"Куколки старой горбуньи"

Пролог

Сказание народов Беломории о сиринах и цо̍ргулах

Когда-то, в благодатную эпоху, пришли в долину Белого Моря два прекрасных людских рода. Встретились они у огромного синего камня, и поклялись жить друг с другом в мире, любви и согласии. А тот камень назвали Камнем Клятвы, и сказали, что если они свой союз нарушат, то пусть он перевернется и изгонит их из долины.

Люди обоих народов были умны, удачливы и красивы. А еще, иногда рождались у них, у одного народа сирины, а у другого — цоргулы.

Сирины — белые как снег, сильные как ветер и искусные, как сама природа. Они управляли животными и создавали новые растения. Направляли реки и усмиряли бури. Среди них были лучшие поэты, художники и музыканты. По своему произволению, при свете солнца, они могли оборачиваться людьми-птицами. И крылья их были подобны крыльям белых лебедей.

А цо̍ргулы — темные как ночное небо, страстные как огонь, и настойчивые как вода. Они слышали землю и понимали каждый камень. Изобретали сложные механизмы и магические ремесла, двигали прогресс и постигали разные науки. При свете звезд они могли становиться людьми-драконами, с крыльями, подобными крыльям огромных летучих волков.

Рождение каждого из таких детей было для всех жителей праздником.

Жили эти народы в любви и согласии и два составляли — одно, давая жизнь новым детям, в которых проявлялись свойства обоих родов. А горы Беломории, окружавшие плодородную долину со всех сторон, дарили людям защиту от злых северных бурь Белого моря, и от ядовитых южных ветров Нижнего моря.

Но однажды, цоргулы возгордились и решили, что раз они наделены особенными свойствами и искусны в науках, то не они должны служить людям, а все люди должны прислуживать им. Сирины, услышавшие про это, возмутились и заявили, что они управляют самой природой, а значит, более достойны стать властелинами людей и цоргулов тоже.

Старейшины обоих родов рассорились и начали войну за то, кто будет владеть всем Беломорьем, а кто служить. Они стали лить яд в сердца простых жителей, обвиняя друг друга в разных мерзостях. И люди разделились — одним были ближе сирины, другим цоргулы. И вышли люди на улицы и стали убивать друг друга.

И камень клятвы перевернулся.

И горы ужаснулись злобе людей, заходили, задвигались и закрыли все проходы в плодородные земли, оставив жестокосердным только бесплодные пески, да болота. Те, кто остались в живых, в ужасе разбежались по миру и рассеялись. Но перед этим, умирая, один мудрец сказал, что если встретятся истинный цоргул и чистая сирина, и вместе придут к камню праотцов, и смешают на нем свою кровь, пронзив друг друга, то скалы запирающие проходы рухнут и долина снова откроется и мир станет прежним.

Обезумев от горя и голода, люди хватали цоргулов и сирин и тащили их к большому камню, где безжалостно убивали, но горы не открывались. Тогда кто-то сказал, что это не тот камень, что нужный где-то скрылся, и стало еще хуже. Убийств стало столько, что горы окрасились красным, а когда ни сирин ни цоргулов уже не осталось, стали убивать и тех, кто хоть как-то был на них похож, но прежнего счастья это все равно не вернуло. Горы больше не открылись, только перестали рождаться чудесные дети.

С тех пор прошло уже много времени. Скалы стали песками, из песков поднялись горы, а из выживших людей сложились новые народы, что и ныне проживают в Беломории. Отголоском ушедших дней, остались только рассыпанные по миру колдуны да колдуньи, да и те вынуждены скрываться и прятаться, а летать из них уже вряд ли кто может, а если и может, то ни за что в этом не признается. Да еще, остались сказания древних стариков, что жили в заброшенной Истукановой Деревне у Красных гор. Старики рассказывали сказки, что уцелевшие сирины скрылись вместе с Камнем Завета в некоторой чудесной стране Синегории, куда простому человеку нет ни хода, ни доступа. А оставшиеся цоргулы, спрятались в долине Мрачных Скал, откуда до сих пор расползаются по разным народам, чтобы потихоньку вызнать где Камень, и тогда уже, все-таки открыть проход и завладеть долиной. Но то все, только стариковские сказки.

В общем, как бы там ни было раньше, но у всех нынешних народов, населяющих Беломорию, на веки вечные, осталась несбыточная мечта — вернуть себе райскую долину, где всегда тепло и не бывает болезней, где земля родит в изобилии, где под ногами лежат золотые и серебряные слитки, а вдоль тучных садов журчат ручьи целебной воды.

