — хрипло позвал я. — Воды принеси.

Она вздрогнула, словно очнувшись от транса. Перевела взгляд на меня. И тут же, в доли секунды, её лицо исказилось гримасой страдания. Она закрыла лицо руками и громко всхлипнула.

— Боцман! Боцманчик! — запричитала она, падая рядом со мной на колени. — Прости меня! Я не уследила! Это я виновата!

Я обнял её, гладил по голове, успокаивал. — Ты не виновата, — твердил я, глядя в остекленевшие глаза собаки. — Это догхантеры. Я видел объявления на столбах. Разбрасывают отраву, уроды… Изониазид. Спасти нереально. Ты не могла ничего сделать.

Боцмана мы похоронили в лесопарке. Ксюша стояла над могилой, скорбно опустив голову. Но когда мы шли обратно к машине, я заметил, что походка у неё стала легкой, пружинистой. Словно она сбросила тяжелый груз.

Но беда, как известно, не приходит одна.

Гром грянул в марте. Март — это когда грязь под ногами замерзает по ночам, превращаясь в каток, а днем снова становится грязью. В один из вечеров (точно помню, что был вторник) я сидел в гостиной, сводил дебет с кредитом. На кухне гудел блендер — Ксюша готовила очередной «эликсир жизни». Шум отвлекал, не давал сосредоточиться. Потом — тишина. Звяканье стекла. Тихий смех. И вдруг — звук, который я не забуду никогда. Глухой удар. Как будто мешок с картошкой уронили на пол. И сразу за ним — крик. Не человеческий. Полный боли и животного ужаса.

Я влетел на кухню, ударившись плечом о косяк. Лиза лежала на полу. Скрючившись, держась руками за низ живота. Лицо у неё было цвета застиранной простыни. Губы стремительно синели.

— Паша… — прохрипела она. — Паша… больно… режет… А под ней, на светлом кафеле, быстро расплывалось пятно. Темное, густое, красное. Оно расползалось пугающе быстро, впитываясь в домашние штаны, пачкая пол.

Ксюша стояла рядом. В руке у неё был пустой стакан с остатками зеленой жижи на стенках. Она смотрела на Лизу. И в её глазах не было паники. Там было любопытство. Холодное, исследовательское любопытство энтомолога, который оторвал жуку лапку и смотрит, как тот дергается.

— Ой, — сказала она тихо, увидев меня. — Тете Лизе плохо стало. Я только сок дала, а она… упала.

Я бросился к жене. Упал на колени прямо в эту лужу.

— Скорую! — заорал я так, что связки обожгло. — Ксюша, скорую, быстро!

Девочка не шелохнулась. Она продолжала стоять и смотреть.

— Телефон в комнате, — сказала она спокойно. — Я сейчас принесу. Она вышла. Медленно. Не торопясь.

Я дрожащими руками нащупал свой мобильный в кармане. Пальцы скользили от пота и (господи!) крови.

— Держись, Лизка, держись! — шептал я, набирая 103. — Только не отключайся! Слышишь? Сашка! Думай про Сашку!

Скорая приехала быстро. Видимо, ангелы-хранители в этот день работали сверхурочно. Врачи — двое крепких мужиков в синей форме — действовали молча и жестко. Капельница, носилки, «быстрее, мужик, не мешай». Лизу выносили, укутанную в одеяло. Она была в сознании, но взгляд у неё уже плыл. Когда носилки поравнялись с дверью, она вдруг нашла меня глазами. И перевела взгляд за мое плечо. Туда, где стояла Ксюша.

— Сок… — прошептала Лиза. Еле слышно. Одними губами. — Горький… И отключилась.

Я поехал с ней. Я не мог остаться. В машине, под вой сирены, глядя на капельницу, раскачивающуюся в такт ухабам, я вспоминал это слово. «Горький». И вспоминал Ксюшины глаза. И блендер. И те «витамины», которые она так старательно мешала каждый вечер. Меня замутило. Я оставил дома ребенка. Одного. Но почему-то страшно мне было не за неё. Страшно мне было от того, что я оставил дома существо, которое, возможно, только что попыталось убить моего нерождённого сына.

Глава 9

Врачи — люди циничные. Для них чудо — это не божественное вмешательство, а удачно подобранная дозировка адреналина и вовремя запущенный дефибриллятор. Ребенка спасли. Как они это сделали, я не знал и знать не хотел. Главное — на мониторе снова пульсировала та самая белая точка, а Лиза, бледная до синевы, спала под капельницей.

В коридор вышел врач. Пожилой, уставший мужик с лицом бульдога. Он стянул маску, потер переносицу.

— Вашей жене повезло, — сказал он без предисловий. — И плоду повезло. Организм крепкий.

— Спасибо, доктор, — я готов был целовать его руки, пахнущие табаком и антисептиком.

— Вы мне вот что скажите, папаша, — он прищурился. — Жена ваша на боли жаловалась? Голова, зубы, суставы?

— Нет вроде… А что?

— В крови у неё — лошадиная доза ибупрофена. Противопоказанного, заметьте, при беременности. Тем более в таких количествах. И явно уже давно. Накопительный эффект. Это же прямой путь к кровотечению и отслойке. Она что, таблетки горстями глотала?

Меня как обухом по голове ударили. Ибупрофен. В голове моментально всплыла картинка: кухня, жужжащий блендер, Ксюша, старательно крошащая что-то в зеленую жижу. «Там витамины, дядя Паша. Фолиевая кислота». Может, не только фолиевая? Таблетку растолочь — дело пяти секунд. А в горьком грейпфрутовом соке никакой привкус не почувствуешь.

— Я… я не знаю, — пробормотал я. Язык стал ватным. — Может, голова болела. Она скрытная. Терпела, наверное.

— Ну, вы следите, — врач покачал головой. — Терпение в её положении до добра не доводит. Месяц теперь лежать будет. Минимум. Вставать только до туалета. Любая нагрузка — и потеряете парня.

Я кивнул и пошел к выходу. Я шел по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в голове. Где-то там, в подкорке, в том темном подвале, куда мы прячем самые страшные догадки, я знал… вернее подозревал: это не Лиза выпила таблетки. Лиза тряслась над этим ребенком как над хрустальной вазой, она даже парацетамол боялась принять без благословения врача. Это Ксюша. Моя милая, заботливая Ксюша, которая каждый вечер готовила «витаминные бомбы».

Но я отогнал эту мысль. Просто взял и захлопнул дверь в подвал. На амбарный замок. Потому что, если я признаю это — мне придется идти в полицию. Мне придется признать, что я привел в дом убийцу. Что я пригрел чудовище.

Я выбрал тактику страуса. Голову в песок — и гори оно всё синим пламенем. «Это ошибка, — твердил я себе, садясь в машину. — Лиза сама выпила. Забыла. Перепутала. Бывает. Мозг беременной женщины — потемки».

Ну не может ребенок, да еще и девочка, такое сделать! — яростно убеждал я себя, сжимая руль до хруста пальцев. — Это же бред сумасшедшего. Это противоестественно. Это против природы. Двенадцатилетние девочки играют в куклы и снимают ТикТоки, а не травят людей. При любых её странностях, при всем её сложном, колючем характере, она всего лишь ребенок. Я врал себе так вдохновенно, что почти поверил. Лизе я решил ничего не говорить. Зачем волновать? Ей нужен покой.

Дома было тихо. Ксюша встретила меня в прихожей. Она стояла под лампой, руки сцеплены в замок, лицо скорбное, как у плакальщицы на похоронах.

— Ну как? — спросила она. Голос дрожал.

— Спасли, — выдохнул я, разуваясь. — Всё обошлось. Живой.

Она замерла. На долю секунды маска треснула. Я увидел это. Я снова это увидел, черт возьми. Её глаза сузились. В них полыхнула такая лютая, черная ненависть, что воздух вокруг, казалось, затрещал. Губы скривились в гримасе разочарования. «Чтоб ты сдохла, тварь», — читалось в этом взгляде яснее, чем в любом письме с угрозами. Но через мгновение она всплеснула руками.

— Слава богу! — воскликнула она, и в голосе зазвенели слезы облегчения (или актерского мастерства?). — Ура! Господи, какое счастье! Я так молилась, дядя Паша! Я так боялась!

Она бросилась ко мне, попыталась обнять. Я не отстранился, но и не обнял в ответ. Я стоял деревянный, чувствуя, как внутри шевелится холодный страх.

— Я устал, Ксюш, — сказал я, отцепляя её руки. — Я пойду полежу.

— Конечно, конечно! — она засуетилась. — Чай будешь? Или поесть? Я суп сварила… При упоминании супа меня замутило.

— Нет, Ксюш, спасибо. Ничего не надо.

Я ушел в спальню и закрыл дверь. Я ждал вечера. Странно, да? Я подозревал её в попытке убийства моего сына. Я видел ненависть в её глазах. Но при этом… При этом я, как наркоман, ждал дозы. Я скучал по той Ксюше. По ласковой, теплой, понимающей. По той, которая приходила ко мне ночью в пижаме и слушала мои бредни. По той, которая гладила меня по голове и говорила, что я лучший.

Последние недели она была отстраненной. Холодной. «Друг Лизы». Я надеялся, что теперь, когда Лиза снова в больнице, когда мы снова одни, всё вернется. Я принял душ. Лег в постель. Не выключил ночник. Часы показывали десять. Десять тридцать. Тишина. Одиннадцать. Обычно в это время скрипела дверь. Шлепали босые ноги. Шелестело одеяло.

Одиннадцать пятнадцать. Я лежал, глядя на закрытую дверь, и гипнотизировал ручку. «Ну давай, — думал я. — Повернись. Приди. Скажи, что тебе страшно. Скажи, что тебе приснилась мама. Я поверю. Я во всё поверю, только приди». Мне было физически плохо без её присутствия. Постель казалась ледяной, квартира — пустой и враждебной. Я привык к этому суррогату тепла. Я подсел на него.

Полночь. Никого. Я слышал, как она ходит по своей комнате. Слышал музыку — тихую, какую-то заунывную. Она не пришла. Она наказывала меня. Или просто больше не нуждалась во мне? План «А» (устранение соперницы) провалился. План «Б» (приручение опекуна) был поставлен на паузу.

Я выключил свет и отвернулся к стене. Одиночество навалилось на меня бетонной плитой. Я лежал в темноте, взрослый тридцатипятилетний мужик, и чувствовал, как щиплет глаза. Не от жалости к Лизе. Не от страха за сына. А от того, что маленькая дрянь за стеной отвергла меня. И от этого было больно так, словно мне вырезали кусок сердца без наркоза.

Утром я проснулся от запаха ванили. Ксюша стояла у плиты, переворачивая сырники. Лопатка в её руке двигалась с хирургической точностью. На ней был фартук с какими-то нелепыми гусями — тот самый, который Лиза купила сто лет назад и ни разу не надела. На Ксюше он смотрелся органично. Как и всё в этом доме, что она успела присвоить.

Завтрак она подала на стол, но к кровати не понесла. Это была демонстрация. Граница. «Смотри, Паша, я соблюдаю дистанцию. Я — просто девочка, которая готовит еду». Мы ели в тишине. Только вилки звякали о фаянс. Этот звук — дзынь, дзынь — бил по нервам, как молоточек невропатолога. Я смотрел на неё. Аккуратный хвостик, опущенные ресницы, школьная блузка, застегнутая на все пуговицы. Монашка. Отличница. Но я всё ещё помнил, как она дышала мне в шею раньше. И от этого диссонанса меня ломало, как наркомана без дозы.

— Ксюш… — я отложил вилку. Сырник встал поперек горла. Она подняла глаза. Спокойные, прозрачные.

— Что, дядя Паш? Не вкусно? Сахара мало?

— Вкусно. Ксюш, что случилось?

— В смысле? — она удивленно приподняла бровь. Идеально сыгранное недоумение.

— Ты… — я замялся, чувствуя себя полным кретином. — Ты вчера не пришла. И вообще… ведешь себя так… Ты на меня обиделась? За что-то?

Она замерла. Отложила вилку. Аккуратно вытерла уголки губ салфеткой.

— Обиделась? — переспросила она тихо. — Что ты, дядя Паша. Как я могу на тебя обижаться? Ты же меня спас. Ты же мой опекун. В этом слове — «опекун» — прозвучало столько яда, что можно было отравить полк солдат. — Просто… — она вздохнула, глядя в окно. — Я подумала, что ты устал. Тебе надо отдохнуть. От меня. От моих проблем. Тетя Лиза ведь права была.

— В чем?

— Ну… когда к гинекологу меня тащила. Она же ясно дала понять: я тут лишняя. Грязная. Опасная. А ты… — она перевела взгляд на меня.

И вот тут меня прошибло. В её глазах не было обиды. Там была ледяная, злая укоризна. «Ты сдал меня, — говорил этот взгляд. — Ты стоял и смотрел, как она меня унижает. Ты, мой герой, мой защитник. Ты просто стоял и кивал. Ты трус, Паша».

— Ксюш, — забормотал я, чувствуя, как краска заливает шею. Мне тридцать пять лет, я мужик, я бизнесмен, но сейчас я оправдывался перед шестиклассницей, как нашкодивший пацан. — Ты пойми… Лиза была на взводе. Ей нужны были гарантии. Я не мог спорить, ей нельзя волноваться… Это было для мира в семье. Для всех нас.

— Для мира, — эхом повторила она. — Конечно. Мир любой ценой. Даже если цена — это я. Она смотрела на меня, не мигая. И в глубине её зрачков разгоралось торжество. Она видела, как я корчусь. Она видела, что я у неё на крючке.

— Прости меня, — выдохнул я. Господи, какой позор. Я просил прощения у ребенка за то, что повел себя как ответственный взрослый. Мир перевернулся.

Ксюша помолчала. Она держала паузу мастерски, как народная артистка. Потом опустила голову, покрутила в пальцах салфетку.

— Я просто не понимаю вас, взрослых, — сказала она еле слышно. — То вы говорите, что любите, то тащите к врачам проверять, не шлюха ли я. То обнимаете ночью, то делаете вид, что мы чужие. Я запуталась, Паш. Она подняла на меня влажные глаза. — Если ты хочешь, чтобы было, как раньше… — она запнулась, щеки её слегка порозовели. — Если тебе это правда нужно… Ты только скажи. Я же всё сделаю. Я же для тебя…

Это была ловушка. Примитивная, грубая, как яма с кольями, прикрытая лапником. Я видел эти колья. Я знал, что там, на дне. Я понимал, что она мной манипулирует. Что она крутит мной, как хочет. Но в ушах зазвучала та самая мелодия. Мелодия Гамельнского крысолова. Тонкая, сладкая дудочка, отключающая волю, инстинкт самосохранения и совесть. Я был крысой. Жирной, старой, глупой крысой, которая слышит зов и не может остановиться. Передо мной сидел дьявол в белой блузке. Но этот дьявол предлагал мне рай. Здесь и сейчас.

Я должен был встать. Ударить кулаком по столу. Сказать: «Нет! Хватит! Марш в школу, и чтобы я тебя не видел до вечера!». Я должен был вспомнить Лизу, лежащую под капельницей. Но я посмотрел на её губы. На тонкую шею. На ямочку у ключицы. И мой рот открылся сам собой. Без участия мозга.

— Да, — хрипло сказал я. — Я хочу. Я хочу, чтобы было как раньше.

Ксюша улыбнулась. Это была не улыбка девочки. Это была улыбка хищника, который сомкнул челюсти на горле жертвы.

— Хорошо, — просто сказала она. — Значит будет как раньше. Она встала, собрала тарелки и понесла их в раковину. А я остался сидеть, глядя на пустую скатерть. Я чувствовал себя так, словно только что продал душу, причем по дешевке, по акции. И самое страшное — я был рад этой сделке.

В больницу меня не пустили.

— К ней пока нельзя, — буркнула медсестра в приемном покое. — Полный покой. Неделю никого не пустим. Передачи — в пакет, подписать фамилию. Звонить можно, но не надоедайте, ей лежать надо, а не языком чесать.

Я вышел на крыльцо и закурил. Сырой воздух пах мокрым асфальтом и выхлопными газами, но мне он показался сладким. Неделю. Целую неделю мне не нужно врать, глядя в глаза жене. Не нужно дергаться от каждого звонка. Не нужно играть роль. Совесть, конечно, попыталась вякнуть что-то про «бросил жену в беде», но я заткнул её сигаретным дымом. Лиза под присмотром врачей, ей там лучше. А мне лучше здесь.

Домой я вернулся к обеду. Ксюша пришла раньше. Я услышал музыку ещё в подъезде. Что-то модное, ритмичное, молодежное. Дверь открылась, и на меня налетел вихрь.

— Пашка! — она повисла у меня на шее, едва я переступил порог. Рюкзак валялся в углу, как сбитый вражеский самолет. — Ты приехал! Ура! А у нас русичка заболела, представляешь? Последний урок отменили!

Она чмокнула меня в щеку — звонко, по-хозяйски — и отстранилась, сияя как золотая монета.

— Я переодеваться! Пять минут! Не скучай! Она убежала в свою комнату, напевая. В квартире пахло не лекарствами и тревогой, а жизнью. Яркой, наглой, бьющей ключом (тем, который по голове) жизнью.

Она вышла через двадцать минут. И это была уже не школьница. Джинсы в обтяжку, свитер с открытым плечом, легкий макияж, делающий глаза бездонными. И запах. Тот самый, сладковато-свежий, который теперь ассоциировался у меня не с Лизой, а исключительно с Ксюхой.

— Ну что? — она подмигнула. — Идем гулять? Погода — шепчет.

Мы пошли в парк. Она взяла меня под руку. Не как дочь отца — за локоть, семеня рядом. Нет. Она переплела свои пальцы с моими, прижалась бедром. Мы шли в ногу, как пара, которая вместе уже вечность. Прохожие косились. Взрослый мужик и девочка-подросток, висящая на нем. Раньше я бы сгорел со стыда. Я бы выдернул руку. Сейчас мне было всё равно. Я чувствовал себя нужным. Да, она молодая. Да, она красивая. И она — со мной. Она смотрит на меня так, будто я центр вселенной. А вы идите мимо со своими ипотеками и скучными женами.

Потом был торговый центр. Храм потребления, где под искусственным светом продаются мечты. Ксюша потащила меня в парфюмерный.

— Хочу новые, — капризно надула губы она, вертя в руках флакончик за восемь тысяч. — Те, Лизины, уже надоели. Хочу свои, личные.

— Бери, — я махнул рукой. Я платил картой, глядя, как она брызгает духи на запястье, как вдыхает аромат, прикрыв глаза.

— Нравится? — она поднесла запястье к моему носу.

— Нравится.

— Теперь я буду пахнуть так. Запомни этот запах, Паш. Это запах свободы.

Мы ели мороженое, сидя на фудкорте. Мы пошли в кино на какую-то глупую комедию. Мы сидели в темноте зала, на "местах для поцелуев", и она положила голову мне на плечо, а её рука лежала на моем колене. Я чувствовал тепло её ладони сквозь джинсы. Я замер, боясь пошевелиться. Это было неправильно, но я не мог её оттолкнуть. Я забыл про Лизу. Честно. За эти несколько часов я ни разу не вспомнил про женщину, которая лежала под капельницей, спасая нашего ребенка. Она стала чем-то далеким, нереальным, как персонаж из черно-белого кино. Реальностью была Ксюша. Теплая, смеющаяся, живая.

Домой вернулись поздно вечером. Ксюша порхала по кухне.

— Я стейки сделаю! С кровью, как ты любишь! И салат! Она готовила, болтала, смеялась. Я сидел за столом, крутил в руках бокал с вином (себе налил, ей — сок) и смотрел на неё. И вдруг меня пронзила мысль. Острая, холодная, как игла. «Кто ты?» Ей двенадцать. Двенадцать, черт возьми. Она убрала конкурентку. Жестко, цинично, ибупрофеном (я подозревал это. Ну, как минимум). Она заняла её место. Она ведет себя как взрослая женщина, опытная хищница. В кого она превратится в двадцать? Это же монстр. Макиавелли в юбке. Чудовище, которое пойдет по головам, сметая всё на своем пути. Мне стало страшно. По-настоящему. Я представил, как через пару лет она так же легко перешагнет через меня, если я стану ей не нужен.

— Паш? — она обернулась, держа в руках тарелку с дымящимся мясом. — Ты чего завис? О чем думаешь? В её глазах светилась такая неподдельная забота, такая нежность… Я моргнул. Отогнал наваждение. Затолкал страх обратно в подвал, к догадке про таблетки.

— Ни о чем, — улыбнулся я. — Думаю, как мне повезло.

— Тебе очень повезло, — серьезно кивнула она. — Ешь. Остынет.

Вечер плавно перетек в ночь. Мы лежали у меня в спальне. Свет выключен, только уличный фонарь рисует полосы на потолке. Ксюша лежала рядом. На этот раз никакой ночнушки Лизы. На ней были короткие шорты и футболка. Я чувствовал тепло её тела через тонкую ткань. Моя рука лежала у неё на спине, успокаивающе поглаживая.

Мы говорили. Сначала о пустяках, потом разговор ушел в какие-то дебри.

— Паш, а правда, что если упасть в черную дыру, то время остановится? — спросила она вдруг, накручивая уголок пододеяльника на палец. Голос был тоненький, звенящий любопытством. — Я в «Интерстелларе» видела.

— Ну, физики говорят, что да, — улыбнулся я в темноту. — Для того, кто падает, время растягивается в бесконечность.

— Прикольно, — хихикнула она, совсем как ребенок. — Хотела бы я так. Зависнуть где-нибудь, где нет школы и домашки. И просто висеть вечность.

Она помолчала минуту, глядя на пляшущие тени. А потом вдруг произнесла совершенно другим тоном. Спокойным, ровным, лишенным всяких эмоций:

— Хотя люди и так живут в черных дырах. Только у каждого она своя. Я даже руку убрал с её спины от неожиданности.

— Это ты к чему? — спросил я, поворачиваясь к ней.

— Ну смотри, — она рассуждала так, словно ей было не двенадцать, а тридцать, и она только что защитила диссертацию по философии. — Все бегут, суетятся. Любят, ненавидят, строят дома, рожают детей. Думают, что это важно. Что в этом есть какой-то высший смысл. А на самом деле мы просто белковые организмы на куске камня, который летит в пустоте. Мы — вспышка. Пшик. Сегодня ты есть, завтра тебя черви едят. Зачем тогда все эти сложности? Зачем притворяться, что чувства имеют значение, если это просто химия в мозгу? Эндорфины, дофамин... Просто реакции. Как в пробирке.

Я слушал её и чувствовал, как у меня брови ползут на лоб.

— Ксюш, ты... ты такие вещи говоришь, — пробормотал я. — Откуда ты это взяла?

— Книжки читала, — пожала она плечами, и в голосе снова прорезались детские нотки. — В интернете много всего написано.

— Ты слишком умная для своего возраста, — выдохнул я, снова обнимая её. — Не по годам.

«Умная, — подумал я с гордостью. — Глубокая. Не то что её сверстницы, у которых в голове только ТикТок и шмотки. Она жизнь видела, она понимает суть вещей. Просто формулирует жестко, потому что защищается».

Было три часа ночи. — Спать пора, — прошептал я, хотя глаза слипались не от сна, а от дурмана.

— Угу, — она зевнула, и вся эта пугающая философия мгновенно испарилась. Она потерлась щекой о мое плечо, как котенок. — Спокойной ночи, Паш.

Она не ушла. Она просто придвинулась еще ближе, бесцеремонно закинула ногу на меня, обняла рукой поперек груди, словно присваивая окончательно. Её дыхание выровнялось почти мгновенно. Она уснула.

А я лежал, чувствуя, как бьется её сердце рядом с моим. Я сдал крепость. Я открыл ворота, опустил мост и лично вручил ключи захватчику. И самое ужасное — я был счастлив в этом плену. Лиза была где-то там, в другом измерении. А здесь, в теплой постели, была моя маленькая, страшная, идеальная Ксюша. И я знал, что завтра я снова куплю ей всё, что она захочет. Лишь бы она улыбалась. Лишь бы не смотрела на меня так, как смотрела на Лизу, когда та корчилась от боли.

Сразу расставим точки над «ё». Грань мы не перешли. Физически — нет. Табу, вшитое в подкорку, работало исправно, как предохранитель в старом советском утюге. Я мог обнимать её, мог вдыхать её запах, мог позволять ей спать у меня на плече, но… не больше. Я даже мысли не мог допустить о том, что можно сделать что-то такое с ребёнком. Я бы скорее застрелился. Только вот измена — она ведь не в простынях живет. Она живет в голове.

Я подсел. Я стал наркоманом, которому вместо чистого героина подсовывают качественный синтетик. Ксюша давала мне то, что давно выветрилось из нашего брака, как газ из открытой бутылки шампанского. Обожание. Взгляд снизу вверх. Ощущение, что я — Бог, Царь и Воинский Начальник. Ну, как это бывает в начале отношений. Когда женщина ловит каждое твое слово? Когда она готова слушать про карбюраторы и курс биткоина часами, просто потому что это говоришь ты? Вот это я и получал. Суррогат? Безусловно. Фальшивка? Наверняка. Но когда ты голоден, ты не смотришь на состав колбасы. Ты просто жрешь.

На следующий день я позвонил Лизе. Лучше бы я просто проглотил сим-карту.

— Паша… — она плакала. Глухо, как в подушку. — Паша, скажи мне правду. Это она? Это она подсыпала?

— Лиз, ну ты опять? — я поморщился, глядя на Ксюшу, которая в этот момент поливала цветы, напевая что-то веселое. — Ну какой ибупрофен? Откуда у ребенка такие мысли? Ты сама выпила и забыла. Бывает.

— Я не пила! — сорвалась она на крик. — Ты защищаешь её! Ты всегда её защищаешь! Она тебя приворожила, что ли? Паша, очнись! Она убийца!

Я разозлился. — Хватит! — рявкнул я в трубку. — Мне надоело слушать этот бред сумасшедшего! Лечи голову, Лиза! И нажал отбой. Гудки. Короткие, злые, как удары хлыста. Я пытался перезвонить через час. Абонент недоступен. Обиделась. Заблокировала. Ушла в глухую оборону.

И вот тут меня накрыло. Совесть — странный зверь. Она может спать годами, а потом проснуться от щелчка выключателя и начать грызть печень, как тот орел у Прометея. Я посмотрел на Ксюшу. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела какой-то сериал. Довольная. Сытая. Победившая. «Что я делаю? — подумал я. — Господи, что я творю? Жена в больнице, чуть ребенка не потеряла, а я тут с малолеткой в "дочки-матери" играю».

Вечером, когда она по привычке пришла в спальню с чашкой чая и намерением поболтать «за жизнь», я встал в позу.

— Ксюша, — сказал я твердо (или мне хотелось думать, что твердо). — Иди к себе. Она замерла. Улыбка медленно сползла с лица.

— Почему?

— Потому что. Я устал. И вообще… это неправильно. Марш в свою комнату. И спать. Одна.

Она посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом. В нём не было обиды. В нём было холодное удивление, как у дрессировщика, которого вдруг тяпнул за палец ручной хомяк.

— Ладно, — сказала она ледяным тоном. Поставила чашку на тумбочку (громко, со стуком) и вышла. Дверь хлопнула.

Я думал, мне станет легче. Ни черта. Я ворочался до трех утра. Тишина за стеной давила на уши. Мне не хватало её дыхания, её тепла, её болтовни. Я чувствовал себя так, словно сам себе ампутировал здоровую руку.

А на следующий день началась «Холодная война. Эпизод второй». Ксюша включила режим «Снежная королева». Завтрак на столе, но сама ушла в школу, не попрощавшись. Днем — ни звонка, ни строчки в телеграме.

Вечером я пришел — она сидит у себя. Дверь закрыта. На кухне ужин под крышкой, но самой хозяйки нет. Я постучал.

— Ксюш, ты ужинать будешь?

— Я не голодна, — глухой голос из-за двери. — Спасибо, дядя Паша.

«Дядя Паша». Она снова выстроила стену. Кирпичик к кирпичику. Я выдержал ровно три часа. Сломался я ближе к десяти. Я вошел к ней. Она сидела за столом, делала уроки. Спина прямая, как палка.

— Ксюш… — начал я. — Ну хватит дуться. Молчание. Скрип ручки по бумаге. — Ксюша!

Она повернулась. Лицо каменное.

— Я не дуюсь. Я соблюдаю субординацию. Ты же сам хотел. Чтобы было «правильно». Вот, пожалуйста. Я делаю уроки. Потом спать. Одна. Всё как ты просил.

Меня перекосило. Это была манипуляция чистой воды. Я видел белые нитки, которыми она шила эту ситуацию. Но мне было плевать.

— Прости меня, — выдавил я. — Я был неправ. Настроение паршивое… Лиза трубку не берет… Сорвался. Она смотрела на меня еще минуту. Оценивала. Хватит ли унижения или добавить еще? Потом уголки её губ дрогнули.

— Ладно, — сказала она мягче. — Прощаю. Ты же у меня нервный.

Она встала, подошла и обняла меня.

— Только больше не гони меня, ладно? — шепнула она куда-то в пуговицу рубашки. — А то мне кажется, что я тебе не нужна.

— Нужна, — ляпнул я. И тут же прикусил язык. Но слово — не воробей. Оно уже вылетело и начало вить гнездо в её хорошенькой головке.

Я вздохнул, чувствуя колоссальное облегчение. Мир восстановлен. Я потянулся к стакану с водой, который стоял на её столе, чтобы запить горечь во рту.

Комната была полутемной, настольная лампа отражалась в черном квадрате окна, превращая стекло в зеркало. Я пил воду и случайно поднял глаза на отражение.

Ксюша стояла у меня за спиной. Она думала, я не вижу.

