"Куколки старой горбуньи"

Пролог

Сказание народов Беломории о сиринах и цо̍ргулах

Когда-то, в благодатную эпоху, пришли в долину Белого Моря два прекрасных людских рода. Встретились они у огромного синего камня, и поклялись жить друг с другом в мире, любви и согласии. А тот камень назвали Камнем Клятвы, и сказали, что если они свой союз нарушат, то пусть он перевернется и изгонит их из долины.

Люди обоих народов были умны, удачливы и красивы. А еще, иногда рождались у них, у одного народа сирины, а у другого — цоргулы.

Сирины — белые как снег, сильные как ветер и искусные, как сама природа. Они управляли животными и создавали новые растения. Направляли реки и усмиряли бури. Среди них были лучшие поэты, художники и музыканты. По своему произволению, при свете солнца, они могли оборачиваться людьми-птицами. И крылья их были подобны крыльям белых лебедей.

А цо̍ргулы — темные как ночное небо, страстные как огонь, и настойчивые как вода. Они слышали землю и понимали каждый камень. Изобретали сложные механизмы и магические ремесла, двигали прогресс и постигали разные науки. При свете звезд они могли становиться людьми-драконами, с крыльями, подобными крыльям огромных летучих волков.

Рождение каждого из таких детей было для всех жителей праздником.

Жили эти народы в любви и согласии и два составляли — одно, давая жизнь новым детям, в которых проявлялись свойства обоих родов. А горы Беломории, окружавшие плодородную долину со всех сторон, дарили людям защиту от злых северных бурь Белого моря, и от ядовитых южных ветров Нижнего моря.

Но однажды, цоргулы возгордились и решили, что раз они наделены особенными свойствами и искусны в науках, то не они должны служить людям, а все люди должны прислуживать им. Сирины, услышавшие про это, возмутились и заявили, что они управляют самой природой, а значит, более достойны стать властелинами людей и цоргулов тоже.

Старейшины обоих родов рассорились и начали войну за то, кто будет владеть всем Беломорьем, а кто служить. Они стали лить яд в сердца простых жителей, обвиняя друг друга в разных мерзостях. И люди разделились — одним были ближе сирины, другим цоргулы. И вышли люди на улицы и стали убивать друг друга.

И камень клятвы перевернулся.

И горы ужаснулись злобе людей, заходили, задвигались и закрыли все проходы в плодородные земли, оставив жестокосердным только бесплодные пески, да болота. Те, кто остались в живых, в ужасе разбежались по миру и рассеялись. Но перед этим, умирая, один мудрец сказал, что если встретятся истинный цоргул и чистая сирина, и вместе придут к камню праотцов, и смешают на нем свою кровь, пронзив друг друга, то скалы запирающие проходы рухнут и долина снова откроется и мир станет прежним.

Обезумев от горя и голода, люди хватали цоргулов и сирин и тащили их к большому камню, где безжалостно убивали, но горы не открывались. Тогда кто-то сказал, что это не тот камень, что нужный где-то скрылся, и стало еще хуже. Убийств стало столько, что горы окрасились красным, а когда ни сирин ни цоргулов уже не осталось, стали убивать и тех, кто хоть как-то был на них похож, но прежнего счастья это все равно не вернуло. Горы больше не открылись, только перестали рождаться чудесные дети.

С тех пор прошло уже много времени. Скалы стали песками, из песков поднялись горы, а из выживших людей сложились новые народы, что и ныне проживают в Беломории. Отголоском ушедших дней, остались только рассыпанные по миру колдуны да колдуньи, да и те вынуждены скрываться и прятаться, а летать из них уже вряд ли кто может, а если и может, то ни за что в этом не признается. Да еще, остались сказания древних стариков, что жили в заброшенной Истукановой Деревне у Красных гор. Старики рассказывали сказки, что уцелевшие сирины скрылись вместе с Камнем Завета в некоторой чудесной стране Синегории, куда простому человеку нет ни хода, ни доступа. А оставшиеся цоргулы, спрятались в долине Мрачных Скал, откуда до сих пор расползаются по разным народам, чтобы потихоньку вызнать где Камень, и тогда уже, все-таки открыть проход и завладеть долиной. Но то все, только стариковские сказки.

В общем, как бы там ни было раньше, но у всех нынешних народов, населяющих Беломорию, на веки вечные, осталась несбыточная мечта — вернуть себе райскую долину, где всегда тепло и не бывает болезней, где земля родит в изобилии, где под ногами лежат золотые и серебряные слитки, а вдоль тучных садов журчат ручьи целебной воды.

И не важно, сколько еще погибнет сирин и цоргулов — их бы давно отыскали, важно, чтобы горы наконец-то открылись…

Глава 1

Огромный, шумный торговый город Раухтоп привольно раскинулся вдоль реки Ингиры и дотянулся до самого Белого моря. Встал на всех берегах белыми башнями, разноцветными дворцами и красными благопристойными домами. Разлегся по окраинам саманными хижинами и наспех сколоченными хибарами из топляка. Знаменитый Раухтоп! Гордый и вальяжный. Город где все продается и все покупается, где зрелость обольщается юностью, а молодость ищет себе приключений и славы, богатством приправленные.

Головун князь страны Лакуримии, Молдан, шел вдоль с детства знакомых торговых рядов и чуть морщился. Сколько лет он тут не был? Семь? Наверное, семь. Как раз с тех пор, как погибла его Марица, его жена и верная подруга, с тех самых пор князь не покидал своего престольного города Ларка. Растил троих сыновей, радел о княжестве, строил корабли, ходил на охоту — в общем, запечатал боль сердечную под грудой неотложных дел и думал, что все прошло, отболело. А вот, гляди ж ты. Стоило только ступить на землю Гимнесканскую, как навалились, заели воспоминания счастливых дней юности, и стало князю невмоготу видеть разбитную суету портовых улиц.

— А что, Молдан Ожегович, — тихонько зашептал сбоку, правая рука и лучший друг, сирх по прозвищу Шнырь. — А может, ну его, посольский двор, ко всем волчьим тормашкам! Пойдем навестим дружка Руяна? А? Погудим, вспомним молодость?

Сирх пристально следил за князем всю дорогу, примечая, насколько стремительно портится у того настроение. И, зная, как надолго погружается головун в тьму болезненных воспоминаний, старался отвлечь того разными затеями, тем более, что и повод тут был самый, что ни на есть значительный.

— К Руяну говоришь? — Князь задумался и в первый раз за три дня улыбнулся. — И как он? Жив — здоров? Как и прежде, хозяйничает в «Ядреной бочке»?

— Точно! Да и куда ему податься? Госпожа Люсенька Прекрасная цепко держит его в своих пудовых рученьках! — Шнырь задорно расхохотался. За ним рассмеялся и князь Лакуримский. Потом он подал знак своим людям, что шли сзади безмолвной свитой и те разделились. Большая часть отправилась на Посольский двор, где пристало останавливаться высокородным особам и их людям, меньшая, всего четыре человека, последовали за князем в старую таверну — Шнырь, старый телохранитель Тучабалда, силач Молчункаш и стрелок по прозвищу Малой.

— Что же, войдем и сядем внизу, как простые гости? — уточнил Молдан у товарища. — Интересно, как быстро Руян про нас узнает?

Однако их планам сбыться было не суждено, потому что уже у самого порога они столкнулись с госпожой Люсенькой. Та, по своему обыкновению, самолично следила, чтобы гостям подавались только лучшие блюда, и как раз отчитывала молодого поваренка за оплошность. Когда гости вошли, она как положено хозяйке, учтиво склонила голову и повела рукой, приглашая их пройти в общий зал, потом встретилась глазами с Молданом, разглядела и опознала сирха, и расплылась в радостной улыбке. В глазах ее заплескались лукавые искорки, и она манерно заявила:

— Стойте господа! Я вижу среди вас есть очень странные личности. Таких особенных гостей. мы обычно принимаем на втором этаже! Извольте проследовать за мной! — Потом повернулась к мальчишке, вытаращившему глаза от удивления, и велела сказать хозяину, что «дело о кольце» требует эля в парадном кабинете.

— Так и сказать? — Растерялся поваренок, не понимая, что это означает.

— Так и скажи. И пусть он поторопится!

Гости еще не успели рассесться вокруг большого дубового стола, как в небольшой богатый номер влетел сам Руян. Он сердечно обнялся по очереди с Молданом и Шнырем, пожал руки их товарищам, на манер лакуримских обычаев, и велел посыльному накрывать на стол «все».

Они сидели ели и пили, и смеялись, вспоминая дела своей юности, спрашивали друг у друга, как поживают общие знакомые, и радовались друг другу, как могут радоваться только самые искренние друзья.

— Как поживает ваш Мартичек? — Спросил Молдан, когда первое волнение улеглось. — Судя по тому, что вы до сих пор тут вдвоем всем заправляете, он не захотел распоряжаться таверной?

— Нет! — Светясь от гордости ответила Люсинда. — Наш старшенький, вопреки чаяниям деда, выучился на архитектора. Строить замки ему куда как интереснее, чем жарить мясо.

— А дед-то, надеюсь, пережил такую катастрофу? — хохоча во весь голос уточнил Шнырь.

— О! Наш дед с тех пор как вы его знали совершенно переменился! Он снова раздумал помирать и перебрался к Мартичку — теперь возится с его первенцем! Учит молодую мать как обращаться с младенцами — хочет вырастить истинного тавернщика! — и супруги дружно расхохотались, а гости с удовольствием их поддержали.

— Тогда поздравляем! Вы сами стали дедами!

— Благодарим друзья! И Молдан, хоть я тебе уже это не раз высказывал, но скажу еще — если бы ты тогда не вмешался в нашу судьбу, боюсь мы бы никогда не были бы так счастливы! — сказал, улыбаясь Руян. — А теперь, у нас любимое дело, шестеро замечательных детей и ещё вот, внук!

И они вспоминали еще и еще, и демонстрировали гостям своих младшеньких, и Молдан как-то незаметно ушел в себя и принялся перебирать в голове дела минувшие.

Познакомились они со Шнырем и Руяном много лет назад, когда головун, тогда просто княжич, и сам еще был мальчишкой.

У лакуримов, система управления княжеством основывалась не только на преемственности поколений, но и учитывала личные качества вероятных претендентов на трон. Если родовитый юноша не пользовался уважением своих братьев или любовью простых лакуримцев, не имел у военных людей поддержки, путь к престолу ему был заказан, потому как лакуримцы называли себя народом свободным и вообще, людским товариществом, и кого ни попадя над собой терпеть не собирались.

Действующий князь, в руках которого собственно и было сосредоточенно управление государством, имел титул головун князя. Его старший сын, или брат, если сына не было, или иной человек княжеского рода, выбранный жребием, назывался белым князем и управлял делами в отсутствие головуна, и впоследствии сам становился головуном. А отец головун князя, ну или просто бывший головун, назывался красным князем и обычно, по старости устранялся от дел, но в то же время, имел значимый голос на народных вече и в спорных случаях, мог вмешаться и определить выбор нового головун или белого князя.

Жили лакуримцы своим хозяйством, пахали землю, разводили низкорослых лохматых лошадок, с поперечными полосками на спинках и «крыльями» — темными отметинами на лопатках. Охотились на мувхоров — огромных мохнатых животных с большими ушами, длинными, до земли, хоботами, и белоснежными бивнями. Воевали с болотниками, а с друзьями торговали священными элендиникумами. Рощица этих последних во всем мире растений, оставшихся еще со времен сиринов, очень удачно находилась как раз на землях свободного княжества. Ну, или само княжество образовалось вокруг рощицы — тут уж как посмотреть. А только корабли, обшитые корой этих реликтов, в воде не гнили, не обрастали всякими гадами и не пожирались древоточцами. Оттого, стоили элендиникумы целое состояние.

Так вот, в тот раз, лакуримцы в очередной раз прибыли по делам государственным в Гимнескарию, и в один из дней, юный Молдан бродил со своим отцом, головун князем Ожегом, по базару Раухтопа, в поисках интересных приспособлений для хозяйства. Пока отец разговаривал с местным почтенным изобретателем, Молдан углядел за складской пристройкой двух ребят, по виду своих ровесников — лет по пятнадцать, не больше. Одного, тощего в лохмотьях, и другого, одетого вроде бы получше, но с разбитым носом. Побитый горько плакал, а лохмотный, так называют нищих и рабов у гимнесканцев, сидел рядом и уговаривал бежать. Молдану стало интересно, он подобрался поближе, приметил неподалеку от склада, брошенный, сломанный прилавок, и пригнувшись вполз под него. Прислушался.

Из разговора парней понял, что лохмотный — местный беспризорник, а второй — слуга управляющего таверной «Ядреная бочка». И вот этот управляющий, некто Жировик, обвинил беспризорника в краже дорогого перстня. А у слуги требовал, чтобы он соврал знатному постояльцу, у которого случилась пропажа, и подтвердил, что лично видел, как лохмотный совершил кражу. Мальчишка-слуга врать отказался и тогда управляющий его хорошенько избил. Пригрозил, что, если тот до вечера, не придет самолично к хозяину таверны, и товарища не оговорит, то вовсе замучает его самого лютой смертью. А беспризорника, все равно обвинит.

— Ну, а кто колечко-то, взял, ты знаешь? — Не удержался Молдан, и вынырнул из своего укрытия.

Мальчишки вздрогнули и разинули рты. Даже в простой дорожной одежде Молдан выглядел весьма и весьма достойно. Как истинный господин, которым обычно до всякого отребья не было дела.

— Да не дрейфьте! Я помочь хочу! Так кто на самом деле колечко взял?

— Сам управляющий и взял! — Взвыл побитый. — Больше некому! Колечко, говорят, какое-то знатное, — не то печать, не то ключ тайный. А наш Жировик до такого очень жадный. И дружки у него такие же.

— А хозяин что? — Пытался разобраться в ситуации юный княжич.

— Хозяин человек непростой, но в наших местах уважаемый. Говорят, что он в молодости с последними из цоргулов знался, дескать от них и богатство нажил, врут или нет — не знаю. Только в саму таверну он теперь редко заглядывает, больше в своей части дома просиживает — старый стал. Да и пьет шибко. Вот, управляющего взял, пока дочка замуж не выйдет, тогда уж, зятя к делу приставит… — Слуга вытер лицо и с надеждой уставился на Молдана.

Княжич задумался, а потом, сообразно обычаям своего народа, протянул парню правую руку и представился:

— Я Молдан. Лакуримец. Тут с батюшкой по делу.

Слуга торопливо обтер ладошку о штаны и робко, словно сомневаясь, протянул в ответ:

— Руян. Гимнисканец. У меня мать с сестрами живет неподалеку, отца не стало, вот в услужение нанялся.

Молдан кивнул и протянул руку оборванцу.

— Молдан!