И не важно, сколько еще погибнет сирин и цоргулов — их бы давно отыскали, важно, чтобы горы наконец-то открылись…

Глава 1

Огромный, шумный торговый город Раухтоп привольно раскинулся вдоль реки Ингиры и дотянулся до самого Белого моря. Встал на всех берегах белыми башнями, разноцветными дворцами и красными благопристойными домами. Разлегся по окраинам саманными хижинами и наспех сколоченными хибарами из топляка. Знаменитый Раухтоп! Гордый и вальяжный. Город где все продается и все покупается, где зрелость обольщается юностью, а молодость ищет себе приключений и славы, богатством приправленные.

Головун князь страны Лакуримии, Молдан, шел вдоль с детства знакомых торговых рядов и чуть морщился. Сколько лет он тут не был? Семь? Наверное, семь. Как раз с тех пор, как погибла его Марица, его жена и верная подруга, с тех самых пор князь не покидал своего престольного города Ларка. Растил троих сыновей, радел о княжестве, строил корабли, ходил на охоту - в общем, запечатал боль сердечную под грудой неотложных дел и думал, что все прошло, отболело. А вот, гляди ж ты. Стоило только ступить на землю Гимнесканскую, как навалились, заели воспоминания счастливых дней юности, и стало князю невмоготу видеть разбитную суету портовых улиц.

- А что, Молдан Ожегович, - тихонько зашептал сбоку, правая рука и лучший друг, сирх по прозвищу Шнырь. – А может, ну его, посольский двор, ко всем волчьим тормашкам! Пойдем навестим дружка Руяна? А? Погудим, вспомним молодость?

Сирх пристально следил за князем всю дорогу, примечая, насколько стремительно портится у того настроение. И, зная, как надолго погружается головун в тьму болезненных воспоминаний, старался отвлечь того разными затеями, тем более, что и повод тут был самый, что ни на есть значительный.

- К Руяну говоришь? – Князь задумался и в первый раз за три дня улыбнулся. – И как он? Жив – здоров? Как и прежде, хозяйничает в «Ядреной бочке»?

- Точно! Да и куда ему податься? Госпожа Люсенька Прекрасная цепко держит его в своих пудовых рученьках! - Шнырь задорно расхохотался. За ним рассмеялся и князь Лакуримский. Потом он подал знак своим людям, что шли сзади безмолвной свитой и те разделились. Большая часть отправилась на Посольский двор, где пристало останавливаться высокородным особам и их людям, меньшая, всего четыре человека, последовали за князем в старую таверну - Шнырь, старый телохранитель Тучабалда, силач Молчункаш и стрелок по прозвищу Малой.

- Что же, войдем и сядем внизу, как простые гости? - уточнил Молдан у товарища. - Интересно, как быстро Руян про нас узнает?

Однако их планам сбыться было не суждено, потому что уже у самого порога они столкнулись с госпожой Люсенькой. Та, по своему обыкновению, самолично следила, чтобы гостям подавались только лучшие блюда, и как раз отчитывала молодого поваренка за оплошность. Когда гости вошли, она как положено хозяйке, учтиво склонила голову и повела рукой, приглашая их пройти в общий зал, потом встретилась глазами с Молданом, разглядела и опознала сирха, и расплылась в радостной улыбке. В глазах ее заплескались лукавые искорки, и она манерно заявила:

- Стойте господа! Я вижу среди вас есть очень странные личности. Таких особенных гостей. мы обычно принимаем на втором этаже! Извольте проследовать за мной! - Потом повернулась к мальчишке, вытаращившему глаза от удивления, и велела сказать хозяину, что "дело о кольце" требует эля в парадном кабинете.

- Так и сказать? - Растерялся поваренок, не понимая, что это означает.

- Так и скажи. И пусть он поторопится!

Гости еще не успели рассесться вокруг большого дубового стола, как в небольшой богатый номер влетел сам Руян. Он сердечно обнялся по очереди с Молданом и Шнырем, пожал руки их товарищам, на манер лакуримских обычаев, и велел посыльному накрывать на стол "все".

Они сидели ели и пили, и смеялись, вспоминая дела своей юности, спрашивали друг у друга, как поживают общие знакомые, и радовались друг другу, как могут радоваться только самые искренние друзья.

- Как поживает ваш Мартичек? - Спросил Молдан, когда первое волнение улеглось. - Судя по тому, что вы до сих пор тут вдвоем всем заправляете, он не захотел распоряжаться таверной?