На долю секунды, всего на мгновение, на невыносимо краткий миг, выражение её лица изменилось. Исчезла милая, трогательная, заплаканная сиротка. В темном стекле я увидел совершенно другое лицо. Губы её растянулись в кривой, хищной ухмылке. Глаза прищурились с выражением брезгливого торжества. Так смотрит фокусник на деревенского дурачка, который поверил в магию. Это была гримаса чистого, концентрированного высокомерия.

Я вздрогнул, облившись водой из стакана. Резко обернулся.

Ксюша стояла в той же позе. Глаза большие, влажные, полные любви. Губы чуть приоткрыты в невинном вопросе.

— Паш, ты чего? Облился?

Я моргнул. Что это сейчас вообще было? Показалось? Наверняка. Игра света и тени в давно не мытом оконном стекле? Или нервный тик? У неё ведь стресс, ну могли просто мышцы лица дернуться... Могли же?

— Да, — выдохнул я, вытирая руку о штаны. — Просто нервы. Показалось… ерунда.

— Ты иди спать, — ласково сказала она. — Ты же устал.

Я кивнул и вышел. Но холодок между лопаток не проходил еще долго. Я убедил себя, что это эффект кривого зеркала в оконном стекле. Я буквально заставил себя в это поверить. Потому что, какая вообще имелась альтернатива? Признать, что за моей спиной стоял не ребенок, а расчетливый враг? От такой мысли жить не хотелось… Поэтому… просто померещилось.

С Лизой мы помирились на следующий день. Она позвонила сама.

— Паш, извини. Накрутила себя. Гормоны. — сказала она уставшим, бесцветным голосом.

— Да ладно, проехали, — я вздохнул с облегчением. — Ты как там?

— Нормально. Лежу. Ксюше… привет передавай. Она сдалась. У неё просто не было сил воевать на два фронта — с угрозой выкидыша и с ветряными мельницами в собственной голове.

Я положил трубку и посмотрел в зеркало. На меня смотрел усталый, небритый мужик. Тридцать пять лет. Бизнес, машина, квартира в Москве. Я прошел через многое, я разруливал терки с бандитами, я выживал в кризисы. Я всегда считал себя кремнем. А сейчас? Сейчас мной крутила двенадцатилетняя девочка. Крутила как хотела. Дергала за ниточки — и я плясал. «Холодно» — я бежал за одеялом. «Страшно» — я пускал её в постель. «Обиделась» — я полз на коленях просить прощения.

Цугцванг. Есть такой термин в шахматах. Положение, в котором любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции. Сделаю шаг к Лизе — потеряю Ксюшу и тот наркотический комфорт, на который я подсел. Сделаю шаг к Ксюше — предам Лизу и окончательно потеряю себя. Останусь на месте — разорвет обоих.

Аллес капут. Я стоял в коридоре, слушал, как Ксюша гремит посудой на кухне (снова веселая, снова хозяйка), и понимал: я не знаю, как это закончить. Более того — я не уверен, что хочу, чтобы это заканчивалось. Финита ля комедия. Занавес. Только актеры со сцены уходить не собираются.

Глава 10

Есть такая штука — «дембельский аккорд». Это когда ты знаешь, что скоро свобода, но перед этим надо выложиться так, чтобы струны лопнули. У нас было наоборот. Мы знали, что скоро тюрьма. И поэтому жили так, словно завтра на Землю упадет метеорит и отменит все правила, обязательства и штампы в паспорте.

Ксюша сняла с ручника. Я не знаю, где она этому научилась. В пензенском интернате? В книжках про Анжелику? Или это была генетическая память всех женщин рода человеческого, проснувшаяся разом в одном-единственном подростке? Она вела себя не как двенадцатилетняя девочка. Она вела себя как женщина, которая знает, что у неё мало времени.

Мы гуляли. Москва в конце марта — то еще удовольствие, но мы этого не замечали. Мы ходили в кино на ночные сеансы (я договаривался с контролерами, совал им купюры, чтобы пустили «племянницу, которая паспорт забыла»). Мы сидели в ресторанах, гуляли по центру. Мы даже зашли в какой-то полуподвальный клуб, где орала музыка и пахло кальяном. Нас пустили — Ксюша накрасилась так, что выглядела гораздо старше, и в полутемном помещении вполне могла сойти за совершеннолетнюю, ну а мой пиджак и часы служили пропуском в любой гадюшник. Там, в темноте, под грохот басов, от которых вибрировала грудная клетка, она выглядела абсолютно, беспредельно счастливой. Она визжала от восторга, прыгала, поднимала руки к лазерным лучам. Она была сгустком чистой энергии.

— Пашка, танцуй! — кричала она мне в ухо, перекрикивая какой-то модный рэп, в котором я не понимал ни слова. — Ну давай же! Не будь стариком! И она тянула меня в центр круга. И я, взрослый мужик, который привык к музыке 80-х и 90-х в машине и тишине в квартире, плясал. Я неуклюже дрыгался под эти ломаные ритмы, чувствуя себя идиотом, но глядя на неё — сияющую, живую, смеющуюся — я понимал, что ради неё готов плясать хоть под Моргенштерна, хоть под звон кастрюль.

В тот момент у меня в голове окончательно произошла подмена понятий. Щелкнул затвор. Я как будто перенесся на машине времени назад, на несколько лет. В то время, когда у нас с Лизой всё только начиналось. Когда мы точно так же, пьяные от любви и молодости, отплясывали в клубах до утра, встречали рассветы и нам было плевать на весь мир. Я смотрел на Ксюшу, а видел ту самую искру, которая в Лизе давно погасла под грузом быта и неудачных попыток забеременеть. Я снова чувствовал себя молодым, безрассудным и живым.

Ксюша была… комфортной. С ней не надо было притворяться. Не надо было быть «сильным мужчиной», «добытчиком», «будущим отцом». Можно было быть просто Пашей. Мы ржали над тупыми шутками стендаперов. Мы обсуждали прохожих. Мы спорили о том, кто круче — Бэтмен или Железный Человек.

— Железный Человек, конечно, — убеждала она, держа меня под руку. — Он сам себя сделал. У него нет суперсилы, у него есть мозги. Как у тебя.

Лесть. Грубая, сладкая, наркотическая.

Я понимал, что это суррогат. Я понимал, что это «эмоциональная жена» — термин, который придумали психологи, чтобы не называть вещи своими именами. Измена без секса. Блуд души. Но, черт возьми, это было лучшее, что случилось со мной за последние годы. Я смотрел на неё и думал: откуда? Откуда в ней эта женская мудрость, это умение слушать, эта способность заполнять собой паузы? Может, сироты взрослеют быстрее? Или она просто зеркало? Зеркало, которое отражает то, что я хочу видеть?

А потом карета превратилась в тыкву. Лиза вернулась. В этот раз она вошла в квартиру не как победительница, а как надзиратель, вернувшийся из отпуска в колонию строгого режима. Атмосфера сменилась мгновенно. Щелк — и выключили свет. Щелк — и перекрыли кислород.

Ксюша сдулась. Она моментально стерла макияж, сняла джинсы в обтяжку, надела свои балахоны. Снова мышь. Снова Золушка, которая знает свое место у печки.

— Здравствуй, тетя Лиза. Как ты себя чувствуешь? Голос тихий, взгляд в пол.

Лиза не ответила. Она прошла в спальню, тяжело опираясь на мою руку. Живот уже был заметен — маленький, аккуратный холмик под свитером. Начался ад. Гормоны били по Лизе прямой наводкой.

— Паша, здесь воняет! Чем ты мыл пол? Хлоркой что ли? У меня мигрень! — Паша, почему в холодильнике пусто? Ты чем питался всё это время? В ресторанах жрал? С ней? — Паша, почему она на меня так смотрит?

Она стала мегерой. Я всё понимал: угроза выкидыша, страх, больница, гормональный шторм. Я терпел. Я кивал. Я бегал в дежурную аптеку в три часа ночи за какой-то особенной водой без газа. Но внутри у меня росла глухая, черная тоска. Я смотрел на Лизу — отекшую, вечно недовольную, пахнущую лекарствами и потом — и вспоминал Ксюшу. Тонкую, звонкую, пахнущую «Кензо» и ночным ветром.

Лиза включила режим «Рентген». Она пасла нас. Стоило нам с Ксюшей оказаться в одной комнате, как Лиза появлялась на пороге. Тяжело дыша, держась за поясницу, но с глазами снайпера.

— О чем шепчетесь?

— Ни о чем, Лиз. Про школу.

— Про школу она может и с учителем поговорить. Ксения, иди к себе. Не мозоль глаза.

Ксюша уходила. Молча. Покорно. Но перед тем, как закрыть дверь, она бросала на меня один короткий взгляд. В этом взгляде было всё: «Терпи. Мы в подполье. Нас оккупировали, но мы не сдались». И я терпел. Мы оба терпели. Лиза изводила нас придирками. Она стала подозрительной до паранойи. Проверяла мой телефон. Нюхала мои рубашки. Заставляла Ксюшу отчитываться за каждую минуту вне дома. Жить в этом было невозможно. Воздух стал спертым и тухлым. Я приходил домой и мне хотелось выть. Но я молчал. Я был виноват, и я искупал вину.

Ксюша превратилась в тень. Она почти перестала разговаривать. Ела, мыла посуду, делала уроки. Но иногда, когда Лиза отворачивалась или уходила в туалет, Ксюша проходила мимо меня. Близко. Так, чтобы задеть плечом. Или коснуться рукой моей руки. Случайно. Мимолетно. Как тайный знак. Это было обещание. «Я здесь. Я жду. Это не конец».

А Лиза… Лиза торжествовала. Ей казалось, что она загнала джинна обратно в бутылку и заткнула пробкой. Она не понимала одного: бутылка уже треснула. И давление внутри растет с каждым днем. Мы справлялись. Пока справлялись.

Май в Москве — это всегда лотерея. То ли будет плюс тридцать и ранний тополиный пух, забивающий ноздри, то ли снег с дождем и желание не выходить из комы до июля. В этот раз выпал джекпот. Солнце, зелень, и воздух, который можно пить, если не обращать внимания на привкус выхлопных газов.

Ксюша закончила год триумфально. Круглая отличница. В гимназии, где «пятерка» по математике приравнивается к подвигу Геракла. Она открыла электронный дневник в айфоне, положила его на стол и посмотрела на нас так, словно ожидала, что мы сейчас встанем и начнем аплодировать. Мы и аплодировали. Лиза — дежурно, я — с гордостью.

А потом, в последний день мая, случился день рождения моей мамы. Юбилей. Семьдесят лет — дата серьезная, требующая соответствующего размаха. Маргарита Степановна — женщина старой закалки, советская номенклатура в лучшем (и худшем) смысле этого слова. Всю жизнь проработала в структуре Минздрава, одно время даже занимала пост главного санитарного врача Москвы. Должность, которая накладывает отпечаток на психику похлеще, чем служба в десанте.

В кулуарах, да и среди родни, её за глаза (а иногда и в глаза, если хотели польстить) называли «железной леди». И не только из-за имени Маргарита, но и за прямое сходство с Тэтчер. Характер — кремень, бетонная плита. Из тех, кто считает, что есть два мнения: её и неправильное. С отцом они развелись десять лет назад. Громко, хотя и интеллигентно. Батя просто не выдержал этого бесконечного санитарного контроля и прессинга. Сбежал к молодой женщине, на двадцать пять лет моложе его, решив на старости лет пожить в тишине и любви, а не по уставу. Я помню тот день, это был первый и единственный раз в моей жизни, когда я видел, как мама плакала. Правда потом быстро пришла в себя, презрительно поджала губы, назвала его «старым похотливым козлом» и вычеркнула из жизни.

Характер у неё, конечно, был не подарок — тяжелый, авторитарный, давящий. Но меня, своего единственного сына, она любила до безумия. Своей удушающей, требовательной, но искренней любовью. Я был её главным проектом. Лизу она обожала. Для неё Лиза была идеальной партией, «чистым листом» и, главное, священным сосудом, инкубатором, вынашивающим наследника фамилии. А Ксюша… Ксюша для неё была «элементом хаоса». Грязью. Чужеродным ДНК, которое нужно изолировать.

Мы приехали на дачу в обед. Народу было — не протолкнуться. Папа (один, слава богу, его новая, молодая жена была бы тут как граната в торте), какие-то тетки, подруги матери. Стол ломился: холодцы, салаты, шашлыки, запотевшие графины. Мама встретила Лизу как королеву.

— Осторожно, ступенька! Тебе подушечку под спину? Ой, какая ты кругленькая стала, тьфу-тьфу! На Ксюшу она посмотрела, как на пустое место. Или на пятно на скатерти. — А, и ты приехала. Ну проходи, раз уж взяли. Обувь сними, я полы только помыла.

Ксюша сглотнула, но промолчала. Она умела терпеть. Она натянула дежурную улыбку и пошла помогать накрывать на стол. Вечер катился по наклонной. Градус повышался, разговоры становились громче и бестактнее. Мама была в ударе.

— Лизочка, тебе надо больше кушать творога! Кости у ребеночка формируются! А то будет хлипкий, — она косилась на Ксюшу, жующую огурец. — Генетика — вещь упрямая. От осинки не родятся апельсинки. Если порода гнилая, то хоть корми, хоть учи — всё одно полезет.

Я сжал вилку так, что она чуть не погнулась.

— Мам, хватит, — сказал я тихо.

— А что я такого сказала? — мама картинно удивилась, подливая себе наливки. — Я про природу говорю. Вон, у соседки сын приемный. Всю жизнь в попу дули, а он в шестнадцать лет хату обнес и с наркоманами связался. Кровь — не водица.

Ксюша сидела прямая, как струна. Лицо белое, только пятна румянца на щеках. И тут маму понесло окончательно.

— Я вообще считаю, — громко объявила она, обводя взглядом притихший стол, — что брать чужих — это риск. Как бомба замедленного действия. Никогда не знаешь, когда рванет. Мало ли… проснешься ночью, а тебя подушкой душат. Или ножичком режут. Она хихикнула и кивнула на Ксюшу. — Вон, у этой-то мамаша сгорела. Темная история, ой темная… Сама ли она уснула с сигаретой, или помог кто? Может, дочке надоело в нищете жить, вот и…

Звон разбитого бокала. Я даже не успел открыть рот. Ксюша вскочила. Стул с грохотом упал назад. Её трясло. Губы побелели.

— Да пошла ты на хрен! — заорала она. Не своим, не детским голосом. Голосом базарной торговки, которую довели до ручки. — Старая тварь! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла со своей наливкой! Я не убивала маму! Я не убивала!!!

Тишина наступила мгновенно. Мертвая, оглушительная. Мама застыла с открытым ртом, похожая на выброшенную на берег рыбу. Лиза уронила вилку. Папа крякнул и налил себе водки. Ксюша развернулась и пулей вылетела из дома.

— Неблагодарная дрянь! — взвизгнула мама, обретая дар речи. — Лиза, ты слышала?! Она меня послала! В моем собственном доме!

Я встал. Я посмотрел на мать. Тяжело, с ненавистью.

— Ты дура, мам, — сказал я отчетливо. — Просто злобная, пьяная дура. И вышел.

Я нашел Ксюшу в старой беседке, заросшей диким виноградом. Она сидела на лавке, сжав руками колени, и выла. По-настоящему, не на публику, как воет раненый зверь.

— За что?! — кричала она, захлебываясь. — Дядя Паша, ну за что?! Почему они меня все ненавидят?! Я же стараюсь! Я же из кожи вон лезу! Я отличница! Я помогаю! А она… «убила»… Как она могла?!

Она вдруг замолчала, вытерла нос рукавом и посмотрела на меня пустым, обреченным взглядом.

— Паш... а может, мне уйти? — тихо спросил она. — Ну правда. Я же вижу, что мешаю. Я здесь лишняя, как заноза. Лиза меня с трудом терпит, я вижу, как она зубы сжимает, когда я рядом. Твоя мать меня вообще ненавидит, считает выродком. Она судорожно вздохнула. — Только ты... Только ты меня любишь. Но ты же не железный. Ты в любой момент меня можешь послать, если Лиза заставит. Или мама надавит. Поставят ультиматум: или мы, или она. И ты выберешь их. Это нормально, Паш. У тебя семья. А я кто? Может, и не ждать этого? Может, мне лучше прямо сейчас собрать вещи и... в детдом? Или на улицу? Чтобы тебе жизнь не ломать?

Я почувствовал, как сердце сжалось от боли и ярости на весь мир. Я сел рядом. Обнял её. Крепко, до хруста ребер, словно пытаясь вдавить её в себя, защитить от её собственных мыслей.

— Тише… Тише, маленькая… Заткнись, слышишь? Никогда больше не говори таких вещей.

— Я не виновата! — рыдала она мне в рубашку. — Я не хотела, чтобы мама умерла! Я просто хотела жить нормально! Почему я для всех — грязь? Почему я — «гены»?

— Ты не грязь, — я гладил её по голове, чувствуя, как дрожит её тело. — Ты — самая лучшая. Ты умная, красивая, сильная. А они… они просто глупые люди. Злые, зашоренные и глупые. Я тебя никому не дам в обиду. Ни Лизе, ни маме, ни черту лысому. Слышишь? Я с тобой. Всегда. И я никогда тебя не выгоню. Скорее сам уйду с тобой, чем оставлю тебя одну. Она подняла на меня мокрое, опухшее лицо, в глазах теплилась робкая надежда.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Я вернулся в дом. Злой как черт. Мама сидела во главе стола и, промокая глаза салфеткой, вещала гостям:

— …пригрели змею! Я же говорила! Лизочка, святая женщина, как ты с ней живешь?! Тебе памятник надо ставить!

— Собирайся, — сказал я жене, подойдя к столу. Лиза подняла на меня глаза.

— Паш, ну куда? Мы же еще торт не ели… Мама расстроится.

— Мне плевать, — рявкнул я. — Встала и пошла. Быстро.

— Ты что, спятил? — мама вскочила. — Из-за этой психопатки?! Она меня матом покрыла! Взрослую женщину! Бабушку!

— Ты ей не бабушка, — отрезал я. — Ты ей никто. И мне ты сейчас никто.

Я схватил Лизу за руку и буквально поволок к выходу. Она упиралась, шипела:

— Мне больно! Отпусти! Ты совсем с катушек слетел?! Эта тварь тебе дороже матери?!

Я не слушал. Я затолкал её в машину, посадил зареванную Ксюшу назад и ударил по газам.

Дорога домой была адом. Лиза молчала минут пять. Потом её прорвало.

— Ну что, довольна? — она обернулась к Ксюше. — Испортила праздник? Устроила шоу?

— Лиз, заткнись, — сказал я, глядя на дорогу.

— Нет, я не заткнусь! — взвизгнула она. — Твоя мать права! Она неадекватная! Кидаться на пожилого человека! Материться! Где она этого набралась? В своем интернате?

— Она защищалась! — рявкнул я, ударяя по рулю. — Мать обвинила её в убийстве! Ты ушами своими слышала? Или у тебя в ушах бананы?

— А может, мать права? — тихо, ядовито сказала Лиза. — Может, не зря она так бесится? Дыма без огня не бывает.

— Я защищалась… — всхлипнула сзади Ксюша. — Она меня убийцей назвала…

— Заткнись, дрянь такая! — рявкнула Лиза. — Сиди и молчи! Ты никто в этой семье! Ты приживалка!

— Хватит!!! — заорал я так, что Лиза вжалась в сиденье. — Еще одно слово, и я тебя высажу на трассе! Мне плевать, что ты беременна! Ты ведешь себя как стерва! Спелись со свекровью? Отлично! Только без меня!

Остаток пути ехали в гробовой тишине. Ксюша тихо плакала сзади. Лиза смотрела в окно, и её профиль был жестким, чужим. Телефон трезвонил не переставая — мама. Я сбросил раз, другой, потом просто выключил звук.

Дома я налил Ксюше чаю. Руки у меня тряслись от пережитого скандала и адреналина. Мы сидели на кухне. Я гладил её по руке, она смотрела в чашку, не поднимая глаз.

— Спасибо, Паш, — шепнула она. — Ты один за меня заступился.

Вошла Лиза. Увидела нас. Идиллия. Муж и «приживалка», пьющие чай на руинах семейного праздника.

— Вон отсюда, — сказала она Ксюше ледяным тоном. — В свою комнату. Живо.

Ксюша вскочила, бросила на меня испуганный взгляд и убежала, как мышка.

И тут меня накрыло второй волной.

— Ты что творишь? — я встал, нависая над женой. — Ты кого из себя строишь? Барыню?

— Я строю мать твоего ребенка! — огрызнулась Лиза, и её лицо пошло красными пятнами. — Которую эта… эта девка доводит до нервного срыва!

— Это ты доводишь! — заорал я. — Ты и моя полоумная мамаша! Вы затравили девчонку! Выставили её монстром перед всеми! А она — ребенок! Несчастный, одинокий ребенок, которого вы пинаете, как мяч! Ты стала снобкой, Лиза! Злобной, завистливой снобкой! Ты забыла, как сама приехала из этой Пензы? Как сама выживала? А теперь корону надела?

Лиза заплакала. Сразу, навзрыд. — Я беременна! У меня гормоны! Мне тяжело! А ты… ты орешь на меня! Из-за неё!

— Гормоны — это не оправдание подлости, — отрезал я.

Лиза вдруг перестала плакать и посмотрела на меня с каким-то отчаянным прозрением.

— Паша, очнись! — закричала она, хватая меня за руки. — Тебе мало того, что ты ко мне уже стал так относиться? Как к чужой, как к врагу? Ты посмотри на нас! Мы же не разговариваем, мы только лаем друг на друга! А теперь что? Ты из-за неё еще и мать родную возненавидишь? Ты же сегодня готов был Маргариту Степановну ударить! Ты не видишь, что она всё это специально делает? Она провоцирует, она стравливает нас, а сама сидит в сторонке и наслаждается! Это Маша, Паш! Это её почерк!

— Господи, как же ты меня достала со своей идиотской паранойей! — я вырвал свои руки. — Хватит! Меня тошнит от твоих теорий заговора. Если твоя сестра была тварью, это не значит, что девочка виновата. Ты что, не знаешь, что дети за родителей не отвечают? Сын за отца, дочь за мать… Она не твоя сестра! Она — другой человек, отдельная личность! А ты пытаешься свои детские комплексы на неё навесить.

— Зови Ксюшу, — потребовал я, когда Лиза замолчала, подавленная моим напором.

— Зачем?

— Извиняться будешь.

— Я?! Перед ней?! Никогда! Она этого и добивается!

— Или ты извиняешься, или я ухожу ночевать в отель. Прямо сейчас. И возвращаюсь только тогда, когда у тебя мозги на место встанут и ты научишься вести себя по-человечески.

Она испугалась. В глазах мелькнул животный страх остаться одной.

— Ксюша! — крикнула она сломленным голосом.

Ксюша вышла. Глаза сухие, взгляд настороженный, но спокойный.

— Извини, — буркнула Лиза, глядя в пол, комкая край халата. — Я погорячилась. Нервы.

— Я прощаю, тетя Лиза, — тихо сказала Ксюша. — Я всё понимаю. Вам нельзя волноваться. Она стояла, опустив голову, скромная, покорная. Но я перехватил её взгляд, брошенный на Лизу. Она снова выиграла. Я заставил жену унизиться перед ней. Я своими руками вбил еще один клин в наш брак. И, глядя на торжествующую пустоту в глубине глаз Ксюши, я с ужасом понял: ей это нравится. Ей нравится быть жертвой, если в конце палач встает на колени.

Друзья — это зеркало. Иногда кривое, иногда льстящее, но чаще всего — безжалостно честное. Мои друзья в Ксюше души не чаяли. Для Генки, Толяна, Серёги и их жен она была «светом в окошке», «ангелом» и «бедной сироткой, которой повезло с опекуном, но сильно не повезло с опекуншей». После того новогоднего побоища акции Лизы в нашей компании рухнули ниже плинтуса. Её считали истеричкой, садисткой и бабой, которая с жиру бесится.

Генка звонил регулярно.

— Пашка, давай в баню? С Ксюхой приезжай, Машка пирог испекла.

— Не могу, Ген. Занят.

Я врал. Я не был занят. Я был в блокаде. Лиза держала оборону по всему периметру. Любая попытка вывезти Ксюшу в «свет», к моим друзьям, пресекалась на корню. Истерика, слезы, «мне плохо», «живот тянет». Я сдавался. Потому что спорить с беременной женщиной — это как тушить пожар бензином. Ярко, громко и смертельно опасно.

Но в начале июня система дала сбой. Жара стояла адская. Асфальт плавился, мозги кипели. Лизе нужно было в женскую консультацию. Плановый осмотр, КТГ, анализы — короче, техобслуживание инкубатора.

— Паш, отвези, — ныла она с утра. — Там душно, в метро растрясет.

— Лиз, не могу. У меня отчетность. Налоговая не ждет. Если я сегодня не сдам, меня распнут и оштрафуют на стоимость твоей новой коляски.

Она поджала губы. — Ты просто не хочешь ехать со мной. Ты хочешь остаться с ней.

— Я хочу остаться с программой «1С: Бухгалтерия», — огрызнулся я. — Это, поверь мне, похуже любой любовницы. Вызывай такси. Я оплачу «Комфорт плюс».

Она уехала. Обиженная, надутая, бросив на Ксюшу (которая сидела в своей комнате тише мыши) взгляд тюремного надзирателя. Как только дверь захлопнулась, телефон ожил. Генка.

— Паш, короче, мы в «Космике». Боулинг, пиво, кондиционеры работают на полную. Подтягивайся. Толян уже дорожку забронировал.

Я посмотрел на монитор с цифрами. Потом на закрытую дверь Ксюшиной комнаты. А пошло оно всё. Я тоже человек. Мне нужен воздух.

— Ксюха! — крикнул я. — Собирайся! У нас есть два часа свободы!

Мы летели туда, как беглые каторжники. Смеялись, слушали радио на полной громкости, Ксюша высовывала руку в открытое окно, ловя ветер. Боулинг встретил нас грохотом кеглей, запахом сменной обуви и ощущением праздника.

— О-о-о! Пашка! Ксюха! — Генка лез обниматься. — Ну наконец-то! Вырвались из плена!

Ксюша сияла. В ней не было ни капли той забитости, которую она носила дома как униформу. Она шутила, смеялась, кокетничала с Толяном (безобидно, по-детски), подкалывала Машку. Она была душой компании. Энерджайзером.

— Я не умею, — сказала она, беря в руки шар. — Он тяжелый.

— Просто кати вперед, — посоветовал я. — Главное — не урони на ногу.

Она прицелилась. Язычок высунут от усердия, бровка приподнята. Разбег. Бросок. Шар покатился не по центру, вильнул, но в последний момент, словно повинуясь её воле, свернул в карман. Бабах! Страйк.

— Да ладно?! — я поперхнулся колой. — Новичкам везет?

Второй бросок. Страйк. Третий. Девять кеглей. Она играла так, будто родилась в боулинге. Или у неё был встроенный гироскоп. Она выбивала дурь из этих кеглей с такой грацией и азартом, что соседние дорожки перестали играть и смотрели на нас.

— Твоя девчонка — ведьма, — уважительно сказал Генка. — В хорошем смысле. Талантливая.

Я смотрел на неё — раскрасневшуюся, счастливую, дающую «пять» Толяну — и меня распирало от гордости. Это моё. Моё создание. Моя… кто? Дочь? Племянница? Кто? Ой, да плевать. Она была частью меня. Лучшей частью.

Два часа пролетели как две минуты. А потом зазвонил телефон. На экране высветилось «Любимая». Это слово сейчас выглядело как издевательство.

— Да? — ответил я, стараясь перекричать музыку.

— Ты где? — голос Лизы звенел, как натянутая струна. — Я дома. Никого нет. Где Ксюша? Где ты?!

— Мы… мы гуляем. Скоро будем.

— Гуляете?! Я тут с животом, по жаре, а вы гуляете?! Быстро домой!

Сказка кончилась. Карета превратилась в тыкву, кучер — в крысу, а боулинг — в воспоминание.

— Пора, — сказал я Ксюше. Она сразу сникла. Плечи опустились, улыбка погасла.

— Началось, — вздохнул Генка. — Ладно, брат. Держись. Если что — звони. Мы с тобой.

Дома был Армагеддон локального масштаба. Лиза встретила нас в прихожей.

— Где вы были?!

— В боулинге, — честно сказал я. Врать не было сил.

— В боулинге… — она задохнулась. — Я там по врачам хожу! Я кровь сдаю! Я за ребенка переживаю! А вы шары катаете?! Веселитесь?! Тебе с ней интереснее, да?! С ней весело! А со мной — тоска и больница!

— Лиз, прекрати, — я устало прислонился к стене. — Я просто вывез ребенка развеяться. Она что, должна в четырех стенах сидеть, как в тюрьме?

— Она должна сидеть тихо и благодарить бога, что мы её не вышвырнули! А ты… ты предал меня! Опять! Ты воспользовался моим отсутствием, чтобы развлекать свою малолетку!

Ксюша молча прошла в свою комнату. Она не спорила. Не оправдывалась. Только бросила на меня один взгляд. Взгляд побитой собаки, которую поманили колбасой, а потом ударили сапогом. «Спасибо за два часа счастья, Паш. А теперь — добро пожаловать обратно в ад».

Вечером я сидел на кухне, слушал, как Лиза гремит посудой (она успокаивалась, только когда что-то ломала или мыла), и думал. Я вспоминал то время, когда она лежала в больнице. Господи, как это было страшно — угроза выкидыша, кровь. Но как же мне было хорошо. Я был живым. Я дышал. Я чувствовал себя мужчиной, которого ценят. А сейчас? Сейчас я медленно умирал. Меня душила эта душная, мерзкая атмосфера подозрений, истерик и тотального контроля. Я был не мужем. Я был заложником с функцией банкомата и водителя.

