Кукольник

Глава 1

В мутной воде Темзы ничего не отражалось. Капельки падали с неба, смешиваясь с потоком, утрачивая свою девственную прозрачность.

Живя всю жизнь в этой стране Фредерик так и не смог полюбить её хмурую погоду. Возможно ли такое? Возможно. Точно так же, как любить человека всем сердцем, но раздражаться от некоторых его недостатков.

Но это вовсе не значит, что эти недостатки остались нелюбимы.

Капли падали на шляпу и пиджак. Фредерик ненавидел пиджаки, но ради сегодняшнего события сделал исключение и терпел натяжение плотной ткани в районе груди и плечах.

Шёл ссутулившись, широко шагая.

Как бы ни старался обойти лужи, всё же наступил в одну из них носком лакированного ботинка.

Лицо мужчины исказилось в недовольстве и он фыркнул, стряхивая мутную воду с обуви.

Шёл дальше от лондонской суеты, дальше от машин.

Наконец остановился в нужном месте у домика викторианской постройки. Именно таким он представлял дом семьи Беннет в культовом романе мисс Остин. Может, чуть больше и не с такой строгой симметрией. Два этажа с балюстрадой над главной дверью, сбоку высилась печная труба.

Вошёл на территорию и постучал. Долго никто не открывал, что мужчину обрадовало. Ещё секунда, две и он уйдёт. Он не хотел быть здесь. Он шёл сюда не по своей воле. Тащился через весь Лондон, через Темзу, чтобы не обидеть своего старого преподавателя английской литературы из университета. Мистер Коллинз — хороший человек и педагог, но весьма занудный, как и все люди его возраста.

«Вы несомненно должны к нему сходить, — говорил профессор, прихлёбывая кофе, — несомненно! Мистер Эйбрамсон — гениальнейший человек! Вы обязаны с ним пообщаться! А живёт он... в Беттерси. Точно, в Беттерси. Сходите к нему, обязательно сходите!»

Он мог не идти. Если нежелание было столь сильно, то, конечно, мог. Но с мистером Коллинзом он чувствовал связь. Тесную привязанность, какая могла быть у Фредерика с биологическим отцом. Отказать старому профессору не дал внутренний барьер. Да и интерес всё же превысил нежелание.

Дверь со скрипом отворилась и в щель сначала просунулся крючковатый нос, а после седая лохматая голова. Сквозь толстые стёкла очков на Фредерика уставились мутные, подёрнутые серой пеленой глаза — он щурился, силясь разглядеть собеседника.

— А вы... к кому?

— К вам, мистер Эйбрамсон. Фредерик Штольц, — представился мужчина, снимая шляпу.

— Немец?

Фредерик скрипнул зубами.

— Немец.

— Очень, очень похожи! Такая же массивная челюсть. Только не рыжий. А я помню, что немцы все рыжие! Ну проходите, мистер Штольц!

Старик открыл дверь, пропуская гостя. Штольц вошёл. Мистер Эйбрамсон оказался человеком высоким, почти одного роста с Фредериком (тот был шесть футов и два дюйма), тощим и сутулым.

Пока Фредерик оглядывался, хозяин дома куда-то испарился.

Дом холодный. Холод Штольц ощущал каждой клеточкой тела. Его можно было поймать рукой. Взял, положил в карман — и ты спасён от удушливой жары!

Фредерик прошёл направо, по всей видимости, в столовую. Ей не особо пользовались — об этом говорил толстый слой пыли на длинном столе.

— Сюда, сюда! — послышался голос хозяина дома. — Идите прямо!

Фредерик послушно двинулся дальше, оказавшись в кухне.

— Чаю? — вежливо предложил старик.

— Спасибо, откажусь.

— Жаль. Ну тогда пройдёмте сразу в мастерскую.

Они вернулись в холл, чтобы подняться по лестнице на второй этаж. Зашли в одну из комнат и сразу же на мужчину начала валиться башня из картонных коробок. Он успел среагировать и задержать её рукой.

— Прошу прощения... Здесь немного не убрано, — произнёс старик, виновато улыбаясь.

— Ничего страшного, мистер Эйбрамсон.