- Нет! - Светясь от гордости ответила Люсинда. - Наш старшенький, вопреки чаяниям деда, выучился на архитектора. Строить замки ему куда как интереснее, чем жарить мясо.

- А дед-то, надеюсь, пережил такую катастрофу? - хохоча во весь голос уточнил Шнырь.

- О! Наш дед с тех пор как вы его знали совершенно переменился! Он снова раздумал помирать и перебрался к Мартичку - теперь возится с его первенцем! Учит молодую мать как обращаться с младенцами - хочет вырастить истинного тавернщика! - и супруги дружно расхохотались, а гости с удовольствием их поддержали.

- Тогда поздравляем! Вы сами стали дедами!

- Благодарим друзья! И Молдан, хоть я тебе уже это не раз высказывал, но скажу еще - если бы ты тогда не вмешался в нашу судьбу, боюсь мы бы никогда не были бы так счастливы! - сказал, улыбаясь Руян. - А теперь, у нас любимое дело, шестеро замечательных детей и ещё вот, внук!

И они вспоминали еще и еще, и демонстрировали гостям своих младшеньких, и Молдан как-то незаметно ушел в себя и принялся перебирать в голове дела минувшие.

Познакомились они со Шнырем и Руяном много лет назад, когда головун, тогда просто княжич, и сам еще был мальчишкой.

У лакуримов, система управления княжеством основывалась не только на преемственности поколений, но и учитывала личные качества вероятных претендентов на трон. Если родовитый юноша не пользовался уважением своих братьев или любовью простых лакуримцев, не имел у военных людей поддержки, путь к престолу ему был заказан, потому как лакуримцы называли себя народом свободным и вообще, людским товариществом, и кого ни попадя над собой терпеть не собирались.

Действующий князь, в руках которого собственно и было сосредоточенно управление государством, имел титул головун князя. Его старший сын, или брат, если сына не было, или иной человек княжеского рода, выбранный жребием, назывался белым князем и управлял делами в отсутствие головуна, и впоследствии сам становился головуном. А отец головун князя, ну или просто бывший головун, назывался красным князем и обычно, по старости устранялся от дел, но в то же время, имел значимый голос на народных вече и в спорных случаях, мог вмешаться и определить выбор нового головун или белого князя.

Жили лакуримцы своим хозяйством, пахали землю, разводили низкорослых лохматых лошадок, с поперечными полосками на спинках и "крыльями" - темными отметинами на лопатках. Охотились на мувхоров - огромных мохнатых животных с большими ушами, длинными, до земли, хоботами, и белоснежными бивнями. Воевали с болотниками, а с друзьями торговали священными элендиникумами. Рощица этих последних во всем мире растений, оставшихся еще со времен сиринов, очень удачно находилась как раз на землях свободного княжества. Ну, или само княжество образовалось вокруг рощицы - тут уж как посмотреть. А только корабли, обшитые корой этих реликтов, в воде не гнили, не обрастали всякими гадами и не пожирались древоточцами. Оттого, стоили элендиникумы целое состояние.

Так вот, в тот раз, лакуримцы в очередной раз прибыли по делам государственным в Гимнескарию, и в один из дней, юный Молдан бродил со своим отцом, головун князем Ожегом, по базару Раухтопа, в поисках интересных приспособлений для хозяйства. Пока отец разговаривал с местным почтенным изобретателем, Молдан углядел за складской пристройкой двух ребят, по виду своих ровесников - лет по пятнадцать, не больше. Одного, тощего в лохмотьях, и другого, одетого вроде бы получше, но с разбитым носом. Побитый горько плакал, а лохмотный, так называют нищих и рабов у гимнесканцев, сидел рядом и уговаривал бежать. Молдану стало интересно, он подобрался поближе, приметил неподалеку от склада, брошенный, сломанный прилавок, и пригнувшись вполз под него. Прислушался.

Из разговора парней понял, что лохмотный – местный беспризорник, а второй - слуга управляющего таверной «Ядреная бочка». И вот этот управляющий, некто Жировик, обвинил беспризорника в краже дорогого перстня. А у слуги требовал, чтобы он соврал знатному постояльцу, у которого случилась пропажа, и подтвердил, что лично видел, как лохмотный совершил кражу. Мальчишка-слуга врать отказался и тогда управляющий его хорошенько избил. Пригрозил, что, если тот до вечера, не придет самолично к хозяину таверны, и товарища не оговорит, то вовсе замучает его самого лютой смертью. А беспризорника, все равно обвинит.