И Ксюшу было жалко. До боли, до зубовного скрежета. Она ведь просто хотела жить. Играть в боулинг. Смеяться. Быть любимой. А получала только тычки и ненависть. Я смотрел на закрытую дверь её комнаты и хотел войти. Обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Но я сидел на месте. Потому что в спальне, на нашей кровати, лежала Лиза. И в её животе пинался Сашка. Мой сын. Моя кровь. Это был якорь. Единственный, который удерживал меня от того, чтобы собрать вещи и уйти в закат. Ради него можно потерпеть. Ради него нужно терпеть. Даже если для этого придется убить в себе всё живое.

Глава 11

Лето в городе — это наказание за грехи, которые мы совершили зимой. Асфальт плавится, кондиционеры воют, а люди становятся злыми и потными. Ближе к концу июня Лизу осенило.

— Лагерь, — заявила она за ужином, ковыряя вилкой салат. — Ей нужен лагерь. Свежий воздух, сверстники, активности. Нечего ей всё лето в квартире киснуть и в телефон пялиться.

Это была не забота. Это была депортация. Я пытался спорить. Ксюша пыталась делать вид, что ей всё равно, хотя я видел, как у неё дрожат руки под столом. Но Лиза перла танком.

— Я беременна, Паша! Мне нужен покой! А она… она меня нервирует. Просто своим присутствием. Я хочу хотя бы месяц пожить спокойно. Для ребенка.

Против ребенка аргументов у меня не было. Единственное, что я смог отвоевать — это статус места ссылки. Лиза предлагала какой-то бюджетный вариант в Тверской области, больше похожий на исправительную колонию для малолетних. Я уперся рогом.

— Нет. Если уж мы её высылаем, то в «пять звезд».

Лагерь выбрали пафосный. На берегу водохранилища, с конным спортом, бассейном и охраной, как у президента. Ценник был такой, что можно было слетать на Мальдивы, но я платил не за комфорт Ксюши. Я платил отступные своей совести.

В день отъезда Лиза даже не вышла из комнаты попрощаться. Сослалась на мигрень. Мы ехали молча. Ксюша смотрела в окно на мелькающие дачные поселки, и профиль у неё был такой печальный и взрослый, что мне хотелось развернуть машину и послать всё к чертям.

— Паш, — тихо сказала она, когда мы выехали на трассу. — За что она меня так ненавидит?

Я сжал руль. — Она не ненавидит, Ксюш. Просто… гормоны. Ей тяжело. Она боится за малыша. Вот родит, успокоится, и всё наладится. Станем нормальной семьей.

Ксюша повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах была такая бездна тоски, что я чуть не вылетел на встречку.

— Не наладится, — сказала она просто. — Станет только хуже. Когда родится Саша, я стану совсем лишней. Я буду как старая мебель, которая только мешает. Знаешь, Паш… иногда я думаю, что лучше бы я умерла. Тогда, с мамой. Или сейчас. Просто исчезнуть, чтобы не мучить ни себя, ни вас.

Меня прошибло холодным потом. Я ударил по тормозам. Машина клюнула носом, взвизгнули шины. Мы встали на обочине, подняв облако пыли.

— Замолчи! — рявкнул я, поворачиваясь к ней. — Никогда, слышишь, никогда не говори такого! Ты мне нужна! Ты часть моей жизни! Если с тобой что-то случится, я… я не знаю, что я сделаю.

Она расплакалась. Тихо, беззвучно. Я отстегнул ремень, притянул её к себе. Она уткнулась мокрым лицом мне в шею, вцепилась в футболку.

— Не бросай меня, — шептала она. — Пожалуйста, не бросай.

— Не брошу. Обещаю.

В лагере она висела у меня на шее минут пять. Вокруг бегали дети, вожатые в ярких майках, какие-то мамочки тащили чемоданы, а мы стояли, обнявшись, как перед расстрелом.

— Я буду звонить, — сказал я, отрывая её от себя. — Каждый день. И приезжать буду в родительские дни.

— Я буду ждать, — она шмыгнула носом и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой и жалкой.

Обратно я ехал один. В салоне еще пахло её духами. И я плакал. Взрослый мужик, тридцать пять лет, еду по подмосковной трассе, а по щекам текут слезы. Я чувствовал себя Иудой. Я продал её за месяц спокойствия своей истеричной жены. Я предал единственное существо в мире, которое смотрело на меня с обожанием. На душе было так паршиво, словно я проглотил жабу. Живую, холодную и склизкую.

Домой я приехал затемно. Мрачнее тучи. Открыл дверь. Тишина.

— Пашка! — Лиза выплыла из спальни. Она сияла. На ней был новый пеньюар, лицо светилось счастьем, в руках — тарелка с клубникой. — Ура! — закричала она, увидев меня. — Свобода! Господи, наконец-то! Месяц без этой дряни! Месяц тишины! Пашка, ты не представляешь, какой это кайф! Мы одни!

Она подошла, попыталась меня обнять, сунула мне в рот клубнику. Я стоял, чувствуя вкус сладкой ягоды, и смотрел на неё. И вдруг понял. Как щелчок выключателя. Я её не люблю. Вообще. Ни капли. Передо мной стояла чужая, неприятная женщина. Злая, глупая, эгоистичная баба, которая радуется тому, что выгнала ребенка из дома. Я смотрел на её расплывшуюся фигуру, на это торжествующее лицо, и чувствовал только одно — брезгливость. Лиза не просто убила мою любовь своими истериками. Это Ксюша убила её. Руками самой Лизы. Она, маленькая гениальная шахматистка, разыграла партию так, что Лиза сама, добровольно, уничтожила всё хорошее, что между нами было. Ксюша просто подносила патроны, а стреляла Лиза. И попала точно в цель. В мое сердце.

— Я устал, — сказал я, отстраняясь. — Пойду в душ.

Вечером был финал. Мы лежали в постели. Лиза, окрыленная «свободой», решила закрепить успех. Она начала приставать.

— Паш, ну иди ко мне… Мы так давно не были вместе… Врачи разрешили, аккуратно можно… Её руки шарили по моему телу. А я лежал бревном. Я пытался. Честно. Я закрывал глаза, пытался представить что-то возбуждающее. Но стоило мне почувствовать её запах, её кожу — внутри всё падало. Организм объявил забастовку. Полную и безоговорочную. Я просто не хотел её. Физически. До тошноты.

— Что с тобой? — Лиза отпрянула, когда поняла, что ничего не выйдет. В голосе зазвенела обида.

— Устал, — буркнул я, отворачиваясь. — Стресс. Дорога.

— Стресс?! — она села на кровати. — Или ты просто меня не хочешь? Потому что я толстая? Потому что я беременна?

— Лиз, не начинай.

— А, я поняла! — её голос сорвался на визг. — Это из-за неё! Ты страдаешь по своей малолетней шлюхе! Ты её хотел, да?! А я тебе противна!

Я сел. Посмотрел на неё. И даже злости не было. Было только бесконечное, унылое равнодушие.

— Ты дура, Лиза, — сказал я спокойно. — Просто дура. И покрутил пальцем у виска.

Я встал, взял подушку и ушел на кухню. Там, в темноте, я налил себе чаю. Остывшего, вчерашнего. Лиза пришла через десять минут. Плакала, извинялась, говорила, что сорвалась, что любит меня. Я кивал.

— Да, да. Всё нормально. Иди спать. Мне было всё равно. Я сидел и думал о том, что Ксюша победила окончательно. Она забрала у меня всё — покой, совесть, любовь к жене. Она оставила меня на руинах, привязанного к этому дому только тонкой пуповиной еще не родившегося сына. И самое страшное — я уже скучал по ней. Прошло всего шесть часов, а я уже скучал.

Гром грянул не с небес. Небеса в то лето были отвратительно голубыми и равнодушными. Гром грянул из динамика моего айфона. Звонок был с незнакомого городского номера. Код области.

— Павел Сергеевич? — голос в трубке был казенным, усталым и не предвещал ничего хорошего. — Это директор лагеря «Солнечный берег». У нас ЧП. Ваша… подопечная. Драка. Тяжкие телесные. Мы полицию вызвали, они её забирают. Приезжайте. Срочно.

Я стоял посреди гостиной с телефоном в руке и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Лиза, сидевшая на диване с книжкой о воспитании младенцев, подняла голову. Она всё поняла по моему лицу. И, черт возьми, она расцвела. Это было не злорадство даже. Это было торжество ученого, который десять лет твердил, что вулкан рванет, и вот — лава пошла.

— Что? — спросила она. — Натворила делов?

Я пересказал ей разговор. Сухо, фактами. Проломленная голова, больница, полиция. Лиза отложила книгу. Аккуратно, не спеша.

— Ну, что и требовалось доказать, — сказала она. Голос был спокойным, даже ленивым. — Генетика, Паша. Это не лечится. У неё мать была психопаткой, и эта такая же. Дурная кровь. Ты хоть в лепешку расшибись, хоть в золотой лагерь её засунь — она найдет камень и проломит кому-нибудь череп.

— Это вообще-то кровь твоей родной сестры, — напомнил я глухо.

— Моей сестры больше нет, — отрезала Лиза. — А эта — есть. И она опасна. Езжай. Разбирайся сам со своей мелкой дрянью. Я беременна. Мне волноваться нельзя. Я из-за неё уже два раза на сохранении лежала. Третьего раза не будет.

Она взяла пульт и включила телевизор. Я посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на большой округлый живот. И пошел собираться.

До небольшого райцентра я долетел за полтора часа, собрав все камеры на трассе. Отделение полиции встретило запахом старой краски и дешевого табака. Я прождал в коридоре перед дежуркой минут сорок. Мимо ходили какие-то серые люди, где-то орал пьяный. Наконец вывели Ксюшу. Она выглядела жалко. Растрепанная, лицо в грязных разводах от слез, коленка сбита. Увидев меня, она взвыла.

— Паша!!!

Кабинет инспектора по делам несовершеннолетних был тесным и душным. Капитан, мужик с землистым лицом и глазами, видевшими всё дерьмо этого мира, постучал ручкой по столу.

— Ваша красавица? — спросил он без предисловий. Поздравляю. Натворила делов. У потерпевшей — закрытая черепно-мозговая, сильное сотрясение, рваная рана головы. Пять швов наложили. Кровищи было — жуть, вожатые чуть в обморок не попадали. Он тяжело вздохнул. — Ситуация пограничная, папаша. Вроде как средней тяжести вред, сто двенадцатая статья, но если осложнения пойдут — можем и на тяжкие переквалифицировать.

— Это неправда! — закричала Ксюша, вцепившись мне в руку. — Они врут! Они меня били! Их трое было! Они меня за верандой зажали, деньги требовали! Я просто защищалась! Я камень нащупала и махнула, чтобы отпугнуть! Я не хотела!

Капитан криво усмехнулся.

— Свидетели говорят другое, папаша. Говорят, ваша девочка эту Лену сама караулила. Дань собирала с младших отрядов. А Лена платить отказалась. Вот её и «поучили».

Я посмотрел на Ксюшу. Она смотрела на меня своими огромными, мокрыми глазами. «Верь мне, — кричал этот взгляд. — Верь мне, Паша. Только ты у меня остался». И я поверил. Не потому, что факты были на её стороне. А потому что она была моей. Моей стаей. А своих я не сдаю, даже если они виноваты по уши.

— Что нам грозит? — спросил я прямо.

— Ей двенадцать, уголовки не будет, мала еще, — капитан почесал нос. — Но родители там рвут и мечут. Требуют крови. Если заявление не заберут — поставим на учет, сообщим в школу, направим материалы в суд для помещения в спецшколу закрытого типа. ЦВСНП. Знаете, что это такое? Детская тюрьма, по сути. Ей там не понравится.

— Сколько? — спросил я.

— Что «сколько»? — он нахмурился, хотя в глазах мелькнул интерес.

— Чтобы всё решить миром. Компенсация родителям. Лечение. Моральный ущерб. Чтобы они написали, что претензий не имеют и это был несчастный случай во время игры. А вы в отказную сыграете.

Капитан посмотрел на меня с нескрываемым презрением. Но сумму на бумажке написал. Цифра была с четырьмя нулями, но вполне подъемная. — Это мне за хлопоты и закрытие материалов проверки, — буркнул он. — А с родителями сами договаривайтесь. Там ценник другой будет. Они москвичи, люди небедные и принципиальные. Но, думаю, хороший санаторий для дочки и конверт помогут им стать сговорчивее.

Пришлось ехать к ним в больницу. Унижаться, слушать проклятия отца той девочки, смотреть в заплаканные глаза матери. Я торговался за свободу Ксюши, как на рынке. В итоге сошлись на сумме, равной стоимости подержанной иномарки (пришлось звонить Генке, умолять срочно одолжить). Я перевел деньги прямо в коридоре травматологии, чувствуя себя подонком. Но дело замяли.

Домой ехали в тишине. Ксюша сидела сзади, всхлипывала.

— Я не виновата, Паш… Честно… Мамой клянусь… Я смотрел на дорогу. Мне было всё равно. Виновата, не виновата. Она разбила кому-то голову. Она способна на насилие. Но она — моя. Это странное, темное чувство собственности затмевало всё. Я выкупил её. Я снова её спас. Теперь она моя окончательно.

Дома нас ждал трибунал. Лиза сидела на кухне. Чай пила. Мы вошли. Ксюша — заплаканная, я — злой и уставший.

— Явились, — сказала Лиза, не поворачивая головы. — Герои.

— Лиз, не начинай, — попросил я.

— А я и не начинаю. Я заканчиваю. Она повернулась к нам. — Завтра же, — она ткнула пальцем в сторону Ксюши, — мы оформляем документы в спецшколу. В интернат для трудных подростков. Я узнавала, есть такой под Калугой. Там заборы высокие и режим строгий. Там ей мозги вправят.

— Тетя Лиза! — Ксюша рухнула на колени. Прямо в прихожей, на грязный коврик. — Нет! Пожалуйста! Не надо в интернат! Я умру там! Паша! Паша, не отдавай меня!

Она ползла к Лизе, пытаясь поймать её руку. Лиза брезгливо отдернула ногу.

— Не трогай меня! Убийца! Ты и там чуть человека не убила! Тебе место в клетке!

И тут у меня сорвало резьбу. Я подошел к Ксюше. Рывком, за шкирку, как котенка, поднял её с пола. Поставил на ноги. Потом посмотрел на жену.

— Пошла ты на хер, Лиза, — сказал я. Тихо. Ледяным тоном.

Лиза поперхнулась воздухом. Рот её открылся, глаза округлились. Она напоминала рыбу, выброшенную на берег.

— Что?..

— Ты слышала. Пошла. На хер. Ни в какой интернат она не поедет. Тема закрыта. Еще раз заикнешься — поедешь сама. К маме, на дачу, куда угодно.

Я развернулся и потащил Ксюшу в её комнату. Она тряслась так, что зубы стучали. Я усадил её на кровать. Сел напротив. Взял её лицо в свои ладони. Заставил смотреть мне в глаза.

— Слушай меня внимательно. Она замерла, глядя на меня расширенными зрачками. — Никто. Никогда. Тебя не отдаст. Запомни это. Заруби себе на носу. Я говорил медленно, разделяя слова паузами, вбивая их ей в голову. — Я скорее сдохну, чем позволю этому случиться. Ты — моя семья. Я тебя люблю. Ты поняла?

Она кивнула. — Поняла, Паш…

Я вытер большим пальцем слезу с её щеки. Поцеловал в лоб. И вышел. Я не оглянулся. Если бы оглянулся, то увидел бы, как мгновенно высохли её слезы. И как в глубине этих заплаканных глаз полыхнуло торжество. Чистое, дикое торжество победителя, который только что получил карт-бланш на всё.

Но Лиза не успокоилась. Через два дня она зашла с козырей.

— Психолог, — заявила она за завтраком. — Если не интернат, то терапия. С девочкой явно что-то не так. Агрессия, манипуляции, вранье. Ей нужно к специалисту. Я нашла клинику, там работают с трудными подростками.

Я пожал плечами.

— Ну, психолог — это можно. Пусть поговорит. Хуже не будет.

Реакция Ксюши была… странной. Нет, не странной. Пугающей. Она выронила чашку. Горячий чай плеснул на ноги, но она даже не заметила.

— Нет! — закричала она. — Нет! Никаких психологов! Я не псих!

— Ксюша, успокойся, — начала Лиза. — Это просто врач, он…

— Не пойду! — она визжала, зажав уши руками. Лицо перекосило от ужаса. Животного, панического ужаса загнанной крысы. — Я лучше в окно выпрыгну! Я вены себе вскрою! Только не к мозгоправам! Не пущу к себе в голову лезть! Не пущу!!!

Она билась в истерике минут двадцать. Угрожала самоубийством, побегом, голодовкой. В итоге мы отстали.

— Ладно, черт с тобой, — махнул я рукой. — Никаких врачей. Успокойся только.

Она убежала к себе, забаррикадировалась. А я сидел и думал. Почему? Почему такая реакция? Ну ладно, подростки не любят, когда им в душу лезут. Но тут был страх. Настоящий страх разоблачения. Чего она боится? Что психолог увидит то, чего не видим мы? Что он поймет, кто она на самом деле? А кто она? Я гнал эти мысли. Я запрещал себе думать. Потому что если начать копать в эту сторону, можно докопаться до такого, что жить не захочется. Лучше не знать. Просто жить. Просто любить. Просто ждать, когда всё это кончится. Или когда рванет окончательно.

Судьба — дама с извращенным чувством юмора. Она не просто бьет, она бьет с оттяжкой и обязательно в праздничной упаковке. Сашка родился двенадцатого августа. Ровно в тот день, когда Ксюше исполнилось тринадцать.

Я дежурил под окнами роддома, курил одну за одной (да, снова начал, нервы ни к черту) и думал, что это совпадение. Ну бывает же. Карты так легли. Позвонил Ксюше первым делом. Хотел порадовать. Ага… порадовал один такой.

— Ксюха! — заорал я в трубку. — Родила! Пацан! У тебя теперь брат есть!

В ответ — тишина. Долгая, ледяная, потрескивающая статикой.

— Спасибо, Паш, — наконец сказала она ледяным голосом. — Классный подарок. Вы и дня рождения меня лишили. Теперь у меня его больше не будет. Будет только день рождения Саши. И отбой. Меня кольнуло. Обиделась. Имеет право, наверное.

Только потом, гораздо позже, разбирая тумбочку Лизы, я нашел распечатки с форумов «Как ускорить роды». Народные средства, физические упражнения, касторка… Она не просто родила. Она выжала из себя этого ребенка именно двенадцатого. Чтобы перечеркнуть Ксюшу. Чтобы стереть её дату из календаря нашей семьи. Это была месть. Мелкая, бабская, биологическая месть.

Когда их выписали, квартира превратилась в филиал сумасшедшего дома. Пеленки, крики, стерилизаторы, памперсы. Про день рождения Ксюши я, разумеется, забыл. Я обещал ей ресторан, подарки, праздник… А привез сверток с орущим младенцем и жену, похожую на выжатый лимон. Ксюша не напомнила. Она молча помогала, подавала, уносила. Но в её глазах застыла такая вселенская скорбь, что мне хотелось удавиться.

Инцидент случился через три дня. Вечер. Жара. Сашка орал как резаный — колики. Лиза металась по квартире, растрепанная, в халате с пятнами молока. — Паша, подержи! — она сунула мне ребенка, но у меня звонил телефон (партнеры, срочно).

— Ксюша! — рявкнула Лиза. — Возьми брата! Мне руки помыть надо!

Ксюша подошла. Взяла сверток. Осторожно, неуверенно. Я говорил по телефону, отвернувшись к окну. И вдруг — глухой звук. Мягкий, но отчетливый удар о ковер. И тишина. На секунду. А потом — рев.

Я обернулся. Ребенок лежал на ковре. Ксюша стояла над ним, прижав руки к губам. Глаза круглые от ужаса.

— Он выскользнул… — прошептала она. — Он дернулся, а у меня руки потные…

Лиза вылетела из ванной. То, что произошло дальше, я не забуду никогда. Её лицо… Это было не лицо человека. Это была маска демона. Рот перекошен, вены на шее вздулись, глаза белые от бешенства.

— Тварь!!! — визг был такой, что, казалось, лопнут стекла. Она подлетела к Ксюше и с размаху, всей ладонью, влепила ей оплеуху. Удар был страшной силы. Ксюшу отшвырнуло к стене. Она ударилась затылком, сползла на пол.

— Ты нарочно! — орала Лиза, нависая над ней. — Ты убить его хочешь! Грязная шлюха! Ненавижу! Убью! Она замахнулась снова.

Я бросился наперерез. Закрыл девочку спиной.

— Стой! — рявкнул я, хватая жену за руки. — Ты с ума сошла?! Она уронила! Случайно! Ковер мягкий, высота полметра! Успокойся!

— Защищаешь?! — Лиза билась в моих руках, пытаясь достать Ксюшу ногой. — Эта дрянь тебе дороже сына?! Она убийца! Она макушку ему проломила!

Мы еле её успокоили. Сашка, кстати, замолчал через минуту — испугался больше крика матери, чем падения. Шишки даже не было. А у Ксюши под глазом расцветал фингал. Второй за год. И знаете, что она сделала? Она не убежала. Она ползала перед Лизой на коленях.

— Прости, тетя Лиза! Прости, пожалуйста! Я не хотела! Я неуклюжая! Руки влажные были… Я больше никогда не подойду! Честное слово! Она плакала, целовала подол Лизиного халата.

Лиза успокоилась. Но смотрела на неё как на таракана, которого не удалось прихлопнуть тапком. А я… Я смотрел на свою жену — отекшую, злобную, брызжущую слюной мегеру. И понимал: я её не знаю. Эта женщина — чужая. Я перевел взгляд на Ксюшу. Тонкая, несчастная, с распухшей щекой. И меня пронзило: вот она, моя Лиза. Та, которую я полюбил почти четыре года назад. Она сейчас сидит на полу и плачет. Она просто переселилась в другое тело.

Время шло. Ксюша была тихой, покорной. Но я знал: она не забыла. Такие вещи не забывают. И мне иногда даже страшновато было оставлять её наедине с коляской.

Но настоящий ад начался меньше, чем через месяц. Сашка родился лысым, как коленка, но к началу сентября начал обрастать пушком. Сначала я думал — показалось. Свет так падает. Потом пушок стал гуще. И он был рыжим. Не русым, как у меня. Не блондинистым, как у Лизы. Он был огненно-рыжим. Медным. Бесстыжим.

Я смотрел на сына и пытался вспомнить, были ли у нас в родне рыжие. Не было. У Лизы? Тоже вроде нет. А Ксюша… Она ничего не говорила прямо. Она работала тоньше.

— Ой, какой солнечный мальчик! — умилялась она, склоняясь над кроваткой, когда я стоял рядом. — Прямо лисенок. Антошка, Антошка, пойдем копать картошку… Она поднимала на меня глаза. В них плясали чертики. — Странно, да, Паш? У нас же никто не рыжий. В кого это он?

Я молчал. Лиза нервничала. Она видела, что ребенок темнеет (в смысле, рыжеет) с каждым днем.

— Это в деда, — заявила она однажды за ужином, когда я слишком долго и пристально разглядывал сына. — У папы отец был рыжеватый. Я смутно помню, он умер еще до моего рождения, но на фото вроде отливало. Генетика, Паш. Через поколение вылезает. Голос у неё был неуверенный. Глаза бегали.

— Дед, значит, — буркнул я. — Ну-ну.

А Ксюша не унималась. Она била в одну точку. Методично, как дятел.

— Паш, а нос у него совсем не твой, — говорила она вечером, когда мы оставались одни (Лиза теперь спала с ребенком, я — снова в гостиной, «чтобы высыпаться»). — У тебя нос прямой, а у Сашки… курносый какой-то. И подбородок скошенный.

— Дети меняются, Ксюш.

— Ну не знаю… Обычно сразу видно породу. А тут… Как подкидыш. Она делала паузу. Многозначительную. — Помнишь того Сашеньку? Который звонил?

Меня передергивало.

— Прекрати.

— Я просто говорю, — она пожимала плечами, прижимаясь ко мне.

— Просто мне за тебя обидно. Ты его растишь, любишь… А он, может, и не твой вовсе.

— Ксюша!

— Молчу, молчу.

Червь сомнения — это страшная тварь. Он не спит. Он пожирает тебя изнутри. Медленно, но верно. Я смотрел на рыжего Сашку, который орал в своей кроватке. Смотрел на Лизу, которая сюсюкала с ним, но избегала моего взгляда. И думал о том, что аватарка того «Сашеньки» в телефоне была черно-белой. Цвета волос я не видел. А вдруг? Вдруг тот самый визит к «подруге в Медведково» был с рыжим оттенком? Эта мысль сводила меня с ума. А Ксюша подливала масла в огонь каждый божий день. И делала это с улыбкой заботливой дочери, которая просто хочет открыть папе глаза.

Сентябрь — это не желтые листья и романтика. Сентябрь — это ад. По крайней мере, в нашей квартире. Сашка не просто плакал. Он орал. У него был встроенный мегафон и батарейка, которая никогда не садилась. Но была одна странность. Мистическая. Стоило Лизе взять его на руки — он выгибался дугой, багровел и заходился в таком визге, что стекла дрожали. Он чувствовал её нервы? Её скрытую ненависть к тому, что он разрушил её тело и её свободу? Но стоило подойти Ксюше…

— Тише, маленький, тише… — ворковала она, забирая у матери пунцовый сверток. Она прижимала его к себе, качала, что-то шептала — и он замолкал. Мгновенно. Как будто выключали тумблер. Он смотрел на неё своими мутными глазками, пускал пузыри и засыпал.

Лиза смотрела на это со смесью облегчения и бешенства.

— Ведьма, — шипела она, уходя на кухню. — Точно ведьма. Приворожила даже младенца.

С началом учебного года режим превратился в пытку. Пока Ксюша была в школе, в доме царил Армагеддон. Лиза звонила мне на работу каждые полчаса.

— Паша, он не затыкается! Паша, я сейчас в окно выйду! Паша, когда придет эта дрянь?! Она ждала возвращения Ксюши, как манны небесной. Ксюша приходила примерно в три, иногда в полчетвертого. Уставшая, с тяжелым рюкзаком. Едва она переступала порог, Лиза буквально швыряла ей ребенка.

— На! Забирай! Он обосрался, я больше не могу, у меня мигрень! И убегала. В спальню, в ванную, «гулять».

Ксюша бросала рюкзак в угол. Она не обедала, не переодевалась. Она мыла Сашке задницу, меняла памперс, грела бутылочку (молоко у Лизы пропало через две недели, нервы сожгли лактацию под ноль).

— А уроки? — спросил я однажды, вернувшись пораньше и застав Ксюшу с коляской на кухне, пока она одной рукой мешала смесь, а другой пыталась листать учебник биологии.

— Ночью сделаю, Паш, — она улыбнулась. Устало, но светло. — Тете Лизе надо отдохнуть. Она же мать. Ей тяжело. В её дневнике поселились тройки. Учителя звонили, жаловались: «Девочка спит на уроках», «Домашнее задание не сделано». Лизу это не волновало.

— Ой, да ладно! — отмахивалась она, наливая себе в кружку что-то подозрительно пахнущее не чаем. — Главное, чтобы аттестат дали. Ей детей нянчить талант нужен, а не геометрия. Пусть отрабатывает свой хлеб.

Помощи ждать было неоткуда. Мама держала слово.

— Пока эта змея в доме, ноги моей там не будет, — заявила она по телефону. — Сашеньку жалко, конечно, но я не хочу, чтобы меня опять матом крыли. Сами разбирайтесь со своим зоопарком.

Отец? У отца была молодая жена, двое спиногрызов и ипотека. Ему было глубоко фиолетово на мои проблемы.

Мы остались втроем. В подводной лодке, где заканчивался воздух. И я ловил себя на мысли, что лишний член экипажа здесь вовсе не Ксюша. Лиза снова начала пить. По тому же сценарию, что и в прошлый раз. Сначала это было «бокальчик красного для гемоглобина». Потом — «джин-тоник, чтобы расслабиться». Теперь она уходила «гулять» по вечерам. Возвращалась через два часа, пахнущая мятной жвачкой, которой безуспешно пыталась заесть запах дешевого коктейля из банки. Глаза у неё были стеклянные, движения — чуть замедленные.

— Я устала, Паша! — кричала она, если я пытался предъявить претензии. — Я весь день в четырех стенах! Я имею право на личное пространство?!

Но однажды ночью я проснулся от жажды. В горле пересохло так, словно туда песка насыпали. Спал я той ночью в гостиной, так как Лиза опять набухалась, да и Сашка никак не успокаивался. Я встал и поплелся на кухню, стараясь не шуметь. Проходя мимо спальни, я заметил, что дверь приоткрыта, а внутри горит тусклый ночник.

Я осторожно заглянул в щель. Лиза не спала. Она сидела на полу возле кроватки Сашки, просунув руку сквозь прутья и держала сына за крохотную ладошку. Рядом на полу стояла початая бутылка вина, но Лиза не пила. Она раскачивалась из стороны в сторону, как китайский болванчик, и шептала. Быстро, скороговоркой, глотая слезы.

Я прислушался.

— Мама, мамочка, помоги мне... — шептала она в пустоту. — Я не справляюсь. Мне так страшно, мамочка. Она смотрит на него... Она смотрит на него как на кусок мяса. Я боюсь спать. Если я усну, она что-нибудь сделает... Паша не видит. Он ослеп. Он меня ненавидит. Мам, почему ты умерла? Забери эту дрянь, мам... Или дай мне сил. Я же сойду с ума. Я просто сойду с ума... У меня же никого больше нет…

Она уткнулась лбом в прутья кроватки и беззвучно затряслась в рыданиях. Это было страшно. В её позе, в этом шёпоте было столько животного, первобытного ужаса, что мне на секунду стало не по себе. Захотелось войти. Поднять её с пола. Спросить, чего именно она боится.