— Я… Имя… — стушевался лохмотный, но руку протянул и сжал крепко.

— Он из сирхов. Им нельзя открывать свое имя чужим. — Тут же пояснил Руян.

Княжич нахмурился, а оборванец пояснил:

— Не просто чужим, а никому кроме братьев! Но, зови меня Шнырь. Это похоже на мое родное прозвище. Меня мальцом, ушкуйники из табора выкрали, заставляли учиться воровскому делу. Но я сирх! А сирхи не воруют! Как на первое дело привезли — так и удрал.

— Он своих потом не нашел, долго скитался, прибился к порту. Перебивался случайной работой, голодал, дрянь всякую жрал, вот я его и пожалел — беру иногда на посылки… А, у сирхов детей часто воруют. Из-за внешности! — Не смог не вставить Руян.

Молдан внимательно посмотрел на парня. Действительно, Шнырь относился к тому типу людей, про которых никогда с уверенностью нельзя сказать какой они наружности. Волосы какие? Русые? Да, наверно русые. А может, больше чернявые? Ну что же, может и чернявые. Длинные, собранные в лохматую косу, перевитую разноцветными бечевками. Кто там их разберёт, какого они цвета. И глаза, точно голубые, с карим отливом, такие, что кажутся серыми. А так — несомненно оливковые. И рост — вроде бы мелкий, а выпрямился — так и ничего, нормальный. И если Руян черноокий, чернобровый, со смешными ямочками на щеках, с непослушными вихрами — увидишь не забудешь, то Шнырь словно бесцветный, принимает оттенок местности. Отвернулся — не вспомнишь, что встречались.

— Ну что же, Шнырь так Шнырь! — и Молдан, наконец, отпустил руку лохмотного.

Ребята замолчали, связанные тайной рукопожатия. В их мире было не принято разбрасываться таким доверием с незнакомцами.

— Ну, ладно. Задружились значит. А что там с постояльцем? Он что за птица будет? — Молдан торопился выяснить как можно больше, пока отец его не хватился.

Теперь парни зашептали с двух сторон:

— Постоялец очень важная фигура. Лица его никто никогда не видел — он ходит замотанный в длинный плащ и капюшон низко на лицо опускает, знаем только, что хозяйский приятель…

— И к нему по ночам иногда приходит женщина. Тоже в черном плаще…

— Но я клянусь! Она никогда не проходила через лестницу в комнаты! Никогда! И в таверне не была! — с жаром выдал Руян.

— А я клянусь, что много раз видел ее на балконе того постояльца! — кивая головой, закончил Шнырь и оба новых знакомца уставились на Молдана, словно бы признавая его главенство в разрешении тайн.

— А может ли быть так, что кольцо украл кто-то ещё? Та женщина, например? Или горничная? — Княжич, будучи человеком азартным, тут же включился в игру.

— Горничная ни за что! У всех важных господ убирает сама госпожа Люсенька! — тут же выпалил Руян, а Шнырь как-то странно всхлипнул и тут же вскинул руки — дескать все, молчу.

Молдан не понимающе повел бровями, и слуга краснея пояснил:

— Люсильда не могла, если бы вы её знали — это самая прекрасная девушка на всем белом свете…

Тут уже Шнырь не выдержал и фыркая от смеха добавил:

— И она дочка хозяина, а наш Руян влюблен в нее по уши!

Молдан, с уважением относившийся ко всякого рода человеческим слабостям, смеяться не стал, но уточнил:

— А ключ у неё от покоев Жировика имеется? Она нам сможет помочь?

— Может быть и сможет. — Как-то неуверенно промямлил Руян. — Очень она этого Жировика недолюбливает. Он ведь к хозяину маслится, что дескать, будет лучшим в мире зятем! А сам все к рукам потихоньку прибирает и жульничает постоянно. Да и не любит он госпожу. Я бы спросил у нее, про ключ, но не знаю, как теперь показаться в Бочке. И к тому же, убирать покои управляющего вообще-то моя работа — выносить горшки, начищать обувь… Она к нему не ходит.

— Вот ты говоришь, что не видел, как женщина в плаще входила к тому господину. А что, в таверну есть другой ход?

— Есть конечно. Только он через хозяйскую половину идет, и я бы все равно знал, что гостья пришла.

Молдан раздумывая, принялся по своей привычке тереть подбородок, потом обратился к Шнырю.

— Ты говорил, что обучался воровскому делу, так?

— Красть не буду! — сразу набычился сирх.

— А я и не заставляю! — прервал его княжич. — Но, чтобы вам из этого всего выпутаться без потерь, мне нужно быть уверенным, что кольцо взял сам Жировик. Ты сможешь к нему пробраться?

— Ну если так — то смогу. И кольцо попробую найти. — вздохнул Сирх. — А только, дальше-то что?

— У Жировика в дальней комнате, есть тайник за кроватью. Там из стены камень вынимается и входит маленькая шкатулка. — Вдруг выдал Руян.

Его товарищи обернулись к нему в изумлении.

— И ты молчал?

— Откуда знаешь? — спросили хором.

— Я, когда только на службу поступил, неловкий еще был, и маленько его ночной горшок пролил, когда из-за конторки вытягивал, вот он мне оплеуху отвесил и еще попинал для науки, и заставил всю переднюю комнату щетками, с отваром мыльного корня, драить. А сам, в дальнюю комнату ушел, и штору закрыл. Так-то он всегда как коршун глядит за мной, чтобы я у него на виду работал, а в тот раз, видать спешил, или еще что, а только шторку закрыл и меня одного оставил. А я потом, когда уборку закончил, взял и заглянул тихонечко. Хотел сказать, что все готово, и вот тогда увидел, как он шкатулку свою прячет — кровать отодвинул и в стене шурудит. Я испугался, и потом уже, ему от входа покричал, что все сделал.

— А он что?

— Ну, что-что. Сказал, чтобы я розги принес, что будет вбивать в меня старательность. Гад.

— Вбил? — сочувственно спросил княжич.

— Да где там. До сих пор через день старается… Одно слово — жировик, когда только уже лопнет.

— Понятно. Значит, ту шкатулку нам нужно будет первым делом осмотреть. От этого уже поймем, что дальше делать.

Молдан какое-то время размышлял, краем глаза, издали, наблюдая за отцом, которого торговцы радушно усадили пробовать местные угощения, потом встретился глазами с лихого вида мужичком, что праздно ошивался неподалеку и сделал ему знак головой. Тот тут же подлетел к княжичу. Руян и Шнырь невольно отступили назад.

— Случилось что? — спросил мужик, и страшной рожей, оглядел товарищей Молдана.

— Случилось, Тучабалда, случилось. Видишь, парней? Помочь им надо. Заступимся?

— Это можно! Доброе дело ваш батюшка всегда хвалит! Ну, сказывайте, кому харю начистить? — Теперь лицо Тучабалды приняло свое самое зверское выражение.

— Ты принц? — «отмер» Шнырь. — И охрана вот, имеется…

— Нет! — Улыбнулся Молдан, желая разъяснить свой статус. — Я…

— Он князь Лакуримский! То-то! Понимать нужно! — вставил свое слово Тучабалда, но стушевался под сердитым взглядом княжича.

— Для начала, — Молдан указал на Шныря, — вымойте и переоденьте его, потом накормите хорошенько, после ко мне обратно отправьте. И чтобы ни одна живая душа его перемены не видела! Ясно? Потом приведете ко мне как постельничего.

— А батюшка…

— Отцу я сам все объясню, а вы делайте.

Мужик кивнул, отошел в сторону и растворился в толпе, а Молдан повернулся к новым товарищам.

— Значит так, ты сейчас пойдешь с моим человеком, вон, видишь он с Тучебалдой стоит?

Мальчишки, все еще пребывая в некотором замешательстве от необычности происходящего, углядели у торговых рядов уже знакомого им телохранителя, весело болтающего с приятелем. Тот приятель, словно бы случайно, обернулся и махнув рукой неспешно пошел вдоль рынка.

— Все, иди за ним, дальше он тебе укажет! — Скомандовал княжич и Шнырь, хлопнув Руяна по плечу, ушел.

— Теперь, ты! Ты сейчас пойдешь и потихоньку переговоришь с дочкой хозяина. Расскажи ей все, что случилось. Если она такая замечательная, как ты думаешь, то она поймет. Спросишь ее, поможет она нам или нет. И пусть она ко мне подойдёт, когда мы с отцом будем в вашей Бочке. Если управляющий тебя все-таки увидит, то скажешь ему, что готов сделать как он просит, только еще, вот сейчас, наберешься храбрости — в общем, потяни время сколько сможешь. И обещай, что к вечеру все, как он велит, сделаешь. И жди моего знака. Понял?

— Но я… — Опешил от такого поворота событий Руян.

— Делай, что говорю! — Многозначительно кивнул Молдан. — Я помогу!

Руян вздохнул и, понурив голову, медленно потащился в сторону «Ядреной бочки», а Молдан отправился к отцу, чтобы уговорить его, отужинать в старой таверне.

В это время, Госпожа Люсенька на заднем дворе таверны, придирчиво выбирала рыбу, которую принесли для кухни местные рыбаки. Это была миловидная, юная толстушечка, с живым умом и крепкой житейской хваткой, привыкшая рассчитывать только на свои силы. Отец, хоть и любил ее, но воспитывал в лютой строгости, добиваясь бабьей покорности, и, как часто в таких случаях бывает, добился обратного — характер у Люсеньки образовался каменный, сдобренный женской хитростью. Она ничуть не уступала отцу в твердости и добивалась своего, чего бы ей это не стоило.

Девушка давно уже смекнула, что все вероятные женихи, которые обхаживают ее папеньку, глядят только на приданое к ней прилагающееся, да прикидывают, сколько хорошеньких горничных окажутся в полной от них зависимости. А худшим из всех, в качестве мужа, ей представлялся как раз Жировик. Он принуждал понравившихся ему девушек ко всяким мерзостям, а когда одна из них отказалась, решилась пожаловаться хозяину — отцу Люсеньки, то дружки Жировика оговорили несчастную. Привели с десяток свидетелей, что дескать эта девица, сама и воровка, и распутница, и что они только что ее вдруг отыскали и должны отвести назад, в дом терпимости, откуда она, якобы наделав долгов, сбежала. Бедняжка кричала и плакала, когда ее уводили, но ей никто, кроме Люсеньки не поверил, так и сгинула горемычная. Понятно, что после такого, остальные женщины молча терпели всё, что управляющий с ними вздумывал делать. Да и куда им было деваться? Ведь единственное, что отец Люсильды пока еще делал сам, это выдавал жалование. Платил он хорошо и полностью, справедливо полагая, что тот, кто платит, тот, в конечном счете и командует. В других местах обслуга, уплатив все штрафы и провинности, что накапливались за расчетный срок, в итоге получала гораздо меньше, а грубости и побоев сносила едва ли не столько же, а то и больше. Так что, ради хорошего заработка слугам приходилось терпеть гадкого управляющего. Но Люсинда терпеть его не собиралась, и каждый день размышляла, как бы половчее избавиться. Тем более, что как только она вошла в брачный возраст, Жировик стал весьма агрессивно ее преследовать, намекая, что лучше ей будет принять его добровольно, а то мол, с приличными девушками иногда случается всякое, могут и лихие люди подкараулить и снасильничать. Как ей потом опозоренной жить? А если забрюхатит? Все одно тогда отец за Жировика, да ещё с доплатой отдаст. Отцу жаловаться было бесполезно, ибо тот, души не чаял в своем помощнике и считал, что дочь его оговаривает из ревности, что не ей передали управление. А как баба сама может управляться? Был бы сын… В общем, Люсенька сортировала рыбу и раздумывала над своим делом, когда парнишка, что числится у Жировика в услужении ее тихонечко окликнул:

— Госпожа Люсинда!

— Чего тебе?

— Госпожа, у меня тут… Мне нужно тут… — мялся Руян.

Люсинда велела кухарке Софийке сменить её, а сама, вытирая руки о тряпку, подошла к посыльному.

— Госпожа Люсинда, Люсечка, я должен открыть вам одно дело, которое поручил мне один высокородный господин… — И Руян, краснея и заикаясь, принялся рассказывать своей госпоже всё, что произошло за это утро. Время от времени он поднимал глаза и бросал на девушку столь пламенные взгляды, что хватило бы зажарить и яичницу, потом стыдился, краснел ещё больше и начинал грызть ногти на пальцах, отчего один даже закровил.

Люсинда стояла, слушала парня, и удивлялась, как это она раньше его не приметила. Высокий, хорошенький. И ямочки на щеках такие милые и госпожой называет, хотя никто так больше не зовёт ее. Обычно обращаются или хозяйка, или по имени. Отец так и вовсе, последнее время зовёт Люськой — мстит, что она не мальчик. А тут вот, стоит человек, для которого она, как самая дорогая мечта — прекрасная и недосягаемая. А как смотрит! Как смотрит-то! Наверное, только матушка — покойница на нее с такой любовью глядела, да и то, от той не тянуло сладко в самом копчике… Вот чем он не муж был бы?

Руян к тому времени свой рассказ закончил и стоял, ожидал ответа барышни, бестолково переминаясь с ноги на ногу и косясь на огромного черного ворона, что копался в пыли у его ног.

— Против Жировика я вам помогу любое дело провернуть, да с дорогой душой! Только тут нужно хитростью действовать, а вы, мужчины, я имею ввиду, настоящие мужчины, — Руян при этих словах покраснел ещё сильнее, хотя, казалось, что уже больше невозможно. — Все только прямо ходите, а надо наискось, вот подонки вас и обыгрывают. Ну да ладно! Я с вами!

На девушку вдруг нашло игривое настроение, и она шагнула к посыльному, положила ему руку на грудь и заглянула в самые глаза:

— Значит, теперь мы заодно? — И тут же отпрыгнула назад, потому что Руян от счастья, едва не грохнулся в обморок. — Ладно, ладно! Ты ступай, пока вон… — Девушка стала оглядываться. — А, вон иди займись рыбой, когда все с Софийкой управите, будешь помогать ей на складе, потом на кухню перейдешь и сиди там, пока не позову. Если Жировик спросит — скажешь, так хозяйка велела, дескать не посмел ослушаться.

Руян, ошалевший от милости своей госпожи, с таким азартом кинулся на рыбу, что едва не позабыл все наставления Молдана. А Люсинда, озаряемая внезапным вдохновением, отправилась к отцу, который по обыкновению последних своих дней, послеобеденное время проводил в погребочке с винами.

— Папа! — Твердо и решительно заявила девушка с порога. — Папа! Мне нужно родить вам внука! Выдайте меня скорее замуж!

Папенька, втихаря вкушавший очередной стаканчик доброго старого эля, поперхнулся от такого напора.