- Ну, а кто колечко-то, взял, ты знаешь? - Не удержался Молдан, и вынырнул из своего укрытия.

Мальчишки вздрогнули и разинули рты. Даже в простой дорожной одежде Молдан выглядел весьма и весьма достойно. Как истинный господин, которым обычно до всякого отребья не было дела.

- Да не дрейфьте! Я помочь хочу! Так кто на самом деле колечко взял?

- Сам управляющий и взял! – Взвыл побитый. - Больше некому! Колечко, говорят, какое-то знатное, - не то печать, не то ключ тайный. А наш Жировик до такого очень жадный. И дружки у него такие же.

- А хозяин что? – Пытался разобраться в ситуации юный княжич.

- Хозяин человек непростой, но в наших местах уважаемый. Говорят, что он в молодости с последними из цоргулов знался, дескать от них и богатство нажил, врут или нет – не знаю. Только в саму таверну он теперь редко заглядывает, больше в своей части дома просиживает – старый стал. Да и пьет шибко. Вот, управляющего взял, пока дочка замуж не выйдет, тогда уж, зятя к делу приставит… - Слуга вытер лицо и с надеждой уставился на Молдана.

Княжич задумался, а потом, сообразно обычаям своего народа, протянул парню правую руку и представился:

- Я Молдан. Лакуримец. Тут с батюшкой по делу.

Слуга торопливо обтер ладошку о штаны и робко, словно сомневаясь, протянул в ответ:

- Руян. Гимнисканец. У меня мать с сестрами живет неподалеку, отца не стало, вот в услужение нанялся.

Молдан кивнул и протянул руку оборванцу.

- Молдан!

- Я… Имя… - стушевался лохмотный, но руку протянул и сжал крепко.

- Он из сирхов. Им нельзя открывать свое имя чужим. – Тут же пояснил Руян.

Княжич нахмурился, а оборванец пояснил:

- Не просто чужим, а никому кроме братьев! Но, зови меня Шнырь. Это похоже на мое родное прозвище. Меня мальцом, ушкуйники из табора выкрали, заставляли учиться воровскому делу. Но я сирх! А сирхи не воруют! Как на первое дело привезли – так и удрал.

- Он своих потом не нашел, долго скитался, прибился к порту. Перебивался случайной работой, голодал, дрянь всякую жрал, вот я его и пожалел - беру иногда на посылки… А, у сирхов детей часто воруют. Из-за внешности! – Не смог не вставить Руян.

Молдан внимательно посмотрел на парня. Действительно, Шнырь относился к тому типу людей, про которых никогда с уверенностью нельзя сказать какой они наружности. Волосы какие? Русые? Да, наверно русые. А может, больше чернявые? Ну что же, может и чернявые. Длинные, собранные в лохматую косу, перевитую разноцветными бечевками. Кто там их разберёт, какого они цвета. И глаза, точно голубые, с карим отливом, такие, что кажутся серыми. А так – несомненно оливковые. И рост - вроде бы мелкий, а выпрямился – так и ничего, нормальный. И если Руян черноокий, чернобровый, со смешными ямочками на щеках, с непослушными вихрами – увидишь не забудешь, то Шнырь словно бесцветный, принимает оттенок местности. Отвернулся – не вспомнишь, что встречались.

- Ну что же, Шнырь так Шнырь! – и Молдан, наконец, отпустил руку лохмотного.

Ребята замолчали, связанные тайной рукопожатия. В их мире было не принято разбрасываться таким доверием с незнакомцами.

- Ну, ладно. Задружились значит. А что там с постояльцем? Он что за птица будет? – Молдан торопился выяснить как можно больше, пока отец его не хватился.

Теперь парни зашептали с двух сторон:

- Постоялец очень важная фигура. Лица его никто никогда не видел – он ходит замотанный в длинный плащ и капюшон низко на лицо опускает, знаем только, что хозяйский приятель…

- И к нему по ночам иногда приходит женщина. Тоже в черном плаще…

- Но я клянусь! Она никогда не проходила через лестницу в комнаты! Никогда! И в таверне не была! – с жаром выдал Руян.

- А я клянусь, что много раз видел ее на балконе того постояльца! – кивая головой, закончил Шнырь и оба новых знакомца уставились на Молдана, словно бы признавая его главенство в разрешении тайн.