Но тут в коридоре скрипнула половица. Я обернулся.

Из своей комнаты вышла Ксюша. В пижаме, сонная, с растрепанными волосами. Она подошла ко мне бесшумно, как кошка. Заглянула через мое плечо в спальню. Увидела рыдающую на полу Лизу. Увидела бутылку.

Ксюша подняла на меня глаза. В них было столько сочувствия и... какой-то взрослой грусти… Грусти человека, который всё понимает.

— Опять напилась? — одними губами спросила она. И покачала головой. — Бедная тетя Лиза. Бедный Сашка. Пошли, Паш. Не надо на это смотреть. Ей проспаться нужно.

Она взяла меня за руку своей прохладной ладошкой и потянула в гостиную. И я пошел. Жалость к жене, вспыхнувшая было на секунду, погасла, вытесненная раздражением. А может ещё и перед Ксюшей было неудобно, что она тоже это видела… Не знаю.

«Мама, помоги», «она смотрит»... Бред алкоголички. Белая горячка на почве ревности.

Я позволил Ксюше увезти себя, оставив Лизу одну на полу в спальне — наедине с её вином и её демонами.

А Ксюша… Ксюша не пила. Ксюша не гуляла. Ксюша тащила на себе дом и чужого ребенка. Она спала по четыре часа. У неё под глазами залегли глубокие тени. Но она не жаловалась. Наоборот. Она использовала каждый момент.

— Паш, — шептала она ночью, когда мы сидели на кухне, пока Лиза храпела в спальне под действием алкоголя. — Понюхай смесь. По-моему, она прокисла. Лиза забыла в холодильник убрать. Я нюхал. Кисло.

— Вот видишь… А если бы я Сашке дала? У него же животик… Бедный малыш. Ему и так не повезло.

— С чем не повезло?

— Ну… — она опускала глаза. — С мамой. Она его даже на руки брать не хочет. Говорит, что он воняет. Разве так можно, Паш? Он же живой.

Она гладила мою руку.

— Тебе тяжелее всех, Паш. Ты работаешь, деньги зарабатываешь, а дома… бардак. Пьяная жена. Орущий ребенок. Если бы не ты, мы бы пропали. Ты святой, Паш.

Я смотрел на неё и думал: «А если бы не ты, я бы уже вышел в окно».

В голове крутилась эта дурацкая песня Шнурова. На репите. «Я куплю себе змею, или черепаху… А тебя я не люблю…» Я смотрел на Лизу, развалившуюся на диване с телефоном, пока Ксюша качала коляску, и чувствовал, как внутри поднимается волна холодной, концентрированной ненависти. Зачем она здесь? Что она делает? Она не готовит. Не убирает. Не занимается ребенком. Она только ноет, требует денег и пьет. Она — паразит. А Ксюша… Ксюша — это и есть семья. Она, тринадцатилетняя девочка, заменила мне жену, а Сашке — мать.

Однажды Ксюша подошла ко мне, когда я менял памперс (Лиза снова была «на прогулке»). Она посмотрела на рыжий пушок на голове сына.

— Паш…

— А?

— А ты тест ДНК не хочешь сделать?

Я замер. — Зачем?

— Ну… — она накручивала локон на палец. — Просто чтобы знать. Соседки шепчутся. Говорят, нагуляла Лизка. Рыжий, не похож… Смеются над тобой. Говорят: «Паша-лопух, чужого выкормыша растит». Мне обидно за тебя. Ты же не лопух. Ты самый умный. Она заглянула мне в глаза. — Сделай, Паш. Просто для себя. Чтобы спать спокойно. Или… не спокойно.

Я отогнал её. Рявкнул, чтобы не лезла не в свое дело. Но зерно упало. В унавоженную почву. Я смотрел на рыжего, орущего младенца, который был мне совершенно чужим по ощущениям, и думал: «А ведь она права. Я лошара. Я содержу женщину, которую ненавижу, и ребенка, который, возможно, даже не мой. А единственный человек, который меня любит по-настоящему — это эта девочка».

И с каждым днем мысль о том, что от балласта надо избавляться, становилась всё навязчивее. «Ехай, ехай на…»

Осталось только решить, как именно отправить её по этому адресу. И Ксюша, я был уверен, уже придумывала маршрут.

Глава 12

В доме поселился полтергейст. Злой, методичный и очень избирательный. Он воровал вещи только у Лизы. Это началось незаметно, но быстро превратилось в систему. Лиза, чей мозг и так плавился от недосыпа и джин-тоника, начала сходить с ума. В прямом смысле.

— Где ключи?! — она металась по прихожей, вытряхивая сумку. — Я положила их на тумбочку! Я точно помню! Паша, я не сумасшедшая, я положила их вот сюда!

Я смотрел на неё с усталым раздражением. — Лиз, ну не съели же их. Поищи лучше.

— Я искала! Нету! Это она взяла! — палец указывал на дверь Ксюшиной комнаты. — Чтобы меня извести!

В этот момент дверь открывалась. На пороге появлялась Ксюша. В руках — те самые ключи.

— Тетя Лиза, ну ты чего кричишь? — она смотрела с искренним недоумением. — Они же в шкафу лежали. В кармане твоего пальто. Я еще вчера удивилась, зачем ты их туда сунула, обычно же на тумбочке держишь. Но подумала — мало ли, раз положила, значит надо…

— В каком пальто?! — визжала Лиза, багровея. — Я не подходила к шкафу! Ты врешь! Ты сама их туда сунула!

— Лиз, хватит, — обрывал я. — Хватит сваливать на ребенка свой алкогольный склероз. Сказала «в пальто» — значит, в пальто. Спасибо, Ксюш.

И так во всем. Важные документы из налоговой оказывались в корзине для грязного белья. Соска — в морозилке. Телефон — под диваном в гостиной. Каждый раз сценарий повторялся: истерика Лизы, обвинения, появление «спасительницы» Ксюши, которая находила пропажу в самом нелепом месте и невинно хлопала ресницами: «Тетя Лиза, ты, наверное, просто забыла, ты же устаешь…». Я верил Ксюше. Потому что Лиза пила. А пьяный человек способен и ключи в холодильник положить, и документы в унитаз смыть.

По вечерам, когда Лиза, приняв свою «дозу успокоительного», отрубалась в спальне, у нас наступало время тишины. Мы сидели на кухне. Ксюша часто плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы катились по щекам.

— Мне жалко её, Паш, — шептала она. — Она совсем плохая стала. Память теряет. Злится. Может, ей к врачу надо? К наркологу?

— Может, и надо, — я гладил её по голове, перебирая мягкие волосы. — Ты только терпи, ладно? Я что-нибудь придумаю.

Однажды ночью этот хрупкий мир рухнул. Был второй час ночи. Лиза спала уже часа три. Мы с Ксюшей сидели в гостиной, смотрели какой-то фильм почти без звука. Она сидела рядом, прижавшись ко мне боком, положив голову мне на плечо. Я гладил её по волосам. Машинально. Успокаивающе. Вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла Лиза. Всклокоченная, в мятой ночнушке, глаза мутные. Видимо, проснулась от сушняка, пошла за водой и перепутала кухню с гостиной.

Она замерла. Увидела мою руку на Ксюшиной голове. Увидела, как тесно мы сидим.

— А-а-а… — протянула она хрипло. — Вот оно что… Голубки…

— Лиз, иди спать, — я попытался встать, но она рванулась вперед.

— Шлюха! — заорала она, бросаясь на Ксюшу. — Малолетняя подстилка! Я так и знала! Ты её трахаешь, да?! Прямо в моем доме?! Она вцепилась Ксюше в волосы. Девочка взвизгнула.

Я перехватил Лизину руку, отшвырнул её. Она не удержалась на ногах, упала на ковер.

— Ты больной?! — орала она снизу. — Педофил! Извращенец! Любитель свежего мяса! Я тебя посажу! Я всем расскажу!

— Заткнись! — рявкнул я так, что она осеклась. — Ты пьяная дрянь! Посмотри на себя! На кого ты похожа?!

Мы кое-как затолкали её в спальню. Она брыкалась, плевалась, проклинала нас до седьмого колена. Ксюша тряслась мелкой дрожью.

— Паша, она убьет меня… Она сумасшедшая…

— Не убьет. Я с тобой.

Утром я ждал развязки. Готовился к разговору, к разводу, к чему угодно. Лиза вышла на кухню. Лицо серое, руки дрожат. Налила воды.

— Голова раскалывается, — пожаловалась она. — Сашка орал ночью? Мне какой-то кошмар снился, будто драка была…

Она не помнила. Вообще. Алкогольная амнезия стерла ночной скандал подчистую. Я посмотрел на Ксюшу. Она сидела, уткнувшись в тарелку с кашей. Но я видел, как уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке.

Неделю мы жили как на вулкане. А потом рвануло по-настоящему. Был выходной. Редкий момент затишья: Сашка спал (чудо!), я работал в гостиной, закрыв дверь, Ксюша делала уроки у себя. Лиза была на кухне. Вроде бы собиралась варить суп. Я слышал, как она гремела кастрюлями, потом всё стихло. Я погрузился в цифры.

Тишину разорвал визг.

— Паша!!! Топот ног. Грохот стула. Я вылетел из кабинета. Запах ударил в нос еще в коридоре. Тяжелый, сладковатый, смертельный. Газ.

Я влетел на кухню. Ксюша стояла у плиты, зажав нос рукавом кофты. Лиза сидела за столом, подняв голову от сложенных рук. Глаза осоловелые, на щеке след от скатерти — спала. Конфорка была вывернута на полную. Газ шипел, но огня не было. Ксюша рванула ручку, перекрывая подачу, и распахнула окно настежь.

— Ты что творишь?! — заорал я, подлетая к жене.

Лиза моргала, пытаясь сфокусировать взгляд.

— А? Что? Я… я суп хотела… Поставила воду…

— Ты газ включила, а зажечь забыла?! — я тряс её за плечи. — Ты нас всех убить решила?! Взорвать к чертям собачьим?!

— Я… я зажгла… — бормотала она вяло. — Я помню, спичку брала…

— Какую нахрен спичку?! У нас пьезоподжиг! Ты пьяная в хлам! Ты вырубилась, а газ шел!

— Там же контроль… он должен был отключить… — лепетала Лиза, пытаясь собрать глаза в кучу.

— Да сломан там датчик на большой конфорке! Сломан! Я тебе сто раз говорил: «Вызывай мастера!». А ты что? «Потом, потом»! Вот тебе и потом! Если бы не Ксюша, мы бы сейчас уже с апостолом Петром здоровались!

Ксюша стояла у окна, жадно глотая воздух.

— Я в туалет пошла, — сказала она дрожащим голосом. — Чувствую — воняет. Захожу, а тут… Еще бы пять минут, и всё. Любая искра — и мы бы взлетели на воздух. Вместе с Сашкой.

— Это она! — вдруг взвизгнула Лиза, тыча пальцем в девочку. — Это она включила! Я спала! Она зашла и открыла газ! Она подставить меня хочет! Она и про датчик знала, она же сто раз на этой плите готовила! Паша, не верь ей!

Меня накрыло красной пеленой.

— Заткнись! — заорал я. — Просто заткнись! Ты, алкашка чертова! Ты чуть сына не убила! Чуть всех нас не убила! И еще смеешь на ребенка сваливать?!

— Паша, клянусь…

— Молчать! Слушай меня сюда. Если я еще раз увижу тебя с банкой… Если я хоть раз учую запах перегара… Я заберу Сашку, а тебя вышвырну на улицу. Без копейки. Ты меня поняла? Я лишу тебя прав. Я сдам тебя в дурку! Ты опасна для общества!

Лиза сжалась в комок. Она поняла, что я не шучу. Страх протрезвил её лучше нашатыря.

— Я поняла… Паша, не надо… Я больше не буду…

Я с отвращением отвернулся. Подошел к окну, где стояла Ксюша.

— Ты как? — спросил я, кладя руку ей на плечо.

— Страшно, Паш, — шепнула она. — Очень страшно.

Она подняла на меня глаза. И на долю секунды, прежде чем она успела натянуть привычную маску испуганной жертвы, я увидел это. Взгляд. Холодный, расчетливый, стальной. Взгляд игрока, который только что сделал сильный ход и убрал с доски ферзя. «Газ не мог просто так потухнуть, если она его зажгла, — мелькнула шальная мысль. — И Лиза, даже пьяная, не настолько идиотка, чтобы повернуть ручку и не нажать кнопку поджига. Кто-то ей помог. Или кто-то повернул ручку, пока она спала».

Я моргнул. Ксюша снова была просто испуганной девочкой.

— Спасибо тебе, — сказал я. — Ты нас спасла.

— Я просто хотела в туалет, — прошептала она.

Я отогнал от себя страшную догадку. Затолкал её поглубже, туда же, где лежала история с ибупрофеном. Потому что если я признаю это, мне придется признать, что я живу с чудовищем. А я не мог. Я слишком зависел от этого чудовища.

Страх — отличный мотиватор. Лучше любых коучей и тимбилдингов. Лиза перестала пить. Резко. Как отрезало. Видимо, картинка того, как я вышвыриваю её из квартиры, и отбираю Сашку, пропечаталась у неё в мозгу в HD-качестве. Или, может, она испугалась того утра, когда проснулась у газовой камеры. А может… может, она начала бояться Ксюшу.

В любом случае, за ум она взялась. Стала образцово-показательной матерью. Гуляла с коляской, стерилизовала бутылочки, гладила пеленки с двух сторон. Ксюша получила передышку. Её оценки поползли вверх, синяки под глазами исчезли.

Но я видел: это фасад. Картонная декорация. Лизе было тошно. Каждое движение давалось ей через силу, со скрипом, как несмазанной телеге. Она ненавидела эту рутину. Она скучала по своему джин-тонику и блаженному ничегонеделанию. Она смотрела на Сашку не с любовью, а с усталой обреченностью, как каторжник на ядро, прикованное к ноге. Настроение у неё было — как погода в ноябре. Мерзкое, слякотное, с периодическими штормами. Она зудела. Она пилила. Она срывалась на крик по любому поводу, особенно когда думала, что я не слышу.

— Опять чашку не помыла? Свинья! — Убери свои учебники, они мешают!

Ксюша терпела. Молча, сжав зубы.

В конце октября, когда дожди превратили Москву в одну большую серую лужу, я вернулся домой за полночь. Весь день мотался по работе, разруливал косяки поставщиков, голова гудела. Обычно Ксюша выбегала в прихожую. Всегда. Это был ритуал. Но сегодня было тихо. Подозрительно тихо.

— Я дома! — крикнул я. Из спальни выглянула Лиза.

— Тише ты! Сашку только утрясла. Есть будешь?

— Нет. Где Ксюша?

— У себя. Уроки делает, наверное. Или спит уже.

Я пошел к ней. Постучал. Тишина. Открыл дверь. Она сидела на кровати, отвернувшись к стене, обняв колени. В комнате царил полумрак, горела только настольная лампа.

— Ксюш? Она вздрогнула, но не повернулась.

— Привет, Паш. Я спать ложусь.

— Повернись.

— Я не одета…

— Ксюша. Повернись.

Она медленно, неохотно повернула голову. И тут же попыталась прикрыть лицо волосами. Но я успел увидеть. Нижняя губа была рассечена и распухла, превратившись в бесформенный вареник. В углу рта запеклась корочка крови. Я в два шага пересек комнату, сел рядом, убрал её руку.

— Это что? — голос у меня сел.

— Ничего, — она отвела глаза. — Ерунда. Поскользнулась.

— Где?

— На кухне. Лиза полы помыла, мокро было… Я побежала воды попить, нога поехала, и я прямо лицом об стол. Больно было, жуть.

История была гладкая. Слишком гладкая. — Поскользнулась, значит. Об стол.

Я вышел из комнаты и пошел в спальню. Лиза лежала с телефоном.

— Ты её ударила? — спросил я прямо.

— Что? — она округлила глаза. Искренне так, натурально.

— Кого? Ксюшу? Паш, ты спятил? Она упала! Я сама испугалась, лед ей давала, кровь останавливала. Она же вечно носится как угорелая!

Она говорила убедительно. Даже слишком.

Ночью, когда дом затих, а Лиза наконец уснула, я снова пошел к Ксюше. Она не спала. Лежала, глядя в потолок. Я присел на край кровати.

— Скажи мне правду, — шепнул я. — Я знаю, что ты врешь. Лиза?

Она молчала минуту. Потом губы её задрожали. Из глаз покатились слезы.

— Она… она не хотела… — зашептала она, давясь рыданиями. — Сашка орал… У него зубы режутся… Я качала-качала, а он не спит. Лиза пришла злая, голова болит… Сказала, что я специально его мучаю. И… и рукой… Она уткнулась мне в живот. — Паш, только не говори ей! Пожалуйста! Она убьет меня! Она сказала, если я пожалуюсь, она меня со света сживет. Или в детдом сдаст. Паша, мне страшно!

Я гладил её по вздрагивающей спине, и внутри меня разрасталась черная дыра. Я ненавидел свою жену. Не просто разлюбил. Я её ненавидел. Я хотел, чтобы она исчезла. Испарилась. Чтобы мы остались втроем: я, Ксюша и Сашка. Без этой злобной, лживой бабы, которая бьет детей.

— Я не скажу, — пообещал я сквозь зубы. — Пока. Но если она еще хоть пальцем… Я сделал зарубку. Еще одну. На прикладе своей памяти.

Вскоре Лиза начала пить таблетки.

— Антидепрессанты, — объяснила она, выставляя на стол баночку с латинским названием. — Врач прописал. Сказал, нервная система истощена.

— Ну пей, раз врач, — пожал я плечами.

И началось странное. Лиза превратилась в сомнамбулу. Она ходила по квартире, задевая углы. Глаза у неё были мутные, речь — тягучая, как у пьяной, хотя запаха не было. Она могла сесть на диван и залипнуть в одну точку на полчаса. Один раз я зашел в комнату и увидел картину, от которой у меня волосы встали дыбом на всех местах, где они только росли: Лиза сидела в кресле, кормила Сашку из бутылочки и… спала. Голова запрокинута, рот приоткрыт, а ребенок уже сползает с коленей, рискуя рухнуть на пол. Я еле успел подхватить сына.

— Лиза!!! — заорал я.

Она встрепенулась, захлопала глазами, не понимая, где находится.

— А? Что? Я просто на секунду глаза прикрыла…

— Ты спишь на ходу! — орал я. — Ты ребенка уронишь! Что за дрянь ты жрешь?!

— Это лекарство! — оправдывалась она вяло. — Врач сказал…

— Выкинь эту гадость! Ты как зомби!

Она спорила. Достала инструкцию.

— Смотри! Вот, читай! «Побочные эффекты: сухость во рту, тошнота». Нет тут никакой сонливости! Это современные таблетки, они не грузят!

Я читал. Действительно. Сонливости в списке не было.

— Значит, у тебя индивидуальная реакция. Или ты их горстями пьешь. Прекращай.

— Ладно, — сдалась она подозрительно легко. — Ладно, не буду.

Она убрала баночку в аптечку. Вечером я видел, как Ксюша заботливо наливает Лизе чай.

— Пей, тетя Лиза, с мелиссой. Успокаивает. Тебе отдыхать надо. Ты такая бледная. Лиза пила. И через полчаса снова клевала носом.

Я смотрел на это и чувствовал, как снова шевелятся подозрения. Инструкция не врет. Лиза не врет (в этот раз). Тогда почему её вырубает? Я посмотрел на Ксюшу. Она сидела с книжкой, примерная, тихая. Поймала мой взгляд. Улыбнулась.

— Паш, иди спать. Я за Сашкой присмотрю. Тетя Лиза устала, пусть поспит.

И в этой улыбке было столько заботы… и столько какой-то взрослой тайны, что я предпочел просто кивнуть и уйти. Я не был готов знать правду. Я был готов только ненавидеть Лизу за то, во что она превратилась, и любить Ксюшу за то, что она держала на своих плечах наш разваливающийся дом.

Эксперимент с отменой таблеток провалился с треском. Если раньше Лиза была просто сонной мухой, то теперь она превратилась в сонную, но крайне агрессивную осу. Сонливость никуда не делась (что было странно, ведь «химия» должна была выйти из организма), но к ней добавилась лютая, черная раздражительность. Она огрызалась. Она швыряла вещи. Она подозревала всех — меня, Ксюшу, соседей, в общем весь мир.

Я держался на честном слове и остатках мужского терпения. Сашку я ей не доверял.

— Не трогай его, — цедил я, когда она тянула руки к кроватке, шатаясь от усталости. — Ты его уронишь. Иди проспись. И она уходила. С облегчением и злобой одновременно. Основная нагрузка легла на нас с Ксюшей. Я работал из дома, одной рукой набивая отчеты, другой качая коляску. Ксюша после школы принимала вахту.

Но был в этом кошмаре один плюс. Жирный, сладкий плюс, ради которого я был готов терпеть Лизины закидоны. Её вырубало рано. В десять вечера она уже пускала слюни в подушку. И наступало наше время. Время «эмоциональной семьи». Мы сидели на кухне. Горел ночник. Чайник тихо шумел, создавая уют. Мы говорили, болтали, трепались. Часами. До двух, до трех ночи, наплевав на то, что завтра мне рано утром к поставщику, а ей — на контрольную.

Я выговаривался. Я, взрослый мужик, который привык держать всё в себе, вдруг обнаружил, что могу ныть, жаловаться, рассказывать про то, как меня достала налоговая, как тупят поставщики, как меня бесит жена. И Ксюша слушала. Не так, как Лиза («Угу, понятно, денег дашь?»). Она слушала жадно, впитывая каждое слово. Она вникала.

— А почему маржа упала? — спрашивала она, подперев щеку кулачком. — Может, логистику сменить? Ты же говорил, у тех ребят цены ниже.

Я офигевал. — Ты откуда такие слова знаешь? Логистика, маржа…

— Ну ты же рассказывал, — улыбалась она. — Мне интересно. Это же твое дело. Ты его с нуля построил. Это круто, Паш. Ты крутой.

Она интересовалась мной. Моими мыслями, моими планами, моими страхами. Лизе всегда было фиолетово, чем я там занимаюсь, лишь бы деньги приносил, а откуда они там берутся, да хоть из тумбочки. А Ксюша… Ксюша смотрела на меня как на Стива Джобса.

— Эмоциональная жена, — прошептал я однажды, глядя на неё.

— Что? — переспросила она.

— Ничего. Так… мысли вслух.

Лиза, конечно, замечала. Она видела, как мы переглядываемся. Как я защищаю Ксюшу. Она орала. Устраивала сцены ревности на пустом месте. Но в этот раз я не стал молчать. Я рявкнул так, что она присела.

— Ты больная, Лиза! У тебя паранойя! Иди лечись! И она пошла. Видимо, сама испугалась своего состояния. Записалась к врачу. Окно было только через три дня.

И вот тут случилось чудо. За два дня до приема Лизу отпустило. Сонливость сняло как рукой. Глаза прояснились, речь стала четкой, походка уверенной. «Странно, — подумал я. — Может, организм очистился?» Ксюша ходила тихая, незаметная, старалась не отсвечивать.

Врач развел руками. — Анализы — хоть в космос, — сказала Лиза, вернувшись из клиники. — МРТ чистое, гормоны в норме. Сказал — психосоматика. Стресс, осень, депрессия. Велел пить таблетки. Сказал, они безвредные, просто серотонин поднимают. Она потрясла новой баночкой. — Буду пить. Мне это нужно. Надоело быть мегерой.

Она начала курс заново. И через два дня всё вернулось. Опять стеклянные глаза. Опять заплетающийся язык. Опять сонливость, валящая с ног слона. Но теперь к этому добавился панический страх. Лиза смотрела на Ксюшу как на отравительницу Борджиа.

— Она мне что-то подмешивает! — шептала Лиза мне, запершись в ванной. — Я точно знаю!

— Лиз, ну как? — я устало тер виски. — Ты же сама таблетки пьешь. Врач прописал.

— Нет! Это не таблетки!

Она ввела режим осады. Готовила только сама. Продукты покупала сама. Воду пила только из бутылок, которые сама открывала и прятала под подушку. Ничего из рук Ксюши не брала — ни чашку чая, ни яблоко. Она всё нюхала, пробовала на язык, как дегустатор при дворе тирана. Ксюша смотрела на это с грустной улыбкой.

— Бедная тетя Лиза, — вздыхала она. — Совсем ей плохо. И, что самое поразительное, — ничего не помогало. Лиза соблюдала все меры предосторожности, но к десяти вечера её всё равно вырубало наглухо. Я начал думать, что врач идиот, а таблетки паленые. Ну не может быть такого эффекта от легких антидепрессантов.

А потом наступило третье ноября. Четвертая годовщина нашей свадьбы. «Льняная свадьба», кажется. Или восковая. Неважно. Праздновать не хотелось. Какой к черту праздник, когда жена — зомби, а брак трещит по швам? Но традиция есть традиция. Мы сидели в гостиной. Скромный стол: салат, мясо (Лиза готовила сама, не подпуская Ксюшу к плите на пушечный выстрел), торт из магазина. Атмосфера была как на поминках. Лиза клевала носом над тарелкой. Я ковырял вилкой мясо. Ксюша сияла. Она была единственной, кто пытался создать праздник.

— Поздравляю! — она торжественно достала из-за спины большой лист ватмана. — Это вам. Я сама рисовала. Три дня старалась.

Мы развернули рисунок. Я замер. Это было… сильно. Реально сильно для тринадцатилетней девчонки. На листе были изображены мы. Я — в короне, в мантии, сидящий на троне. Лицо прорисовано с пугающей точностью — уставшее, но волевое. Король. Рядом, на соседнем троне — Лиза. Тоже в короне. Красивая. Такая, какой она была до беременности. Королева. Они держались за руки. Фон был сказочный — замок, драконы, небо в алмазах.

— Ого… — выдохнул я. — Ксюш, это… это круто. У тебя талант. Реально. Слушай, да тебе в художку надо. Из тебя может получиться великая художница.

Я посмотрел на Лизу, ожидая хоть какой-то реакции. Лиза смотрела на рисунок. Её глаза сузились. Она видела что-то, чего не видел я. Может, то, что Королева на рисунке смотрела не на Короля, а куда-то в сторону? Или то, что трон под Королевой был чуть наклонен, словно вот-вот упадет? Или то, что в тени за троном Короля пряталась маленькая, едва заметная фигурка шута… или принцессы?

— Спасибо, — сухо сказала Лиза. Губы её превратились в тонкую белую линию. — Очень… символично. Она отложила рисунок лицевой стороной вниз. — Я спать пойду. Таблетку надо выпить. С праздником нас, Паша.

Она ушла, шаркая ногами. Мы остались вдвоем. Я посмотрел на Ксюшу.

— Она не поняла, — сказал я извиняющимся тоном. — Ей просто плохо. Не обижайся. Рисунок потрясающий.

— Я знаю, — Ксюша улыбнулась. Странной, взрослой улыбкой. — Главное, что тебе понравилось, мой Король. Она взяла бокал с соком. — За тебя, Паш. И за то, чтобы в твоем королевстве наконец-то наступил порядок.

Я чокнулся с ней своим бокалом вина. Глядя на перевернутый рисунок, я думал о том, что в любом королевстве трон только один. И королева на нем может усидеть только одна. И кажется, смена династии уже началась.

Глава 13

Финал этой сюрреалистической пьесы был неизбежен, как законы физики. Если долго нагревать котел с закрытой крышкой, его разорвет. Нас разорвало через неделю. У Лизы сработал инстинкт самосохранения. Тот самый древний, рептильный мозг, который чует хищника еще до того, как тот покажет зубы.

Это случилось утром. Ксюша ушла в школу, поцеловав меня в щеку. Лиза не спала. Она стояла в коридоре с уже собранной сумкой. Она была пугающе спокойной. Никаких слез, никаких истерик. Взгляд трезвый, жесткий, как сталь.

— Паш, — сказала она ровно. — Я так больше не могу.

— Чего не можешь? — я натягивал носок, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Жить в террариуме. Ты слепой, Паша. Или просто идиот, которому нравится, когда его имеют в мозг. А я боюсь. За себя, за Сашку. Я уезжаю к твоей матери на дачу. На пару дней.

— На дачу? — я выпрямился. Сердце екнуло. От радости. — В ноябре? Там же холодно.

— Там есть печка. И там нет этой твари.

— Лиз, не называй её так, — привычно завел я свою шарманку. — Она всего лишь маленькая девочка…

Лиза закатила глаза. — Маленькая девочка?! — она рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. — Ну ты и баран, Паша. Тебя сделали. Тебя развели, как последнего лоха на вокзале. Она не девочка. Она волчица. Она жрет нас, Паша, откусывает по кусочку, а ты стоишь и улыбаешься. Она подошла ко мне вплотную. — Отвези меня. А сам возвращайся. Кувыркайся с ней, играй в папочку, делай что хочешь. Мне надоело. Я устала защищать тебя от тебя же самого. Помочь можно только тому, кто хочет спастись. А тебе насрать. Тебе насрать на меня, на сына, на брак. Тебе важно только одно — чтобы твоя «маленькая девочка» была довольна.

Я промолчал. Внутри меня всё пело: «Свобода!». Но вслух я сказал сухо:

— Хочешь — поезжай. Держать не буду. Собирай Сашку.

Дорога до дачи прошла в гробовой тишине. Сашка спал в переноске. Лиза смотрела в окно, и её профиль казался высеченным из камня. Но на даче меня ждала засада. Мама встретила нас у ворот. Вид у неё был боевой. Как только мы зашли в дом и уложили ребенка, началась массированная атака. Это была не беседа. Это был перекрестный допрос с пристрастием. Они сговорились. Они подготовились.

— Паша, сядь и послушай, — начала мама, наливая чай (руки у неё дрожали от возбуждения). — Мы с Лизой не сумасшедшие. Мы видим то, чего ты не видишь или просто не хочешь видеть.