— Эээ, ты же вот только отказывалась, я тебя за что порол? … А, за кого? За моего помощника, надеюсь?

— Нет, за Жировика вашего не пойду! Он воняет, поди больной какой-то, и дети от него больные будут или девки одни. Будут потом все вокруг говорить, что Дробень выродился!

— Чего это воняет? — Опешил от такого поворота событий старый хозяин.

— А того! Вы, папенька его нюхали? А вот понюхайте, понюхайте, пожалуйста. А мне такого счастья не надобно. Или вы внука не хотите? А почему не хотите? Вот возьмёте, воспитаете мальца под свою руку, и в старости вам никто не укажет, что вы тут никто! Вы тут будете дед и всему хозяин. При мальчике-то. — И посмотрела на отца совершенно честными, бесхитростными глазами.

Хозяин даже слегка протрезвевший от такого заявления, внимательнее присмотрелся к дочери — а что, похоже, баба созрела. Полная, крепкая. Щеки отрастила румяные, коса при ней и титьки огромные торчат, вон, уже в рубаху не влезают. Самый сок девке рожать.

— И за кого тогда? — Спросил, икнув.

— А вот, нам всяких высокородных не надобно — будут они перед вами важничать и обижать вас, или меня к себе увезут. Как я тогда жить стану? А вы внука отродясь не увидите! Нам надо парня простого, чтобы за отца вас почитал и слушался во всём. Скромного. И чтобы молодой, и здоровый был. Это главное. Я тут одного присмотрела. Если одобрите — родим вам внука.

Старый Дробень, подозревая, что за его спиной обделывают делишки, стал было звереть, и елейным голосом, чтобы потом обрушить мир на головы заговорщиков, спросил:

— И что? Вы уже с ним сговорились? А? Снюхались? Говори, не бойся! Что, он тебе, хорошо пахнет?

Но Люсинда не зря была его родной дочерью, что называется кровь от крови, и все приемы папеньки давно изучила, и бита была им не единожды, потому на уловку не попалась, а как по нотам, ответила так, как было нужно:

— Ещё чего! Стану я советоваться со всякими! Я от вас решения жду — вы мне есть голова и питатель. Кого приметила — человек маленький, на ком скажете, на том и поженится, ещё спасибо скажет. А мне ваше мнение дороже всего. Хотела, чтобы вы присмотрелись к парню и оценили — есть в нем мужская сила или как? Сможет он на внука расстараться? А уж потом, если вы пожелаете, можете сами ему сказать. Я в его сторону даже смотреть, до этого времени, не собираюсь.

Гнев Дробеня всколыхнулся и рассыпался, и он ещё раз присмотрелся к дочери. Выходит, она не такая уж и дура, раз понимает, кого слушаться. Хорошо, значит, воспитывал. Крепко. И внук… Это вдруг стало так заманчиво — маленький карапуз с толстенькими щёчками, это вам не шутки. Это как обещание надежды на лучшее. Да и не такой, выходит, уж Дробень старый — есть ещё запал, а вот уж когда Мартичек — дед уже и имя придумал, вот когда внук Мартичек выучится и у руля встанет, вот тогда и на покой можно. Эдак, лет пятнадцать и нарисовалось бы, враз, в запасе жизни. А бабы они хитрые! Учишь их, учишь, все одно по-своему делают. Выдашь не за того — кошка гадливая рожать назло не станет. Эта зараза может, грозилась уже! А так, глядишь, уже к лету тетешкаться будем…

Люсинда, пока отец соображал, стояла с самым безучастным видом, не дыша. Поскольку, всё могло закончиться розгами, а могло и выгореть как нужно — только бы нигде не ошибиться.

— Ладно. Я погляжу. Только чтобы он в работе был, когда смотреть стану. На смотринах — то они все королями ходят. А как работать — так и нет ничего.

— Он сегодня внизу работать будет. Гостям подавать. — Как изволите подойти, я вам укажу. А вы подумайте, подумайте над внуком — то. А уж я постараюсь, буду рожать вам. — И она почтительно присела, отчего папенька ещё раз поперхнулся, а потом развернулась и вышла, оставив Дробеня со сладкими мечтами и элем.

— Ишь! — Подмигнул он кубку. — До чего бабенки доходят, когда мужика хотят! Даже в ноги кланяются!

Когда, через час после Люсинды, к хозяину заявился Жировик с какими-то хозяйственными вопросами и прервал поток мыслей о том, что лучше будет заказать у плотника — люльку, для начала, или сразу кроватку, Дробень испытал такое неудовольствие, что ему показалось что точно, Жировик дурно пахнет и велел тому держаться подальше, чтобы не портил своей харей будущего внука, словно бы дед сам его ваял и не хотел отвлекаться на грязное…

Управляющий его понял по-своему, расплылся в самодовольной улыбке и заявил:

— Внука? Дак вы только намекните, тестюшка, я сейчас же вашу Люсинду того, оприходую!

— Чего того? Чего того?! — Заорал на него Дробень и запустил в тупую башку железным стаканчиком. — Ты кто такой? Хряк раздутый! Ты кто, здесь, такой? Вали отсюда, пока я тебя не вышвырнул! Будет он еще за меня, моей же дочерью командовать! Пшел вон! И вымойся — воняешь!

Жировик ушел от хозяина в ярости, в полном намерении жестоко наказать маленькую дрянь, что его, непонятно как и где, но обскакала, не подозревая, что эта самая дрянь уже сговаривается с Молданом.

Глава 2

Молдану в тот вечер казалось, что он предусмотрел абсолютно все.

Прежде всего — уговорил отца отужинать в таверне. И теперь, батюшка со своими людьми, сидел в самом лучшем кабинете у дальней лестницы, угощался хитрыми блюдами, и нахваливал мастерство местных поваров.

Дальше — переговорил с Люсиндой. Ему очень понравилась эта решительная бойкая девушка, которая без лишних воздыханий и кривляний, сразу же нашептала княжичу, что можно предпринять, чтобы отвлечь Жировика, пока сирх будет обыскивать его покои.

Провел в «Ядреную бочку» Шныря в новом обличье. Парня отмыли, переодели, и подстригли на лакуримский манер. Так что, теперь никто бы в жизни не признал, в незаметном, светловолосом юноше с тонким, породистым лицом, вчерашнего лохмотника.

Даже о Руяне Молдан позаботился. Велел Люсинде прислать его прислуживать за отцовским столом, так чтобы тот смог задержать Жировика, в случае необходимости, привязавшись к тому с какой-нибудь ерундой, но при этом, чтобы сам управляющий не имел возможности заставить Руяна лжесвидетельствовать. В общем, предусмотрел все, кроме того, что случилось на самом деле.

Жировик, после хозяйской выволочки, сначала вернулся к себе, достал свою шкатулку, сел за маленький письменный стол, что стоял у него у окна в передней комнате, и стал перебирать свои сокровища, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок. Поразмыслил и решил, что нужно заканчивать с наглой семейкой Дробеней-захватчиков. Это ведь его дед строил этот дом для таверны, пусть вместе с отцом хозяина и на его деньги, но это он придумал как все здесь распланировать. Лесенки, переходы, скрытые ходы и даже само отопление необычным камином! Все дед продумал! Просто деду тогда не повезло — не было нужной суммы, чтобы стать полноценным партнёром. Так, управляющим у Дробеней, всю жизнь и отмыкался. А Жировик себе такой судьбы не желает. И раз Дробень не хочет по-хорошему, он сделает по-плохому. Он возьмёт эту девку силой, подержит маленько в укромном месте, а как она понесёт — так папаше и вернёт — еще и сам пропажу искать поможет, и героически женится на порченой. Вот как придумал Жировик. Настроение его сразу исправилось, и он, вернув коробочку на место, отправился дальним ходом на задний двор, переговорить с одним из своих людей.

Дом, в котором располагалась таверна «Ядреная бочка» и в самом деле был хорош! По правде сказать, это было даже два двухэтажных дома — огромный и поменьше, соединенных между собой маленьким переходом на уровне второго этажа. В большем доме была устроена сама таверна, меньший был домом хозяина, с прилегающими к нему сарайками и небольшой конюшней, так что все это вместе образовывало вполне приличный внутренний дворик, запирающийся на ночь большими воротами и выходящий на другую улицу, попроще, выходящую уже на берег реки. Туда обычно приходили торговцы всякой снедью, рыбаки и обслуга. С центральной улицы попасть во внутренний дворик можно было как раз через арку под переходом между домами-крыльями — удобно для путников, чтобы не петлять по узким улочкам и удобно для стражи — запер ажурную калитку и без спросу никто не сунется.

Таверна, как уже было замечено ранее, размещалась на двух этажах. На первом был большой зал со столами и несколькими выгороженными кабинетами, для уединения, кухня с выходом во внутренний двор и, само-собой огромный камин сложной конструкции, для обогрева. Наверху располагались комнаты для постояльцев, покои Жировика и каморки для проживающей тут обслуги. Туда можно было подняться двумя лестницами — главной или передней, она начиналась от парадной входной двери и практически упиралась в дверь покоев управляющего, и дальней, она располагалась неподалеку от выхода во внутренний дворик. На главную лестницу так же выходил переход из дома хозяина. Еще под крышей, на чердаке, имелось несколько «цветных» комнат — Красная, Оранжевая и Розовая, для тех гостей, что приходили с подружками. И туда тоже вели свои лесенки, скрытые в хитрых нишах, между комнатами второго этажа.

Жировик, напевая про себя пастуший мотив, топал по задней лестнице, когда заметил внизу, поджидающего его, важного господина в черном плаще.

— Что скажете? Вы уже отыскали мое кольцо? Или вы просто трусливо меня избегаете, и мне придется решать этот вопрос по-своему? — властно спросил господин и положил руку на перила, чтобы перекрыть проход. — Я давал вам время до вечера и оный уже на подходе!

— Э-э-э, добрый господин! К чему сейчас волноваться? Я уверен, что кольцо стащил лохмотник, который ошивается тут, чтобы иногда заработать копеечку-другую. У меня есть надежный свидетель, он подтвердит…

— Вы полагаете, что я из ума выжил? — Господин «Черный плащ» схватил Жировика за грудки и хорошенько встряхнул. — Мне наплевать кто его взял! Мне нужно мое кольцо! И о том, что оно у меня есть, знали только вы! Это вам я его показывал, когда предлагал обменять на вашу карту! Это вы его и стащили! О чем я немедленно сообщу вашему хозяину!

— Э-э-э! Господин! — Жировик убрал от себя руки постояльца. — Вы будьте аккуратнее со своим языком! Во-первых, если я заявлю, что отродясь не видел никаких колец, то вы будете выглядеть полным дураком — вы еще скажите, что я у вас волшебного идрик-зверя покрал! Или радугу, из вашего сундука, в небо выпустил! А во-вторых, — я вам и раньше говорил, и повторю, откуда вы взяли, что у меня есть какая-то карта? Или, что я собираюсь ее кому-то продавать? Или, что я собираюсь ее вам продавать? — И Жировик дернул плечом, отстранил господина постояльца и выскочил во внутренний двор.

Там он окликнул своего, жуликоватого вида помощничка, пристроенного смотреть за конюшней, отвел в сторону и вполголоса принялся выдавать страшные поручения. И никто не обратил на злодеев внимания, только старый огромный ворон, доверчиво доклёвывал неподалеку свою корку.

После, управляющий прошел в зал, как он это делал каждый вечер, чтобы лично убедиться, что все столы заполнены, музыканты хорошо играют, подавальщики быстро бегают, а поломойки чисто убирают, и остался там красоваться перед гостями, чтобы ни один гад не усомнился в его, жировиковской, благонадежности. Шнырь же, напротив, как увидел, что управляющий расположился надолго, тенью шмыгнул задней лестницей на второй этаж, где его уже поджидала Люсинда. Запасного ключа от покоев Жировика ей сыскать не удалось, а свой он всегда носил при себе, зато, она принесла из кладовой разного рода отмычки и, на всякий случай, брошенные, бесхозные ключики. Отдала все сирху, а сама немножко спустилась вниз по передней лестнице и стала поджидать Жировика, если он вдруг объявится раньше, чем сделается дело. Тучабалда, изображая вдрызг пьяного, развалился на сундуке, что стоял у одной из комнат постояльцев второго этажа. Молдан откомандировал его на случай, если Люсинде понадобится помощь и она закричит, или же, если Жировик вдруг проскользнет на второй этаж дальней лестницей.

Шнырь управился с замком, вошёл в покои, и на всякий случай, запер за собой дверь. Прошел сразу в заднюю комнату — искать шкатулку. Отодвинул кровать и принялся шарить по стене, в поисках вынимающегося камня.

Люсинда замерла на лестнице, не сводя глаз с выхода на первый этаж, готовая в любую секунду изображать, что она тут падает в обморок. Она так вытягивала шею и прислушивалась к любому шороху, который шел снизу, что не заметила человека у себя за спиной. В одно мгновение этот человек ударил ее по голове и зажав рот, потащил девушку, теперь уже правда в полуобморочном состоянии, к двери, ведущей в покои Жировика.

Сирх только-только успел вынуть шкатулку и даже уже открыл крышку, увидел, что там, и тихонечко присвистнул, как вдруг, услышал, что кто-то открывает дверь ключом. Замер. Прислушался. Точно, дверь открылась и два мужских голоса стали очень тихо ругаться — то ли между собой, то ли ещё с кем-то. Шнырь заметался, сунул коробочку подмышку, вставил камень и прислушался — по звукам было похоже, что кто-то кого-то душит. Испугался. Как попало сдвинул кровать и осторожно выглянул за шторку, чтобы разглядеть, что творится в передней комнате. Там, два здоровяка, пытались сделать на полу, что-то нехорошее с госпожой Люсиндой. По крайней мере, пока один удерживал ей руки и рот, второй связывал ноги. Дальше раздумывать было невозможно, и парень с громогласным криком бросился на помощь девушке, совершенно забыв про шкатулку, которая, как самая вульгарная безделушка, шмякнулась на пол. Здоровяки, поначалу опешившие от неожиданного заступника, тут же бросили Люсеньку и дружно взялись за Шныря. А госпожа, чертыхаясь так, что даже ее папенька бы обзавидовался, пыталась, сидя на полу, между дерущимися мужчинами, одновременно распутать ноги, куда-нибудь уползти или сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь сирху. Для этого, она иногда хватала кого-то из обидчиков за ноги, однако, схлопотав серьезный пинок в спину, благоразумно решила оставить мужчин разбираться самостоятельно, и рыбой-русалкой поползла к выходу. В этот момент, дверь распахнулась и в переднюю комнату ввалился постоялец, тот самый у которого украли кольцо. Невероятным образом, вместе с ним ввалился и Тучабалда. Теперь уже дрались двое на двое, пока сирх приходил в себя и пытался отыскать шкатулку, которая никак не находилась. Видимо ее или кто-то отпнул, или подобрал, а всеми забытая госпожа Люсенька, таки тихонько выбралась из покоев Жировика и попала прямо под ноги папеньки, который шел проверить порядок на спальном этаже, ну, и заодно, выяснить, что же за парня себе приглядела его дочурка.