— Можно просто Харри.

— Тогда и ко мне просто Фредерик.

— Отлично, Фридрих! — произнёс Харри, улыбаясь, и слишком активно пожимая мужчине руку. — Рад знакомству.

Фредерик очень натянуто улыбнулся и на скулах заиграли желваки.

— Итак, — начал Фридрих, садясь на краешек стула.

Он почувствовал, как ткань прилипла к поверхности и выругался про себя уже который раз за последний час.

— Мистер Коллинз сказал, что вы пишете. Что последнее писали? О чём? Есть какие-нибудь новые идеи?

Харри молчал. Улыбка скривилась, стала искусственной, натянутой, нервной.

— Ну... Вообще, пока ничего. Но у меня есть идеи, — сказал он, теребя край свитера.

— Просто чтобы помочь вам, я должен знать с чем мы имеем дело и от чего отталкиваться, — ответил Фредерик, шумно выдыхая через ноздри и понимая, что разговор будет трудным. — И вообще, я работаю с уже готовым текстом. Я — редактор. Ну это так, к слову.

— Я понимаю, понимаю. Просто я испытываю трудности с идеями, сюжетом и... Прочими вещами.

— Понимаю, — улыбнулся Штольц уголками губ, — многие испытывают трудности. Но ведь можно начинать не с самого начала. А, допустим, с середины. Или с конца. Или с того момента, который первый вам пришёл в голову. Но сначала всё-таки лучше решить, о чём писать. Хотя бы в общих чертах. В каком жанре?

— Мне хочется писать об обычной людской жизни. Я и читать люблю про людей, — задумчиво произнёс старик.

— Это действительно интересно. Но «о людях» — понятие растяжимое. Что они будут делать? Расследовать убийство? Спасать жизни? Бороться за любовь? Если честно, когда я шёл сюда, то думал, что говорить будете вы.

—Ради Бога, простите меня! — Харри был явно расстроен словами собеседника. — Я действительно никак не могу сосредоточиться. Мысли бегают, словно мыши... Но, пожалуй, мне хочется писать о...

— О чём?

— О любви.

— Отлично! — слишком громко произнёс Фредерик.

Ничего не было отлично. Он любил тех, с кем легко можно договориться. Тех, кто знает, чего хочет. От жизни, от людей и от собственных книг.

Кому понравится вытягивать из человека слова? Тянешь, тянешь, как верёвку из шляпы, а она нескончаемая. Ему хотелось смеяться от абсурдности их диалога.

— Но у любовного романа тоже должен быть план, — вернулся к рациональности редактор. — Они бывают разные. Все произведения, даже будь они в одном жанре, разные. Взять романы сестёр Бронте, хотя, мне кажется, о любви там говориться в самую последнюю очередь. Их произведения совершенно не похожи друг на друга, — мужчина замолк и нахмурился. — Мистер Эйбрамсон, вы понимаете, о чём я говорю?

Харри смотрел на мужчину всё тем же мутным, даже слегка туповатым взглядом. Он улыбался (насколько можно назвать это улыбкой), показывая желтоватые верхние зубы.

— Я понимаю, — означало, что ничего он не понимает.

— Хорошо, давайте так, — вздохнул Фредерик, сложив руки в замок на коленях, — вы набросаете примерный план. Ключевые события, главных героев и второстепенных, если те имеются. А я зайду к вам и мы продолжим обсуждение. Идёт?

— Идёт.

— Вот и отлично.

Глава 2

Влажность забивала ноздри, но сквозь неё чувствовался запах угля. Под ногами хлюпали лужи и хрустели мелкие камни. Под мостом двигалась мутно-зелёная вода Темзы. О, как бы он хотел прыгнуть в эту воду и разбиться! К ночи на него нападает ощущение тоски. Именно нападает. Тихо подкрадывается и прыгает, хватая за голову и раненое плечо.