— Девочка ненормальная, Паша, — подхватила Лиза. — Ты знаешь, что я нашла у неё под кроватью, когда убиралась?

— Что? Куклу вуду? — усмехнулся я.

— Книги, Паша! «Психология влияния», «НЛП: техники манипуляции», «Искусство обмана». Учебники для взрослых! Она учится, Паша! Она тренируется на тебе, как на кролике! Она вертит тобой, дергает за ниточки, а ты пляшешь!

Я фыркнул. — Она подросток. Ей интересно. Она мир познает.

— Мир?! — взвизгнула мама. — Она уголовница будущая! Ты вспомни лагерь! Вспомни газ! Вспомни ибупрофен! Паша, очнись! Она настраивает тебя против семьи!

— Она тебе про рыжего намекала? — вдруг спросила Лиза, глядя мне прямо в зрачки. — Скажи честно. Намекала, что Сашка не твой? Что он на тебя ни капли не похож? Капала на мозги каждый день?

Я дернулся. Попадание было точным. — Это бред…

— Не ври! — крикнула Лиза. — Я знаю, что капала! Это классика манипуляции — посеять сомнение в отцовстве! Чтобы ты возненавидел ребенка! Чтобы ты его бросил! И остался только с ней!

Они давили. Они приводили факты, нестыковки, вспоминали странные взгляды, полунамеки. Они рисовали портрет монстра. И этот портрет был пугающе похож на оригинал. Голос разума в моей голове орал, вопил и бился в конвульсиях: «Они правы! Паша, беги! Оставайся здесь, запри двери, это твой шанс!». Но я заткнул уши. Я не хотел этого слышать. Я не хотел верить, что моя Ксюша, моя нежная, понимающая Ксюша — это расчетливый манипулятор с учебником НЛП под подушкой.

— Хватит! — я вскочил, опрокинув стул. — Вы две истерички! Вы сговорились против сироты! Вы ненавидите её просто за то, что она существует! Я не буду слушать этот бред!

Я пошел к двери. — Паша! Лиза бросилась за мной. Она упала на колени. Прямо на грязный половик в прихожей. Вцепилась мне в ногу. — Пашка, не уезжай! — закричала она, и в этом крике было столько боли, что стекла задрожали. — Умоляю тебя! Останься! Ради нас! Ради Сашки! Вспомни, как мы любили друг друга! Она сожрет тебя! Она уничтожит тебя! Не бросай нас!

Мама хватала меня за руку, тянула назад.

— Павел! Опомнись! Это грех! Ты губишь душу! Я смотрел на жену, валяющуюся в ногах. На мать, красную от натуги. И чувствовал только раздражение. И желание вырваться.

— Отпусти, — процедил я, стряхивая Лизины руки. — Вы мне противны. Обе.

Я вырвался. Выскочил на крыльцо, прыгнул в машину. Руки тряслись так, что я не сразу попал ключом в замок зажигания. Мотор взревел. Я рванул с места, оставив за спиной дом, в котором две женщины плакали над моей судьбой.

Я ехал по трассе, вцепившись в руль до боли в пальцах. В голове выла сирена: «Вернись! Вернись, идиот! Они правы! Это последний шанс! Если ты сейчас уедешь к ней — обратной дороги не будет!». Я знал это. Я понимал это каждой клеткой мозга. Там, на даче, осталась правда. Там осталась реальность. А я ехал в мираж. В сладкий, липкий, смертельный мираж. Но нога давила на газ. Я летел домой. К ней. Потому что там, в пустой квартире, меня ждала Ксюша. И мне было плевать на учебники по НЛП, на рыжего сына и на собственную душу. Я выбрал свою ядовитую змею. И я спешил, чтобы она обвила мою шею как можно скорее.

Я повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел в пустом тире. Я знал, что это дно. Абсолютное, илистое, черное дно. Я только что бросил жену, которая валялась у меня в ногах, бросил своего трехмесячного сына и предал мать. Я сжег мосты, полил пепел бензином и станцевал на нем джигу. Но, боже мой, какое же это было облегчение. Мне было всё равно. Совесть, видимо, осталась там, на шестьдесят пятом километре Киевского шоссе, вместе с Лизой. В квартиру вошел уже не я. Вошла моя оболочка, жаждущая только одного — дозы.

Ксюша была дома. Она вышла в коридор в своей школьной форме — синем сарафане и белой блузке. Видимо, только пришла и еще не успела переодеться. Или ждала. Она оглядела пустую прихожую. Посмотрела мне за спину.

— А… — она хлопнула ресницами. — А где все? Где Лиза? Где Сашка? Ты один?

Я разулся, прошел в гостиную и рухнул на диван.

— Уехали, — сказал я, глядя в потолок. — Лиза решила пару дней пожить у моей мамы. На даче.

— Почему? — она села рядом. Тихо, как мышка.

— Потому что они сбрендили, Ксюш. Я рассказал ей. Я рассказал про истерику, про обвинения, про то, как они в два голоса называли её монстром и уголовницей. Но про учебники НЛП я промолчал. Я просто не смог произнести это вслух. Я засунул это знание в самый дальний, самый темный угол сознания и заколотил досками. — Они считают, что ты… плохая, — закончил я. — Что ты манипулируешь мной. Что ты опасна.

Ксюша слушала, опустив голову. Её плечи задрожали.

— Я так и знала… — прошептала она. — Я всегда знала, что они меня ненавидят. Что бы я ни делала… Я старалась, Паш! Я правда старалась! А они… Она подняла на меня мокрое от слёз лицо. — Почему я для всех изгой? Почему я везде лишняя? Только один человек на свете меня не гонит. Только один… Она придвинулась вплотную. Обняла меня за шею тонкими руками, прижалась щекой к моей щеке. — Спасибо тебе, — её дыхание обожгло мне ухо. — Ты самый лучший. Я тебя люблю…

Меня дернуло током. Это прозвучало… не так. Слишком интимно. Слишком по-взрослому. Слишком похоже на то, чего я боялся. Остатки здравого смысла взбунтовались. Я отстранил её. Резко. Взял за плечи и отодвинул от себя.

— Ксюша! — голос мой дрогнул, но я постарался придать ему строгость. — Прекрати. Не смей так говорить. Ты понимаешь, что ты несешь? Это неправильно. Я взрослый мужчина, ты девочка… Есть границы!

Она посмотрела на меня. Её глаза расширились, став круглыми, как блюдца. В них плескалось искреннее, детское изумление.

— Паш, ты чего? — спросила она звенящим голосом. — Ты что подумал?! Она отшатнулась, прикрыв рот ладошкой. — Фу, Паша! Как ты мог?! Я же тебя люблю как родного! Как самого родного на свете! Как папу! Ты единственный, кто обо мне заботится! А ты… Господи, какой ужас!

И вот я снова стоял (вернее, сидел), обтекая от стыда. Она перевернула всё в секунду. Теперь я опять, в точности, как и в прошлый раз, был грязным извращенцем, который в невинных словах ребенка увидел пошлость.

— Прости, — забормотал я, чувствуя, как горят уши. — Я просто… нервы. Не так понял. Извини. Я дурак.

— Дурак, — согласилась она, шмыгнув носом. — Еще какой.

Мы замолчали. Она снова придвинулась, но теперь аккуратно. Положила голову мне на плечо. Просто прижалась, ища тепла. Мы сидели так долго. В тишине, нарушаемой только гулом холодильника. Она тихо плакала, орошая мою рубашку слезами. Я гладил её по спине и чувствовал, как меня отпускает напряжение. Мир сузился до размеров этого дивана.

— Слушай, — сказал я вдруг. — А пошли гулять? Ксюша встрепенулась, вытирая глаза кулаком.

— Куда?

— А куда угодно. Хоть к чёрту на рога. Мне надоел этот склеп. Я хочу жизни. Воздуха хочу. Пойдешь?

Она улыбнулась. Сквозь слезы, но ярко, как солнце после дождя.

— Пойду! Конечно пойду! Только я… переодеться не успела.

— Да плевать, — я махнул рукой. — Иди так. Кому какая разница? Мы свободные люди.

Мы вышли в ноябрьский вечер. Москва уже зажгла огни. Было сыро, холодно, промозгло, но нам было жарко. Ксюша шла в своем школьном пальто нараспашку, под которым виднелась форма, и это придавало нашей прогулке какой-то хулиганский, запретный оттенок. Мы поехали в центр. Бродили по Тверской, смеясь над витринами дорогих бутиков. Забежали во «Вкусно — и точка», набрали вредной еды — картошку, бургеры, наггетсы. Ели прямо на ходу, пачкаясь соусом, как подростки, сбежавшие с уроков.

— Паш, смотри, качели! — закричала она на Триумфальной площади. Огромные, светящиеся качели были свободны. Она забралась на них, я начал её раскачивать. Она взлетала вверх, к черному небу, и хохотала. — Выше! Пашка, выше! Я лечу!

Я толкал качели и смеялся вместе с ней. Прохожие оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то крутил пальцем у виска — взрослый мужик в дорогом пальто и школьница с бургером в руке ведут себя как сумасшедшие. А мне было плевать. Я чувствовал себя живым. Впервые с тех пор, когда Лиза лежала в больнице. Мы бегали наперегонки к памятнику Маяковскому, а потом зашли в какой-то круглосуточный книжный и листали там дурацкие комиксы, хихикая над картинками. Мы были одни во всем мире.

Телефон в моем кармане молчал. Лиза не звонила. Видимо, гордость (или мама) не позволяла. А я даже не доставал его. Я забыл, что он у меня есть. Я забыл, что у меня есть сын. Что у меня есть жена. Что где-то там, на даче, плачет младенец, который, возможно, мой, а возможно — нет. Всё это осталось в другой вселенной.

Домой мы вернулись во втором часу ночи. Усталые, влажные от мокрого снега, но абсолютно, безоговорочно счастливые.

— Ноги гудят, — пожаловалась Ксюша в лифте, опираясь на меня.

— Я тебя донесу, — я подхватил её на руки. Ксюша была легкой, почти невесомой. Она обняла меня за шею, уткнулась носом в воротник пальто.

— Ты лучший, Паш, — прошептала она уже в квартире, когда я поставил её на пол. — Это был лучший вечер в моей жизни.

Она ушла в свою комнату спать. Я остался в темной прихожей. Тишина больше не давила. Она была уютной. Я снял пальто, прошел в спальню, рухнул на широкую кровать, где раньше спала Лиза. Теперь кровать была только моя. Я закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, без всяких таблеток и алкоголя. И мне не снились ни Лиза, ни Сашка. Мне снились светящиеся качели и смех девочки, ради которой я сжег свою жизнь дотла. И я ни о чем не жалел.

Следующий день прошел в режиме «сахарный сироп». Утро началось не с будильника, а с запаха тостов и кофе. Ксюша принесла завтрак в постель.

— Доброе утро, папуля, — она поставила поднос мне на колени и чмокнула в нос. В её глазах плескалось такое неразбавленное обожание, что я почувствовал себя супергероем. Я ел подгоревший тост, а она сидела рядом, поджав ноги, и смотрела, как я жую.

Ксюша убежала в школу, а я ушел работать в гостиную, но никак не мог сосредоточиться. Я смотрел на часы, отсчитывая минуты до её возвращения из школы. Как верный пес, ждущий хозяйку. Это было смешно, жалко и… прекрасно.

Обед. Генка. Мы поехали к друзьям. Ксюша снова блистала. Она смеялась, подавала мне инструменты, когда мы с Генкой ковырялись в мангале, играла с их собакой. — Повезло тебе с девкой, Паш, — сказал Генка, глядя, как Ксюша накрывает на стол на веранде. — Золотой ребенок. Я горделиво кивнул. Да. Золотой. Мой.

Вечер. Я лежал в кровати, гипнотизируя электронные цифры на часах. 22:58. 22:59. 23:00. Щелчок ручки. Она вошла. Тихо, как привидение. На ней была пижама с Русалочкой Ариэль. Детская, нелепая, трогательная. Никакого шелка, никаких намеков. Просто девочка, которая пришла пожелать спокойной ночи. Она юркнула под одеяло.

— Можно?

— Нужно.

Мы болтали долго. О космосе, о том, почему люди не летают как птицы, о планах на зиму…

— А знаешь, о чем я мечтаю? — вдруг спросила она, мечтательно глядя в потолок. — Увидеть море. Настоящее. Соленое, бескрайнее, чтобы горизонта не было видно. Я же его никогда не видела, Паш. Только на картинках и в кино. В Пензе моря нет, а мама... ну, ты понимаешь. Ей не до морей было.

Меня кольнуло желание немедленно, сию секунду положить к её ногам весь мир.

— Так в чем проблема? — я приподнялся на локте, глядя на её профиль. — А поехали!

— Куда? — она округлила глаза. — Прямо сейчас?

— Ну, не сейчас, — усмехнулся я. — Тебе ж ещё загранник надо сделать… На Новый год! Прямо тридцать первого и улетим. Отметим праздник не под елкой с надоевшим оливье, а под пальмами, на горячем песке. Таиланд, Бали, Мальдивы — выбирай любую точку на карте. Я всё оплачу.

Ксюша замерла на секунду, переваривая информацию. А потом завизжала от восторга, уткнувшись мне в плечо, чтобы не разбудить соседей.

— Ты серьезно?! Правда-правда?! Пашка!!! Мы полетим на самолете?! К океану?! У неё загорелись глаза. В них плескалось такое чистое, незамутненное, щенячье счастье, что меня ослепило.

Но в ту же секунду меня словно ледяной водой окатило. Я поймал себя на мысли... страшной, предательской мысли. Я представлял этот пляж, белый песок, бирюзовую воду, коктейли в кокосах...

И я видел там нас двоих. Меня и Ксюшу. Я не видел там Лизу. Я не видел там Сашку, своего грудного сына (или не своего?). Они просто не вписывались в эту картинку. Образы не формировались. Мозг услужливо стер их ластиком, как ненужные детали пейзажа, как помехи в эфире. Я даже не подумал о том, как полетит жена с младенцем, как оформить документы... Я просто их вычеркнул.

Мне стало так погано от этой мысли. Тошно... до спазма в желудке. Совесть, которая, казалось, уже окончательно собрала вещи и практически свалила в закат, вдруг остановилась на пороге, обернулась и прохрипела: «Что я творю??? Я же отец... У меня жена... Сашка… А я планирую сделать что? Сбежать от них?».

Но стоило мне опустить взгляд и заглянуть в счастливые, сияющие в полутьме глаза Ксюши, как эта мысль вместе с остатками совести улетучилась. Испарилась, как грязные останки снега в жаркий апрельский полдень. Её улыбка была важнее моей морали.

— Я сейчас так счастлива, Паш, — прошептала она, положив голову мне на грудь. — По-настоящему. Впервые в жизни. У меня есть дом. И есть ты. И будет море.

— И я счастлив, Ксюш. Я закрыл глаза. Я не думал о Лизе. Я не думал о Сашке, который, возможно, плакал сейчас на чужой даче. Моя совесть не просто перешагнула порог и вышла вон — она сдохла, разложилась и выветрилась. Я был в вакууме эгоистичного, преступного счастья.

Утро разорвало этот вакуум звуком, который страшнее выстрела. Скрежет ключа в замке. Я открыл глаза, не понимая спросонья, что происходит. Ксюша среагировала быстрее. У неё был инстинкт зверька, который чует охотника. Она подскочила, как пружина. Глаза расширены, лицо белое.

— Лиза! — одними губами выдохнула она.

Она вылетела из моей спальни пулей. Босиком, в своей «Русалочке». Я услышал, как хлопнула дверь её комнаты — тихо, едва слышно. Через секунду входная дверь распахнулась. Тяжелые шаги. В спальню вошла Лиза.

Она выглядела уставшей. Под глазами круги, волосы собраны в небрежный пучок. В правой руке она держала автолюльку, в которой спал (слава богу, спал) Сашка. В левой руке был белый лист бумаги формата А4, сложенный втрое. Она не поздоровалась. Не стала устраивать сцену, увидев смятую вторую подушку (хотя наверняка заметила). Она поставила люльку на пол. Подошла к кровати. И молча сунула мне в руку этот лист.

— Читай, — голос у неё был хриплый, севший. — Надеюсь, после этого ты хотя бы перестанешь сомневаться в своём ребёнке. И во мне.

Я сел, протирая глаза. Развернул бумагу. Это был бланк лаборатории. «ДНК-тест на установление отцовства». Дата — вчерашняя. (Мама. Конечно, мама. У неё связи в Минздраве такие, что она могла бы и анализ крови президента достать за сутки, не то что это). Я пробежал глазами по строчкам, ничего не понимая в медицинских терминах. Аллели, локусы, маркеры… Взгляд упал в самый низ. На жирную, выделенную строку. «Вероятность отцовства: 99,9998%. Биологическое отцовство подтверждено».

Мир качнулся. Это был не нокаут. Это был удар ломом под дых. 99,99%. Он мой. Этот рыжий, орущий, чужой мне (как я уже привык думать) младенец — мой сын. Моя кровь. Моя плоть. Все теории Ксюши, все её намеки про «Сашеньку», про нос, про подбородок — всё это рассыпалось в прах перед сухими цифрами статистики. Рыжий? Бывает. Генетическая лотерея. Мутация. Прадед, которого никто не помнит. Но он — мой.

Я поднял глаза на Лизу. Она стояла и смотрела на меня. В её взгляде не было торжества. Там была пустота и бесконечная, смертельная усталость женщины, которой пришлось доказывать мужу, что она не шлюха.

— Ну что? — спросила она тихо. — Убедился? Или скажешь, что я и результаты подделала?

Я молчал. Бумажка жгла пальцы. В соседней комнате, за тонкой стеной, сидела Ксюша — моя «дочь», моя «змея», моя «эмоциональная жена». Та, которая убедила меня, что этот ребенок чужой. А здесь, на полу, в переноске сопел мой сын. Родной сын. И я понял, что пути назад нет. Я предал их всех. И сейчас передо мной лежало документальное подтверждение того, какой я кретин.

Лиза сделала шаг ко мне. — Паша, — её голос дрожал. — Теперь ты видишь? Это твой сын. Твой РОДНОЙ ребенок. Не «нагулянный», не «рыжий». Твой. Она поежилась, обняла себя руками, словно ей стало холодно. — Я боюсь, Паш. Я боюсь с ней жить. Я вижу, как она на него смотрит. С ненавистью. Как на конкурента. Я боюсь оставлять его без присмотра даже на минуту. Это же Машина дочь, Паша! Пойми ты наконец, это гены! Я боюсь за жизнь нашего сына. Убери её. Пожалуйста. Ради Саши.

Я мотнул головой, отгоняя наваждение. — Нет.

— Что «нет»? — опешила Лиза.

— Я не могу, Лиз. Ну ошиблась девочка, ну ляпнула про внешность, она же ребенок. Может, ей правда так показалось. Ну любой же мог так подумать, в конце-то концов! Но она ни в чем не виновата. Я не могу её предать. Я не могу взять и выкинуть её на улицу или сдать в приют, как надоевшего щенка только потому, что ты себе там какие-то угрозы нафантазировала. Мы в ответе за тех, кого приручили. Помнишь такое?

Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как на сумасшедшего. Как на безнадежно больного, которому только что поставили смертельный диагноз.

— Тяжелый случай... — прошептала она себе под нос. — Я так и думала. Тебя уже не спасти. Ты даже ради родного сына не готов прозреть. Она резко развернулась, ушла на кухню и плотно закрыла за собой дверь.

А я стоял столбом, пялясь на бумажку в руке, как на приговор своей паранойе, ещё примерно пару минут, как вдруг, внезапно, карман завибрировал, выведя меня из этого ступора. Телефон. На экране — «Мама». Блин. Как же вовремя.

— Да? — рявкнул я, не сводя глаз со строки «99,9998%».

— Паша… — голос в трубке был слабым, дребезжащим, как у умирающего лебедя. — Пашенька… Плохо мне. Сердце… Давит… Дышать не могу… Скорая приехала, увозят… — Куда? — я похолодел. Мама любила драму, но сердцем не шутят.

— В Четвертую градскую… Приезжай, сынок… Может, не увидимся больше…

Листок с ДНК-тестом выпал из пальцев. Лиза вышла из кухни, замерла на пороге. Я посмотрел на жену. Она стояла неподвижно, как статуя Командора.

— Маму в больницу везут. Сердце. Я должен ехать. Лиза кивнула. Спокойно. Без эмоций.

— Езжай. Конечно. Мама — это святое.

Я вылетел из квартиры как ошпаренный. Прыгнул в машину, нарушая все мыслимые правила, полетел в больницу. Я нашел её в палате интенсивной терапии. Она лежала под капельницей, бледная, но… вполне живая. Мониторы пищали ритмично. Врач, молодой парень, сказал, что инфаркта нет, просто гипертонический криз и стенокардия. — Понаблюдаем до завтра. Полежит, отдохнет.

Мама вцепилась в мою руку клещом.

— Паша… — шептала она, закатывая глаза. — Ты не уходи… Посиди со мной… Мне страшно.

И я сидел. Час. Два. Три. Она не отпускала. И всё это время, держа меня за руку влажной ладонью, она капала мне на мозги. Не про здоровье. Про Лизу.

— Какая она у тебя молодец, Паша… Святая женщина… Как она тебя любит… Родила тебе сына, терпит твои закидоны… А эта девка… змея… Она тебя погубит, сынок… Очнись…

Я слушал вполуха, кивал, порывался уйти, но она начинала стонать и хвататься за грудь. Вырвался я только к вечеру.

— Мам, мне надо домой. К Сашке, к Лизе. Я утром приеду. Она отпустила руку неохотно. В её взгляде мелькнуло что-то странное. Удовлетворение?

Я гнал домой, чувствуя смутную тревогу. Квартира встретила тишиной. Лиза была на кухне. Кормила Сашку. Ксюши нигде не было видно. Дверь в её комнату была приоткрыта. Темно.

— А где Ксюша? — спросил я, заходя на кухню. Лиза не обернулась. Она старательно вытирала салфеткой рот сыну. — Гуляет? — предположил я. — Поздно уже…

— Нет, — сказала Лиза ровно. — Не гуляет.

Я зашел в комнату девочки. Пусто. Кровать застелена. На столе — идеальный порядок. Рюкзака нет. Я вернулся на кухню.

— Где она, Лиза? — голос мой напоминал придушенный стон.

Лиза наконец посмотрела на меня. Взгляд прямой, жесткий. И… веселый?

— Там, где ей самое место.

Меня накрыло. Я подлетел к ней, схватил за плечи, встряхнул так, что она выронила ложку.

— Где?! Говори, тварь! Что ты с ней сделала?!

— Руки убери! — взвизгнула она, но в глазах не было страха. — Я мать твоего ребенка! Не смей меня трогать!

— Где Ксюша?! — заорал я ей в лицо. — Если ты её тронула… Если ты хоть волос… Я тебя урою! Я тебя посажу! Говори!

Лиза рассмеялась. Злым, торжествующим смехом.

— В психушке она.

— Что?.. — я отшатнулся. — В какой психушке? Ты бредишь? Она нормальная!

— Да не переживай ты так за свою малолетку, — она отмахнулась, поправляя халат. — Никто её в рубашку не вязал. Пока. Всего лишь обследование. Психиатрическая экспертиза. У меня есть подозрения, что она социально опасна. Врачи проверят. Если нормальная — выпустят. Завтра. Может быть.

— Какая больница?! Адрес!

— Не скажу, — она улыбнулась. — Пусть посидит. Подумает. И ты подумай. У тебя есть ночь, чтобы решить, кто тебе дороже — семья или психопатка.

Я орал. Я метался по квартире, как раненый зверь.

— Да кто тебе позволил?! — брызгал я слюной. — Это незаконно! Это похищение! Я опекун! Я её законный представитель! Я согласия не давал! Без моей подписи вы не имели права её забирать!

Лиза даже бровью не повела. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня с ледяным спокойствием.

— Не забывай, Паша, — процедила она. — В документах опеки стоят две подписи. Моя и твоя. Я такой же опекун, как и ты.

— Я был против!

— Тебя не было дома, — отрезала она. — Ты был недоступен. Я звонила — абонент не абонент. А ситуация… скажем так, требовала немедленного вмешательства. Ребенок вел себя неадекватно, представлял угрозу для окружающих. Я вызвала специализированную бригаду. Всё оформлено официально, протокол составлен. Так что всё в рамках закона, милый. Комар носа не подточит.

Я угрожал разводом, полицией, расправой. Я разбил её любимую вазу об стену. Лиза сидела и молчала. Она была непробиваема. Она знала, что победила.

И тут пазл сложился. Звонок мамы. «Умирающий лебедь». Больница. Долгие разговоры ни о чем. Они это спланировали. Мама отвлекала меня, держала за руку, пока Лиза (или санитары, которых она вызвала?) паковала Ксюшу. Это был заговор. Циничный, бабский заговор против одной маленькой девочки.

Я вылетел из кухни, хлопнув дверью. Ночь была адом. Я не спал ни секунды. Я сидел в гостиной, обложившись телефонами. Я гуглил «частная психиатрическая клиника Москва область подростки». Я звонил.

— Дежурный слушает. — Скажите, к вам сегодня поступала девочка? Ксения… — Информацию по телефону не даем. Врачебная тайна.

— Это моя дочь! (Я врал, мне было плевать). Я опекун!

— Приезжайте с документами утром.

Я обзванивал всех. Государственные диспансеры, частные шарашки, элитные санатории для душевнобольных. Меня посылали. Бросали трубки. Я выпил литр кофе. Выкурил пачку сигарет. Лиза спала в спальне. Крепко. Как младенец. Она сделала своё дело.

К шести утра я нашел. Частная клиника «Душевное равновесие». Подмосковье. Элитная, закрытая, дорогая. Там работала знакомая секретарша моего партнера по бизнесу, я вспомнил это случайно, в приступе отчаяния перебирая контакты. Позвонил ей, разбудил. Она, сонная, пробила по базе.

— Да, есть такая. Поступила вчера в 14:30. Сопровождающая — Елизавета… фамилия ваша. Оплачено трое суток стационара с полным освидетельствованием. Предварительный диагноз при поступлении: «Девиантное поведение, угроза окружающим, подозрение на шизофрению».

Шизофрению. У меня потемнело в глазах.

— Спасибо, Ленка. С меня причитается! Я схватил ключи от машины. Дорога заняла час. Я летел по утренней трассе, распугивая дачников. Я ехал спасать свою девочку. И я знал, что когда вернусь, моей прежней жизни придет конец. Окончательный и бесповоротный.

Глава 14

Клиника «Душевное равновесие» напоминала не больницу, а загородный клуб для уставших миллионеров. Высокий забор, камеры по периметру, вежливая, но непробиваемая охрана на КПП. Меня пускать не хотели.

— Ксения Волкова? — охранник сверился со списком. — Посещения только с разрешения лечащего врача. Вас в списках нет.

— Я её опекун! — заорал я, тыча ему в нос свидетельством об опеке, которое предусмотрительно захватил с собой. — Я законный представитель! Женщина, которая её привезла, не имела права этого делать без моего согласия! Это похищение! Вы понимаете? Статья 126 УК РФ! Я сейчас вызову наряд! Я ОМОН вызову, или как он там называется! Я прокуратуру на уши поставлю!

Охранник, видя моё состояние — красное лицо, трясущиеся руки, пена в уголках губ, — решил не связываться. Психи тут, видимо, были не только внутри периметра.

— Ладно, ладно, тише. Проходите. Главный корпус, второй этаж, кабинет главврача.

Я ворвался в кабинет без стука. За массивным дубовым столом сидел мужчина лет пятидесяти. Сухой, подтянутый, с лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение вежливой скуки. На бейдже значилось: «Каминский Лев Борисович, психиатр высшей категории».

— Где она?! — я ударил ладонью по столу. — Немедленно верните мне дочь! Вы не имеете права! Это всё ложь! Моя жена сфабриковала диагноз!

Врач медленно снял очки, протер их белоснежным платком и указал на кресло.

— Сядьте, Павел Сергеевич.

— Я не сяду! Я требую…

— Сядьте! — голос у него был такой, что ноги сами подогнулись. Это был голос человека, который умеет успокаивать буйных одной интонацией. — Нам нужно поговорить. Серьезно. О Ксении.

Я рухнул в кресло, тяжело дыша. — Вы её не знаете, — прохрипел я. — Она ангел. Её все травят. Жена, мама моя… Они сговорились. Они хотят от неё избавиться.

Каминский вздохнул. Положил перед собой пухлую папку.

— Я общался с Ксенией три часа. Мы провели тесты. Проективные методики, опросники, клиническое интервью. Павел Сергеевич, я в психиатрии тридцать лет. Я видел многое. Но ваш случай… он хрестоматийный.

Он открыл папку. — Предварительный диагноз: диссоциальное расстройство личности. В старой терминологии — психопатия. Плюс ярко выраженный нарциссический радикал.

— Что?.. — я замотал головой. — Вы бредите. Она добрая! Она плачет, когда её обижают! Она меня любит!

— Она не любит вас, — Каминский сказал это так буднично, словно сообщил прогноз погоды. — Она не умеет любить. Физически. У неё атрофирована эта функция.

Он встал, подошел к окну. — Представьте себе дальтоника. Он не видит красный цвет. Но он знает, что светофор бывает красным. Он выучил, что когда горит верхняя лампа — надо стоять. Ксения — эмоциональный дальтоник. У неё напрочь, абсолютно отсутствует эмпатия. Сострадание, жалость, вина, стыд — для неё это пустые слова. Но она очень умна. У неё высокий интеллект. Она наблюдает за людьми и копирует их реакции.

— Это неправда! — закричал я. — Она плакала у меня на плече! Она дрожала!

— Это мимикрия, — жестко перебил врач. — Социальная мимикрия хищника. Она плачет не потому, что ей больно, а потому что знает: слезы — это кнопка. Нажми на неё — и «папочка» даст конфетку, пожалеет, защитит. Вы для неё не человек, Павел Сергеевич. Вы — ресурс. Функция. Еда.