— Папа! — Заорала, тут же сориентировавшись, Люсинда, заливаясь слезами и протягивая руки к отцу. — Па-а-па! Спаси меня! На меня напали в твоем же доме! Спаси меня!

Все цвета мира исчезли из зрения Дробеня. Осталось только два — серый, это его разнесчастная дочь Люська и черный. Это вообще все остальное, включая и таверну, и всех ее обитателей. Выдав нечеловеческий вопль, он ринулся в покои преступления. Гости, что сидели, трапезничали в нижнем зале заволновались, Жировик бросился наверх главной лестницей, а Молдан и Руян воспользовались дальней.

Едва только Дробень пинком распахнул дверь в комнату, как один из молодчиков с силой отшвырнул от себя постояльца, подхватил стул, запрыгнул на жировиковский стол, выбил стулом окно и выбросился на козырек черного хода. Немножко проломил оный, но благополучно спрыгнул на землю и был таков.

— Держи его! Стой гаденыш! Убью! — заорал ему вслед хозяин таверны, потом мутными глазами обвел оставшихся. Встретился глазами с постояльцем. Тот, потирая ушибленное лицо, кивнул ему и сказал:

— Все в порядке, Борус, мы вон с тем господином подоспели вовремя. — И указал на Тучабалду. — А ещё, раньше нас, крики госпожи Люсинды услышал вон тот молодой человек! Он первый вступился за неё против этих! — И господин указал по очереди на сирха и на оставшегося злодея, который, впрочем, теперь совсем сник и выглядел очень жалко.

— А-а-а! — Снова взвыл Дробень, желая продолжить расправу, но тут же был прерван появлением следующих персонажей. В комнату практически одновременно ввалились Жировик и Молдан, и следом, тихонечко, никем кроме сирха не замеченная, вплыла таинственная госпожа в черной накидке. Руян же, единственный из всех, бросился спасать госпожу Люсеньку, когда увидел в каком беспомощном состоянии она пребывает. Он подхватил девушку на руки и нырнул с ней в переход, чтобы отнести домой и уже там освободить от пут.

— Что здесь у вас творится и почему Люсинда в таком состоянии?! И почему, вы ВСЕ В МОИХ ПОКОЯХ?! — завизжал с порога Жировик. — И КАК ВЫ ВСЕ СЮДА ПРОНИКЛИ?!

Дробень окинул ненавидящим взглядом управляющего и очень тихо, поскольку от ярости он едва мог говорить, прошипел:

— Я тоже, тоже очень хочу знать, почему те, которые посмели напасть на мою дочь, поперлись ни куда-нибудь, а к тебе! Как, и главное, зачем, они пришли сюда? — потом он подошёл к нападавшему, отвесил ему «сногсшибательную» оплеуху, и прошипел уже тому:

— Говори! Говори, или я засуну твои глаза тебе в задницу!

Мужик от затрещины скукожился и заныл, потом начал рассказывать невероятные вещи. Из его слов выходило, что к нему пришел тот здоровяк, который сейчас удрал, сказал, что он человек Дробеня, и что нужно оказать хозяину таверны услугу, за которую тот не только хорошо заплатит, но и, может быть, возьмёт к себе на работу. А о чём большем, может мечтать маленький человек? Здоровяк сказал, что Дробень решил маленько проучить свою дочь, попугать, чтобы та лучше слушалась, и велел разыграть похищение.

Пока злодей каялся, Шнырь, внимательно разглядывал постояльца, и в какой-то момент, отметил про себя, что по виду, этот человек должен занимать высокое положение. Очень высокое. Было в нем что-то эдакое… пугающе-властное. Косился сирх и в сторону хитрой гостьи. Та бесшумно скользила по комнате за спинами мужчин, потом вдруг, быстро нагнулась, что-то подобрала и также неслышно, заскользила обратно. Столкнулась у выхода с Жировиком и протянула ему шкатулочку:

— Господин, тут что-то выпало! Это ваше?

Молдан, который стоял рядом с управляющим, непонимающе уставился на сирха. Шнырь пожал плечами.

Жировик пару мгновений пялился на шкатулку, потом, в полном недоумении протянул руку, чтобы забрать, сказал:

— Мое! Дайте сюда!

Однако, когда таинственная госпожа передавала коробочку, крышка вдруг открылась, и гостья звонко воскликнула:

— Мое кольцо! Откуда оно у вас?!

— Какое кольцо, что вы несёте? — Заорал Жировик, но тут все загалдели, и заставили вывернуть содержимое шкатулки на стол. Действительно, странный перстень с выступами и непонятными символами обнаружился среди прочих вещичек. Таинственная госпожа радостно вскрикнула и надела кольцо на палец.

— Вы же, обвиняли в краже лохмотника! — Презрительно скривился постоялец — Вы же, говорили, что к вечеру разберетесь! Вы вор! Борус, кого ты себе понабрал в обслугу?

Жировик вытаращил глаза и стал шумно вдыхать-выдыхать воздух, словно никак не мог продышаться. Он по очереди оглядывал всех присутствующих и слегка мотал головой.

— Э-э! Э-э! Вы чё?! Вы че здесь несёте? Дробень, ты чё? Это же я, внук Пажита! Я не брал этого дерьмового колечка! Вы всё подстроили! — он оглянулся на штору, прикрывавшую дальнюю комнату, потом, сгреб со стола все, что было теперь раскидано, и кинулся в спальню.

— Вы че! — Орал он оттуда, чем-то гремя. — Я вам докажу! Это не я!

За ним никто не последовал, так как все пребывали в некотором замешательстве. Хозяин приветственно кивнул гостье, а потом, уставился на Молдана.

— А вы, рот вас закусай, кто такой?

— Молдан Ожегович, князь лакуримский. Мой отец сейчас обедает у вас внизу! — Холодно отрекомендовался княжич. — А это мои люди. — Указал кивком головы на Тучабалду и сирха.

— А-а! — Дробень оглянулся на лакуримцев, потом снова посмотрел на Молдана и слегка пригнул голову. — А-а! Тогда благодарю сердечно, что вмешались! Только, вы-то, как о злодействе прознали? А?

— А мне мой человек сообщил, что ваш управляющий собирается обвинить в краже кольца безвинного человека. Вот так и прознали. Хотели проследить за Жировиком и вот что вышло.

— Высокородный юноша говорит правду! — неожиданно вмешалась в разговор таинственная госпожа. Она сняла с лица накидку и мужчины непроизвольно подтянулись, расправили плечи, а прекрасная гостья продолжила:

— Ваш управляющий видел наше кольцо. Мы его предлагали в обмен на некоторую вещь, что досталась ему не совсем законным путем. Но Жировик отказался, а потом кольцо пропало. Управляющий обещал найти его и обвинил в краже одного местного лохмотника. А на самом деле, перстень, — вы сами видели, оказался в его шкатулке.

— Ну, что ты на это скажешь? А? — Закричал Жировику хозяин таверны. — Спрашиваю, как объяснишь?

Ответом было молчание и Дробень махнул рукой Тучабалде, поскольку тот стоял ближе всех к разделяющей комнаты шторе. Воин отодвинул ее, открыв заднюю комнату присутствующим. Только там было пусто. Совершенно пустая небольшая комната. С кроватью, вешалкой и стулом. С закрытым изнутри окном. И без каких-либо следов Жировика…

Дробень с постояльцем бросились в спальню, за ними туда же зашёл и Тучабалда. В передней остались сирх, таинственная госпожа и Молдан.

Молдан даже сейчас, спустя столько лет, помнил насколько красива была та женщина. А тогда и вовсе, застыл столбом, любуясь безупречными чертами, невероятным совершенством, которое манило, не отпускало, затягивало словно глубокий черный омут, без возможности выбраться. Ему почему-то тогда подумалось, что именно так должны были выглядеть цоргулы. Прекрасные и опасные, как ночь…

— Кольца в шкатулке не было. Да? — вдруг, повинуясь какому-то неясному ощущению неправды, спросил Молдан у женщины. Потом он посмотрел на Шныря. Тот покачал головой и развел руками.

— Я не совсем уверен, но кольца там не видел! Когда госпожа его обнаружила — решил, что просто не заметил…

— Так я прав? — снова спросил княжич.

— Храбрый, умный мальчик! — госпожа улыбнулась мягкой печальной улыбкой, от которой у Молдана все внутри пошло мелкой сладкой дрожью, потом она подошла близко-близко, чуть нагнулась к юноше, и прошептала:

— Иногда, нужно уметь остановиться в одном шаге от разгадки! Если, разумеется, на кону что-то очень ценное, например, несколько жизней ваших новых друзей. Ведь, пока я одна знаю, что ваш сирх вовсе не лакуримец, это — вчерашний лохмотник, которого обвиняли в краже! А у Руяна — мать и сестры. Если он погибнет — кто позаботится о девочках? Тогда, гуманней будет им тоже сразу умереть, а еще Люсинда…

Она нежно провела кончиками пальцев по щеке княжича и направилась к выходу.

— Вам было нужно что-то другое, что прятал у себя Жировик? Так? — Тихо сказал Молдан ей во след. — И мы вам невольно помогли!

Прекрасная госпожа обернулась, приложила палец к губам, улыбнулась и вышла, оставив ошарашенных товарищей раздумывать над содеянным.

Молдану стало невыносимо гадко, словно он помог совершиться страшному злодейству, хотя, сказать по правде, для ребят все вышло совсем и неплохо. Но свершилась ложь, и она выжигала душу. Поэтому, княжич в раздражении крикнул Тучабалду, сухо простился с Дробенем и постояльцем, и поманив за собой сирха покинул неприятное место.

Молдан спустился вниз, переговорил с отцом, который уже завершал трапезу и желал знать, где шляется его отпрыск, и с одобрения головун-князя, предложил сирху стать настоящим лакуримцем, вступить в княжескую дружину. Шнырь принял предложение с огромной радостью — все равно, своего народа он не нашел, а Раухтоп, с гнусными интригами надоел ему окончательно.

— Я бы и Руяна с собой позвал, — сказал больше сам себе, чем сирху Молдан, — только, боюсь, он без семьи и госпожи Люсеньки никуда не поедет, придется их всех забирать… Ладно, завтра будет видно, а сейчас, идем со мной, хочу забыть обо всем что мы натворили.

Руян в это время, как заправская наседка, хлопотал вокруг своей госпожи. Он бережно усадил Люсинду в ее кресло, освободил, под причитания старой служанки, от веревки, даже накинул на плечи девушки платок, чтобы она могла прикрыть разорванную рубаху и не стыдилась своего растрепанного вида. Потом сбегал на кухню за успокаивающим отваром, куриной ножкой и щербетом. Ведь всем известно, что, когда хорошенькие девушки нервничают, они хотят есть.

Потом переживал, не болят ли у госпожи ножки, сдавленные веревкой и не нужно ли сбегать за лекарем на соседнюю улицу, так, что служанка, наконец, не выдержала и выставила слишком рьяного ухажера вон, чтобы госпожа в самом деле смогла отдохнуть и переодеться. И когда Дробень вернулся в состоянии глубочайших раздумий, Люсинда, воспользовавшись правом бедненькой пострадавшей, уже преспокойно дрыхла, наплевав на все свои дневные обязанности.

— Че, девка-то, цела? — спросил хозяин у няньки.

— Цела, батюшка, цела! — запричитала служанка. — Страсти-то какие! Така беда крылом чирпнула, да мимо пролетела! А парень-то хороший! Отбил ее у извергов, успел, не испужался! Хлопотливый только, а так, хороший, хороший. Тут ничего не скажу!

Дробень и без того сегодня соображал туго, а теперь и вовсе запутался, про кого говорит служанка, уяснил только, что защитничков у Люськи стало подозрительно много, и ничем добрым это не кончится. Он, который никогда и ничего не боялся, водил в юности дружбу с прямыми потомками цоргулов, и даже, считался человеком одного из их кланов, после нападения на Люську первый раз в жизни серьезно струхнул. Что если, в следующий раз с его дочерью случится что-то похуже. Как же тогда жизнь, репутация? Внук в конце-концов? И с Жировиком он промахнулся — думал, нормальный мужик, свой с рождения, а вон как обернулось. Нужно что-то сделать. А что можно сделать, если у тебя вдруг образовалась взрослая баба? Правильно! выдать ее срочно замуж. И вот, пусть потом ейный супруг голову ломает, как от «спасителей» отбиваться.

Дробень подробнее расспросил служанку, кто таков этот хлопотун, потом сообразил, что это на него намекала тогда в погребе Люська, и задумался — отдать в замуж дочь - это хорошо, но позволить, чтобы какая-то бабенка обвела его вокруг пальца, пусть даже это родная дочь, - плохо. Дробень он в конце-концов или нет?

На следующий день, после длительных погребочных раздумий, Дробень, все ещё сомневаясь, в искренности дочери, решил сам испытать Руяна. Пошатываясь, вышел в нижний зал и сел, как простой посетитель, за обычный стол. Высмотрел парня и подозвал к себе, велел принести кружку эля, да подать всякой закуски. Руян метнулся, все быстро расставил и почтительно встал на некотором расстоянии, ожидая новых распоряжений. Хозяин медленно, с оттяжечкой хлебнул напитка, пожевал копченую рыбью спинку, потом, словно бы невзначай спросил:

— А, что парень? Ты бы вот, к примеру, женится бы не хотел?

Руян, в сердце которого была только одна единственная девушка, да и той он себе никак не мыслил, простодушно ответил:

— Добрый господин, жениться можно хотеть тому, кто может прокормить эту невесту. А я свое место знаю. Мне бы на сестер денег собрать. Ведь мужчина может быть один, а девочкам нужно быть замужем.

— А что твой отец? — Хозяину стало интересно.

— Умер три года назад. Матушка с нами осталась одна, и я поступил сюда в услужение. Благодаря вам и вашей щедрости, все живы и здоровы. А о большем — чего мечтать понапрасну? Если потом получится — выучусь какому-нибудь ремеслу, тогда про семью и подумаю.

Дробень прикончил кружку и заказал новую. Пил и смотрел на замершего Руяна. Ну а что? Видно, что старательный, с разговорами не привязывается, ничего себе не просит. По виду молодой, крепкий. Плечи, руки — все на месте. Опять же, брюхо еще не висит — значит, бегом носится. Ну и на рожу — вроде смазливый, бабам такие нравятся. По возрасту — сопляк конечно, но и в этом плюс есть — будет ему, Дробеню, в рот заглядывать.

— А сколько детей было у твоего отца?