Перед глазами он видит лица «товарищей». Тех, кто даже в самые ужасные дни находил для него улыбку. Тех, кто отворачивался, кидал презрительные взгляды. Ему жалко их всех. Жалко до боли в чёрством сердце. Поэтому он хочет вниз. Нет, не только поэтому. В нём много нитей чувств, которые спутались даже не в клубок, а в неизвестную шерстяную колючую массу. Нужно распутать их, связать полотно, ниточка к ниточке. Но вязание требует времени, сил терпеть случайные уколы спиц и неприятную текстуру шерсти. Он боится.

Каких усилий ему стоило отойти на шаг от края пропасти!

Плечо ныло — погода перемениться. Он повёл им, послышался хруст.

Прочь отсюда! Дальше от болота страданий! Нужно забыть. А если не забыть, то смириться. Но он не мог.

В такие моменты мужчина старался думать о чём-то другом, пусть и не весёлом, но менее мрачном.

Вспомнил о старике Харри и уголок его губ приподнялся в усмешке. До чего смешон старик! И до чего смешны слова мистера Коллинза! Гений... Какой же он гений? Да, гении безумны, но Эйбрамсон просто безумец без всякой гениальности. Не может связать и двух слов. Обычный одинокий старик, потрёпанный кризисом и войной. Интересно, чем он зарабатывает? Домишко ведь не маленький.

Но Фредерика это, если честно, мало интересовало. Да, Харри явно одинок. Как и сам Штольц.

Никакой женской шляпки на тумбочке, брошенных в углу туфель, чистоты и уюта в жилище.

Отчего-то первым делом мужчина подумал о женщине.

Со злостью пнул камень.

К чёрту всех!

Фредерик завернул в бар и выпил виски разбавленный содовой — маленькая роскошь в момент грусти.

Никто с ним не заговаривал, и он ни с кем не горел желанием заводить беседу.

Держа в руках стакан с янтарной жидкостью, он смотрел на бармена. Точнее, на его нелепые усы. Человек за стойкой смутился, отворачиваяся от пронзительного взгляды гостя и уже мысленно взял в руки бритву.

Штольцу не было никакого дело ни до его, ни до чьих-либо ещё усов. Всё внимание во внутрь, в осколки своей души. Нет, в пепел. Душа его сгорела в окопах. У всякого военного сгорает душа, выцветают глаза. Вот и у Фредерика они помутнели. В некоторые минуты казалось, что он и вовсе ослеп.

Нащупав ещё тлеющий уголёк, он сжал стакан. Прошло столько лет, а больно.

Поставив сосуд с грохотом, тем самым напугав бармена, он вышел. Дым от фабрик залетал в ноздри, заставляя морщится. Нет, это был хороший дым, не страшный. Страшным дымом он уже задыхался и по сей день он душит его по ночам.

У фонарного столба замерла ночная бабочка. В пальто и с безупречно накрашенными губами. Подавив желание, которое пробудила женщина, Фредерик спокойно пошёл дальше.

Она была одна, что удивительно. Обычно Сохо кишит подобными особами. Видимо, у всех сегодня тяжёлый день. Всем необходимо утешение и капелька любви, пусть даже за шиллинги.

Отворив тяжёлую дверь дома, он вошёл и его встретил полумрак холла. Запах воска для мебели с ноткой угля.

Поднявшись в квартиру, мужчина не стал включать свет и прямо в одежде рухнул на кровать.

Выпитое слегка кружило голову и накинуло пелену на глаза. В окно сочился слабый свет, делая видимыми очертания города.

Боль пульсировала в виске, отдавая в правую бровь. Пальцем он нажал на место, где бровь перетекает в переносицу и поморщился от боли. Оттянув кожу на месте брови, стало легче. Происхождения подобных головных болей были для него загадкой и к тому же в последнее время стали преследовать его часто.

Перенапряжение? Стресс? Или унаследованный от матери хронический недуг?

Мама, мама... Плохое оставила, а всё хорошее унесла с собой в могилу.

Он перекатил своё тяжёлое тело с бока на спину и потянулся ногами. Почувствовав приятную ломоту в мышцах, он выдохнул.

Нужно раздеться. Непосильная задача. На протяжении нескольких лет каждый вечер он уговаривал себя совершить такое простое действие, которое миллионы людей делают без труда каждый день.