- А может ли быть так, что кольцо украл кто-то ещё? Та женщина, например? Или горничная? - Княжич, будучи человеком азартным, тут же включился в игру.

- Горничная ни за что! У всех важных господ убирает сама госпожа Люсенька! - тут же выпалил Руян, а Шнырь как-то странно всхлипнул и тут же вскинул руки - дескать все, молчу.

Молдан не понимающе повел бровями, и слуга краснея пояснил:

- Люсильда не могла, если бы вы её знали - это самая прекрасная девушка на всем белом свете...

Тут уже Шнырь не выдержал и фыркая от смеха добавил:

- И она дочка хозяина, а наш Руян влюблен в нее по уши!

Молдан, с уважением относившийся ко всякого рода человеческим слабостям, смеяться не стал, но уточнил:

- А ключ у неё от покоев Жировика имеется? Она нам сможет помочь?

- Может быть и сможет. - Как-то неуверенно промямлил Руян. - Очень она этого Жировика недолюбливает. Он ведь к хозяину маслится, что дескать, будет лучшим в мире зятем! А сам все к рукам потихоньку прибирает и жульничает постоянно. Да и не любит он госпожу. Я бы спросил у нее, про ключ, но не знаю, как теперь показаться в Бочке. И к тому же, убирать покои управляющего вообще-то моя работа – выносить горшки, начищать обувь… Она к нему не ходит.

- Вот ты говоришь, что не видел, как женщина в плаще входила к тому господину. А что, в таверну есть другой ход?

- Есть конечно. Только он через хозяйскую половину идет, и я бы все равно знал, что гостья пришла.

Молдан раздумывая, принялся по своей привычке тереть подбородок, потом обратился к Шнырю.

- Ты говорил, что обучался воровскому делу, так?

- Красть не буду! – сразу набычился сирх.

- А я и не заставляю! – прервал его княжич. – Но, чтобы вам из этого всего выпутаться без потерь, мне нужно быть уверенным, что кольцо взял сам Жировик. Ты сможешь к нему пробраться?

- Ну если так – то смогу. И кольцо попробую найти. – вздохнул Сирх. – А только, дальше-то что?

- У Жировика в дальней комнате, есть тайник за кроватью. Там из стены камень вынимается и входит маленькая шкатулка. – Вдруг выдал Руян.

Его товарищи обернулись к нему в изумлении.

- И ты молчал?

- Откуда знаешь? – спросили хором.

- Я, когда только на службу поступил, неловкий еще был, и маленько его ночной горшок пролил, когда из-за конторки вытягивал, вот он мне оплеуху отвесил и еще попинал для науки, и заставил всю переднюю комнату щетками, с отваром мыльного корня, драить. А сам, в дальнюю комнату ушел, и штору закрыл. Так-то он всегда как коршун глядит за мной, чтобы я у него на виду работал, а в тот раз, видать спешил, или еще что, а только шторку закрыл и меня одного оставил. А я потом, когда уборку закончил, взял и заглянул тихонечко. Хотел сказать, что все готово, и вот тогда увидел, как он шкатулку свою прячет - кровать отодвинул и в стене шурудит. Я испугался, и потом уже, ему от входа покричал, что все сделал.

- А он что?

- Ну, что-что. Сказал, чтобы я розги принес, что будет вбивать в меня старательность. Гад.

- Вбил? – сочувственно спросил княжич.

- Да где там. До сих пор через день старается… Одно слово – жировик, когда только уже лопнет.

- Понятно. Значит, ту шкатулку нам нужно будет первым делом осмотреть. От этого уже поймем, что дальше делать.

Молдан какое-то время размышлял, краем глаза, издали, наблюдая за отцом, которого торговцы радушно усадили пробовать местные угощения, потом встретился глазами с лихого вида мужичком, что праздно ошивался неподалеку и сделал ему знак головой. Тот тут же подлетел к княжичу. Руян и Шнырь невольно отступили назад.

- Случилось что? – спросил мужик, и страшной рожей, оглядел товарищей Молдана.

- Случилось, Тучабалда, случилось. Видишь, парней? Помочь им надо. Заступимся?

- Это можно! Доброе дело ваш батюшка всегда хвалит! Ну, сказывайте, кому харю начистить? – Теперь лицо Тучабалды приняло свое самое зверское выражение.

- Ты принц? – «отмер» Шнырь. – И охрана вот, имеется…

- Нет! – Улыбнулся Молдан, желая разъяснить свой статус. – Я…

- Он князь Лакуримский! То-то! Понимать нужно! – вставил свое слово Тучабалда, но стушевался под сердитым взглядом княжича.