— Семеро, добрый господин. Но трое умерли во младенчестве, осталось только четверо. Я и три сестры.

Хозяин удовлетворённо кивнул — если отец плодовитый, то и сын не подведёт.

— А если я тебе денег дам, женишься?

— Благодарю вас, благодарю от всего сердца, милостивый господин! Но муж должен сам на жену заработать. Иначе, какой в нем прок? Ваши деньги кончатся и я опять останусь тем, кто я есть, а будет ли меня тогда любить жена? Сомневаюсь.

— Значит, денег не возьмешь? — Начал звереть хозяин.

— Простите, добрый господин, на это не возьму.

— А на Люсинде моей хочешь жениться? На ней женишься? — Закусился спьяну Дробень.

По тому, как вытянулось у парня лицо, как перехватило дыхание, было очевидно, что ничего такого он не ожидал и не думал. И это стало для Дробеня решающим фактом — значит, никто ничего в тайне от него не замышлял, а дочка и впрямь, бабьим своим чутьем уловила, что как муж, этот парень ей будет не плох.

— Ну дак что? Отказываешься?

— Что вы! Господин Дробень! Как можно от такого сокровища в своем уме отказываться?! Только разве же я достоин госпожи? Что она на это скажет? Кто я, и кто она?

— А что баба может сказать? И кто вообще бабу спрашивает? Я сказал — замуж, значит всё! Так тому и быть. А откажется — три шкуры с нее спущу! Сейчас я тебя спрашиваю — отвечай, берешь Люсинду в жены?

— Беру! — Ответил Руян твердо и глядя будущему тестю прямо в глаза.

— Ну вот, мужик мужика завсегда поймет. А бабенки — какой с них спрос? Я отец, я и решил! Хочет она, не хочет, все равно вас обженю! Мое слово — закон! — Язык у Дробеня уже заплетался от выпитого, но на ногах он, когда вскочил, держался вполне твердо.

— Люська! Позвать сюда мне Люську! Люська, лети сюда, сучье племя!

В зале начался переполох, все знали, что хозяин в таком состоянии способен на страшное. Гости притихли, слуги спрятались.

Люсинда подбежала к столу, где трапезничал отец ни жива не мертва, судорожно перебирая в уме, все, где она сегодня могла провиниться. Руян, красный как зарево, отчаянно сжимал в руках поднос, готовый, если потребуется броситься в драку.

— Люська! — В полной тишине, громовым голосом заорал Дробень. — Люська, вот это теперь твой муж! — и ткнул пальцем в сторону Руяна. Свадьба у вас сегодня! Сейчас! Я все сказал!

Первой пришла в себя госпожа Люсинда. Она бросилась на колени, схватила отца за руку и принялась нацеловывать жирные пальцы, причитая сквозь слезы:

— Спасибо, папенька, спасибо! Всё исполню, как вы пожелаете, все исполню! Изо всех сил буду стараться! Потом она обернулась к остолбеневшему новобрачному и махнула рукой, призывая присоединиться.

— Ишь, занемел твой супружник-то, от радости! — Развеселился от такой публичной дочерней покорности Дробень, и протянул вторую руку парню. — Иди сюда, зять, жми руку, и поклянись, что если первым родится парень, назовешь его Мартичком, а если вдруг девка, то тут же обрюхатишь эту дурынду снова. Пока парня мне не родите, я вам воли не дам. Все понятно?

Руян вцепился в руку тестя и тряс ее, не вполне осознавая, что все вдруг решилось, и с этой минуты, его драгоценная госпожа принадлежит ему целиком и полностью, на правах супруги.

— Эй там, стелите молодым в красной комнате! Пусть тешатся! — Крикнул Дробень обслуге, а после, тихонько добавил для молодых. — А вы чтоб старались! Утром приду проверю! И если не найду чего ожидаю, — он легонько постучал пальцем по лбу дочери, — убью! А теперь — брысь! И чтобы сразу понесла!

— А сейчас, несите в зал пиво, вино, эль! Подавайте мясо! Пусть все знают, Дробень единственную дочь замуж выдал! Да не просто так, а кому захотел, тому и отдал. И никто мне не указ! — заорал пьяный Дробень, счастливый от того, что важное дело закончено.

Когда молодые, наконец, остались одни, Руян начал говорить Люсинде, что не знает, как так вышло, что не хочет ее неволить, принуждать, что любит ее до беспамятства, но девушка нежно коснулась его лица двумя руками и улыбаясь прошептала:

— Тише, глупый, тише! Ты любишь меня, я люблю тебя и нам теперь нужно очень постараться не расстроить батюшку…

Вот так и вышло, что Руян стал новым управляющим таверны «Ядреная бочка», Дробень, уже через девять месяцев получил своего первого внука Мартичка, а Молдан со Шнырем, уплыли в далекую Лакуримию и прожили там новые приключения — счастливые и опасные, а иногда и вовсе трагические.

Молдан печально улыбнулся своим мыслям, потом поуютнее завернулся в плащ — нервное напряжение как будто оставило его, как будто не смогло войти за ним сюда, в таверну, где он помнил себя еще совсем молодым.

— А ведь мы узнали, как тогда удрал Жировик! — вдруг перебил воспоминания князя Руян.

— Да? — ахнули хором лакуримцы.

— Точно! — засмеялась госпожа Люсинда. — Мартичек вырос и докопался до тайника в полу, где был установлен механизм, открывающий ход! Мы всегда думали, что стена комнаты Жировика это же и боковая стенка дымохода камина. А там, оказывается, была двойная стена и получалась ниша со скрытой лестницей, о которой никто не знал! Если хотите, мы можем вам все показать!

— Вот ведь гад, какой! Ушлый мужик был! Всех вокруг пальца обвел! — ухмыльнулся сирх.

— Ушлый не ушлый, но мне и тогда, и сейчас, думается, что нас всех эти загадочные постояльцы заставили играть какую-то ими придуманную партию. — поджал губы Молдан. — Ведь ты же тогда видел, что кольца в шкатулке сначала не было!

— Да! Не было. — подтвердил сирх. — И если бы на Люсеньку не напали, я бы тихонько вернул коробочку на место и всё бы пошло совсем по-другому!

— Нет! Не надо по-другому! — хором воскликнули супруги.

— Очень хорошо все вышло! — Люсенька кокетливо поправила прическу и мужчины рассмеялись. — После того, как на меня напали, отец решил, что меня нужно поскорее пристраивать замуж. И видите, как пристроил!

За столом снова шумели и смеялись, и много говорили и ели, а Молдан все вспоминал, думал, потом стал потихоньку дремать. Так и клевал, клевал носом, пока не заснул окончательно. Принесли подушку и покрывало, и сирх бережно привалил князя к углу стены, чтобы тому было поудобнее, а сам принялся рассказывать товарищам новости, которые в письмах не опишешь.

Глава 3

Молдан спал, убаюканный мерным разговором друзей. Потом, в какой-то момент, сквозь сон, вдруг стал осознавать слова, произнесенные чужим голосом. Хриплым и каркающим. Этот голос говорил на общем гимнескарском, но с каким-то хитрым акцентом. Князь раньше такого не слышал, и от этого, начал потихоньку просыпаться, и все больше прислушиваться.

— …Отказалась, ей даже крылья запечатали! Ну и пусть! Хозяину и такая сойдет, зато теперь не слиняет.

— Правильно! Пусть на своем хребте прочувствует, каково это родиться простым человеком! А то развели тут пуховые нежности! Подумаешь, сир-и-и-на! — ответил ему другой голос.

— Была сирина, а станет хипеснина! — и каркающий голос так заржал, что закашлялся.

Молдан ужаснулся и проснулся окончательно. Распахнул глаза, в поисках наглеца, ведущего при нем такие разговоры.

В кабинете по-прежнему сидели все его старые знакомцы. Тучабалда дремал, скрестив руки на груди, Руян с сирхом сидели плечо к плечу и тихонько разговаривали. Молчункаш, по своей привычке, выстругивал непристойную куколку, а Малой ее комментировал и предлагал всческие дополнения. Люсинда ушла к детям. Никого с каркающим голосом тут не было.

— Молдан, может мы вас на ночлег определим? Что скажешь? — Спросил Руян, когда заметил, что головун-князь зашевелился.

Князь вместо ответа зачем-то прислонился к стене, что-то там выслушивал, потом сделал всем знак, чтобы замолчали.

— О-о-о! — прошептал сирх. — Он опять подслушивает! Ну все, здравствуйте неприятности!

Руян смеясь подмигнул товарищу.

Молдан слушал и хмурился, потом спросил:

— Руян, под нами что находится?

— Тоже кабинет. А что?

Но Князь не ответил, а позвал к себе Шныря и Малого.

— Слышите этого, скрипучего?

Парни по очереди пригнулись к углу, послушали, потом кивнули.

— Проследите куда он пойдет. Потом один из вас останется там, один сюда ко мне — скажет где искать этого урода.

Малой отстегнул лучную перевязь, скинул свою красивую, расшитую фантастическими животными, куртку и вывернул ее наизнанку. Она тут же стала самой обычной одежкой какого-нибудь бродячего артиста. Поношенная, с дырами и заплатами. Снял шейный платок, спрятал в карман. Взъерошил ореховые кудри. Шнырь смотрел за товарищем и улыбался — ему такие сложности были ни к чему — кинжал, набор отмычек и никаких украшений, вот и все, чем довольствовался в пути сирх:

— Ты башку маслом смажь и брови выдери. Они тебя в толпе выдают.

Малой ухмыльнулся и парировал.

— Что поделать, если я молодой и красавчик, а ты старый и …

Присутствующие невольно заулыбались, однако Руян напротив, стал совершенно серьезным и уточнил:

— Молдан, что там случилось? Нам тут не нужно всякого!

— Надеюсь, вас это не коснется! — вздохнул князь. — Кто-то изловил сирину и издевается над ней. Жестоко издевается.

Мужчины охнули. Потом, Малой быстро закончил переодевание, и они со Шнырем ушли.

Руян некоторое время сидел, сцепив пальцы рук, тер их, раздумывал, а потом заявил:

— Я хочу пойти с вами! И места эти, я знаю лучше вас!

— Не стоит! — мягко ответил ему Молдан. — У тебя семья, а мы воины, нам особой разницы нет, когда погибнуть…

— Ну-у, — перебил его тавернщик, — у нас тут жизнь тоже, совсем не спокойная. Топором и мне, не раз махать приходилось! А возможность увидеть сирину я не упущу!

Руян ушел переговорить с супругой, а князь с Тучебалдой остались сидеть и ждать известий.

Сирх вернулся уже за полночь. Рассказал, что хриплоголосый проследовал до небольшой скалы на самой окраине Раухтопа и скрылся там в доме, что притулился у какого-то разрушенного замка.

— Это должно быть, Одинокая скала с Битым замком! — воскликнул Руян. — Я слышал, что с недавнего времени наш город «дополз» и туда. Раньше эти места считались нехорошими, а теперь… Шнырь, вы в какую сторону шли?

Сирх описал направление и Руян утвердился во мнении, что да, так и есть. Это дом у Битого замка.

— Ну что же, идем! — Молдан поднялся.

— А, давайте, пройдем Жировиковским ходом? — Предложил Руян. — Во-первых, никто не узнает, что мы уходили из таверны, а во-вторых, так будет даже быстрее! И волнительнее!

Молдан и Шнырь переглянулись и покачали головами, но, признали, что резон в предложении «уйти незаметно» имеется.

Итак, пятеро человек — князь лакуримский, Молдан, сирх Шнырь, тавернщик Руян, телохранитель Тучабалда и силач Молчункаш, темной летней ночью отправились на «дело». Сначала, никем не замеченные они проскользнули в покои бывшего управляющего. Руян с Люсиндой, не смотря, на то, что лишние комнаты вовсе бы не помешали, устроили там, после того как отыскался скрытый ход, кладовку «для всякого хлама», и заперли от всех. Как раз на случай, если их семейству, вдруг нужно будет спрятаться, чтобы никто посторонний там не ошивался.

Тавернщик, подсвечивая себе масляным светильником, открыл тайник в задней комнате и повернул рычаг механизма. Тут же часть стены сместилась в сторону, обнажив черный провал вниз.

— Вон, видите? На стене лестница. Нужно взяться здесь, потом так, видите? И все, теперь вниз! Последний кто полезет, пусть повернет вот этот рычаг, вот сюда, запомнили? И проход закроется.

Потом они шли узким извилистым ходом, прорытым прямо в глинистой земле, иногда видели своды, укрепленные деревянными балками, а один раз прошли мимо засыпанного бокового хода.

— Это же какая работа тут была проделана! И что? Никто этого не заметил? — спросил сирх.

— Не знаю, — Руян пожал плечами, — тут же, говорят раньше цоргулы обитали. Может быть, это от них еще осталось, а когда таверну строили, просто удачно лаз нашли? В любом случае, Дробень про скрытый проход тоже ничего не знал!

— А Жировик, выходит, и знал и пользовался… — тихо заметил Молдан. — А если он до сих пор этим ходом промышляет?

— Это вряд ли. Во-первых, я сразу установил на выходе дверь, а во-вторых, уже когда у нас Мартичек родился, болтали, что вроде бы как, по весне нашли Жировика на берегу, с перерезанным горлом. Правда или нет, не знаю, но не от одного посетителя слышал.

И мужчины замолчали, думая каждый о своем, стараясь не запнуться обо что-нибудь в полутьме.

Юный летописец, Талык славный лакуримский, как он сам себя обозвал, сидел на каменистом берегу реки Ингиры и упражнялся в красноречии. Нет, вы не подумайте, что этому молодому поэту ночи совсем не хотелось спать, просто он только что прожил лучшее в своей жизни свидание с одной прелестной девушкой, и не хотел теперь возвращаться на посольский двор, чтобы не отвечать на ехидные замечания старших товарищей. Поэтому, он придумал себе такое оправдание, что, дескать, так описывал достопримечательности Раухтопа, что даже не заметил, как минула ночь. Поэтому, он сидел на берегу в одиночестве, и при свете звезд, выдавливал из себя поэтические строки. Ну или хоть какие-нибудь.

Вдруг, до его ушей донесся странный звук и шел он как будто из-под земли. Талык заметался в поисках источника, потом сообразил, что это из провала под маленькой скалой или большим камнем — он не знал, как правильно назвать. Придумал, что там живет страшный зверь и испугался. Огляделся, приметил небольшое дерево и бегом припустил к нему — чтобы спрятаться, а если понадобится, то и залезть. Пригнулся, вжался в ствол и с удивлением увидел, как из-под камня вылез человек. За ним, еще один, в плаще, потом… Тучабалда, Шнырь и… Молчункаш! Человек в плаще скинул капюшон и Талык опознал князя Молдана. Первым порывом было броситься к головун-князю — как никак, Молдан практически заменил парню отца. А потом, летописец подумал, что было бы интересно узнать, что это они такое задумали. Оттого, когда отважная пятерка сиринозаступников двинулась к Битому замку, за ними, на почтительном расстоянии, тащился их личный биограф.