Он вернулся к столу, вытащил из папки лист с какими-то графиками.

— Смотрите. Тест Роршаха. Тест Люшера. Её ответы… там бездна. Холодная, рациональная бездна. В её мире люди делятся на два типа: хищники и жертвы. Инструменты и препятствия. Ваша жена — препятствие. Она пыталась её устранить. Ваш сын — конкурент за ресурс. Она пыталась его устранить. Вы — инструмент. Пока полезный.

— Вы куплены! — я вскочил. — Сколько вам заплатила моя мать? Сколько?! Ксюша спасла нас от газа!

— От газа? — Каминский прищурился. — Ваша супруга утверждает, что спала. Ксения утверждает, что зашла случайно. Но психопат не спасает, если ему это не выгодно. Скорее всего, это была репетиция. Или демонстрация силы. Показать, кто в доме хозяин жизни и смерти. Или просто, чтобы вы видели в жене угрозу, а в ней «спасителя». А ибупрофен? А инцидент в лагере? Вы правда верите, что девочка «случайно» проломила череп сверстнице камнем?

— Она защищалась!

— Психопаты всегда «защищаются». В их искаженной реальности любая помеха их желаниям — это агрессия, требующая уничтожения. Каминский подался вперед, глядя мне прямо в душу своими выцветшими глазами. — Послушайте меня, мужчина. У неё классическая «Триада Макдональда» в анамнезе? Нет? До этого мы с ней ещё не дошли, но я уверен, если копнуть, там найдется и жестокость к животным, и пиромания в раннем детстве. Она очаровательна, я не спорю. У таких людей поверхностный шарм развит невероятно. Они умеют быть идеальными. Они зеркалят ваши желания. Вам нужна была дочь? Она стала дочерью. Вам нужна была понимающая жена? Она стала ею. Вам нужна была любовница? Я вздрогнул.

— Она почти стала ею, верно? — безжалостно закончил врач. — Она чувствует ваши слабости и бьет туда.

— Замолчите! — заорал я, зажимая уши. — Я не хочу слушать этот бред! Она ребенок! Ей тринадцать лет!

— Возраст не имеет значения, — врач покачал головой. — Психопатия формируется рано. Это генетика плюс среда. Ваша жена упоминала, что мать девочки погибла при странных обстоятельствах. Сгорела?

— Это несчастный случай!

— Или идеально спланированное убийство, замаскированное под несчастный случай. Психопаты не знают раскаяния. Для неё убить человека — всё равно что раздавить муравья. Никакого эмоционального отклика. Только расчет: «Что мне за это будет?» и «Как получить выгоду?».

Он закрыл папку. — Павел Сергеевич, я не могу её удерживать силой, если вы, как опекун, против. Но я даю вам профессиональный совет. Бегите. Изолируйте её. Верните в государственную систему, там есть специалисты, которые умеют с такими работать. Если вы заберете её домой… Я не даю гарантий, что ваш сын доживет до года. Или ваша жена. Или вы сами, когда перестанете быть ей полезны.

Я стоял, вцепившись в спинку кресла. Земля буквально уходила у меня из-под ног. В ушах звенело. Я ненавидел этого лощеного доктора. Я ненавидел его спокойный голос, его страшные слова, его диагнозы. Он хотел отнять у меня единственное светлое пятно в жизни. Он был в сговоре с ними. Точно.

— Вы врете, — прошептал я. — Вы все врете. Я забираю её. Сейчас же.

— Вы подписываете себе приговор, — равнодушно сказал Каминский.

— Верните мне дочь! Или я вызываю полицию!

Врач посмотрел на часы. Вздохнул. — Хорошо. Это ваш выбор. И ваша ответственность. Подождите в коридоре полчаса. Мы оформим выписку.

Он нажал кнопку селектора.

— Подготовьте Волкову к выписке. Опекун настаивает. Я вышел в коридор, хлопнув дверью. Меня трясло. «Психопат», «хищник», «бездна». Слова крутились в голове, как назойливые мухи. Но я гнал их прочь. Я вспоминал, как мы качались на качелях. Как она приносила мне кофе. Как она прижималась ко мне ночью. Разве может монстр быть таким теплым? Разве может бездушная машина так смотреть в глаза? Нет. Врач ошибается. Или куплен. Она просто травмированный ребенок. И я её вылечу. Своей любовью. Я докажу им всем. Я сел на скамеечку и стал ждать, глядя на тяжелую дверь отделения, за которой томилась моя маленькая, несчастная принцесса.

Минуты тянулись, как резина. Я мерил шагами коридор, гипнотизируя тяжелую белую дверь. Наконец замок щелкнул. Дверь открылась. Вывели Ксюшу.

Она выглядела… Господи, как она выглядела. Маленькая, сгорбленная фигурка в мятой одежде. Лицо — белая маска, на которой горят огромные, полные ужаса глаза. Губы трясутся, пальцы теребят край кофты. Затравленный зверек, которого только что вытащили из капкана. Увидев меня, она встрепенулась. В глазах полыхнула надежда.

— Паша!

Она рванулась ко мне, но здоровенный санитар, стоявший сзади, грубо перехватил её за плечо, дернув назад.

— Стоять, — рявкнул он. Это стало последней каплей.

— Руки убрал! — заорал я так, что эхо заметалось по коридору. — Какого черта вы делаете?! Она ребенок! Пустите её ко мне, живо! Я шагнул вперед, сжав кулаки, готовый бить в морду.

Врач, Каминский, стоял в дверях кабинета, прислонившись плечом к косяку. Он устало вздохнул и кивнул санитару.

— Отпусти, Борис. Пусть идут.

Санитар разжал пальцы. Ксюша пулей влетела в мои объятия. Она вцепилась в меня, дрожа всем телом, уткнулась мокрым лицом мне в грудь.

— Папочка… Пашенька… Забери меня…

— Ну-ну, тише… — я гладил её по спутанным волосам, чувствуя, как колотится её сердце. — Всё хорошо. Я здесь. Я тебя никому не отдам. Сейчас поедем домой.

Каминский наблюдал за этой сценой с выражением брезгливой жалости.

— Классика… — буркнул он себе под нос, но я услышал. — Она разрыдалась, а он и поплыл. Он отлип от косяка и посмотрел мне прямо в глаза. — Забирайте своё… кхм… сокровище, Павел Сергеевич. Документы на выписку я подписал. О последствиях я вас предупредил. Ответственность теперь на вас. И кровь, если что, тоже будет на вас.

— Пошел ты, — бросил я ему.

— Счастливого пути, — равнодушно ответил психиатр и закрыл дверь.

Я взял Ксюшу за руку — её ладонь была ледяной и влажной — и буквально поволок к выходу. Прочь из этого дурдома. Прочь от этих «специалистов», которые в тринадцатилетней девочке видят монстра.

Мы сели в машину. Я заблокировал двери, словно опасаясь погони.

— Всё, маленькая, всё, — выдохнул я, заводя мотор. — Мы едем.

И тут её прорвало. Всю дорогу она рыдала. Навзрыд, с подвываниями, захлебываясь словами.

— Паша, это был ад! Ты не представляешь! Они меня в палату кинули… Там решетки на окнах! Там психи ходят, слюни пускают, воют! Она хватала меня за рукав, заглядывая в глаза. — А Лиза… Лиза стояла и улыбалась! Она санитарам сказала: «Вяжите её, она буйная». И они меня скрутили! Больно так! Руки заломили! Я кричала, звала тебя, а они смеялись! Врач этот… он страшный, Паша! Он мне в глаза светил, вопросы задавал про маму… Спрашивал, нравится ли мне огонь… Он маньяк!

Она рассказывала про уколы, которыми ей грозили, про темную комнату, про то, как её заставляли раздеваться. Я слушал, вцепившись в руль, чувствуя, как нарастает гнев, но где-то на краю сознания, очень глубоко, шевельнулся червячок. «Переигрывает», — шепнул внутренний голос. Слишком много деталей. Слишком картинные жесты. Слишком быстрый переход от истерики к мольбе. То, что говорил врач… «Социальная мимикрия». «Театр одного актера». Я покосился на неё. Она терла глаза кулаками, размазывая слезы, и выглядела абсолютно несчастной.

«Да пофиг, — оборвал я сам себя. — Даже если приукрашивает. Она ребенок, который провел ночь в дурке. У неё стресс. Шок. Имеет право. А врач этот — просто купленная сволочь. Карательная психиатрия за деньги моей мамочки. Нет у неё никакой психопатии. Робот без эмоций? Бред. Вон же она, живая, теплая, родная».

— Паш… — она вдруг замолчала и посмотрела в окно. Мы въезжали в наш район. Её глаза снова наполнились паникой. — Мы едем… туда? Домой?

— Да, Ксюш. Домой.

— Но там Лиза! — она вжалась в сиденье, закрыв голову руками. — Нет! Паша, нет! Я боюсь! Она же опять вызовет их! Она меня опять отправит! Она сказала, что сгноит меня там! Она зарыдала с новой силой, переходя на визг. — Не вези меня к ней! Пожалуйста! Лучше убей меня сразу!

Этот визг прибил меня окончательно. Я ударил по тормозам на светофоре. Повернулся к ней. Внутри меня клокотала ярость. На Лизу, на маму, на весь этот мир, который ополчился против нас.

— Успокойся! — рявкнул я так громко, что Ксюша вздрогнула и притихла, глядя на меня испуганно. Я перевел дух. Взгляд мой стал тяжелым и жестким. — Никто тебя больше никуда не отправит. Слышишь? Никто.

— Но Лиза… — пискнула она.

— Я её сам отправлю, — отрезал я. — На этот раз — навсегда.

Ксюша шмыгнула носом. Она посмотрела на меня. В глубине её заплаканных глаз на долю секунды мелькнуло что-то… удовлетворенное? Словно щелкнул замок, и дверь открылась в нужную сторону. Но я предпочел этого не заметить.

Зеленый свет. Я нажал на газ. Мы ехали выселять мою жену вместе с моим родным сыном.

Подъехав к дому, я припарковался у самого подъезда. Руки на руле дрожали — то ли от остаточного адреналина, то ли от предвкушения грядущей битвы.

— Сиди здесь, — скомандовал я Ксюше, не глядя на неё. — Двери заблокируй. Никому не открывай. Ни Лизе, ни полиции, никому. Я сейчас поднимусь, решу вопрос, соберу её вещи и выставлю за дверь. Потом позову тебя.

Ксюша молча кивнула. Она сидела, вжавшись в кресло, маленькая, бледная, и смотрела на меня с такой надеждой, что мне захотелось вернуться в клинику и свернуть шею тому врачу.

— Я скоро, — бросил я и вышел.

Я поднимался на лифте, прокручивая в голове сценарий. Я вышвырну Лизу. Сразу, без лишних разговоров. Дам пять минут на сборы. Если начнет истерить — вызову полицию. Пусть катится к маме, на дачу, в ад — мне всё равно.

Я вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась на удивление легко. Я шагнул в прихожую, набрав в грудь воздуха для скандала. И застыл. Воздух застрял в горле комом.

В прихожей было не протолкнуться от обуви и верхней одежды. Куртки, пальто, ботинки… Я прошел в гостиную. Там был не просто ад. Там был трибунал. На диване, в креслах, на стульях сидели все. Мама — с красными глазами и платочком. Папа — мрачный, смотрящий в пол. Генка с Машей — сидели рядом, держась за руки, как на похоронах. Толян, Серега… Весь мой ближний круг. И в центре, как председатель суда, в кресле восседала тетя Лера. Мамина двоюродная сестра из Екатеринбурга. Женщина-кремень, психиатр с сорокалетним стажем, которую я не видел лет шесть.

Тишина стояла гробовая.

— Что происходит? — хрипло спросил я, обводя этот паноптикум безумным взглядом. — Вы что тут устроили? Поминки? Лиза стояла у окна. Она даже не повернулась.

Вперед выступил отец. Он подошел ко мне, положил тяжелую руку на плечо.

— Паш… — голос его звучал непривычно мягко и виновато. — Мы здесь, чтобы тебе помочь. Мы все тебя очень любим, сынок. Ты… ты просто запутался. Сам ты уже не вылезешь.

— Куда не вылезу?! — я скинул его руку. — Вы о чем вообще?!

— Мы всё знаем, — твердо сказал отец. — Про Ксюшу. Про клинику. Про диагноз. Лиза нам показала заключение. И Лера подтвердила.

Я посмотрел на тетю Леру. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на меня профессиональным, оценивающим взглядом. Взглядом того самого врача из клиники. Меня накрыло.

— Вы что… сговорились?! — заорал я. — Все скопом?! Против одной девочки?! Вы совсем рехнулись?!

— Паша, успокойся, — начал Генка, вставая. — Мы добра тебе желаем. Ты просто не видишь…

— Я не вижу?! — я перебил его, брызжа слюной. — Это вы слепые! Этот диагноз — бред! Фальшивка! Лиза купила врачей! А вы уши развесили! Я знаю эту девочку лучше вас всех! Я с ней живу!

— Ты живешь с психопатом, Павел, — спокойно, чеканя слова, произнесла тетя Лера. — Это не лечится. Это опасно для жизни. И не только для твоей.

— Заткнись! — взвизгнул я, тыча в неё пальцем. — Не смей! Она не психопат! Она просто несчастный, одинокий ребенок, которого вы все заклевали! Вам не стыдно?! Взрослые лбы, собрались тут, чтобы уничтожить сироту! Ей тринадцать лет! Тринадцать!!! Она не монстр! Это вы монстры! Предатели!

Я орал, метался по комнате, размахивал руками. Я был готов драться. С отцом, с друзьями, с кем угодно. Я защищал свою стаю.

— Вон отсюда! — визжал я. — Все вон! Это мой дом! Я полицию вызову!

— Паша, пожалуйста… — зарыдала мама.

Я не слушал. Я набрал воздуха, чтобы послать их всех матом, окончательно и бесповоротно. И тут я почувствовал резкий, короткий укол в плечо. Прямо сквозь рубашку. Я дернулся, обернулся. За моей спиной стояла тетя Лера. В руке у неё был пустой шприц. Она двигалась быстро и бесшумно, как ниндзя.

— Ты… — прохрипел я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Ты что…

— Успокойся, Паша, — сказала она всё тем же ровным голосом. — Так надо. Это галоперидол с аминазином. Поспишь — поговорим.

Мир вокруг стремительно терял очертания. Ноги подогнулись, и кто-то (кажется, Генка?) подхватил меня под мышки, не давая упасть на пол. Звуки стали глухими, тягучими, как из-под воды. Но сквозь этот нарастающий гул я отчетливо услышал голос мамы. Он звучал где-то на периферии, вдалеке, но был абсолютно спокойным, жестким и деловитым:

— Вызывай перевозку. Скажешь — острый психоз, агрессивное поведение, угроза жизни окружающих. Срочная госпитализация. Не волнуйтесь, я прямо сейчас позвоню, договорюсь с начмедом, отдельная палата будет.

«Специально вызвали… — мелькнула в угасающем сознании вялая мысль. — Психиатра из Еката… Подготовились, твари…» Потолок качнулся и рухнул на меня. Темнота.

Я очнулся от запаха. Запаха казенного дома, моющих средств и лекарств. Открыл глаза. Белый потолок, лампа в решетчатом коробе. Попытался сесть, но не тут-то было. Руки были притянуты к поручням кровати широкими кожаными ремнями. Ноги тоже. Я дернулся, проверяя прочность пут. Намертво. Я скосил глаза. Стены выкрашены в тоскливый бледно-зеленый цвет. Окно — высоко, и на нем массивная, красивая решетка. Двери нет — только проем в коридор, где кто-то шаркал тапками. На тумбочке рядом — стакан воды, таблетка в мензурке и шприц.

«Приплыли», — подумал я с ледяным спокойствием. Меня закрыли. Моя собственная семья. Сдала меня в дурку, как буйного. Объявили сумасшедшим, чтобы спасти от «монстра». Какая ирония.

И тут меня пронзило. Не страх за себя. Не ужас от того, что я связан. Ксюша. Она осталась в машине. Одна. Заблокированная. Сколько я провалялся? Час? День? Она ждет. Она сидит там, в темноте, и ждет, когда я приду. А я не приду.

— Твари… — прошептал я в потолок, и по щеке покатилась злая слеза. — Что же вы наделали… Они доберутся до неё. Лиза доберется. Она сдаст её обратно в ту клинику, и на этот раз меня там не будет. Я не смогу её защитить. Теперь Ксюше точно конец. И от этой мысли мне стало так больно, словно мне вырезали сердце без наркоза. Я лежал, распятый на кровати, и выл. Не о своей свободе. О ней. О своей маленькой, страшной, но такой родной девочке, которую я предал, просто позволив им себя поймать.

Глава 15

В дверном проеме, заслоняя собой тусклый свет коридорной лампы, возник силуэт. Белый халат. Она вошла в палату не спеша, с той уверенной хозяйской походкой, которую я помнил с детства. Тетя Лера. Моя палачка. Мой личный Иуда в юбке.

— Ну что, старая мразь, — прошипел я, чувствуя, как пересохшие губы трескаются от злости. — Чем они тебя купили? Должностью в Минздраве? Или просто деньгами?

Тетя Лера даже бровью не повела. Профдеформация — её не пробить оскорблениями. Она спокойно пододвинула стул к моей койке, села, оправила халат на коленях.

— Паша… — голос у неё был ровный, чуть усталый, как у учителя, отчитывающего нашкодившего первоклассника. — Извини. Но другого выхода просто не было. Ты посмотри на себя. Ты даже не заметил, во что превратился.

— В кого?! — рявкнул я.

— В угрозу. Для самого себя. И, что страшнее, для своей семьи. Ты ведешь себя как сектант, Паша. Как фанатик, которому промыли мозги, и который не замечает — или не хочет замечать — очевидных, чудовищных вещей. Поэтому тебе надо просто… отдохнуть. Прийти в себя. Вдали от источника заражения.

— Заткнись!!! — заорал я, дернувшись всем телом так, что кровать скрипнула. Ремни врезались в запястья, причиняя тупую боль. Меня скрутил кашель — горло драло от крика. — Заткнись, тварь! Где Ксюша?! Что вы с ней сделали?! Она в машине осталась! Одна! Она маленькая девочка, она боится, а вы…

— Паша, — она перебила меня. Спокойно, но жестко. Как скальпелем полоснула. — Эта «маленькая девочка» чуть не лишила тебя семьи. Причем физически. Ты понимаешь слово «физически»? Газ. Лекарства. Травля твоей беременной жены. Это серьезно. Это уже не просто детские манипуляции, это уголовщина.

— Где она?! — я выл, выгибаясь дугой на матрасе. Я был похож на бешеного пса. Или, скорее, на наркомана, которого заперли в карцере и у которого началась ломка. Меня трясло. Мне нужна была она. Моя доза. — Что вы с ней сделали, фашисты?! В подвал кинули? В дурку сдали?!

— Да успокойся ты! — Лера поморщилась, словно от зубной боли. — Никто её не пытал. Все с ней нормально. Она сделала паузу, глядя мне в глаза. — На даче она. С Генкой и Машей.

Я замер. — С Генкой?..

— Да. Они её забрали. И скажи им спасибо, не каждый согласится взять… такую. Побудет там несколько дней, под присмотром. Ей только полезно будет. Свежий воздух, природа, шашлыки. И никаких гаджетов.

Меня накрыло новой волной ярости. Генка. Мой друг. Лучший друг. Он тоже в деле. Они все там. Окружили её. Заперли.

— Какой нахер свежий воздух?! — прохрипел я, брызгая слюной. — Какое вы вообще имели право?! По какому праву вы решаете за меня? За нее? Я опекун! Это похищение!

— Это спасение, Паша. Потому что ты — зомби. Тетя Лера наклонилась ко мне. Её лицо, обычно доброе, сейчас было жестким, как у прокурора. — Посмотри на себя со стороны. Во что ты превратился? Ты бросил жену. Ты отказался от родного сына, несмотря на ДНК-тест. Ты готов был убить родную мать за косой взгляд в сторону этой девочки. Ты стал жертвой нарцисса, Паша. Жертвой психопата. А это страшно, поверь моему опыту. Я видела такое не раз. Это ломает психику, ломает жизнь, и почти всегда — безвозвратно. Она высосала тебя. И выкинула бы, как только ты перестал бы приносить пользу.

— Бред! — я мотал головой, ударяясь затылком о подушку. — Вы всё подстроили! Лиза вашими руками убрала конкурентку! Она ненавидит Ксюшу! А Ксюша… она просто маленькая, добрая девочка! Она чувствует! Она плачет, ей больно! Да я с ней говорил в сто раз больше, чем кто-либо другой! Мы ночами сидели! Я про нее все знаю! Я знаю её душу!

Тетя Лера скривилась, как будто выпила касторки.

— Душу… — протянула она с сарказмом. — Ты знаешь про нее ровно столько, сколько она соизволила тебе рассказать. Ты видел ту маску, которую она для тебя надела. Да и есть ли в её словах хоть доля правды — еще большой вопрос. Психопаты и нарциссы — патологические лжецы, Паша. Они врут так же естественно, как дышат. Они сами верят в свое вранье в момент речи. Она зеркалила тебя. Ты хотел видеть несчастную сиротку — она дала тебе сиротку. Хотел понимающую подругу — она стала подругой.

— Вы ничего не понимаете… — прошептал я.

Силы кончились. Я обмяк на ремнях. Всё бесполезно. Это стена. Бетонная, глухая стена. Они сговорились, они решили меня «спасти» против моей воли. И пока я здесь связан, они там… с ней. Промывают ей мозги, или ломают об колено. Мне стало страшно. За Ксюшу, за себя. За то, что мир, который я строил последний год, рухнул в одночасье, погребая меня под обломками.

Тетя Лера молчала минуту, внимательно наблюдая за мной. Проверяла реакцию. Действует ли лекарство? Уходит ли агрессия?

— Ну что? — произнесла она наконец, видя, что я перестал биться. — Успокоился немного?

Она поудобнее устроилась на стуле, закинула ногу на ногу. — Тогда давай поговорим, Паша. Нам многое нужно разобрать. Времени у нас много. Я никуда не тороплюсь. И ты, поверь, в ближайшее время отсюда не выйдешь.

Она смотрела на меня не как тетка, а как врач, перед которым лежит тяжелый, запущенный пациент, уверенный, что он здоров, в то время как гангрена уже пожирает его душу.

Я закрыл глаза. Если бы руки были свободны, я бы заткнул уши, зажал бы их так, чтобы барабанные перепонки лопнули, лишь бы не слышать этот спокойный, размеренный голос. Но такой возможности мне, увы, не оставили. Кожаные ремни держали крепко.

Тетя Лера говорила долго. Она методично, как патологоанатом, вскрывающий труп, пересказывала то, что я уже слышал от доктора Каминского. Те же слова, те же термины, та же безнадега.

В какой-то момент я не выдержал. Хрипло пробормотал, не открывая глаз:

— Ну и что? Я все это уже слышал. Не верю. Я повторю еще раз — я знаю ее лучше, чем любой из вас. Вы видите диагнозы, а я вижу человека. Ну… хорошо… допустим, просто допустим, что даже если какая-то часть из этого правда… она… она не виновата.

Я открыл глаза и посмотрел на тетку с мольбой.

— У нее тяжелое детство было, теть Лер. Ты же не знаешь ничего. Мать-садистка, которая запирала ее в чулане и била. За четверки! Представляешь? За четверки! Она просто защищалась, она очерствела, ожесточилась, чтобы выжить. Но всё можно исправить… есть, ну, не знаю, там… лекарства, терапия. Забота и тепло. И всё с ней будет нормально. Я помогу ей, я справлюсь. Я отогрею ее.

Тетя Лера улыбнулась. Но как-то очень грустно, уголками губ, в которых пряталась профессиональная скорбь.

— Эх, Паша… — вздохнула она. — Если бы всё было так просто. Ты пытаешься лечить рак подорожником. Это не болезнь, Паша. Это не грипп или депрессия, которые можно вылечить таблетками и добрым словом. Это структура личности. Можно сказать, что это заводская «прошивка» мозга. Брак на производстве, который невозможно исправить в сервисе. У таких людей иначе работают зеркальные нейроны и миндалевидное тело — та самая амигдала, отвечающая за страх и эмпатию. У нее эти зоны просто «спят». Или отсутствуют.

— Но что-то же можно сделать? — не унимался я, дергая рукой в путах. — Сейчас почти всё лечат… Пересаживают, сшивают… Вроде бы.

Тетя Лера, казалось, не обратила на мою наивность никакого внимания. Она продолжала лекцию:

— Ты пойми главное: это не та болезнь, от которой больной страдает. Они в принципе от этого не страдают. Невротик, например, мучается сам: «Ах, я плохой, я виноват». А психопат заставляет страдать других. Ему самому отлично. У той же Ксюши нет мотивации лечиться, потому что ей комфортно. Она считает себя львом среди овец. Зачем льву становиться овцой? Чтобы его съели?

— Нет, но какие-то же таблетки… — проблеял я. — Чтобы успокоить…

Тетя Лера перебила жестко:

— Не существует таблетки «от подлости» или «для совести». Она выпрямилась, и в голосе зазвучали металлические нотки врача-психиатра: — Лекарствами — нейролептиками, нормотимиками — можно лишь снизить импульсивную агрессию. То есть, она перестанет кидаться с кулаками, перестанет бить детей головой об пол в порыве гнева. Но это сделает ее еще более опасной. Потому что, убрав «горячую» агрессию, мы оставим холодный, кристально чистый расчет. Она станет еще более изощренным манипулятором, у которого даже нервы не сдают.

— А терапия? — перебил я, цепляясь за последнюю соломинку. — Есть же психотерапия, курсы, гипноз, ну что-то такое! Как-то же их социализируют?

— Классическая терапия не работает, — спокойно, как гвозди в крышку гроба, забивала тетя Лера. — Разговоры о чувствах, детских травмах и «внутреннем ребенке» бесполезны, так как у нее нет того эмоционального аппарата, к которому апеллирует психолог. Это как объяснять глухому красоту симфонии Моцарта. Единственное, что может как-то сработать, но не для «исцеления», а для, скажем прямо, дрессировки — это когнитивно-поведенческая терапия.

Она сделала паузу, чтобы до меня дошло.

— Психопата можно научить соблюдать правила, объяснив ему личную выгоду. Не мораль, Паша, а выгоду. Например: «Не убивай людей не потому, что это плохо, поверь, на это ей глубоко плевать, а потому что сядешь в тюрьму, будешь ходить в робе и лишишься айфона и мягкой постели». Только страх потери комфорта может их сдержать.

— Ну вот! — воскликнул я. — Значит, можно! — А вся прочая терапия, в том числе и групповая…

— тетя Лера покачала головой. — Это парадоксом звучит, но это может сделать психопата только опаснее.

— Почему? — прохрипел я.

— А потому, — ответила она, глядя мне прямо в глаза, — что на таких сеансах они изучают эмоции других людей как инструкцию к бытовой технике. Они учат правильные слова: «Я чувствую твою боль», «Прости меня», «Я раскаиваюсь», «Ты мне дорог». Они оттачивают навыки мимикрии. Вот, например, возьмем твою Ксюшу. Если до терапии она манипулировала интуитивно, как талантливый самородок, то после курса лечения она станет профессионалом высшего класса. Она поймет, на какие именно кнопки жать, чтобы врачи, опека, учителя и такие вот «папочки», как ты, ели у неё с рук. Она научится плакать «правильно» и в нужный момент. Терапия для них — это курсы актерского мастерства.

Меня словно окатило ледяной волной. Земля уходила из-под ног, хоть я и лежал привязанный на койке.

— Я не верю… — прошептал я. — Не может быть всё так страшно.

— Единственный реальный вариант, который я сейчас вижу, — продолжала тетя Лера безжалостно, — это спецшкола закрытого типа. Да, я знаю, для тебя это звучит дико. По сути — это детская тюрьма со строгим режимом. Но там их хотя бы держат в ежовых рукавицах. Там жесткая иерархия и дисциплина. Это может спасти чьи-то жизни. И твою в том числе.

— Нет!!! — заорал я как потерпевший, дергаясь всем телом. — Это ее просто сломает! Это что, по-твоему, сделает ее добрее?! Тюрьма?! Да она вообще на весь мир обозлится! Я справлюсь сам! Я ее любовью отогрею! Я смогу! Любовь всё побеждает!

Тетя Лера посмотрела на меня с глубокой, почти материнской жалостью.

— Любовь, Паша… Любовь для психопата — это слабость. Это уязвимость жертвы. Чем больше ты будешь давать ей своей любви, тем больше она будет тебя презирать. Она наклонилась к самому моему лицу. — Она будет считать тебя… как бы лучше выразиться… слабым ресурсом. Лохом. Она никогда не полюбит тебя. Ни как отца, ни как мужчину, ни как друга. Она будет с тобой ровно до тех пор, пока ты ей будешь полезен. Пока ты даешь деньги, защиту, жилье. А как только ты станешь обузой… Ну, например, постареешь, заболеешь, разоришься или просто надоешь… она от тебя избавится. Хладнокровно и без жалости. Она просто не знает, что такое жалость. Она перешагнет через тебя и пойдет дальше.

Я замолчал. Слова кончились. Аргументы кончились. Надежда кончилась. Я лежал и плакал. Слезы текли по вискам, затекая в уши. Я не мог, не хотел в это верить. Но каждое слово тети Леры падало тяжелым камнем на грудь, придавливая, расплющивая. Она не просто разрушила мои иллюзии. Она убила меня наповал. Добила контрольным в голову. И самое страшное — где-то в глубине души, в том самом подвале, который я заколотил досками, я понимал: она права.