- Для начала, – Молдан указал на Шныря, - вымойте и переоденьте его, потом накормите хорошенько, после ко мне обратно отправьте. И чтобы ни одна живая душа его перемены не видела! Ясно? Потом приведете ко мне как постельничего.

- А батюшка…

- Отцу я сам все объясню, а вы делайте.

Мужик кивнул, отошел в сторону и растворился в толпе, а Молдан повернулся к новым товарищам.

- Значит так, ты сейчас пойдешь с моим человеком, вон, видишь он с Тучебалдой стоит?

Мальчишки, все еще пребывая в некотором замешательстве от необычности происходящего, углядели у торговых рядов уже знакомого им телохранителя, весело болтающего с приятелем. Тот приятель, словно бы случайно, обернулся и махнув рукой неспешно пошел вдоль рынка.

- Все, иди за ним, дальше он тебе укажет! – Скомандовал княжич и Шнырь, хлопнув Руяна по плечу, ушел.

- Теперь, ты! Ты сейчас пойдешь и потихоньку переговоришь с дочкой хозяина. Расскажи ей все, что случилось. Если она такая замечательная, как ты думаешь, то она поймет. Спросишь ее, поможет она нам или нет. И пусть она ко мне подойдёт, когда мы с отцом будем в вашей Бочке. Если управляющий тебя все-таки увидит, то скажешь ему, что готов сделать как он просит, только еще, вот сейчас, наберешься храбрости - в общем, потяни время сколько сможешь. И обещай, что к вечеру все, как он велит, сделаешь. И жди моего знака. Понял?

- Но я… - Опешил от такого поворота событий Руян.

- Делай, что говорю! – Многозначительно кивнул Молдан. – Я помогу!

Руян вздохнул и, понурив голову, медленно потащился в сторону "Ядреной бочки", а Молдан отправился к отцу, чтобы уговорить его, отужинать в старой таверне.

В это время, Госпожа Люсенька на заднем дворе таверны, придирчиво выбирала рыбу, которую принесли для кухни местные рыбаки. Это была миловидная, юная толстушечка, с живым умом и крепкой житейской хваткой, привыкшая рассчитывать только на свои силы. Отец, хоть и любил ее, но воспитывал в лютой строгости, добиваясь бабьей покорности, и, как часто в таких случаях бывает, добился обратного - характер у Люсеньки образовался каменный, сдобренный женской хитростью. Она ничуть не уступала отцу в твердости и добивалась своего, чего бы ей это не стоило.

Девушка давно уже смекнула, что все вероятные женихи, которые обхаживают ее папеньку, глядят только на приданое к ней прилагающееся, да прикидывают, сколько хорошеньких горничных окажутся в полной от них зависимости. А худшим из всех, в качестве мужа, ей представлялся как раз Жировик. Он принуждал понравившихся ему девушек ко всяким мерзостям, а когда одна из них отказалась, решилась пожаловаться хозяину - отцу Люсеньки, то дружки Жировика оговорили несчастную. Привели с десяток свидетелей, что дескать эта девица, сама и воровка, и распутница, и что они только что ее вдруг отыскали и должны отвести назад, в дом терпимости, откуда она, якобы наделав долгов, сбежала. Бедняжка кричала и плакала, когда ее уводили, но ей никто, кроме Люсеньки не поверил, так и сгинула горемычная. Понятно, что после такого, остальные женщины молча терпели всё, что управляющий с ними вздумывал делать. Да и куда им было деваться? Ведь единственное, что отец Люсильды пока еще делал сам, это выдавал жалование. Платил он хорошо и полностью, справедливо полагая, что тот, кто платит, тот, в конечном счете и командует. В других местах обслуга, уплатив все штрафы и провинности, что накапливались за расчетный срок, в итоге получала гораздо меньше, а грубости и побоев сносила едва ли не столько же, а то и больше. Так что, ради хорошего заработка слугам приходилось терпеть гадкого управляющего. Но Люсинда терпеть его не собиралась, и каждый день размышляла, как бы половчее избавиться. Тем более, что как только она вошла в брачный возраст, Жировик стал весьма агрессивно ее преследовать, намекая, что лучше ей будет принять его добровольно, а то мол, с приличными девушками иногда случается всякое, могут и лихие люди подкараулить и снасильничать. Как ей потом опозоренной жить? А если забрюхатит? Все одно тогда отец за Жировика, да ещё с доплатой отдаст. Отцу жаловаться было бесполезно, ибо тот, души не чаял в своем помощнике и считал, что дочь его оговаривает из ревности, что не ей передали управление. А как баба сама может управляться? Был бы сын... В общем, Люсенька сортировала рыбу и раздумывала над своим делом, когда парнишка, что числится у Жировика в услужении ее тихонечко окликнул:

- Госпожа Люсинда!