Замаячили руины замка, мужчины замедлились, стали продвигаться еще аккуратнее высматривая, где же их может поджидать Малой. Князь Молдан оглядывал развалины и пытался прикинуть в уме, как же выглядело это сооружение раньше, если одна из уцелевших башен до сих пор поражала своими размерами. Потом, стали заметны маленькие домики, словно бы выросшие на бывших стенах, а через несколько шагов ещё, мужчины увидели целый двор из нескольких разномастных домов, прикрываемый с одного бока разрушенным залом замка, а сзади прочно вросшим в Одинокую скалу.

Со стороны развалин вдруг негромко мяукнула кошка и сирх, кивнув, направился на звук, остальные полезли за ним.

— Тише! — зашипел на вновь прибывших Малой. — Там внизу, на ступенях двора, сидит охранник. Он, только кажется, что вдрызг пьяный и дремлет, а на самом деле очень внимательно за всем смотрит.

Малой повернулся и стал пробираться по остовам стен все выше, пока не привел к месту, где стена замка раньше соединялась со скалой. Там, протиснулся в щель, между камнем и кладкой, шмыгнул на небольшой каменный уступ и замер, ожидая остальных.

Тучабалда оглядел лаз и едва слышно выругался, намекая на то, что всяким недокормышам, конечно, легко, а люди телесные могут и застрять. Однако, несмотря на сложности, на уступ выбрались все.

— И что теперь? — спросил Молдан, не совсем понимая замысла своего воина.

Они стояли словно бы на естественном карнизе у скалы — сделай шаг вперед и свалишься прямо во двор к врагу.

— Смотрите! Видите, дома под скалой стоят почти кольцом? Меньший, это что-то типа их казармы. В большем не знаю, что делается, дальше идет всякое по хозяйству, а нас интересует вот это. — Он указал рукой на мрачный, квадратный донжон, выглядевший как продолжение развалин старого замка, только уже с другой от них стороны.

— Я думал, это тоже брошенное… — прошептал Молчункаш.

— Они хотят, чтобы все так думали, но их хозяева бывают там. И пленницу они держат тоже там. Уроды внизу болтали. — Ухмыляясь заявил Малой. — А теперь, самое интересное! Я прогулялся по этому вот, — он слегка потопал ногой по камню, — оно, конечно, дальше идти не совсем удобно, есть места где только ногу хватит поставить, но зато, есть возможность проникнуть в их логово.

Тучабалда и Молчункаш выругались.

— Можно проникнуть или ты только думаешь, что можно? — уточнил князь.

— Я там был. В какой-то брошенной зале.

Молдан задумался. До рассвета времени осталось всего ничего, и, если у них не получится — второго шанса скорее всего не будет. И вообще, очень глупо вот так рисковать, когда они точно не представляют, правда ли кто-то, кого-то удерживает силой. С другой стороны, он слышал, что нужна помощь, может быть, единственный в целом мире слышал, и если они не помогут, то и никто этого не сделает.

— Ладно. Веди.

Лакуримские авантюристы, медленно, шаг за шагом, прошли природную тропу, взяв свет луны в сообщники. Когда дошли до донжона, оказалось, что у башни частично разрушены зубцы и парапет, и вообще, южная стена сверху зияет провалами.

Влезли на смотровую. В середине площадки щерилась пропастью дыра центрального хода. — Эй! Не шваркнитесь там! Вон, ступеньки слева. — предупредил Малой. Осторожно стали спускаться вниз по винтовой лестнице, уводящей куда-то в тьму основания башни, откуда тянуло сыростью и даже некоторым зловонием. Будто что-то большое, что тут обитало, давно сдохло, но все ещё напоминало о себе хотя бы запахом. Дошли до останков дверцы, закрывавшей проход во внутренние помещения верхнего этажа. Свернули туда. Вышли в зал, с постаментом и разного рода скамейками. Некоторые валялись, некоторые были вовсе сломаны. Как и ставни, прикрывавшие когда-то здесь окна.

— Вот! — шепотом сказал Малой. — Дальше я не был.

— Нда… — поджал губы Тучабалда, — мы тут до следующего лета можем колобродить.

— До лета не надо бы. Обычно пленников «хранят» в подвалах, нужно возвращаться на лестницу. — Скомандовал князь.

Снова крадучись заскользили по «неуверенным» ступеням вниз.

— Смотрите, а почему эта дверь закрыта? — вдруг достаточно громко спросил Руян шедший последним.

— Закрыта и закрыта! Тебе что? — зашипел ему Шнырь снизу.

— То, что это неправильно! Тут все в запустении, и вдруг, такая отличная дверь. В конце концов, кто у нас сирх? Иди «чуй», есть там, что живое, или нет?

— А ведь он прав! Вот что значит хозяйственная натура! Нужно проверить! — скомандовал Молдан.

Шнырь развернулся и потопал вверх. Присел у двери, прислушался. Остальные замерли, не дыша, и ожидая, что там он «учует».

— Нуу, — наконец прошептал сирх, — живой там кто-то есть. Есть такое ощущение.

Принялся шарить рукой около ручки, в поисках замочной скважины или еще чего-нибудь дверезапирательного. Наконец, нащупал, правда не там, где искал, а гораздо выше. Отвернул хитрую шторку замка и вдруг сказал:

— А ведь там свет! И что? Идем дальше или проверяем тут?

— Проверяем! — кивнул Молдан и достал свой клинок-мечелом.

Шнырь какое-то время возился с отмычками, которые давно стали частью его боевого снаряжения, потом замок сказал тихое «чвырк» и сдался. Мужчины по одному проскользнули внутрь.

Они увидели небольшую комнату, с окном, наглухо закрытым ставнями и с тлеющим у дальней стены камином. Напротив него стояла большая кровать, на кровати, на животе, лежала светловолосая девушка, прикрытая покрывалом.

Молдан быстро подошел к ней, накрыл рукой рот и тихонько похлопал по руке, чтобы разбудить. Однако, это оказалось напрасно — девушка, видимо, была без сознания.

— Нужно ее перевернуть! — зашептал Руян.

Князь кивнул и чуть сдвинул покрывало, чтобы было удобнее взять и тут же отдернул руки — у несчастной на спине, чуть пониже лопаток были две треугольные раны с запекшейся кровью.

— Сирина! — ахнул Малой. — Они ей крылья отрезали!

— Запечатали! — поправил его сирх. — есть такой магический ритуал — «запечатать крылья». Я, когда у ушкуйников был, много всяких баек наслушался.

— Твари! Всех передавить, как клопов изничтожить! — вскинул кулак Тучабалда.

Молчункаш молчал, но часто смаргивал.

— На такую красоту руку подняли! Это ж что за нелюди такие? — не унимался телохранитель.

— Боюсь, что это действительно, в некотором смысле нелюди. Здесь издавна было пристанище цоргулов. Надо уходить! Налетят не отмашемся! — ответил ему Руян.

— Как пойдем? — спросил Малой. — По уступу мы ее не унесем, да и скоро рассвет. Увидят нас.

— Тут в подвале должен быть черный ход! — Вставил Руян. — Мне Мартичек говорил, что во всех старых замках такие ходы обязательны!

— Вы свой ход сколько лет искали? А у нас времени нет! Так уйдем! Спустимся пониже и в окно… — Решил за всех Молдан и принялся осматривать сирину. Оказалось, что она была пристегнута длинной цепью к спинке кровати за ногу. Видимо, тот кто ее тут держал, очень не хотел, чтобы пленница сбежала. Пришлось сирху снова браться за отмычки, Тучебалде с Молчункашем искать веревки или что-то их заменяющее, а Молдан с Малым отправились вниз, разведать путь наружу.

Талык, славный летописец лакуримский, за товарищами не успел. Он видел, что они шли вдоль развалин замка и притулившегося к ним двора из нескольких домов, а потом, неожиданно свернули с дороги, немного вернулись назад и полезли по обломкам стен куда-то вверх. Однако, когда он подобрался ближе, их уже и след простыл. Парень растерялся, и не зная, как теперь поступить, на всякий случай отошел с дороги в другую сторону. Там тоже были какие-то остатки от постройки, кругом валялись, поросшие кустарником камни и бревна, а дальше, через пустырь, снова ползли разномастные домики. Талык немного побродил, углядел обломки деревянной конструкции, привалил их к оставшейся стене и получил что-то вроде маленького шалаша. Забрался туда и принялся ждать, надеясь, что уж на обратном пути, точно присоединится к князю. Только усталость взяла свое и он, вскоре задремал.

Проснулся летописец внезапно, словно бы его кто-то толкнул или окликнул. Небо уже окрашивалось алым, хотя было все еще сумеречно, а над замком так и вовсе нависли свинцовые тучи. Талык собирался уже сладко потянуться, но вдруг приметил, как из окна квадратной башни, вылезает человек. Издалека и спросонья было не совсем понятно, кто это, но ему показалось, что это Малой. За ним полез другой, ему передали в руки огромный сверток и потихоньку спустили с ним вниз, потом стал спускаться Молдан и летописец уже не сомневался, что это те, кого он так устал ждать. Еще парень заметил, что на дороге, спиной к нему, сидит большой ворон, и тоже, необычайно внимательно следит за лакуримцами. Талыку это очень не понравилось! Он был из тирудов — лесного народа, что проживали в черных лесах Беломорья. Выкуплен Молданом у своих родственничков, которые, когда мальчишка осиротел, не захотели кормить лишний рот, и свели ребенка к пристани, предлагали морякам купить себе прислугу. Так вот, у тирудов было поверье, что вороны — это колдуны и колдуньи, которые летают по свету и высматривают детей, а потом воруют их для своих страшных дел, поэтому летописец, недолго думая, подобрал камень поувесистее и зашвырнул в птицу. Та, издав булькающий звук, крутанулась на месте и обернулась черноволосой женщиной, и так и осталась лежать на месте с окровавленной головой. Лакуримцы, услышав стук камня и крик птицы, подхватили свою ношу и бросились бегом куда-то за скалу — куда, Талыку с его места было не видно, да он и не смотрел. Он от ужаса даже пошевелиться не мог — мало того, что ворон и впрямь обернулся колдуньей, дак он еще ее и зашиб!

Через какое-то время, женщина начала шевелиться и летописец, от греха подальше, спрятался за стену, и уже только слышал, а не видел, как она закричала и те, что ночевали в крайнем доме бросились к ней с воплями: «Госпожа! Что случилось, госпожа! Кто на вас напал? На вас кровь!», а она стала на них ругаться, что у них под носом лазают всякие, а они все проспали и велела бежать проверять, не пропало ли чего в башне хозяина…

Больше Талык мешкать не стал и когда раненную увели в дом, потихоньку, задними дворами, дальними улочками, бросился бежать прочь от опасного места, рассуждая про себя, что же это сейчас такое странное случилось, как теперь вести себя с князем — говорить ему или нет, что стал невольным свидетелем их ночных похождений, и вообще, что ему теперь делать? И остановился только тогда, когда впереди замаячила пристань.

Талык сбавил ход, умылся, привел себя в порядок, как положено делать по утрам, хорошо отдохнувшему, доброму человеку, и, насвистывая песенку, пошел к лакуримской ладье «Ардане». На борту оставалась часть команды для охраны, и старый кок Питайбок. Парня встретили, расспросили как там на берегу — какие новости у наших и чего видал интересного. Летописец шутил, балагурил, сказал, что так много за всеми записывал, что исписал все свитки, теперь вот пришёл за новыми, и между делом, осторожно выяснил, что князь пока на судне не появлялся. Потом, вкусно поел Питайбоковой стряпни и, как человек занятой, всем откланялся — якобы спеша к князю.

Талык уже шкандыбал по сходням обратно, направляясь теперь на посольский двор, когда углядел двоих бандитского вида мужиков, о чем-то расспрашивающих ребят с соседнего корабля. Хотел пройти мимо, но мужики его окликнули.

— Эй! Малец! Поди-ка сюда!

Летописец «надел» на лицо сладчайшее из идиотских выражений и подошёл к спрашивающим.

— Чего?

— Ты денежку хочешь заработать?

— Ну а чё? — ответил Талык улыбаясь.

— В смысле чё? Денег говорю хочешь? — взрычал спрашивающий.

— Ну а че нет, че? — улыбался дурачок.

Мужики переглянулись, потом спрашивающий вздохнул, достал из кармана монетку и сунул Талыку в лицо:

— Хочешь?

— Хочу!

— Девки на корабле есть? Ну может, утром кто привёл? Может ночью?

Талык «сделал» на лице горе и выхватил монету.

— Нет, нет девок! Совсем нет. — И повесив голову забубнил дальше. — Как у хозяина жена померла, так нам всем кирдык стал — никаких баб! Кто приведет, тому сразу взынь! — и он чиркнул себя ладонью по шее, вывалил язык и закатил глаза.

Мужики снова переглянулись, и как показалось Талыку, ещё не совсем удостоверились, что на «Ардане» никого не прячут. Тогда он вцепился в руку того, что держал раньше деньгу и запричитал:

— Дай мне ищщо, я тебя по ладье свожу! Ну пойдем! — и поволок дядьку к воде.

Тот встряхнул рукой, оттолкнул дурака и заругался:

— Отвали от меня! Шуруй прочь, пока не напинали!

И они с напарником быстро пошли вдоль берега, миновали лакуримцев и направились к следующему судну.

А Талык, с веселой песенкой, с замирающим от тревоги и страха сердцем, устремился на посольский двор, искать князя и выяснять, во что тот опять впутался.

Лакуримцы, с еле живой ношей, уходили от донжона окружным путем. Петляли окраинными пустырями, граничащими с мрачными скалами, крались дном оврага, прятались от первых, проснувшихся спозаранку гимнесканцев, ругая их деловитость и хозяйственность. Еще толком не разгорелось утро, а люди уже выходили на работы, и князю с товарищами все чаще приходилось останавливаться и прятаться. Поэтому, когда они, наконец, добрались до своего подземного хода и озираясь, чтобы не быть замеченными рыбаками, спустились вниз, испытали неимоверное облегчение. Светильник, оставленный на полу Руяном, еще не погас, и тавернщик подхватив его, повел свою экспедицию обратно.

-Ты, все-таки, очень здорово придумал идти тайным ходом! Ох, как нам сейчас это пригодится! — сказал Молдан, когда они все вылезли в бывших покоях Жировика и закрыли лаз.