Я рыдал. Нет, слово «рыдал» здесь не подходило. Оно слишком человеческое, слишком мягкое. Я выл. Выл, как раненый зверь, чью лапу раздробило стальными челюстями капкана. Я метался на койке, насколько позволяли ремни, выгибал спину, и из горла рвались звуки, от которых в жилах стыла кровь. Это был вой существа, которое понимает: это конец. Выбор был небогатый: либо перегрызть себе лапу — оторвать от себя Ксюшу, свою душу, свой смысл жизни, — и остаться калекой навсегда. Либо лежать смирно и ждать, пока придет охотник и добьет прикладом. В моем случае охотником была моя собственная семья.

Тетя Лера сидела рядом. Прямая, неподвижная, как изваяние. Она молчала. Она знала, что сейчас слова бесполезны. Это как агония — нужно просто переждать, пока конвульсии затихнут. Она видела такое сотни раз: ломка наркомана, истерика матери, потерявшей ребенка, крушение иллюзий сектанта. Механика горя всегда одинакова.

Минуты текли, вязкие и тяжелые, как ртуть. Постепенно силы покинули меня. Крик перешел в хрип, потом в судорожные всхлипы. Я обмяк, повис на ремнях, глядя в потолок невидящими, воспаленными глазами. В палате повисла тишина, нарушаемая только моим неровным, сиплым дыханием.

Я медленно повернул голову. Посмотрел на тетку. Лицо, отражающееся в ее глазах, было страшным — опухшее, в красных пятнах, мокрое от слез и слюны.

— Я могу увидеть ее? — спросил я тихо. Голос сорвался на шепот. — Мне просто надо с ней поговорить. Пожалуйста. Я хочу, чтобы она сама мне всё сказала. Глядя в глаза. Если она скажет… я поверю.

Тетя Лера покачала головой. Медленно, но неумолимо.

— Нет, Паша… — ответила она мягко. — Пока нельзя.

— Почему? — выдохнул я.

— Потому что ты не готов. Тебе надо прийти в себя. Очиститься. И сначала… сначала тебе нужно поговорить с теми, кто тебя действительно, по-настоящему любит. С теми, кого ты предал и вычеркнул из жизни ради красивой картинки.

Я дернулся, хотел возразить, но она положила свою прохладную ладонь мне на лоб, останавливая поток слов.

— Послушай меня. Для тебя это сейчас звучит дико, я знаю. Тебе кажется, что мы враги. Но если бы не те, кто тебя любит — твоя жена, твоя мать, твой отец, твои друзья — ты бы сейчас не лежал здесь. Ты бы продолжал медленно убивать себя и своих близких. Ты бы довел ситуацию до тюрьмы или до кладбища. Она вздохнула, убирая руку. — Это больно, Паша. Это страшно. Я понимаю. Но это правда. А больнее всего, как правило, бывает именно от правды.

Она потянулась к столику, где лежал заранее приготовленный шприц.

— Ложь — она сладкая, Паша. Как тот сироп, в котором ты плавал последний год. Она приятная, она льстит, она убаюкивает. А правда — она горькая. Как полынь. Как лекарство. Но только горькое лекарство может спасти от гангрены.

Она ловко, профессиональным движением стянула жгут на моей руке, протерла сгиб локтя спиртовой салфеткой.

— Я не хочу… — прошептал я, глядя на иглу с ужасом. — Не усыпляй меня… Я должен…

— Ты должен отдохнуть, — твердо сказала она. — Твоему мозгу нужна перезагрузка. Сон — это лучшее, что мы можем тебе сейчас дать. Наберись сил. Завтра будет трудный день.

Игла вошла в вену. Я почувствовал холод, который медленно пополз по руке вверх, к плечу, к шее.

— Ксюша… — успел прошептать я, пытаясь уцепиться сознанием за ускользающий образ. Но образ расплылся. Потолок качнулся и поплыл куда-то вбок. Голос тети Леры стал далеким и глухим, словно из-под воды. Через несколько секунд свет перед глазами померк, и я провалился в глубокую, черную, спасительную тьму, где не было ни боли, ни выбора, ни рыжих младенцев, ни девочек с пустыми глазами.

Глава 16

Пробуждение было тяжелым. Таким, словно меня резко выдернули из теплой ванны и пинком под зад отправили на сорокаградусный мороз. Голова гудела, будто в неё набили гвоздей и битого стекла. Во рту — пустыня. Сушняк дикий. Язык прилип к нёбу.

— Воды… — хрипло попросил я, даже не открывая глаз.

Через секунду моих губ коснулся холодный край стакана. Я жадно припал к нему, расплескивая воду на подбородок, глотал, давясь, пытаясь смыть этот мерзкий привкус лекарств и предательства. Когда стакан опустел, я с трудом разлепил веки. Рядом на стуле сидела Лиза. Она выглядела… иначе. Не так, как в последние месяцы. Глаза красные, припухшие, явно от долгих слез, но сейчас абсолютно сухие. Взгляд собранный, твердый, уверенный.

— Привет… Паш, — тихо сказала она, ставя стакан на тумбочку. — Как ты?

— Как, как… — я попытался пошевелиться, но ремни на запястьях натянулись, напоминая о моем статусе. — Каком кверху. Я попробовал засмеяться, чтобы разрядить обстановку, но вместо смеха из горла вырвался какой-то сдавленный, жалкий стон.

Лиза грустно улыбнулась уголками губ. — Значит, уже лучше. Раз шутить пытаешься… хоть и не очень удачно.

— А можно уже снять… это? — я дернул головой в сторону привязанных рук. — Я вроде не буйный. Кидаться не буду.

— Нет, Паш, извини, — она покачала головой. — Пока не разрешают. Лера сказала — до вечера. Для твоей же безопасности.

— Ну и хрен с ним, — я откинулся на подушку, глядя в потолок. — Побуду пленником. Мне уже всё равно. Как мама?

— Нормально, — выдохнула Лиза. — Дома. Давление сбили. За тебя только сильно переживает. Плачет всё время.

«Мама? Плачет?» — эта мысль с трудом ворочалась в моем заторможенном мозгу. На «железную леди» Маргариту Степановну это было не похоже. Я видел её слезы пару раз в жизни: когда отец ушел к молодухе и… да, кажется, вчера. Или когда это было? Когда меня вязали в собственной квартире.

— А… ну… — я замялся, отводя взгляд в сторону окна с решеткой. — А Ксюша? Где она? Лицо Лизы мгновенно окаменело.

— Да нормально всё с Ксюшей твоей, — зло бросила она. — На даче она, с Генкой и Машей. Шашлыки, наверное, жарят. Всё только о ней и думаешь! Нет чтобы спросить, как там Сашка… Как твой сын, которого ты бросил!

Чувство стыда накрыло волной с ног до головы. — Лиз… ты это… прости меня, — пробормотал я. — Ну дурак я… дурак… Затмение нашло.

Я помолчал, собираясь с мыслями. — Но и ты пойми. Она же ребенок. Как я мог подумать о ней что-то плохое? И она твоя племянница, Лиз! Родная кровь! Да, она где-то запуталась, где-то переборщила с характером. Но она просто хотела жить нормально…

— Паш, насчет племянницы только не надо, — жестко перебила она. — Ей-то вообще на кровь пофиг. Я тебе больше скажу: я теперь сильно подозреваю, что Машка, сестра моя… в общем, что не случайно она сгорела. Темная там история, Паш. Очень темная. Тут еще разобраться надо, кто спички подносил.

Я хотел возразить, но она не дала. — А ты… ты просто повелся. Как телок на веревочке. Она тобой крутила, как хотела. Ты же нас предал… ради нее. Ты даже проглотил то, что она мне чуть выкидыш не устроила с этим ибупрофеном! Это как же надо было тебя обработать? Она наклонилась ко мне, заглядывая в глаза. — Ты скажи, чем она тебя так взяла? Телом — вряд ли… Ребенок она еще, да и ты не из тех, кто на такое способен, я знаю. Педофилией ты не страдаешь. Чем тогда, Паш? Чем она тебя купила?

Я закрыл глаза. — Не знаю, — честно признался я. — Просто… просто она живая, Лиз. Я с ней живым себя чувствовал. Нужным. Героем. Она тянулась ко мне, ей тепла не хватало… Она меня слушала. И слышала. А ты… ты вспомни себя в последний год. Как ты себя вела! Вечно недовольная, орущая, пьющая. Я еще и от тебя её защищал! Ты же её со свету сжить хотела.

— Да потому что я видела, что она делает! И как делает! — закричала Лиза, вскакивая со стула. — Я видела её ухмылки за твоей спиной! Я видела, как она меня провоцирует! И я пыталась, честно пыталась достучаться до тебя. Всё тебе объяснить! А ты на меня как на идиотку смотрел, сумасшедшей перед всеми выставлял…

Она прошлась по палате, нервно теребя рукав кофты. — Вот у меня руки и опустились. Бухать начала. От безысходности, Паш, понимаешь? Когда тебя никто не слышит и все дурой считают, проще залить глаза, чтобы не видеть этого ада. А тут еще эта тварь ходит и глумится надо мной! Ты же не знаешь, Паш, что она мне говорила… когда ты не слышал. Шептала гадости, угрожала, что Сашку подушкой придушит, если я не заткнусь. А стоило мне ответить, как она сразу к тебе за защитой кидалась — вон, мол, мегера старая бедную девочку-сиротку обижает. Слезу пускала по щелчку. Она же заставила тебя меня возненавидеть! И ребенка своего! Родного! А ты… как ты вообще мог, Паша?

Она остановилась у кровати. — Она и в постель к тебе всё время лезла, в пижамках своих, чтобы я про тебя невесть что подумала и истерила бы еще больше! Знаю я, что не было там ничего, да и быть не могло, ты у меня хоть и идиот, но идиот порядочный. Но это я сейчас знаю, а тогда… тогда я правда что угодно уже готова подумать была.

Лиза вдруг схватилась за голову, глядя на меня с отчаянием.

— Это же Машка! Паша, это Машка в чистом виде! Я же всё помню, каждый её жест. Только Машка была глупой, скорее на инстинктах работала, как зверёк, а эта тварь — умная, расчетливая, да еще и в психологии прокачалась! Она знает, куда бить! Но... ты же не веришь... ты до сих пор не веришь, я это вижу по твоим глазам. И мне больно от этого, Паша. Невыносимо больно. Что ты веришь только ей, слушаешь только её, хотя ты для неё — пустое место. Ресурс. А тех, кто тебя любит по-настоящему, тех, кто готов бороться за тебя до конца — меня, маму, Генку, — ты просто послал. Вычеркнул, спустил в унитаз!

Я молча слушал этот монолог. Каждое слово падало, как камень. Я знал, что Лиза права. Сейчас, когда туман в голове рассеялся, я это знал. И возразить мне было нечего.

— Да, я постарела, потолстела, депрессия еще эта послеродовая, — продолжала Лиза тише, с горечью. — А тут эта… Моя копия двадцатилетней давности. Веселая, беззаботная, у которой проблем никаких, кроме уроков. Ну, почти как я раньше, когда мы познакомились. Понятно, что тебе такая «я» гораздо больше по душе была, чем настоящая, с памперсами и лишним весом… Но только фальшивка это, Паш. Суррогат. И суррогат очень опасный. Для которого что таракана убить, что человека — разницы, по сути, никакой.

— Лиз… не говори так, — подал я голос. Слабо, без прежнего напора. — Не такая она. Она не убийца. Не надо уж до такой крайности доходить. Я думаю, с ней что-то можно сделать… Врачи ошибаются…

— Паш, да пойми ты своей тупой башкой! — взвилась Лиза, и лицо её снова пошло пятнами. — Ничего ты с ней не сделаешь! Она такая. Просто такая. И это не исправишь. Все врачи говорят: и Каминский, и Лера, и комиссия. Тебе этого мало? Тебе нужно, чтобы она кого-то реально прирезала, чтобы ты поверил?!

Я отвернулся к стене. Слезы снова подступили к горлу, душа меня.

— Лиз… уйди, пожалуйста, — простонал я. — Не могу я больше. Тошно мне. Мне надо одному побыть. Пожалуйста.

Лиза ничего не ответила. Постояла минуту, глядя на мою спину. Потом я услышал резкий звук отодвигаемого стула и быстрые шаги. Я остался один, в тишине, нарушаемой только гулом вентиляции.

Лекарство выветривалось. Разум возвращался, холодный и безжалостный. Я понимал, что Лиза, мама, тетя Лера — они все правы. Логически правы. Факты складывались в жуткую картину. Но сердце… сердце отказывалось верить. Перед глазами стояла Ксюша. Милая девочка в пижаме с Русалочкой. Та, с которой мы болтали про космос. Та, которая смотрела на меня с таким искренним восхищением. Та, которая плакала у меня на плече, вздрагивая всем телом. А её ночные кошмары? «Мамочка, не надо! Мамочка, не бей!» — кричала она во сне, и я будил её, мокрую от пота, и успокаивал. Невозможно так сыграть! Не может тринадцатилетний ребенок быть такой гениальной актрисой, чтобы контролировать себя даже во сне! Я не верил. Не мог поверить до конца. Потому что если поверить, что всё это — и разговоры, и слезы, и кошмары, и её «люблю» — было ложью… циничной игрой, мимикрией хищника… Тогда для чего вообще продолжать жить? Значит, я полюбил пустоту. Значит, я предал семью ради фантома. Значит, я не просто дурак, я — ничтожество, которое не разбирается в людях. И эта мысль была страшнее любого диагноза.

Меня выпустили на следующий день, ближе к обеду. Я стоял в больничном туалете, застегивая рубашку, и смотрел в зеркало. Оттуда на меня глядел старик. Кожа серая, как больничная простыня. Под глазами — черные мешки, в которых можно хоронить надежду. Глубокие складки у губ, которых еще вчера, кажется, не было. Взгляд потухший, мутный, как вода в стоячем пруду. Я не узнавал этого человека. Где тот уверенный в себе бизнесмен, который еще год назад строил планы, покупал жене шубы и считал себя хозяином жизни? Его не было. Его сожрали. И дело было не в галоперидоле и не в двух днях в психушке. Это был закономерный итог. Финальный штрих к портрету Дориана Грея, который рисовала моя жизнь последний год.

Домой я не поехал. Там меня никто не ждал. Вернее, ждала Лиза с её правотой, мама с её победным видом и тетя Лера с новыми диагнозами. Я не мог их видеть. Меня бы просто вырвало от вида их торжествующих лиц.

Я вызвал такси. Класс «Комфорт плюс», ценник конский — ехать далеко, в область. Но мне было плевать. Деньги потеряли смысл. Всё потеряло смысл.

— Куда едем? — спросил водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида с опаской. Видимо, вид у меня был тот еще.

— СНТ «Зеленый бор», — буркнул я. — К друзьям.

Я позвонил Генке уже с дороги. — Ген, я еду. К тебе.

Пауза. Длинная, бесконечная.

— Приезжай, — ответил он. Сухо. Без привычного «братан», «старик», без шуточек. Голос чужого человека, который выполняет неприятную обязанность. — Ждем.

«Тоже мне, друг, — подумал я вяло. — И ты туда же. Все вы туда же».

У ворот психушки меня никто не встретил. Лиза, видимо, знала, куда я поеду. Она была умной женщиной, моя жена. Она понимала, что я не успокоюсь, пока не ткнусь носом в правду. Я был один. Абсолютно. Это было страшное чувство. Опустошающее, уничтожающее душу одиночество. Такое бывает в открытом космосе, когда трос оборвался, и ты летишь в черную бесконечность, зная, что никто не придет на помощь. От этого одиночества не спрятаться в баре, не заглушить его водкой, не забыться во сне. Оно въелось в кости.

Такси остановилось у знакомых ворот.

— Приехали, шеф.

Я расплатился, не считая купюр, и вышел.

К воротам Генкиного дома я шел на негнущихся ногах. Гравий хрустел под ботинками неестественно громко. Мне было страшно. Страшно до одури, до тошноты, до ледяного пота по спине. Чего я боялся? Я боялся её глаз. Я боялся заглянуть в них и увидеть там не свою любимую девочку, а ту самую Бездну, о которой говорил доктор Каминский. Я боялся, что мой последний иллюзорный замок, который я строил на песке своей глупости, сейчас рухнет, погребая меня заживо.

Я замедлил шаг. Мне хотелось развернуться и бежать. Бежать в лес, в поле, куда угодно, лишь бы не нажимать на эту кнопку звонка. Я тянул время. Как смертник, которого ведут по длинному коридору на расстрел. Он идет медленно, он просит у конвоиров закурить, он поправляет шнурок… лишь бы выиграть еще минуту. Лишь бы оттянуть неизбежное. Потому что пока он не дошел до конца коридора — он еще жив. Пока я не увидел Ксюшу — моя сказка еще жива.

Но ворота неумолимо приближались. Я остановился перед калиткой. Поднял руку. Пальцы дрожали. Они зависли в сантиметре от кнопки звонка и не хотели двигаться дальше. Тело сопротивлялось правде. «Уходи, — шептал инстинкт. — Уезжай. Живи с памятью о том, что она ангел. Не проверяй». Но я не мог. Я должен был знать. Я должен был либо убедиться, что они все лгут, и спасти её. Либо умереть окончательно, увидев истину.

Другого выхода не было. Сигарета выкурена, шнурки завязаны. Конвойные толкают в спину прикладами. Я зажмурился и нажал эту проклятую кнопку. Резкий звон разнесся по участку, вспарывая тишину осеннего дня.

Время между нажатием кнопки и щелчком замка растянулось в бесконечность. Секунды капали, как густая смола, застывая в воздухе. Я слышал, как стучит кровь в висках, заглушая шум ветра в соснах. Наконец, за высоким забором послышались шаги. Шуршащие, тяжелые, неохотные. Калитка распахнулась.

Генка. Мой старый, добрый Генка. Тот самый, с которым мы делили один сухпаек в армии, с которым вытаскивали друг друга из таких передряг, что вспомнить страшно. Брат, которого я выбрал сам.

А сейчас… сейчас передо мной стоял чужой человек. Он смотрел на меня не как на друга. Он смотрел на меня как на назойливого коммивояжера или бомжа, который пришел просить мелочь в пятницу вечером. Лицо его было каменным, губы сжаты в линию. В этом лице читалось брезгливое равнодушие.

— Привет, — бросил он сухо. Ни рукопожатия. Ни привычного медвежьего объятия. Ни «Здарова, бродяга!». Он просто отошел в сторону и махнул рукой в сторону дома. — Проходи. Чего встал?

Я шагнул на участок, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Я шел по дорожке, глядя в спину другу, и понимал: я потерял и его. Я потерял всех.

Мы вошли в дом. В прихожей стояла Маша. Обычно улыбчивая, хлебосольная Маша, которая всегда встречала меня поцелуем в щеку и вопросом: «Есть будешь?». Она стояла, скрестив руки на груди. Окинула меня с ног до головы взглядом, в котором было столько осуждения и холода, что мне захотелось поежиться. Ни слова. Ни «привет», ни «как дела». Она просто смотрела сквозь меня, словно я был пустым местом. Призраком, который по ошибке забрел в мир живых. Это было обидно до слез. Словно меня вычеркнули из списков людей.

Я прошел в гостиную. И мир остановился.

За большим обеденным столом, ссутулившись, сидела она. На ней было простое темно-синее платье, которое делало её еще меньше и тоньше. Она сидела и внимательно, с каким-то научным интересом, изучала носки своих кроссовок. Она даже не шелохнулась, когда я вошел. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают настенные часы. Никакого восторженного визга. Никакого «Паша!». Никакого прыжка мне на шею. Словно мы были незнакомцами в очереди к стоматологу.

— Ксюша… — тихо позвал я. Голос дрогнул и сорвался.

Девочка медленно, очень медленно подняла голову. Я отшатнулся. Физически сделал шаг назад, ударившись спиной о косяк. Это были не её глаза. Вернее, форма, цвет, разрез — всё было прежним. Но… там было пусто. В них не было ни любви, ни радости, ни даже страха. Там была абсолютная, стерильная пустота. Ноль эмоций. Так смотрят куклы в витринах. Так смотрят рыбы в аквариуме супермаркета. Так смотрят люди, у которых выключили душу. Это был тот самый взгляд, о котором говорили врачи. Взгляд Бездны.

— Ксюш… — прохрипел я, чувствуя, как ноги холодеют от ужаса. — Это я…

Она моргнула. Медленно, как рептилия. — Паша… — произнесла она безжизненным голосом. Замялась на секунду. И поправилась: — Ой… Дядя Паша. Ты приехал…

«Дядя Паша». Это ударило сильнее, чем пощечина. Мы вернулись к началу. К нулю. Она стерла всё, что было между нами, одним словом.

Сзади скрипнула половица. — Ладно, Маш, — прозвучал глухой голос Генки. — Пойдем наверх. Телек посмотрим. Не будем мешать. Маша молча развернулась и пошла к лестнице. Генка бросил на меня последний, тяжелый взгляд и пошел следом.

Мы остались одни. Я и существо, которое выглядело как Ксюша, говорило как Ксюша, но Ксюшей не было. Я стоял посреди чужой гостиной и понимал, что самое страшное в моей жизни происходит прямо сейчас.

Я осторожно присел на край стула, рядом с ней. Боялся сделать резкое движение, словно перед мной сидела не девочка, а граната с выдернутой чекой.

— Ксюш… — позвал я еле слышно. — Как ты?

Она молчала секунду, разглядывая шнурки. Потом губы её шевельнулись:

— Нормально…

И вдруг пружина лопнула. Она резко вскинула голову. В глазах, которые только что были пустыми, теперь плескался океан боли и злых слез.

— Плохо я! — прокричала она мне прямо в лицо, брызгая слюной. — Плохо! Я сволочь, дрянь, урод! Что ты от меня хочешь услышать, Паша?! Ты и так уже про меня всё знаешь! Врачи тебе всё сказали! Зачем ты меня мучаешь? Зачем эти вопросы? Лучше уйди… Дай мне спокойно умереть!

Я опешил. Я попытался что-то сказать, но она не дала.

— Зачем?! Зачем ты пришел?! — орала она, размазывая по лицу слезы вперемешку с соплями. — Поиздеваться? Посмотреть на зверушку в клетке? Сказать мне, какая я бесчувственная дрянь? Сказать, что я убийца? В тюрьму меня отправить хочешь?! Ну давай! Вези! Мне всё равно!

У меня внутри всё перевернулось и встало колом поперек горла. Видеть её такой — раздавленной, ненавидящей саму себя — было невыносимо. В этот момент мне самому захотелось умереть или хотя бы провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этой агонии. Я дернулся к ней, попытался обнять, успокоить, но она оттолкнула меня с неожиданной силой. Вскочила со стула, опрокинув его.

— Не трогай меня! — визжала она, отступая к стене. — Я не могу… Слышишь? Я не могу так больше жить! Я просто… я просто хотела жить как все! Как нормальная! А не как урод, от которого все шарахаются, как от прокаженной! Она сползла по стене, закрывая лицо руками. — Я хотела получить свой кусочек счастья… семью… чтобы как у всех людей… Но я урод! Урод! Я не могу, я не умею, как все! Я всегда всё порчу! Врачи правы — я пустая! Я ничего не чувствую! Ни-че-го!

Она подняла на меня искаженное болью лицо. — Только ты один ко мне хорошо относился… Только с тобой я была живая… Я думала, что научилась… А теперь и ты меня монстром считаешь!!! Я СДОХНУТЬ ХОЧУ!!!

Она забилась в истерике, ударяя кулаками по полу. Сверху послышался топот. В комнату влетели Генка с Машей. Генка, оценив ситуацию, мгновенно подскочил ко мне и схватил за плечи, оттаскивая назад.

— Паша, отойди! Не лезь! Я упирался руками и ногами.

— Пусти! Ей плохо!

Маша осторожно приблизилась к Ксюше, пытаясь её успокоить, но та визжала и отбивалась, как дикий зверь.

Генка, удерживая меня железной хваткой, зашипел мне прямо в ухо:

— Ну вот смотри! Смотри внимательно! Она во всей красе! Это спектакль, Паша! Истероидный припадок! Неужели ты опять поведешься? Она тобой манипулирует даже сейчас!

Но я не хотел ничего слушать. Генка видел диагноз. Генка видел монстра. А я видел Ксюшу. Настоящую. Живую. Изломанную. Я был уверен, что вот сейчас, в этот самый момент, она не играла. Невозможно так сыграть эту боль, это отчаяние, этот крик души. Я чувствовал это кожей, нервами, чем-то, что было за гранью логики и медицинских справок.

— Пошел ты! — рыкнул я. Я рванулся изо всех сил, вырываясь из лап друга. Оттолкнул его так, что он отлетел к дивану. Метнулся к Ксюше. Упал перед ней на колени. Сгреб её в охапку. Она билась в моих руках, царапалась, выла, пыталась укусить. Но я держал крепко. Я прижал её голову к своей груди, заслоняя собой от всего мира.

— Тише… Тише, маленькая… Я здесь. Я не считаю тебя монстром. Я с тобой.

— Ненавижу! — кричала она мне в рубашку, но удары её кулачков становились всё слабее. — Уйди!

— Не уйду. Никогда не уйду.

Постепенно она начала затихать. Крик сменился всхлипами, судорожная дрожь — мелкой вибрацией. Она обмякла, повисла на мне, цепляясь пальцами за мою одежду, как утопающий за спасательный круг.

Генка стоял у стены, тяжело дыша. Он смотрел на нас с выражением брезгливости и безнадежности.

— Дурак ты, Пашка, — сказал он тихо. — Ой дурак. Он сплюнул на пол, развернулся и вышел во двор, хлопнув дверью. Маша осталась стоять посреди комнаты. Она смотрела на нас удивленным, растерянным взглядом, не зная, что делать.

А я сидел на полу, в чужом доме, обнимал девочку, которую весь мир признал психопатом, и гладил её по мокрым волосам. И я думал: да, пусть они все хоть тысячу раз правы. Врачи, Лиза, мама, друзья, тетя Лера. Пусть у неё нет эмпатии. Пусть у неё другой мозг. Но я не могу так. Я не могу выбросить её на помойку, как бракованную куклу, у которой заводской дефект. Она — моя ответственность. Она — мой крест. Если есть хоть один шанс из миллиона, из миллиарда, что её можно отогреть, научить, спасти — я попробую. Даже если это убьет меня. Я выбрал свою сторону. И эта сторона была здесь, на полу, в моих руках.

Глава 17

Мы сидели так долго. Час, может, два. Время потеряло счет. Генка с Машей, постояв немного в дверях и убедившись, что криков больше нет, молча ушли наверх. Перед тем как исчезнуть в темноте лестничного проема, Генка обернулся. Поймал мой взгляд. И медленно, глядя мне прямо в глаза, провел большим пальцем по горлу. Жест был красноречивее любых слов. «Ты труп, Паша. Ты сам сунул голову в петлю». Я проигнорировал. Я просто отвернулся.

Я сидел на полу и баюкал Ксюшу. Она затихла, свернувшись у меня на коленях в клубок, как котенок. Казалось, она засыпала, но время от времени по её телу пробегала мелкая дрожь — эхо прошедшей истерики. Я гладил её по спине, чувствуя под тонкой тканью платья каждый позвонок, и в этот момент меня накрыло окончательное, кристально чистое понимание. Я никогда и никому её не отдам. Пусть весь мир будет против. Пусть врачи пишут диагнозы, пусть друзья крутят пальцем у виска, пусть Лиза проклинает. Я останусь с ней. Даже если мне придется встать спина к спине с этим маленьким чудовищем против целой вселенной.

Ксюша вырубилась. Капитально. Просто выключилась, как садится батарейка у игрушки. Я осторожно, стараясь не разбудить, подхватил её на руки. Она была легкой, невесомой. Я поднялся по скрипучей лестнице. На втором этаже из спальни вышел Генка. Он посмотрел на ношу в моих руках с тяжелым вздохом.

— Куда её? — спросил я шепотом.

Генка молча кивнул на дверь напротив. — Там гостевая. Она там спит.

Я занес её в комнату, опустил на кровать. Хотел укрыть пледом и уйти на диван вниз, но стоило мне попытаться разжать руки, как Ксюша распахнула глаза. В них плескался животный ужас. Она вцепилась в меня клещом. Пальцы до боли впились в мои предплечья.

— Не уходи! — одними губами прошептала она. — Паша, не оставляй меня… Мне страшно. Глаза её были такими умоляющими, такими бездонными, что я сдался.

— Я здесь. Я не уйду. Я робко прилег рядом, поверх одеяла. Ксюша тут же придвинулась, обхватила меня руками и ногами, вцепилась мертвой хваткой, словно я был единственной твердой точкой в её зыбком мире. И мгновенно провалилась в сон.

Я и сам не заметил, как отключился. Сказался стресс последних дней, галоперидол и чудовищная усталость. А может, мне просто было спокойно рядом с ней. В эпицентре урагана всегда тихо.

Я проснулся среди ночи. Резко. Как от толчка. В комнате было темно, только луна светила в окно, рисуя на полу бледные квадраты. Я почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, пристальный. Я повернул голову. Ксюша не спала. Она лежала, уткнувшись носом мне в плечо, и смотрела на меня в упор. Не мигая. Её глаза в темноте казались черными провалами. Увидев, что я открыл глаза, она не отстранилась.

— Паша… — прошептала она.

И она заговорила. Это была не истерика. Это была исповедь. Тихая, монотонная, страшная. Она говорила быстро, глотая окончания слов, словно боялась, что я её остановлю.

Она рассказала мне всё. Про маму. Про своё детство.

— Я давно поняла, Паш… Лет с четырех. Что я не такая, как все. Другие дети плакали, когда падали, смеялись, когда им дарили игрушки. А я… я смотрела на них и не понимала. Зачем они это делают? Я просто повторяла за ними, чтобы мама не ругалась.