Пиджак в сторону. На пол — не важно. Одна пуговица, вторая, третья. С жилетом справились. Ремень, как змея, опутал бёдра и вместо шипения — звон металла. Он полетел к пиджаку вместе с брюками. Следом рубашка — и тело свободно!

Прохлада простыни баюкала и уносила с собой в светлый не закопчённый мир. Он стремился в эту сказочную страну, но не всегда получалось в неё попасть. Чаще всего проваливался он в чёрную дыру. Спокойное ничего. Даже лучше, чем сладкие грёзы.

Не пойдёт он завтрак к Харри, нет. Может послезавтра. А может и никогда.

Нет, бросить старика он не может. Жалко его. Несчастный пришибленный старик.

***

Тоска пропитывает всё. Стены, мебель, ковры, посуду. Всё, до чего дотрагивается человек.

На столе лежали сигареты. Всего каких-то несколько сантиметров. Протянуть руку, чиркнуть спичкой и дым заполнит пустоту. Но пальцы будто налились свинцом.

Они требуют от него участия, вовлечённости, а он не может даже открыть веки. Они опускаются и больше не поднимаются. Что-то ужасно больно давит на глаза...

Фредерик с удовольствием бы уволился. Эта мысль больше не пугала. То, из-за чего постоянно болит голова, трясутся руки и сводит от гнева скулы, нельзя назвать делом всей жизни. А когда-то оно было мечтой.

Нет, мечта — быть услышанным, а не вправлять пустые головы бездарным идиотам-графоманам.

Глаза щипало от пыли и непролитых слёз, надёжно закрытых где-то внутри, в специальном сосуде. Там же тлела надежда.

Завтра он встанет, сядет за стол, возьмёт красный карандаш и примется за правки... И так будет всегда.

***

Красный карандаш легко лежит в руке, но ощущается по тяжести как несколько сотен фунтов. Стопка листов с чужими мыслями. Чужой жизнью, которую достали из головы, шлёпнули на бумагу и размазали. Не этого он хотел. Совершенно не этого.

Переписать, вычеркнуть, здесь пропущена запятая. Неверный речевой оборот. Лучше разбить на два предложения.

Читал строчку за строчкой, а в голове ничего не откладывалось. Этот персонаж был в прошлой главе? Где вообще они сейчас? О чём этот абзац? От бесконечной перечитки каждого слова тошнило. Он резко бросил карандаш и откинулся на спинку стула. Снова схватило плечо. Завязался узел нервов и вот он тянется, натягивается и мужчина уже не может как обычно наклонить голову вправо.

Он надавил на больное место и под пальцами сместились сломанные кости. Полегчало. Отпустил. Боль мгновенно выстрелила. Он дергался, будто в судорогах, стараясь найти положение, в котором ни одна мышца не будет его беспокоить. Но заранее знал, что такого не будет. Боль будет держать его, пока не высосет все крохи сил.

Мужчина стал искать бутылку с алкоголем, как последний алкоголик. Хоть самую маленькую. Вино, виски, настойку. Но в жоме ничего не оказалось.

Пришлось закурить, но от сигарет эффект не тот.

—Как будто всё надо мной издевается... — прошептал Фредерик, выдыхая дым. — За что?

Он выбросил сигарету, не скурив даже половины и сплюнул горечь в раковину.

«Хочу умереть» — быстро пронеслась мысль и так же легко испарилась.

Желал ли он смерти на самом деле?

Скорее это было как следствие накопившейся боли, которая застряла и уже не выходит. Как грязь, застоявшаяся в ране. Несмотря на громкие речи, он вряд ли бы спрыгнул с того же моста. Он и в этом не видел смысла.

Утром он уже стыдил себя за эту мимолётную слабость.

Глава 3

— Нет, всё же я не понимаю, как можно было испоганить такую важную тему!

— Что там у тебя? — отозвался коллега.

— Сейчас найду. Я, как всегда, где-то потерял, — произнёс Фредерик, хмурясь, и перелистывая листки.

— Я тебе говорил возьми скрепки.