Сирину устроили тут же, в дальней комнате. Руян привел к ней госпожу Люсеньку, показал девушку и вкратце рассказал, как они ее добыли. Люсинда внимательно все выслушала, потом, велела мужчинам вернуться в свой кабинет, и оттуда начать распоряжаться о завтраке, чтобы ни у кого из слуг не было сомнений, что лакуримцы на ночь никуда не отлучались, чтобы никаких слухов и домыслов не ползло. Что мужчины с удовольствием и сделали — сидели завтракали и размышляли. Первая часть плана удалась, теперь нужно было придумать, как тайно переправить сирину на корабль.

Талык с самым разбитным видом заявился на посольский двор и нашел там товарищей, ожидавших прихода князя. Купцы пояснили, что вчера головун-князь с охраной, ушел в «Ядреную бочку» и пока еще не появлялся, видать хорошая бочка оказалась, поэтому, летописец может еще погулять по Раухтопу, если он понадобится, то за ним кого-нибудь пошлют.

— Иди, гуляй, а то все пишешь, пишешь! Так и нос крючком станет! — Смеясь посоветовал парню старый Тушкарь.

— Ну и прекрасно! — воскликнул Талык. — Я тогда, пожалуй, прогуляюсь на местный рынок. — И повернулся чтобы уйти, но Тушкарь еще раз окликнул.

— Эй! Погоди! Тут люди ходят, у всех спрашивают, девица какая-то знатная вроде из дома сбежала. Ничего не слышал?

— Я? Нее! — ответил летописец с холодеющим сердцем

— А то, мож ты с ней, ночку-то прокуролесил, нет? — заржал Тушкарь.

— Ну а что? Я могу! — подмигнул Талык и выскочил вон.

На улице узнал, где нужная таверна и отправился предупреждать князя. Кажется, он теперь догадывался, что за сверток лакуримцы умыкнули из квадратной башни.

Зашел в «Ядреную бочку», потоптался на пороге, потом изловил какого-то подавальщика, спросил, где тут ему князя лакуримского поискать. Он де, от посольского двора с поручением.

— Лакуримского? А-а-а, это вам наверх надо! Они с нашим хозяином всю ночь просидели, теперь вот завтракают!

— Что, прям всю ночь?

— А то! Уже измучились им разносолы носить! Под утро маленько отдохнули и по новой! — приукрасил свои страдания посыльный.

Талык осуждающе покачал головой и отправился на второй этаж. Там постучал в указанный кабинет и вошел.

Молдан, замолчавший на полуслове, с удивлением уставился на парня.

— Талык? Чего-то случилось?

Летописец смотрел на Руяна и не знал, как ему быть. Он видел, что князя с людьми сопровождал еще человек, но этот ли или другой — наверняка не знал, поэтому мялся с ответом.

— Я пойду, покажусь внизу! — Поднялся со своего места тавернщик, верно истолковавший заминку парня, — а вы тут, переговорите пока! — И подмигнув остальным вышел.

Талык закрыл за ним дверь, выждал пару мгновений и резко открыл снова — проверяя, не подслушивает ли кто за дверью. Потом снова закрыл и сказал:

— Вы же девушку выкрали? Верно? Её везде уже ищут!

Лакуримцы, с вытянутыми от удивления лицами, переглянулись между собой, чем только удостоверили летописца в том, что он все понял правильно.

— Откуда ты знаешь? — Спросил Молдан, нахмурившись.

Талык присел на свободный стул и принялся рассказывать свои приключения, не забыв и про ворона. Потом закончил:

— Они уже и на посольском дворе спрашивали, думаю и сюда дойдут. Что это за девушка такая, которую вы прячете?

Лакуримцы еще раз переглянулись и посмотрели на головун-князя. В конце концов, это его тайна. Князь собирался ответить, но дверь открылась и вернулся Руян:

— Внизу все гудит — ищут пропавшую девушку. Большие деньги обещают тому, кто укажет где она!

Молдан вздохнул и указывая рукой, представил Руяна и Талыка друг другу.

— Это Руян, мой давний друг.

— Это Талык, он друг моего сына, и мне как сын! А теперь сделаем так, Талык сейчас тебе расскажет, все что видел, потом останется тут и поможет вам с девушкой — он парень умный, все что нужно сделает, найдет, принесет и достанет. Если что, пришлешь его ко мне с весточкой. А мы вернемся к себе на двор. Мне нужно закончить здесь свои дела, и так засиделись, нужно чтобы никто ничего не заподозрил. Я, если мне понадобится, пришлю к тебе с известием кого-то из них. — Молдан кивнул головой в сторону своих воинов. Никому другому я нашу тайну не доверю, так и знай. Чтобы не попал в ловушку!

Руян кивнул, лакуримцы поднялись, стали прощаться.

— Я как все устрою, мы снова придем! — Добавил головун-князь. — А пока, нужно всем подумать, как будем переправлять сирину на корабль…

И лакуримцы ушли, оставив Талыка с Руяном знакомиться и вместе размышлять о деле.

Глава 4

Талык, оставшись один на один с Руяном, вкратце пересказал тому свои похождения и дошел уже до мужиков с пристани, когда к ним постучалась госпожа Люсинда.

- Муж мой! Кабинет давно пора убирать - поломойка сейчас наизнанку вывернется от безделия. А вы тут всё, сидите- посиживаете. И мальчику, поди, уходить надо.

- Нет, Люсенька. Ты послушай, что этот мальчик рассказывает, а нам потом с ним ещё нужно будет подумать, как нашу находку на корабль переправить. Кстати, как она?

- А вот, пойдёмте уже, к нам, пусть девушка убирает, а мы пойдём, подумаем!

Они прошли на хозяйскую половину, уселись в гостиной, и хозяйка продолжила:

- Раны у птички подживают, поэтому, нужно будет караулить, чтобы она, когда в себя придет, не попыталась улететь с перепугу.

- Молдан как раз Талыка для этого, и оставил - мы с тобой на виду, а парня никто спрашивать не будет. - Ответил тавернщик и кивнул летописцу. - Расскажи, что видел!

Талык вздохнул и начал было, самым кратким образом, доносить уже дважды пересказанное, но госпожа Люсинда остановила его и потребовала все говорить подробно. С перечислением кустов, домов, мыслей и запахов. Парню ничего не оставалось, как подчиниться и начать вспоминать все мелочи.

Когда летописец, наконец, замолчал, госпожа встала и молча принялась ходить туда-сюда и обратно. Крепко над чем-то раздумывая.

Потом подошла к супругу, ткнула в него пальцем и спросила:

- А ты, помнишь, что когда тут ещё был Жировик, один ворон все время крутился под ногами. Помнишь? Мы ещё тогда все смеялись, что за отважная, наглая птица? А? А потом, Жировик исчез, и птицы не стало, и постоялец тот сразу съехал? И девица, чернявая, тут крутиться перестала. Помнишь?

- Нуу, смутно как-то. Только ты сейчас зря начнёшь все в одну кучу увязывать! То дело давно было, а это сейчас происходит. Лучше подумай, как переправлять...

- А что тут думать? Нашли заботу! Ты сделаешь короб - носилки с двойным дном, а князь у нас себе в дорогу всякого печева да мяса закажет. Вот так! Два или три вот таких ребенка, - она ткнула рукой в сторону Талыка - всё на ладью утащат. Если потребуется - булку-другую нищим сунут. И безо всякой охраны пойдут. Никто в жизни не догадается, что у них что-то ценное. А про ворона-колдунью - так и знайте, это все про одно, и она до сих пор где-то рядом крутится! Поэтому, нужно ещё осторожнее себя держать!

В это время, в большом доме, что притулился у Битого замка, очень красивая, черноволосая женщина с перевязанной головой, разговаривала с одним важным господином, сурового и жутко самодовольного вида.

- И когда же ты прибыла? Или ты все по-своему, птичьим манером путешествуешь?

- Манер мой, моим и останется. А вот ты, дорогой, Свеналдор, лучше поясни, что ты такое задумал и почему выкрал сирину у Даймира?

Мужчина с неудовольствием поморщился, и в свою очередь спросил:

- А если ты видела, что кто-то посягнул на наше добро, почему не подняла тревогу?

- Ну, наверное, потому что сразу же получила по голове! - развела руками красавица. - Не уходи от ответа! Зачем она тебе понадобилась?

- Ревнуешь? - собеседник склонил голову набок и прищурился.

- Свеналдор!

Мужчина расхохотался и привлек женщину к себе, завернул слегка руку, поцеловал в шею.

- На меня твои штучки не действуют, можешь не стараться. - Красавица отстранилась и ехидно продолжила:

- Бедный, глупый принц! Как тебе, должно быть надоело прислуживать младшему клану, да? Кланяться низкородному Даймиру! И ты, решил, хоть так потешить свое самолюбие! Да? Господин, воевода?

- Не забывайся, Кайвия! Ты тоже не ровня мне! - рассвирипел мужчина. Он сжал кулаки до белого и отвернулся к камину.

Цоргулы не исчезли совсем. После великого исхода народов, они, как загнанный зверь, уползли подальше от людских глаз, забились в край Мрачных скал. Там заново отстроили себе городище, применив все свои таланты, чтобы заставить работать бесплодные глины. Но как же они тосковали по утраченной родине! Все легенды, все сказки, и все их истории слагались только о том месте и про то, как цоргулы снова поселились там и стали царями над всеми народами. Естественно, что даже маленькие дети считали, что они уже практически дома. Вот сейчас только, разберутся с сиринами и с теми, кого они называли, младшими кланами - это те цоргулы, которые не смогли сохранить знания прошлых поколений. Они выжили, и даже кичились своей исключительностью, перед племенами простолюдинов, которых им удавалось поработить, используя природные способности. Но настоящих знаний у них не было. Поэтому, в главном клане их презирали. Все истинные цоргулы, с рождения знали, что нужно захватить сирину, узнать, где скрывается настоящий камень Клятвы, а потом, обманом завлечь к камню с сириной кого-то из младшего клана, кого не жалко, и путь в долину открыт.

Свеналдор, младший принц самой главной "царской" ветви хорошо понимал, что при нужде, его родня тоже, не задумываясь, пожертвует им, поэтому, еще в юности, отправился в южные земли, прибился к племени марудов и со временем, втерся в доверие к их королю, цоргулу по своему рождению, но без особых умений. Умно подсказывал, низко кланялся и дослужился до звания воеводы. Фактически стал вторым человеком в их сложной иерархии, но при этом - все равно остался слугой, о чем Мадий, король марудов, не забывал напомнить, поскольку считал Свена простолюдином. Уж тут Свеналдор постарался - не хватало, чтобы еще и маруды жаждали его прикончить на Камне. Потом, Мадий погиб и на престол взошел его старший сын Даймир, человек капризный, горделивый и на столько же, маловольный. Вот тут Свеналдор развернулся! Они с Даймиром собрали войско головорезов и непрерывно носились по южным землям, воевали и завоевывали соседние племена, все более разрастаясь и укрупняясь, так, что неизвестные ранее никому маруды, вдруг стали представлять серьезную угрозу для более северных соседей. И даже гимнескарцы, которые, к слову, как раз и управлялись тайно цоргулами из Мрачных скал, вынуждены были с этой силой считаться. Отец Свеналдора, Блистающий Владыка Анахарас, наконец-то призвал к себе сына, признал его лидерские качества и возвысив до своего уровня, посвятил в план возвращения Плодородной долины. С тех пор, маруды, в жилах многих из которых текла кровь древних цоргулов, неуклонно продвигались на север, ведомые Свеналдором как овцы на заклание.

Кайвия тоже относилась к самому высшему сословию. Более того, это ее прапрадед первым поднял вопрос об избранности цоргулов, он же был и настоящим потомком древних царей. Но теперь, мужчин в ее роду хитрым образом не осталось. Отец был последним, и погиб при странных обстоятельствах, как раз за три дня до рождения дочери. Род осиротел и был "усыновлен" Блистающим Владыкой, а сама Кайвия стала считаться чем-то вроде "проклятого" дитя. И хоть получила самое лучшее образование, и ей оказывали, достойные её происхождения почести, женой никому из знатных цоргулов стать не смогла - сказывались предрассудки, что де, она и их род прервет. Женщина выполняла всяческие "неудобные" поручения Анахараса, знала о многих страшные тайны, и в глубине души, мечтала сама занять место Блистающего.

- А что ты отворачиваешься? О великий Свеналдор? - Женщина отошла подальше и продолжила пикировать воеводу. - Ты затеял свою игру и проиграл! А теперь, будешь объясняться с отцом, расскажешь, как разрушил его такой тщательный план!

Свеналдор обернулся к ней и одарил взглядом, полным презрения.

- Молчи! Молчи, или все узнают, что ты не просто цоргул! Что тот ворон, который шастает у всех во дворах, вынюхивает и следит за всеми, это как раз наша несравненная госпожа Кайла!

Женщина скривилась и замолчала. Глупость, совершенная в глубокой юности, до сих пор аукалась самым неудобным образом. Истинные цоргулы в птиц не превращались. Они просто, подобно сиринам, по желанию, обращались в людей с крыльями. Только, если у сирин, крылья были покрыты белоснежными перьями, то у цоргулов, они были черные, кожистые, похожие на крылья летучих волков. И никаких полных превращений без снадобий и заклинаний. Так вот, когда юная и наивная Кайла только познакомилась с принцем Свеналдором, она была совершенно очарована его мягким напором, умелой обходительностью и рисковым нравом. Он был не похож на тепличных мальчиков, которые жили в Мрачной долине и во всем слушались своих маменек. Они и колдовать-то боялись, не то что носиться с мечом за врагами. А Свеналд был как огненная буря - коварный и непредсказуемый. Глупая барышня тогда решила, что вот - он, ее судьба! И в одну из совместных ночей открыла любовнику, свою необычную особенность - способность перекидываться в ворона. Свеналдор тогда изобразил восхищение, но на самом деле - приобрел "веревочку", за которую иногда "дергал" девушку. Вскоре, после той ночи Кайла забеременела, а Свеналд переключился на другую цоргулу, более подходящую ему для супружества, а потом и вовсе, уехал к своим марудам. А Кайле же осталось скрывать ото всех свой позор. Скрывать и прятаться. Когда Блистающий Владыка узнал о ее положении, он, хоть и рассвирипел, но оставил ее у себя в замке до родов. Даже нашел повитуху, и это при том, что Кайле хватило ума молчать о том, кто отец ее ребенка. Не сказала она этого и своей матери, утверждая, что просто не устояла перед случайным простолюдином в Раухтопе. Родилась девочка, которая не закричала, не забилась, и повитуха сказала, что ребенок мертв и унесла ее. Так что, обошлось без всеобщего порицания и презрения. Кайла потом оправилась и принялась за свои обязанности - следить за всеми и обо всем докладывать Владыке. Ей не пришлось унижаться и проситься в бесправные наложницы к Свеналду. И все устроилось так, как будто никогда и ничего не было. Только сердце Кайлы от горя закрылось, как будто его тоже не было. Ничего не было. Одна досада - бывший любовник знал, что она - ворон.