Она рассказала, как воровала велосипеды у соседей. Не чтобы кататься. А просто ради интереса — поймают или нет? Будет ли скандал? Рассказала, как ей нравился огонь. Как она поджигала мусорные баки, потом сараи, гаражи.

— Это красиво, Паш. Огонь — он живой. Он всё очищает.

Потом она рассказала про кошку. — Мне было восемь. Я читала, что кошки всегда приземляются на четыре лапы. Мне стало интересно… правда это или врут? Я взяла нашу Мурку. И сбросила. С двенадцатого этажа.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Моя рука, на которой лежала её голова, онемела.

— Она выжила? — спросил я хриплым, стеклянным голосом.

— Выжила, — равнодушно шепнула Ксюша. — Но ноги поломала. Ползала потом, мяукала. Мама её усыпить отнесла. А я тогда ничего не почувствовала. Только любопытство.

Она рассказала про то, что писалась в постель до десяти лет. Энурез.

— Мама меня била за это. Страшно била. Шнуром от кипятильника, палкой. Запирала в чулане. Она знала, Паш. Она говорила: «Ты монстр, ты выродок, в тебе дьявол сидит». Она меня никуда не пускала. Боялась, что я что-нибудь натворю. Только в школу. А когда я двух девочек избила… там, за гаражами… они смеялись надо мной… Мама перевела меня на домашнее. Я сидела в четырех стенах. Как в тюрьме.

Ксюша всхлипнула. — Она водила меня к врачу. К психиатру. Частному, чтобы никто не узнал. Он тогда сказал ей этот диагноз. Психопатия. Я слышала, как мама плакала на кухне. Она говорила, что сдаст меня в интернат. Один раз даже сдала, на неделю. Но потом забрала… Ей стыдно было перед соседями.

— Я пыталась, Паш! — она сжала мою руку так, что ногти впились в кожу. — Я честно пыталась стать нормальной! Я смотрела фильмы, читала книги… много книг, училась плакать, училась жалеть. Но внутри… внутри пусто. Как в барабане.

А потом она рассказала про тот вечер. — Мама пила. Много. Она говорила, что это из-за меня. В тот вечер она опять напилась. Села в кресло с сигаретой. И уснула. Ксюша замолчала. Я слышал только её прерывистое дыхание.

— Сигарета упала на плед. Он тлеть начал, дым пошел. Я видела это, Паш. Я стояла в дверях и смотрела.

— И ты… не разбудила её? — спросил я. Язык еле ворочался.

— Нет. Слово упало в темноту, как камень в колодец. — Я вспомнила, что она рассказывала про тетю Лизу. Про Москву. Про то, что там богатая жизнь. Я подумала… если мамы не станет, меня заберет тетя Лиза. Я смогу уехать из этой тюрьмы. Она подняла на меня глаза. — Я просто вышла в коридор. И захлопнула дверь. Плотно. Чтобы тяги не было, пока не разгорится. И пошла гулять. Мне было всё равно, Паш, ноль эмоций. Я знала, что она сгорит. И я была рада.

Она уткнулась лицом мне в грудь и зарыдала.

— Я чудовище, Паша! Я знаю, что так нельзя! Я понимаю головой, что это плохо! Но я ничего не могу с собой поделать! Я дефектная! Убей меня, Паша! Или сдай обратно в дурку! Я не заслуживаю жить!

Я лежал и молчал. Моя рука, которой я гладил её по волосам, стала деревянной. Я не чувствовал пальцев. В моей голове билась мысль: «Это конец. Это признание. Она убила мать. Она пытала животных. Врачи были правы. Каждое слово — правда». Это было за гранью добра и зла. За гранью человеческого понимания. Рядом со мной лежал не ребенок, а хищник, способный на хладнокровное убийство ради выгоды.

Но я не оттолкнул её. Я продолжал механически гладить её по голове. Потому что в её рыданиях, в этом страшном признании я слышал не только холодный расчет. Я слышал крик о помощи.

«Она призналась, — думал я. — Она рассказала мне самое страшное. Значит, она мне доверяет. Значит, я для неё — не просто ресурс. Значит, она хочет измениться». Я был уверен, что смогу её починить. Я перепишу её код. Я заполню эту пустоту собой. Весь мир думал иначе. Весь мир называл её безнадежной. Но я, Павел Морозов, идиот и сектант, решил, что стану для неё Богом, который сотворит чудо.

— Я тебя не брошу, — сказал я в темноту. — Мы справимся.

Ксюша замерла. Потом еще крепче прижалась ко мне.

Через некоторое время тишину снова нарушил её голос. Но теперь он звучал иначе. Исчезли истеричные нотки, пропала детская интонация. Она говорила тихо, практически шепотом, но это был голос взрослого, бесконечно уставшего человека, который прожил долгую и очень тяжелую жизнь.

— Паша… тебе очень повезло, — произнесла она, глядя в темноту. — Ты — нормальный человек. И ты… ты очень хороший человек. Лучший из тех, кого я встречала.

Я вздрогнул. От этого спокойного тона у меня по спине побежали мурашки. Это было страшнее, чем её крики. Словно маска сползла окончательно, обнажив оголённый нерв и холодный разум.

— Ты даже не представляешь, Паш, каких усилий мне стоило просто притворяться нормальной, — продолжала она. — Каждый день. Каждую минуту. Смотреть, как реагируют другие, и копировать. Улыбаться, когда надо. Хмуриться, когда надо. А быть нормальной по-настоящему… это мечта. Недостижимая мечта.

Она тяжело вздохнула. — Да, я бракованная. Почему-то судьба решила именно так. Почему-то именно со мной! Почему? Почему так, Паша? За что? Что я такого сделала? Я родилась такой? Или это расплата за грехи моей матери? За то, что она сделала в детстве?

Она задавала эти вопросы в пустоту. Я понимал, что она не ждет ответов. Ей просто нужно выблевать эту черноту, которая копилась годами. Возможно, впервые в жизни она говорила с кем-то честно. А я… я просто продолжал гладить её по голове, сжимая в объятиях еще крепче, словно пытаясь своей любовью склеить то, что было разбито при рождении.

— Я знаю, — шептала она. — Для тебя это всё дико. Отвратительно. Мерзко. Это потому, что ты нормальный! У тебя есть совесть, есть жалость. Ты так и должен на это реагировать. А я… я не понимаю, почему это мерзко. Она приподнялась на локте и заглянула мне в глаза. Лунный свет отражался в её зрачках холодным блеском.

— Как слепой может понять, что такое синий цвет, если он его никогда в жизни не видел? — спросила она. — Он может попытаться понять по описанию: «синий — это как холод, как небо». Но он никогда не почувствует синий. И я пыталась, Паш… честно пыталась… Но представь… Она на секунду задумалась, подбирая слова.

— Представь: ты просыпаешься среди ночи. Тебе дико хочется пить. Жажда мучает. Ты идешь на кухню, достаешь стакан. А дальше — элементарное действие. Открыть кран, налить воды и просто напиться. Утолить потребность. Но… кто-то решил, что открывать кран ночью — запрещено. Нельзя. Табу. Почему нельзя — ты не понимаешь. Для тебя в этом нет логики. Вода — вот она, рядом. А ты хочешь пить. Какие варианты? Идти к соседям в три часа ночи просить воды? Может, дадут, а может, пошлют. Скажут: «Иди проспись, приходи утром». А тебе не надо утром. Тебе надо сейчас. И вот перед тобой кран, который по чьей-то глупой прихоти тебе открывать нельзя. Что ты сделаешь, Паша? Ты откроешь. Потому что жажда важнее правила, которого ты не понимаешь.

Я слушал, холодея. Её логика была безупречной. И бесчеловечной.

— Я, может, полную чушь сейчас говорю, — усмехнулась она горько. — Но может, ты хоть так поймешь… Вот с той же кошкой… Я видела, как ты дернулся, когда я рассказала. Тебе было противно даже слушать это. А понимала ли я тогда, что это плохо? Точно не помню… По-моему, нет. Мне просто было интересно. А раз интересно — значит, надо удовлетворить интерес. Открыть кран. Что в этом плохого? Кошка — это просто объект. Как стакан.

Она снова легла, уткнувшись лицом мне в грудь. — Вот такое я чудовище, Паша… И все правы: Лиза, врачи, твоя тетка. Меня надо убрать. Изолировать. Тюрьма, психушка, спецшкола… Что угодно. Я просто должна там сдохнуть и не мешать жить нормальным, хорошим людям.

Я молчал. На глаза наворачивались слезы. Я понимал, что это тупик. Логический, моральный тупик. Но я просто физически не мог отдать её на растерзание обществу только потому, что у неё другая «прошивка». А Ксюшу уже было не остановить. Её голос задрожал, срываясь на высокие ноты.

— У тебя главный вопрос — почему… Почему я это всё сделала. Почему так поступила с Лизой… с тобой… Я попробую объяснить. Мне уже всё равно, со мной и так всё понятно. Моё место на помойке, но я хотя бы скажу, перед тем как вы меня туда отнесете. Она судорожно вздохнула.

— Я хотела тепла, Паша. Хотела семью. Свой угол. Безопасность. А мама мешала. Она была угрозой. Она не давала мне жить, она била меня. И я… я просто не стала мешать ей уйти со сцены, чтобы освободить себе дорогу к тому, что я считала нормальной жизнью. Она сгорела — путь стал свободен. — Потом появились вы. Лиза мне напоминала маму. Она сначала сюсюкала, но я чувствовала — она меня не любит. Она меня терпит. А ты… ты любил. Но ты и её любил. А я хотела, чтобы ты любил только меня. Чтобы вся твоя любовь, всё твоё тепло было моим. Она мешала. Она была лишней у крана с водой. И я делала то, что умела и как умела. Убирала препятствие. Потому что знала, что в итоге мне будет хорошо.

— А ты… — она всхлипнула. — Я говорила уже… Ты единственный видел во мне человека. Не диагноз, не угрозу, а человека. И у меня была надежда, Паша! Правда была! Я почти поверила, что всё получится, что я смогу притворяться так хорошо, что сама поверю! Она сжала мою рубашку в кулаке.

— И тут всё рухнуло! Помнишь, тогда, мы гуляли по центру? Ты качал меня на качелях? А ведь тогда, Паша, впервые в жизни… мне было так хорошо. Весело. Прикольно. Я чувствовала себя счастливой. По-настоящему. Почти нормальным человеком! Она подняла на меня лицо, мокрое от слез. — Как тот слепой, у которого впервые в жизни на секунду открылись глаза, и он наконец-то сам увидел тот самый синий цвет. Про который ему рассказывали с рождения, но он даже представить его не мог. И он увидел. И понял, насколько он прекрасен. А потом — всё. Глаза закрылись. И их зашили черными нитками. Навсегда. Финита.

Ксюша отвернулась и заплакала. Горько, безнадежно, как человек, которого только что похоронили заживо. Я точно знал, что сейчас она не играет. Невозможно сыграть такую тоску по несбыточному. Я обнял девочку. Прижал её к себе изо всех сил, пытаясь защитить от её собственной тьмы. И тоже заплакал. Так мы и лежали. Два изгоя в чужом доме. Плакали. Долго. Не говоря ни слова, потому что слова закончились. Осталась только боль.

Законы физики не отменить. Во всяком случае, пока еще никому из смертных этого не удавалось. Земля вращалась, солнце всходило, и, как бы мне ни хотелось остановить время в этой темной комнате, утро наступило. Оно ворвалось в окно серым, безжалостным светом, высвечивая пыль в воздухе и всю безнадежность моего положения.

Надо было что-то решать. Я лежал, глядя в потолок, и перебирал варианты. Их было немного, и каждый следующий был хуже предыдущего. Тот самый пресловутый цугцванг, когда любой ход ведет к поражению.

Вариант первый: вернуться с Ксюшей домой. Утопия. Бред сумасшедшего. Лиза никогда, ни за что в жизни не согласится жить с ней под одной крышей. После больницы, после теста ДНК, после всего, что она узнала, Лиза костьми ляжет, но не пустит Ксюшу на порог. Она вызовет полицию, опеку, спецназ. Или просто уйдет сама, забрав Сашку. И тогда я окончательно потеряю семью. А может, и Ксюшу заодно, потому что Лиза теперь пойдет до конца и добьется изоляции «монстра».

Вариант второй: снять Ксюше квартиру, пусть живет одна. Я буду приезжать, помогать, обеспечивать. Нереально. Ей тринадцать. Это незаконно. Соседи настучат в опеку через неделю. Да и нельзя её оставлять одну. С её-то… особенностями. Она натворит дел. Или с ней что-то случится. Она ребенок, который не умеет жить в социуме без костылей.

Вариант третий: спецшкола. Интернат. То, чего хотят все. Сдать, забыть, вычеркнуть. Для меня это было равносильно предательству. Это всё равно что собственноручно придушить щенка, который доверяет только тебе.

Расклад везде был дрянной. Остаться с Ксюшей — потерять семью и стать изгоем. Вернуться в семью — бросить Ксюшу на произвол судьбы, в жернова системы, которая её перемелет и выплюнет.

Мы спустились вниз. В столовой пахло кофе и напряжением. Генка с Машкой уже сидели за столом. Завтракали. Вид у обоих был такой, словно они жевали не бутерброды, а картон.

— Кофе будешь? — буркнул Генка, не поворачивая головы. Он смотрел в окно, на голые ветки яблонь.

— Буду, — хрипло отозвался я.

Мы сели. Ксюша вжалась в стул. Она смотрела в пол, изучая узор на плитке, боясь поднять глаза. Она старалась занимать как можно меньше места, стать невидимой. Маша молча встала, налила кофе, поставила передо мной чашку. Стукнула керамикой о стол чуть громче, чем следовало. Повисла тишина. Мертвая тишина, в которой слышно каждый шорох, слышно, как капает неплотно закрытый кран, как невовремя проснувшаяся муха ползет по стене, громко стуча лапками.

— Паш… — начал Генка, всё так же глядя в окно. — Что ты решил? Ну, ты понял, о чем я.

Я сжал чашку так, что суставы хрустнули. — Я… я не знаю, — пробормотал я сдавленным голосом.

Генка резко повернулся. Его лицо перекосило от злости.

— Паш, отдай её! — он почти кричал. — Отвези её в… в специальное заведение! Ну нет других вариантов! Понимаешь ты это или нет?!

Ксюша вздрогнула, втянула голову в плечи, но промолчала. Я молчал, глядя в черную жижу в чашке. А Генка не унимался. Он распалялся всё больше, выплескивая на меня свой страх и своё раздражение.

— Пойми ты своей тупой башкой! Ну не будет ей места нигде! Ни в школе, ни в семье, ни на улице! Ничего ты с ней не сможешь сделать! Она сломанная, Паша! Это брак! А ты не Господь Бог, чтобы чинить сломанных людей! У тебя нет таких запчастей!

Он ударил ладонью по столу. — Куда ты её возьмешь? Домой? К Лизе? Тогда тебе конец! Семье конец! Лиза никогда больше не примет её. Она и так чудом жива осталась, и Сашка твой чудом жив благодаря этой… девочке, если её, конечно, можно так назвать! Ты о сыне подумал? Ты готов рискнуть его жизнью ради эксперимента?!

— Ген… — я говорил с трудом, язык еле ворочался во рту, пересохшем от волнения. — Ты пойми… Ну не могу я. Не могу я её просто взять и выбросить. Она не вещь, Гена. Она не сломанный тостер, который можно просто взять, отнести на помойку, купить новый и забыть, как будто его никогда и не было. Она живая. Она мне верит.

— Верит?! — хохотнул Генка зло. — Она тебя использует!

— Плевать! — огрызнулся я. — Даже если так. Я не могу.

И тут я почувствовал робкое прикосновение. Ксюша дернула меня за рукав. Я повернулся. Она подняла на меня глаза. Огромные, влажные, полные такой вселенской боли и тоски, что у меня перехватило дыхание.

— Паш… — тихо сказала она. Голос её дрожал, но звучал твердо. — А может… он прав?

В комнате стало тихо. — Дядя Гена прав, — продолжила она, и по её щеке покатилась слеза. — Отвези меня в спецшколу. Или в больницу. Так всем будет лучше. И спокойнее. Она сжала мою руку своими холодными пальцами. — Не ломай свою жизнь из-за меня, Паш. Пожалуйста. У тебя сын, жена… Они нормальные. А я… Я не стою того. Я правда не стою того, чтобы ты всё разрушил. Сдай меня. Я потерплю. Я привыкну.

Я смотрел на неё и чувствовал, как мое сердце разрывается на куски. Она, этот «монстр», этот «психопат», сейчас предлагала мне свободу. Она жертвовала собой ради меня. Разве бездушная тварь способна на такое? «Это манипуляция! — орал голос разума голосом Генки. — Это лучший ход в её партии! Она знает, что после этих слов ты её никогда не бросишь!» «Это любовь, — шептало сердце. — Она любит тебя больше жизни».

Я молчал. Я думал, но в моей голове была пустота. Ни одной здравой мысли. Только боль и ощущение, что мы с ней стоим на краю пропасти, и мне нужно либо толкнуть её, либо прыгнуть вместе с ней.

Генка оживился мгновенно. Словно ему подарили выигрышный лотерейный билет. Он даже перестал смотреть в окно и развернулся к нам, и на его лице появилось выражение облегчения, смешанного с деловой хваткой.

— Паша, это самый лучший выход! — зачастил он, кивая головой. — Реально. Самый здравый. Я могу еще пару дней её здесь подержать, так и быть. Пока ты все документы оформишь, найдешь учреждение… Потерплю уж. Ради тебя потерплю.

После этих слов — «потерплю уж» — у меня внутри всё перевернулось. Желудок сжался в тугой узел, к горлу подкатила желчь. Боже… какая грязь. Я смотрел на друга и не верил своим ушам. Они говорят о ней не как о ребенке. Не как о человеке, который только что предложил пожертвовать собой. Они говорят о ней, как о таракане. Как о назойливом насекомом, которое случайно заползло в чистую столовую. С такой брезгливостью, с таким желанием поскорее провести санобработку.

А чем они тогда лучше неё? Чем? Вот эти, так называемые «нормальные люди». С совестью, с эмпатией, с моралью. Я смотрел на Генку, на его «честное» лицо, и вдруг меня пронзила страшная мысль. Я был готов отдать руку на отсечение: если бы существовали законы, по которым таких вот, по их мнению, «бракованных» людей можно было бы просто усыплять, как бешеных собак, они бы это сделали. Тот же добродушный Генка. Или моя «святая» Лиза. Или мама, которая так любит поговорить о душе. Или тетя Лера. Да кто угодно из них! Они бы схватили Ксюшу в охапку, потащили бы «на процедуру» и с чувством выполненного долга совершили бы «акт милосердия». Они бы назвали это «гуманизмом». Оградить нормальных, правильных людей от «чудовища». Избавить общество от угрозы.

Интересно, подумал я, глядя на Генкины руки, лежащие на столе, — если я сейчас скажу ему, что ему ничего за это не будет… что полиция закроет глаза… помчится ли он в кладовку за своим охотничьим ружьем? Чтобы пристрелить её прямо здесь, посреди столовой, пока она пьет кофе? Я был уверен: помчится. Потому что она для него не человек. Она — ошибка кода. Таракан. Крыса. Биомусор. А можно ли их после этого называть нормальными? Кто здесь настоящий психопат — девочка, которая не умеет чувствовать, но хочет научиться, или эти люди, которые умеют чувствовать, но выбирают ненависть?

Я смотрел на своего лучшего друга и просто не узнавал его. Неужели это реально он? Тот самый Генка, который еще год назад, когда Ксюша сидела на этом же самом месте с фингалом после избиения Лизой, первым побежал к холодильнику? Он прикладывал к её лицу пачку замороженных пельменей и шутил: «До свадьбы заживет, малая!». Это тот же Генка, который учил её играть в боулинг? Который орал: «Страйк! Молодец, Ксюха!», и давал ей «пять»? Куда он делся? Как можно вот так резко измениться? Как страх превращает людей в палачей?

Генка продолжал что-то говорить про документы, про то, что у него есть знакомый в органах опеки, который поможет ускорить процесс… Я больше не слушал. В моей голове щелкнул тумблер. Я принял решение. Возможно, самое страшное, самое идиотское решение в своей жизни. Решение, после которого пути обратно уже не будет. Я сжигал последний мост. Я переходил на темную сторону.

Я резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Генка осекся.

— Ты чего?

Я не ответил. Я схватил Ксюшу за руку. Жестко, сильно.

— Вставай, — бросил я коротко. Ксюша подняла на меня испуганные глаза, но подчинилась мгновенно.

— Паш, ты куда? — растерянно спросил Генка, тоже приподнимаясь. — Мы же не договорили…

— Мы договорили, — отрезал я. Я не стал ничего объяснять. Я не стал посылать его к черту, хотя очень хотелось. Я просто не хотел тратить на них ни секунды своей жизни. Я потащил Ксюшу к выходу, на ходу доставая смартфон. Пальцы быстро набрали в приложении такси адрес. «Эконом». Нет, плевать. «Комфорт». Ждать 5 минут. Пойдет.

— Паша! — крикнул Генка мне в спину уже в прихожей. — Ты идиот?! Ты совершаешь ошибку! Маша выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.

— Паш, ну поешьте хотя бы…

Я открыл входную дверь, впуская в дом холодный воздух.

— Спасибо за гостеприимство, — бросил я, не оборачиваясь. — Счастливо оставаться в вашем нормальном мире.

Мы вышли на крыльцо. Я не отпускал её руку. Я сжимал её так, словно мы шли по краю пропасти. Такси уже подъезжало к воротам. Я садился в машину с четким пониманием: я только что умер для всех. И родился заново — для неё одной.

Дверь такси хлопнула, отрезая нас от Генкиного дома, от сосен, от осуждающих взглядов и от всего «нормального» мира. Мы оказались в вакууме салона, пахнущего дешевым хвойным ароматизатором. Машина тронулась, шурша шинами по гравию.

Едва мы отъехали, я развернулся к ней. Я схватил её за руку. Не нежно, как раньше. А жестко, до боли сжимая её тонкое запястье. Она дернулась, испуганно отшатнулась к двери, вжавшись в обивку сиденья. Я посмотрел ей в глаза. Мой взгляд был тяжелым, немигающим. Я чувствовал, что внутри меня что-то выгорело дотла, оставив только холодную, черную золу.

— Слушай меня, — сказал я. Голос был чужим. Мертвым. Плоским, как кардиограмма покойника. — Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз. Она замерла, глядя на меня с ужасом.

— Мне плевать, что ты меня не любишь, — чеканил я слова. — Мне плевать, что ты никогда не сможешь меня полюбить. Мне плевать, даже если ты будешь презирать меня за мою слабость. Я знаю, что для тебя любовь — это баг, это уязвимость. Пусть так. Я сжал её руку еще сильнее. — Мне плевать, если я для тебя всего лишь «ресурс». Еда. Батарейка. Инструмент. Мне всё равно. Но я… я тебя не отдам. Слышишь? Я ИМ тебя не отдам. Ни Генке, ни Лизе, ни врачам, ни твоей гребаной судьбе. Я наклонился к самому её лицу. — Я костьми лягу, но сделаю хоть что-то. Я вывернусь наизнанку. Я пойду против всех. Я хотя бы попытаюсь… Пусть не починить тебя — хрен с ним, с ремонтом. Но хотя бы сделать так, чтобы ты жила нормально. Чтобы у тебя был хоть какой-то, пусть мизерный, один на миллиард, шанс на жизнь. Ты меня поняла?

Ксюша смотрела на меня секунду, другую. Её зрачки расширились. А потом её прорвало. Она заревела. В голос. Страшно, по-звериному. И в этот раз я нутром чуял — это не игра. Это не театр для одного зрителя. Это был крик существа, которое уже приготовилось умирать, а его вдруг вытащили из петли.

Она рванулась ко мне, уткнулась лицом в грудь. Слезы лились из неё бурным потоком, мгновенно пропитывая мою рубашку горячей влагой.

— Паша!!! — закричала она, захлебываясь. — Паша, прости меня! Прости меня за всё! Я такая дрянь… Господи, прости! Она подняла на меня мокрое, искаженное лицо, хватала меня за воротник куртки, трясла. — Я правда… я постараюсь, Паша! Я буду очень стараться! Я буду учиться! Я буду делать всё, что ты скажешь! Клянусь тебе! Её голос сорвался на визг. — А если у меня не получится… если я снова начну… Я сама, Паша! Я сама в окно выйду! Или таблеток нажрусь! Я клянусь, я лучше сдохну, чем снова сделаю тебе больно! Я сама больше не могу так жить! Я не хочу быть уродом!

Она рыдала, размазывая слезы по щекам. — Но может… — она заглянула мне в глаза с безумной надеждой. — Может, правда у тебя получится? Починить меня? Паша? Ты же умный… Ты же добрый… Спаси меня, Паша!

Таксист, кавказский мужчина лет сорока, испуганно таращился на нас в зеркало заднего вида. Его брови поползли на лоб, рука нервно дернулась к телефону — может, полицию вызвать? Но он промолчал. Видимо, решил не связываться с психами, да и рейтинг в приложении портить не хотелось. Клиент платит, а что они там делают — хоть режут друг друга, лишь бы салон не пачкали.

— Тише, — сказал я, снова обнимая её и прижимая к себе. — Тише. Мы попробуем.

Дальше мы ехали в полной тишине. Только ровный гул мотора, шуршание шин и тихие, затухающие всхлипывания Ксюши у меня на плече. Я смотрел в окно на пролетающие мимо серые поля, на мокрый асфальт, на редкие машины. Я понимал, что это всё. Рубикон перейден. Мосты сожжены. Это конец моей прошлой жизни. Теперь я изгой. Я прокаженный, который добровольно обнял чумного больного. Я один. Один против всех. Против Лизы, против матери, против друзей, против медицины и здравого смысла. Против всего мира. Что будет дальше? Я не представлял. Где мы будем жить? На что? Как я буду контролировать её? Что делать с опекой?

В голове всплыла фраза Скарлетт О’Хара. «Я подумаю об этом завтра». Да. Я подумаю об этом завтра. Сегодня у меня нет сил. Сегодня я просто еду в никуда, держа за руку свою личную катастрофу. А сейчас… сейчас пусть весь мир подождет.

Телефон в кармане завибрировал. Раз, другой, третий. Настойчиво, истерично. Я достал его, не отпуская Ксюшу. На экране высветилось: «Лиза». Сброс. Через секунду: «Мама». Сброс. Снова «Лиза». Что это их так прорвало? А, понятно… Генка. Наш «верный друг» уже отзвонился. Доложил обстановку. Сдал с потрохами. «Паша забрал девчонку. Паша сошел с ума. Спасайте идиота».

Я посмотрел на мигающий экран. Друзья. Семья. Родные. Все они теперь — бывшие. Никто из них не поймет. Никто не простит. И я их не прощу. Я зажал кнопку выключения. Экран погас. Телефон превратился в черный кирпич.

Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Всё. Кина не будет. The End. Титры.

Москва – Баку – Стамбул, февраль-март 2026.

Продолжение истории в романе "Чужая", который находится здесь:

https://author.today/work/577606

Читайте мою новую книгу «Пустота. Исповедь психопатки» https://author.today/work/652899 в которой я наконец решилась написать лично о себе.

Не о диагнозе из учебника. Не о голливудском психопате с ножом в руке. И не о несчастной травмированной девочке, которую к последней странице обязательно спасут любовь, собака и правильный психотерапевт.

О себе.

О том, каково жить без привычного чувства вины, почти не испытывать жалости, смотреть на чужие эмоции скорее как на систему сигналов и слишком хорошо знать, на какие кнопки нажать, чтобы получить нужную реакцию.

В этой книге будут манипуляции, люди, которых я использовала, отношения, в которых один человек видел любовь, а второй считал выгоду, детство, где слабость была опасной роскошью, смерть близкого человека, которую моя собственная теория о «ненужных привязанностях» так и не смогла нормально объяснить.

Будет Пустота. То состояние, когда спокойствие быстро превращается в невыносимую скуку, а миру снова приходится искать способ стать достаточно громким, сложным или опасным, чтобы я вообще что-нибудь почувствовала.

И если вы думаете, что подобные люди существуют где-то далеко, среди преступников, кинозлодеев и героев чужих историй, возможно, вы ошибаетесь.

Они могут работать рядом с вами. Дружить с вами. Жить с вами в одной квартире. Спать в одной постели.

И совсем не обязательно выглядеть опасными.

Иногда человек прекрасно знает, что вам сказать, как вызвать доверие, чем привязать к себе, на какую слабость надавить и какую версию себя показать именно вам. Со стороны это может выглядеть как любовь, забота, дружба или удивительное взаимопонимание.

Эта книга не научит ставить диагнозы окружающим. Но, возможно, после нее некоторые знакомые механизмы станут заметнее. Вы начнете лучше различать заботу и контроль, близость и зависимость, просьбу и давление, искреннее участие и точно рассчитанное воздействие.

А значит, в следующий раз у вас будет чуть больше шансов понять, что происходит, прежде чем кто-то другой примет решение за вас.

Но это не попытка оправдаться.

Я не собираюсь доказывать, что психопатка на самом деле добрая. Не буду просить понимания, прощения или права называться «такой же, как все».

Мне интереснее другое.

Почему люди, обладающие совестью, эмпатией и любовью, причиняют друг другу столько боли? Почему манипуляция становится заботой, если ее совершают «из лучших побуждений»? Почему одна жестокость делает человека чудовищем, а другая легко получает красивое моральное объяснение?

Я привыкла смотреть на людей как на объект исследования.

В этой книге объект исследования отвечает мне взаимностью.

«Пустота. Исповедь психопатки» - это исповедь без покаяния, история без обещания исцеления и попытка честно показать мир из головы человека, который устроен иначе.

А заодно проверить одну неприятную гипотезу.

Если со мной все настолько очевидно, то насколько хорошо вы знаете человека, который сейчас лежит рядом с вами?

И насколько хорошо вы знаете себя?