— У меня они постоянно теряются. А, вот, нашёл! Он пишет о пережитом на фронте, говоря, что такой ужас не забыть ему никогда, но при этом не приводит практически ни одного примера этого самого ужаса! Его герой просто рефлексирует! Нет, не рефлексирует. Он гоняет одну и ту же мысль на протяжении всей книги. Это даже мыслью назвать можно с трудом! Ты думаешь, тысячам таких же солдат интересно будет читать это нытьё? Вот, взгляни!

Коллега заглянул за плечо мужчины, читая указанный отрывок и в конце хмыкнул.

— Да уж. Тебе, я смотрю, нельзя давать такие тексты. Не понаслышке ведь знаешь, какого это, да? Ты бедного Смитта живьём сожрёшь и навяжешь такие комплексы, что он потом на порог ни одной редакции не ступит. Да что там редакция, к печатной машинке не притронется!

Коллега отошёл к своему столу и застучал машинкой, а Фредерик ничего ему не ответил. Вчерашняя головная боль отступила, оставив после себя лишь лёгкую слабость и дрожь в членах.

Никто не упускал возможности ткнуть его этим фактом из его же жизни. Он со психу кинул рукопись и подпёр голову левой рукой.

Может, зря он периодически шутит на эту тему. Вот все и думают, раз он смеётся, то можно затрагивать её бесчисленное количество раз. А ему не смешно. Шутки вылетают изо рта и губы изгибаются в улыбке сами, как от непроизвольного спазма мышц.

Приближался стук колёс тележки с чаем. Фредерик решил взять чашечку.

Отпивая чай, он не испытал желаемого успокоения. Напиток оставил кисловатый привкус на губах.

В обеденный перерыв он купил растворимую бурду, называемую «кофе». Вот она взбодрила: дала пощёчину и вернула в реальность.

Нужно поговорить с этим Смиттом, направить его на верный путь. Он представлял их обед: Штольц разносит его книгу в пух и прах, жестикулируя и брызгая слюной, а бедный писатель бледнеет и падает замертво от позора. Жалкое зрелище. Сдерживать себя? Фредерик скрипнул зубами. Это то же самое, как закрыть печную трубу и весь дым будет идти в дом, заполняя пространство гарью.

Он подумает об этом позже. А сейчас лучше пойти к Харри. Там как раз и выпустит пар.

***

Пешие прогулки отрезвляют — это факт. Он любил прогулки, но только когда они не становились обязательством. Ну почему этот гений-писатель забрался именно в Беттерси? А домик у него и вправду ничего. Из двери вышел человек с портфелем. И Харри, стоя на пороге, говорил ему что-то вслед, махал, улыбался, дрожал от перевозбуждения.

— О, мистер Штольц! — воскликнул мистер Эйбрамсон, заметив Фредерика. — Добрый день!

— Добрый день, мистер Эйбрамсон. Оказывается, у вас бывают гости?

— Гости? О, нет! Заказчик приходил.

— Заказчик? Вы чем-то торгуете?

— Старыми книгами. Покупаю и перепродаю. Ещё занимаюсь реставрацией. Ну вы заходите, не стойте на пороге! Кажется, скоро снова будет дождь. Вон какая туча идёт.

Фредерик зашёл. На этот раз было уютнее: включен свет, пахло сладкой выпечкой.

— До вашего прихода я планировал пить чай с мистером Беккером, но он почему-то отказался. Поэтому, если не против, выпейте со мной. Я и свежую выпечку сегодня принёс из булочной, — прозвучало это предложение почти умоляюще и лицо у старика было соответствующим: опущенные густые брови и уголки губ, большие мокрые глаза, пристально смотрящие на гостя.

— Не откажусь, — ответил Фредерик.

Булочки действительно были прекрасные, даже Фредерик, обычно относящийся равнодушно к десертам, испытывал искренне удовольствие, когда в рот ему попадал очередной кусок сладкого теста.

— Итак, — пробубнил Штольц, вытирая сахарные руки о брюки, — вы обещали к следующей моей встрече подготовить материал.

— Да, да! Именно! — ответил Харри, дожёвывая булку и роняя крошки изо рта. — Сейчас принесу!

Старик довольно быстро вышел из столовой, где они сидели, и взлетел наверх по лестнице.