- Чего тебе?

- Госпожа, у меня тут... Мне нужно тут... - мялся Руян.

Люсинда велела кухарке Софийке сменить её, а сама, вытирая руки о тряпку, подошла к посыльному.

- Госпожа Люсинда, Люсечка, я должен открыть вам одно дело, которое поручил мне один высокородный господин ... - И Руян, краснея и заикаясь, принялся рассказывать своей госпоже всё, что произошло за это утро. Время от времени он поднимал глаза и бросал на девушку столь пламенные взгляды, что хватило бы зажарить и яичницу, потом стыдился, краснел ещё больше и начинал грызть ногти на пальцах, отчего один даже закровил.

Люсинда стояла, слушала парня, и удивлялась, как это она раньше его не приметила. Высокий, хорошенький. И ямочки на щеках такие милые и госпожой называет, хотя никто так больше не зовёт ее. Обычно обращаются или хозяйка, или по имени. Отец так и вовсе, последнее время зовёт Люськой - мстит, что она не мальчик. А тут вот, стоит человек, для которого она, как самая дорогая мечта - прекрасная и недосягаемая. А как смотрит! Как смотрит-то! Наверное, только матушка - покойница на нее с такой любовью глядела, да и то, от той не тянуло сладко в самом копчике... Вот чем он не муж был бы?

Руян к тому времени свой рассказ закончил и стоял, ожидал ответа барышни, бестолково переминаясь с ноги на ногу и косясь на огромного черного ворона, что копался в пыли у его ног.

- Против Жировика я вам помогу любое дело провернуть, да с дорогой душой! Только тут нужно хитростью действовать, а вы, мужчины, я имею ввиду, настоящие мужчины, - Руян при этих словах покраснел ещё сильнее, хотя, казалось, что уже больше невозможно. - Все только прямо ходите, а надо наискось, вот подонки вас и обыгрывают. Ну да ладно! Я с вами!

На девушку вдруг нашло игривое настроение, и она шагнула к посыльному, положила ему руку на грудь и заглянула в самые глаза:

- Значит, теперь мы заодно? - И тут же отпрыгнула назад, потому что Руян от счастья, едва не грохнулся в обморок. - Ладно, ладно! Ты ступай, пока вон... - Девушка стала оглядываться. - А, вон иди займись рыбой, когда все с Софийкой управите, будешь помогать ей на складе, потом на кухню перейдешь и сиди там, пока не позову. Если Жировик спросит - скажешь, так хозяйка велела, дескать не посмел ослушаться.

Руян, ошалевший от милости своей госпожи, с таким азартом кинулся на рыбу, что едва не позабыл все наставления Молдана. А Люсинда, озаряемая внезапным вдохновением, отправилась к отцу, который по обыкновению последних своих дней, послеобеденное время проводил в погребочке с винами.

- Папа! - Твердо и решительно заявила девушка с порога. - Папа! Мне нужно родить вам внука! Выдайте меня скорее замуж!

Папенька, втихаря вкушавший очередной стаканчик доброго старого эля, поперхнулся от такого напора.

- Эээ, ты же вот только отказывалась, я тебя за что порол? ... А, за кого? За моего помощника, надеюсь?

- Нет, за Жировика вашего не пойду! Он воняет, поди больной какой-то, и дети от него больные будут или девки одни. Будут потом все вокруг говорить, что Дробень выродился!

- Чего это воняет? - Опешил от такого поворота событий старый хозяин.

- А того! Вы, папенька его нюхали? А вот понюхайте, понюхайте, пожалуйста. А мне такого счастья не надобно. Или вы внука не хотите? А почему не хотите? Вот возьмёте, воспитаете мальца под свою руку, и в старости вам никто не укажет, что вы тут никто! Вы тут будете дед и всему хозяин. При мальчике-то. - И посмотрела на отца совершенно честными, бесхитростными глазами.

Хозяин даже слегка протрезвевший от такого заявления, внимательнее присмотрелся к дочери - а что, похоже, баба созрела. Полная, крепкая. Щеки отрастила румяные, коса при ней и титьки огромные торчат, вон, уже в рубаху не влезают. Самый сок девке рожать.