- Ты же умная цоргула! - Свеналдор вдруг сменил тон. - Найди ее мне, пожалуйста! Ради нас? Помнишь, как нам было с тобой весело? Ты всё-ё знаешь!

Женщина ухмыльнулась, намереваясь сказать очередную гадость.

- Хорошо, давай так, ты мне найдешь сирину - хочешь эту, хочешь, другую, а я открою тебе одну тайну, которая тебя касается. Идет?

Кайла растерялась.

- Что меня касается? Что ты мне можешь такого рассказать, чего я про себя не знаю?

- О-о-о! Радость моя! Ты так много знаешь про всех и так мало про себя... Хорошо, я клянусь, что если ты мне найдешь сирину, я тебе открою даже две тайны! Одна сирина против двух страшных тайн!

Красавица крепко задумалась. В этом серпентарии можно было ожидать чего угодно, любой подлости. Но Свеналд обычно свое слово держал, и потому, практически никогда не давал его.

- В легенде было сказано про "чистую сирину", а вы, если мне не изменяет память, над ней надругались!

- Это все урод Даймир! Накинулся на нее как безумный! Я поэтому и выкрал девицу, пока наш царек ее на смерть не замучил!

- А крылья как же? - Промурлыкала Кайла о чем-то быстро соображая.

- Ну, крылья... Тут я перегнул! Она отказалась открыть проход в свое Синегорье. Я же должен был попытаться...

- Глупый принц! - Снова разозлилась женщина. - Тебе нужно было мне довериться, и тогда, я бы заставила ее сделать все что требуется! И не понадобилось бы калечить бедное дитя. Изверги.

- Я не глупый! А ты обольщаешься! У сирин своя магия, ничуть нашей не хуже! У тебя все равно ничего бы не вышло!

Кайла в ответ только усмехнулась и покачала головой.

- Ладно, я добуду тебе сирину. Чистую и послушную! Но ты мне расскажешь все, что держишь за пазухой!

- Расскажу! - Свеналдор заулыбался и раскинул руки. - Ну, иди ко мне! Мне так нравится, когда ты злишься!

- Иди, змею обними. Вы с ней одного теста будете! - Выкрикнула прекрасная госпожа и выскочила на улицу.

Там она несколько раз вздохнула - выдохнула, чтобы подавить в себе желание изничтожить принца. Потом, огляделась, встала на том месте, где была ранена. Удар был сзади, а она, когда прилетела, никого не видела. Обернулась и принялась рассматривать, что же там, у неё за спиной, могло быть. Увидела разрушенную стену и приваленные к ней обломки деревяшек. Усмехнулась и пошла смотреть, не найдется ли каких-нибудь следов...

Руян самолично взялся устраивать переносной короб. Когда-то давно, когда отец был жив, он показывал, как нужно столярничать, и будущий тавернщик даже кое-что делал сам под отцовским контролем. Потом, это умение не раз пригождалось во взрослой жизни. Вот и теперь, Люсинда привела младшеньких, помогать папе раскрашивать ящик с ручками, чтобы они тоже учились у своего отца. Ребятишки баловались и красили не только короб, но и себя, а счастливые родители стояли обнявшись, и смеялись над их проделками.

Талык практически безвылазно сидел вместе с сириной. Он с тоской наблюдал в окно за малышней, втайне горюя, что своих родителей не помнит. Может быть, они тоже любили его и друг друга. Может быть у него даже братья имеются. Те, кто его продал, ничего князю рассказывать не стали.

Его подопечная, кажется, поправлялась. Раны на спине уже поджили и пару раз она даже приходила в себя. Обводила комнату мутными глазами и снова впадала в беспамятство. И тогда летописец осторожно, по капле, вливал ей, с маленькой ложечки, отвар из целебных трав, что приготовила госпожа Люсинда.

К вечеру в таверну пожаловал головун-князь лакуримский со своей небольшой свитой. Как и прошлый раз их радушно встретила госпожа и провела в кабинет на втором этаже. Там они какое-то время посидели вместе с хозяевами для вида, поговорили и потрапезничали, а потом, со всеми предосторожностями Молдан и Шнырь прошли к сирине. Та как раз в очередной раз очнулась и Талык пытался убедить девушку, что не представляет для нее опасности, хотя сделать это оказалось довольно затруднительно - девушка не знала ни лакуримского, ни гимнескарского языка. Так только, пару общих слов. Она лежала и таращила на парня свои огромные, полные ужаса, глазищи, а он, выставив впереди себя раскрытые ладони, осторожно пятился назад, чтобы показать ей, что не опасен и дать возможность прийти в себя.

Когда неожиданно щелкнул замок двери, оба вздрогнули и переглянулись. Летописец приложил палец к губам и хотел выглянуть за штору, но услышал, как Молдан крикнул:

- Талык! Это мы! Все в порядке!

- Хорошо! - летописец постарался показать девушке, что опасности для нее нет, но она, только сильнее вжалась в угол кровати.

Молдан и Шнырь вошли и по лицу девушки побежали слезы. Она упреждающе выставила перед собой руку, словно бы защищаясь.

- Беда мне с ней, она по нашему не говорит. И боится всего до смерти. - Вздохнув заявил Талык.

Князь кивнул, учтиво поклонился, и приложил руку к груди, представился:

- Молдан!

Потом по очереди дотронулся до Шныря и летописца и тоже их представил.

Девушка словно бы задумалась, немного помолчала, а потом сказала какое-то непонятное слово и добавила:

- Аннутара.

Сирх удивленно вскинул брови и тщательно подбирая слова, заговорил с ней на забытом языке своего народа. Девушка отвечала односложно, а потом быстро выпалила какую-то длинную фразу и откинулась на подушку. Закрыла глаза.

- Она, что? Тоже сирх? - удивился Талык.

- Нет, - улыбаясь пояснил Шнырь, - она сирина, но оказалось, что наши языки схожи, хотя в чем-то и отличаются. Она называет себя Аннутарой. Мне кажется, что это на её языке означает что-то вроде бездны величия, или умирания-возрождения. И ещё, она предупредила, что видит, что мы простые люди и не использует свою магию для нападения, но, если что - рука ее не дрогнет.

- Ну да, не дрогнет, если поднимется! - печально улыбнулся князь.

Они ещё какое-то время посидели поговорили с Талыком, а потом вернулись в кабинет к Руяну.

Переносить сирину на корабль, решили завтра.

Госпожа Люсинда, после ухода гостей, распорядилась, чтобы на кухне пекли и жарили, и тушили разнообразный провиант, для богатого заказчика. а Шнырь с Малым, на следующий день, с утра, пришли за заказом. Сирх покрутился внизу и, оставив Малого шутить с кухарками, поднялся к Талыку. Сирина снова бодрствовала, если так можно назвать состояние, в котором она находилась. Шнырь присел к ней и попытался объяснить, что они задумали:

- Мы хотим спасти тебя! Сейчас нужно будет потерпеть - мы поместим тебя в ящик и перенесем на корабль. Хорошо?

- Зачем? - прошептала сирина.

- Ну-у, мы хотим, чтобы те люди тебя не нашли!

- Зачем? - глаза ее наполнились слезами.

- Ну, - совсем растерялся сирх, - чтобы они не убили тебя!

- Обесчещенная сирина - мертвая сирина. Пусть найдут. Сама я буду умирать долго! - сирина закрыла глаза и отвернулась.

Пораженные Шнырь и Талык переглянулись. Получается, все это время, они думали, что выхаживают девушку, в то время, как она выздоравливала и сама себя потихоньку убивала.

Когда пришла госпожа Люсинда, узнать не нужно ли чего дать с собой беглянке, Шнырь пересказал ей весь разговор и посетовал, что теперь боится, как бы сирина себя не выдала, пока они понесут ящик.

- Я примерно так и подумала! - вздохнула Люсенька. - Слишком уж долго девушка не может поправиться. Я, правда, боялась, что ей еще и магические раны нанесли, а оказывается, она просто сама, после всего, что с ней сделали не хочет жить... Ну что же, тогда мы поступим хитростью! - Она протянула Талыку маленький пузырек и прошептала:

- Выпои ей! Она проспит до завтра. А потом, вы уплывете к себе и Молдан придумает, чем помочь...

Примерно к полудню, прислуга, сбившаяся с ног, наконец наполнила провиантом до верху чудной узкий, длинный короб, с ручками на каждой стороне, расписанный витиеватыми листиками и цветочками. Сирх взялся за ручки с одной стороны, а Малой и Талык - взялись с другой, и провожаемые четой тавернщиков, наконец, вывалились на улицу. Прошли несколько шагов и Шнырь окрикнул какого-то лохмотного, шатающегося без дела по улице:

- Эй, приятель! Будь другом, помоги, а то я себе, ношу что-то не по силам взял! Заплачу, не обижу!

Бродяга с удовольствием откликнулся и четверо, беззаботно болтающих о всякой ерунде мужчин, без всяких препятствий дошли до пристани и взошли на "Ардан". Там лохмотника отпустили с наградой и как будто бы, по случайности, оттащили ящик в каюту Молдана. Где он и оставался, пока кок не спохватился, что провизию принесли, а до камбуза она не добралась. Тут же все трое - Шнырь, Малой и Талык изобразили раскаяние и отнесли, заметно полегчавший короб куда следует, уложив перед этим девушку, в спальне князя. Таким образом, даже команда ладьи не знала, что на борту появился странный пассажир и значит, даже нечаянно, никто об этом не смог бы проболтаться.

Наконец, наступил день, когда лакуримцы завершили все свои дела в Раухтопе. Головун-князь Молдан, как и прежде, с небольшим числом сопровождающих, снова навестил таверну "Ядреная бочка" и ее славных управляющих - Руяна и госпожу Люсинду.

- Что же, друзья! - поднял кубок князь. - Надеюсь, у вас тут все будет хорошо! И, спасибо, что не отказали в нашем общем деле! Здоровья и процветания!

- Здоровья и процветания! - хором откликнулись остальные лакуримцы.

- Спасибо! А вам добрых ветров в дорогу!

- Ждем тебя на следующий год! Не все одному Шнырю, сюда носиться! - отсалютовал Молдану Руян - А ты Шнырь пиши! Не то, мы помрем тут от любопытства, чем у вас там все закончится! И да! Берегитесь воронов! - И друзья снова обнимались, и пили, и смеялись, а утром, лакуримская ладья "Ардан" вышла в море.

Погода благоприятствовала, ветер дул попутный и настроение на корабле царило самое что ни на есть благоприятное. К тому же, и головун-князь шибко радовал свою команду - как будто бы там, в Раухтопе, взял и сбросил с плеч тяжкий груз печали и нашел прежнее душевное равновесие - снова смеялся, шутил и подкалывал своих товарищей. Лакуримцы на ходу распевали свои удалые песни и возвращались домой "праздничные" и счастливые. Единственное, что заботило Молдана - это как заявить о сирине, чтобы это не вызвало лишних кривотолков и как, собственно помочь бедной девушке - она не хотела есть, отказывалась от целебных отваров, травы для которых заботливо сложила им с собой Люсинда. Еще приходилось все время заботиться о том, чтобы девушка не оставалась одна, и чтобы чего доброго, не придумала выброситься за борт. Князь иногда заходил к ней, пытался разговорить или как-то обнадежить. Общались как и прежде, через сирха - вернее говорил князь, а Аннутара все больше отмалчивалась и только печально качала головой - дескать, не хочу ничего.

Когда до Лакуримов оставалось совсем рукой подать, погода вдруг переменилась, задули заметались ветры, как будто бы два братца поветерь да встрета решили помериться силою. Потом, к ним, заложился, завьюжился северный дрань, грозя закинуть ладью-игрушку на гребни прибрежных скал. Развернулась страшная буря. Команда старалась удержать судно от гибели и поначалу, никто не обратил внимания, на невиданного пассажира, примостившегося на юте. Там, неизвестно откуда взявшаяся дева, вцепившись в скобу для подвеса, чтобы ее не смыло, пыталась петь песню ветров. Сначала, за шумом грозы ее никто не слышал, однако она продолжала петь и голос ее креп и звенел и уже ветры взвыли в такт неизвестным словам, все усиливая и усиливая странную мелодию. Первым ее заметил заметил кормчий. Моряк от удивления разинул рот, а потом крикнул ближним товарищам: "Смотрите! Сирина!". Потом, что-то необычное услышал Молдан, понял, что девушка выбралась наверх и рванул к корме. Аннутара стояла и смотрела в разгневанное небо, не обращая внимания на ледяную воду, бьющую ей в лицо пощёчины, на бурю, срывавшую скудные одежды. Она стояла и пела, и водила руками, за порывами ветра, словно бы собирая их и увязывая. И вот уже серебристое сияние, подобное плотному туману, окутало "Ардан" коконом, заглушило все звуки, кроме скорбной песни сирины, закрыло от волн и ветра. Моряки застыли на своих местах, не способные противостоять связывающей волшебной силе, только пытались прикрыть уши от звуков громового голоса. Тучи с ветрами сплелись над кораблем в один пульсирующий вихрь, и вдруг песнь оборвалась, а вместе с ней схлопнулась и буря. Осталось только удивленное солнце, смотреть сверху, на чудом спасенных.

Теперь Аннутару было не узнать - статная, прекрасная дева с белоснежными волосами смотрела на князя смеющимися глазами цвета льда. Она кивнула Молдану, повернулась к лееру, сделала шаг в сторону моря и упала без чувств.

Девушку, теперь уже со всякими почестями, снова уложили в каюте головун-князя. Команда решила, что чудесная сирина специально прилетела, чтобы отвести от них погибель, и так старалась, что чуть не умерла сама, истратив за них все силы. Поэтому, каждый был преисполнен благодарности и сострадания к волшебному существу и все, наперебой справлялись у князя, жива ли дева и чем ей можно помочь. Князь не стал их переубеждать, раз так все получилось. Прилетела и прилетела. Однако, состояние сирины действительно заметно ухудшилось, и когда, наконец, ее снесли на берег, глаз она уже не открывала.

Встречали мореходов всем городом, радуясь, что дорогие им люди добрались до дома в здравии и с прибытком. Молдан обнимался с сыновьями и братьями, принимал у старшего сына - белого князя отчет о делах, и заодно, велел призвать всех известных в Лакуримах целителей, но те, как только узнавали, кого нужно лечить, лишь разводили руками - магия сирин слишком сильна против знахарских приемов.

А Руян прислал сирху письмо, в котором, между прочим, упоминал, что некоторые люди, еще иногда рыскают и

учиняют допросы разные, на предмет, не видел ли кто странной девушки, но он дескать, слухам не верит, и считает, что никакой девушки и вовсе нигде не было.