Столовая была пустая, только со стола вытерта пыль. Мужчина встал, чтобы размять кости, так как от долгого сидения в этих помещениях он замерзал. Он вышел из столовой и прошёл к комнате напротив, дверь которой была приоткрыта. Он заглянул в щель — она была также безжизненна. Толстые слои пыли, чехлы на мебели. Величественный камин в центре одной из стен, а над ним — портрет какой-то женщины. Она была ярко накрашена и хитро ухмылялась, смотря на зрителя.

В самом центре комнаты — рояль. Закрытый, но со специальным для него стулом и скамеечкой для ног. Комната выглядела роскошно и ей явно когда-то пользовались. Создавалось впечатление, что хозяин во время игры за инструментом резко встал, ушёл по делам и теперь комната ждала, когда же он вернётся и продолжит занятие.

— Туда нельзя заходить, — раздался неожиданно грубый голос мистер Эйбрамсона и его костлявая рука захлопнула дверь прямо у Фредерика перед носом.

— Извините, — тут же извинился за свою грубость старик, — просто... Не нужно заходить в эту комнату.

— Конечно, как скажете, — ответил Штольц и голос его приобрёл ту холодность, которую он использовал с незнакомцами. — Простите мне моё любопытство.

Они вернулись в столовую в немного мрачном настроении и Харри положил перед ним листки, на которых ужасно неразборчивым почерком было что-то начеркано. Среди текста так же проскальзывали схематичные рисунки людей.

—Это что?

— Я расписал план и сделал наброски некоторых сцен.

— Похвально, — кивнул Фредерик. — Извините, я не очень разбираю написанное от руки, не могли бы вы расшифровать?

—Не стоит извиняться, мистер Штольц. Я и правда пишу ужасно, — произнёс Харри с грустной улыбкой.

— Так вот, — откашлявшись, продолжил мистер Эйбрамсон после недолгой паузы, — сюжет будет построен вокруг любовной линии главных героев.

— А сколько в общем персонажей будет?

— В общем... Пожалуй, только эти двое.

Фредерик вопросительно изогнул бровь.

— Но, если хотите, можем добавить ещё, — затараторил Харри, неправильно истолковав выражение лица собеседника.

— Добавляйте столько, сколько нужно — книга ваша. Но, на мой взгляд, действие не может строиться только вокруг двух персонажей. Но, на мой взгляд, действие не может строиться только вокруг двух персонажей. Должны появиться другие. На пару строчек, или глав — не важно. Или же вы решили таким образом продемонстрировать мне свою гениальность.

Харри нервно рассмеялся.

— Ну, какая уж гениальность?

Фредерик не стал никак комментировать. Не хотел обижать старика.

— Так, вы сказали, что сюжет будет строиться вокруг любовной линии, — продолжил Фредерик. — То есть, любовный роман? Нацелен чисто на чувства героев?

— Именно так.

— И чем он особенный?

Тишина.

— Просто написать любовный роман — это одно, — попытался объяснить мужчина. — Но, в мире множество любовных романов. Чем ваш, скажем, будет отличаться от произведений мисс Остин?

Снова тишина. Фредерик тяжело вздохнул и дёрнул нижней челюстью.

— Понимаете, как бы выразиться правильно... — снова вздохнул он, потирая лицо ладонями. — Вот, допустим, ваши персонажи познакомились, на протяжении книги их чувства развивались и в конце они друг другу признались и всё, хэппи энд. Что их познакомило? Какое обстоятельство? Или, может, они сначала друг друга ненавидят. Ну, это вы и сами, наверное, понимаете. Так? Так. — кивнул критик, не дожидаясь ответа. — А вот как будут развиваться их чувства? Тут же можно так всё завернуть, — он сделал жест рукой, — читателя вывести на эмоции, и он будет не расставаться с книгой даже в сортире и в автобусе.

Фредерик старался не выражаться грубо. Он не понимал, почему должен объяснять гениальному, как утверждают, человеку, прописные истины.

— Вы над этим думали? — решил спросить Штольц, хотя и так знал ответ.

— Не особо.

— Вот и думайте, — как-то резко произнёс Фредерик, рывком вставая со стула. — Я зайду через неделю.