- И за кого тогда? - Спросил, икнув.

- А вот, нам всяких высокородных не надобно - будут они перед вами важничать и обижать вас, или меня к себе увезут. Как я тогда жить стану? А вы внука отродясь не увидите! Нам надо парня простого, чтобы за отца вас почитал и слушался во всём. Скромного. И чтобы молодой, и здоровый был. Это главное. Я тут одного присмотрела. Если одобрите - родим вам внука.

Старый Дробень, подозревая, что за его спиной обделывают делишки, стал было звереть, и елейным голосом, чтобы потом обрушить мир на головы заговорщиков, спросил:

- И что? Вы уже с ним сговорились? А? Снюхались? Говори, не бойся! Что, он тебе, хорошо пахнет?

Но Люсинда не зря была его родной дочерью, что называется кровь от крови, и все приемы папеньки давно изучила, и бита была им не единожды, потому на уловку не попалась, а как по нотам, ответила так, как было нужно:

- Ещё чего! Стану я советоваться со всякими! Я от вас решения жду - вы мне есть голова и питатель. Кого приметила - человек маленький, на ком скажете, на том и поженится, ещё спасибо скажет. А мне ваше мнение дороже всего. Хотела, чтобы вы присмотрелись к парню и оценили - есть в нем мужская сила или как? Сможет он на внука расстараться? А уж потом, если вы пожелаете, можете сами ему сказать. Я в его сторону даже смотреть, до этого времени, не собираюсь.

Гнев Дробеня всколыхнулся и рассыпался, и он ещё раз присмотрелся к дочери. Выходит, она не такая уж и дура, раз понимает, кого слушаться. Хорошо, значит, воспитывал. Крепко. И внук... Это вдруг стало так заманчиво - маленький карапуз с толстенькими щёчками, это вам не шутки. Это как обещание надежды на лучшее. Да и не такой, выходит, уж Дробень старый - есть ещё запал, а вот уж когда Мартичек - дед уже и имя придумал, вот когда внук Мартичек выучится и у руля встанет, вот тогда и на покой можно. Эдак, лет пятнадцать и нарисовалось бы, враз, в запасе жизни. А бабы они хитрые! Учишь их, учишь, все одно по-своему делают. Выдашь не за того - кошка гадливая рожать назло не станет. Эта зараза может, грозилась уже! А так, глядишь, уже к лету тетешкаться будем...

Люсинда, пока отец соображал, стояла с самым безучастным видом, не дыша. Поскольку, всё могло закончиться розгами, а могло и выгореть как нужно - только бы нигде не ошибиться.

- Ладно. Я погляжу. Только чтобы он в работе был, когда смотреть стану. На смотринах - то они все королями ходят. А как работать - так и нет ничего.

- Он сегодня внизу работать будет. Гостям подавать. - Как изволите подойти, я вам укажу. А вы подумайте, подумайте над внуком - то. А уж я постараюсь, буду рожать вам. - И она почтительно присела, отчего папенька ещё раз поперхнулся, а потом развернулась и вышла, оставив Дробеня со сладкими мечтами и элем.

- Ишь! - Подмигнул он кубку. - До чего бабенки доходят, когда мужика хотят! Даже в ноги кланяются!

Когда, через час после Люсинды, к хозяину заявился Жировик с какими-то хозяйственными вопросами и прервал поток мыслей о том, что лучше будет заказать у плотника - люльку, для начала, или сразу кроватку, Дробень испытал такое неудовольствие, что ему показалось что точно, Жировик дурно пахнет и велел тому держаться подальше, чтобы не портил своей харей будущего внука, словно бы дед сам его ваял и не хотел отвлекаться на грязное...

Управляющий его понял по-своему, расплылся в самодовольной улыбке и заявил:

- Внука? Дак вы только намекните, тестюшка, я сейчас же вашу Люсинду того, оприходую!

- Чего того? Чего того?! - Заорал на него Дробень и запустил в тупую башку железным стаканчиком. - Ты кто такой? Хряк раздутый! Ты кто, здесь, такой? Вали отсюда, пока я тебя не вышвырнул! Будет он еще за меня, моей же дочерью командовать! Пшел вон! И вымойся - воняешь!

Жировик ушел от хозяина в ярости, в полном намерении жестоко наказать маленькую дрянь, что его, непонятно как и где, но обскакала, не подозревая, что эта самая дрянь уже сговаривается с Молданом.